Альбер Камю. Чума

---------------------------------------------------------------

 Роман

 Перевод Н. Жарковой

 Оригинал этого текста расположен в библиотеке Олега Аристова

---------------------------------------------------------------

 Если позволительно изобразить тюремное заключение через другое тюремное

заключение, то позволительно также изобразить любой действительно

существующий в реальности предмет через нечто вообще несуществующее.

 Даниель ДЕФО[1]

Часть первая

 Любопытные события, послужившие сюжетом этой хроники, произошли в Оране

в 194... году. По общему мнению, они, эти события, были просто неуместны в

данном городе, ибо некоторым образом выходили за рамки обычного. И в самом

деле, на первый взгляд Оран -- обычный город, типичная французская

префектура на алжирском берегу.

 Надо признать, что город как таковой достаточно уродлив. И не сразу, а

лишь по прошествии известного времени замечаешь под этой мирной оболочкой

то, что отличает Оран от сотни других торговых городов, расположенных под

всеми широтами. Ну как, скажите, дать вам представление о городе без

голубей, без деревьев и без садов, где не услышишь ни хлопанья крыльев, ни

шелеста листвы, -- словом, без особых примет. О смене времени года говорит

только небо. Весна извещает о своем приходе лишь новым качеством воздуха и

количеством цветов, которые в корзинах привозят из пригородов розничные

торговцы, -- короче, весна, продающаяся вразнос. Летом солнце сжигает и без

того прокаленные дома и покрывает стены сероватым пеплом; тогда жить можно

лишь в тени наглухо закрытых ставен. Зато осень -- это потопы грязи. Погожие

дни наступают только зимой.

 Самый удобный способ познакомиться с городом -- это попытаться узнать,

как здесь работают, как здесь любят и как здесь умирают. В нашем городке --

возможно, таково действие климата -- все это слишком тесно переплетено и

делается все с тем же лихорадочно-отсутствующим видом. Это значит, что здесь

скучают и стараются обзавестись привычками. Наши обыватели работают много,

но лишь ради того, чтобы разбогатеть. Все их интересы вращаются главным

образом вокруг коммерции, и прежде всего они заняты, по их собственному

выражению, тем, что "делают дела". Понятно, они не отказывают себе также и в

незатейливых радостях -- любят женщин, кино и морские купания. Но, как люди

рассудительные, все эти удовольствия они приберегают на субботний вечер и на

воскресенье, а остальные шесть дней недели стараются заработать побольше

денег. Вечером, покинув свои конторы, они в точно установленный час

собираются в кафе, прогуливаются все по тому же бульвару или восседают на

своих балконах. В молодости их желания неистовы и скоротечны, в более зрелом

возрасте пороки не выходят за рамки общества игроков в шары, банкетов в

складчину и клубов, где ведется крупная азартная игра.

 Мне, разумеется, возразят, что все это присуще не только одному нашему

городу и что таковы в конце концов все наши современники. Разумеется, в наши

дни уже никого не удивляет, что люди работают с утра до ночи, а затем

сообразно личным своим вкусам убивают остающееся им для жизни время на

карты, сидение в кафе и на болтовню. Но есть ведь такие города и страны, где

люди хотя бы временами подозревают о существовании чего-то иного. Вообще-то

говоря, от этого их жизнь не меняется. Но подозрение все-таки мелькнуло, и

то слава Богу. А вот Оран, напротив, город, по-видимому никогда и ничего не

подозревающий, то есть вполне современный город. Поэтому нет надобности

уточнять, как у нас любят. Мужчины и женщины или слишком быстро взаимно

пожирают друг друга в том, что зовется актом любви, или же у них постепенно

образуется привычка быть вместе. Между двумя этими крайностями чаще всего

середины нет. И это тоже не слишком оригинально. В Оране, как и повсюду, за

неимением времени и способности мыслить люди хоть и любят, но сами не знают

об этом.

 Зато более оригинально другое -- смерть здесь связана с известными

трудностями. Впрочем, трудность -- это не то слово, правильнее было бы

сказать некомфортабельность. Болеть всегда неприятно, но существуют города и

страны, которые поддерживают вас во время недуга и где в известном смысле

можно позволить себе роскошь поболеть. Больной нуждается в ласке, ему

хочется на что-то опереться, это вполне естественно. Но в Оране все требует

крепкого здоровья: и капризы климата, и размах деловой жизни, серость

окружающего, короткие сумерки и стиль развлечений. Больной там по-настоящему

одинок... Каково же тому, кто лежит на смертном одре, в глухом капкане, за

сотнями потрескивающих от зноя стен, меж тем как в эту минуту целый город по

телефону или за столиками кафе говорит о коммерческих сделках, коносаментах

и учете векселей. И вы поймете тогда, до чего же некомфортабельна может

стать смерть, даже вполне современная, когда она приходит туда, где всегда

сушь.

 Будем надеяться, что эти беглые указания дадут достаточно четкое

представление о нашем городе. Впрочем, не следует ничего преувеличивать.

Надо бы вот что особенно подчеркнуть -- банальнейший облик города и

банальный ход тамошней жизни. Но стоит только обзавестись привычками, и дни

потекут гладко. Раз наш город благоприятствует именно приобретению привычек,

следовательно, мы вправе сказать, что все к лучшему. Конечно, под этим углом

жизнь здесь не слишком захватывающая. Зато мы не знаем, что такое

беспорядок. И наши прямодушные, симпатичные и деятельные сограждане

неизменно вызывают у путешественника вполне законное уважение. Этот отнюдь

не живописный город, лишенный зелени и души, начинает казаться градом

отдохновения и под конец усыпляет. Но справедливости ради добавим, что

привили его к ни с чем не сравнимому пейзажу, он лежит посреди голого плато,

окруженного лучезарными холмами, у самой бухты совершенных очертаний. Можно

только пожалеть, что строился он спиной к бухте, поэтому моря ниоткуда не

видно, вечно его приходится отыскивать.

 После всего вышесказанного читатель без труда согласится, что

происшествия, имевшие место весной нынешнего года, застали наших сограждан

врасплох и были, как мы поняли впоследствии, провозвестниками целой череды

событий чрезвычайных, рассказ о коих излагается в этой хронике. Некоторым

эти факты покажутся вполне правдоподобными, зато другие могут счесть их

фантазией автора. Но в конце концов летописец не обязан считаться с

подобными противоречиями. Его задача -- просто сказать "так было", если он

знает, что так оно и было в действительности, если случившееся

непосредственно коснулось жизни целого народа и имеются, следовательно,

тысячи свидетелей, которые оценят в душе правдивость его рассказа.

 К тому же рассказчик, имя которого мы узнаем в свое время, не позволил

бы себе выступать в этом качестве, если бы волею случая ему не довелось

собрать достаточное количество свидетельских показаний и если бы силою

событий он сам не оказался замешанным во все, что намерен изложить. Это и

позволило ему выступить в роли историка. Само собой разумеется, историк,

даже если он дилетант, всегда располагает документами. У рассказывающего эту

историю, понятно, тоже есть документы: в первую очередь его личное

свидетельство, потом свидетельства других, поскольку в силу своего положения

ему пришлось выслушивать доверительные признания всех персонажей этой

хроники, наконец, бумаги, попавшие в его руки. Он намерен прибегать к ним,

когда сочтет это необходимым, и использовать их так, как ему это удобно. Он

намерен также... Но, видимо, пора уже бросить рассуждения и недомолвки и

перейти к самому рассказу. Описание первых дней требует особой тщательности.

 Утром шестнадцатого апреля доктор Бернар Риэ[2], выйдя из квартиры,

споткнулся на лестничной площадке о дохлую крысу. Как-то не придав этому

значения, он отшвырнул ее носком ботинка и спустился по лестнице. Но уже на

улице он задал себе вопрос, откуда бы взяться крысе у него под дверью, и он

вернулся сообщить об этом происшествии привратнику. Реакция старого

привратника мсье Мишеля лишь подчеркнула, сколь необычным был этот случай.

Если доктору присутствие в их доме дохлой крысы показалось только странным,

то в глазах привратника это был настоящий позор. Впрочем, мсье Мишель занял

твердую позицию: в их доме крыс нет. И как ни уверял его доктор, что сам

видел крысу на площадке второго этажа, и, по всей видимости, дохлую крысу,

мсье Мишель стоял на своем. Раз в доме крыс нет, значит, кто-нибудь

подбросил ее нарочно. Короче, кто-то просто подшутил.

 Вечером того же дня Бернар Риэ, прежде чем войти к себе, остановился на

площадке и стал шарить по карманам ключи, как вдруг он заметил, что в

дальнем, темном углу коридора показалась огромная крыса с мокрой шерсткой,

двигавшаяся как-то боком. Грызун остановился, словно стараясь удержаться в

равновесии, потом двинулся к доктору, снова остановился, перевернулся вокруг

собственной оси и, слабо пискнув, упал на пол, причем из его мордочки

брызнула кровь. С минуту доктор молча смотрел на крысу, потом вошел к себе.

 Думал он не о крысе. При виде брызнувшей крови он снова вернулся мыслью

к своим заботам. Жена его болела уже целый год и завтра должна была уехать в

санаторий, расположенный в горах. Как он и просил уходя, она лежала в их

спальне. Так она готовилась к завтрашнему утомительному путешествию. Она

улыбнулась.

 -- А я чувствую себя прекрасно, -- сказала она.

 Доктор посмотрел на повернутое к нему лицо, на которое падал свет

ночника. Лицо тридцатилетней женщины казалось Риэ таким же, каким было в дни

первой молодости, возможно из-за этой улыбки, возмещавшей все, даже пометы

тяжелого недуга.

 -- Постарайся, если можешь, заснуть, -- сказал он. -- В одиннадцать

придет сиделка, и я отвезу вас обеих на вокзал к двенадцатичасовому поезду.

 Он коснулся губами чуть влажного лба. Жена проводила его до дверей все

с той же улыбкой.

 Наутро, семнадцатого апреля, в восемь часов привратник остановил

проходящего мимо доктора и пожаловался ему, что какие-то злые шутники

подбросили в коридор трех дохлых крыс. Должно быть, их захлопнула особенно

мощная крысоловка, потому что они все были в крови. Привратник еще с минуту

постоял в дверях, держа крыс за лапки, он, видимо, ожидал, что

злоумышленники выдадут себя какими-нибудь ядовитыми шутками. Но ровно ничего

не произошло.

 -- Ладно, погодите, -- пообещал мсье Мишель, -- я их непременно поймаю.

 Заинтригованный этим происшествием, Риэ решил начать визиты с внешних

кварталов, где жили самые бедные его пациенты. Мусор оттуда вывозили обычно

много позже, чем из центра города, и автомобиль, кативший по прямым и

пыльным улицам, чуть не задевал своими боками стоявшие на краю тротуара

ящики с отбросами. Только на одной из улиц, по которой ехал доктор, он

насчитал с десяток дохлых крыс, валявшихся на грудах очистков и грязного

тряпья.

 Первого больного, к которому он заглянул, он застал в постели в

комнате, выходившей окнами в переулок, которая служила и спальней и

столовой. Больной был старик испанец с грубым изможденным лицом. Перед ним

на одеяле стояли две кастрюльки с горошком. Когда доктор входил, больной,

полусидевший в постели, откинулся на подушки, стараясь справиться с хриплым

дыханием, выдававшим застарелую астму. Жена принесла тазик.

 -- А вы видели, доктор, как они лезут, а? -- спросил старик, пока Риэ

делал ему укол.

 -- Верно, -- подтвердила жена, -- наш сосед трех подобрал.

 Старик потер руки.

 -- Лезут, во всех помойках их полно! Это к голоду!

 Риэ понял, что о крысах говорит уже весь квартал. Покончив с визитами,

доктор возвратился домой.

 -- Вам телеграмма пришла, -- сказал мсье Мишель.

 Доктор осведомился, не видал ли он еще крыс.

 -- Э-э, нет, -- ответил привратник. -- Я теперь в оба гляжу, сами

понимаете. Ни один мерзавец не сунется.

 Телеграмма сообщала, что завтра прибывает мать Риэ. В отсутствие

больной жены дом будет вести она. Доктор вошел к себе в квартиру, где уже

ждала сиделка. Жена была на ногах, она надела строгий английский костюм,

чуть подкрасилась. Он улыбнулся ей.

 -- Вот и хорошо, -- сказал он, -- очень хорошо.

 На вокзале он посадил ее в спальный вагон. Она оглядела купе.

 -- Пожалуй, слишком для нас дорого, а?

 -- Так надо, -- ответил Риэ.

 -- А что это за история с крысами?

 -- Сам еще не знаю. Вообще-то странно, но все обойдется.

 И тут он, комкая слова, попросил у нее прощения за то, что недостаточно

заботился о ней, часто бывал невнимателен. Она покачала головой, словно

умоляя его замолчать, но он все-таки добавил:

 -- Когда ты вернешься, все будет по-другому. Начнем все сначала.

 -- Да, -- сказала она, и глаза ее заблестели. -- Начнем.

 Она повернулась к нему спиной и стала смотреть в окно. На перроне

суетились и толкались пассажиры. Даже в купе доходило приглушенное пыхтение

паровоза. Он окликнул жену, и, когда она обернулась, доктор увидел мокрое от

слез лицо.

 -- Не надо, -- нежно проговорил он.

 В глазах ее еще стояли слезы, но она снова улыбнулась, вернее, чуть

скривила губы. Потом прерывисто вздохнула.

 -- Ну иди, все будет хорошо.

 Он обнял ее и теперь, стоя на перроне по ту сторону вагонного окна,

видел только ее улыбку.

 -- Прошу тебя, -- сказал он, -- береги себя.

 Но она уже не могла расслышать его слов.

 При выходе на вокзальную площадь Риэ заметил господина Огона,

следователя, который вел за ручку своего сынишку. Доктор осведомился, не

уезжает ли он. Господин Отон, длинный и черный, похожий на человека

светского, как некогда выражались, и одновременно на факельщика из

похоронного бюро, ответил любезно, но немногословно:

 -- Я встречаю мадам Отон, она ездила навестить моих родных.

 Засвистел паровоз.

 -- Крысы... -- начал следователь.

 Риэ шагнул было в сторону поезда, но потом снова повернул к выходу.

 -- Да, но это ничего, -- проговорил он.

 Все, что удержала его память от этой минуты, был железнодорожник,

несший ящик с дохлыми крысами, прижимая его к боку.

 В тот же день после обеда, еще до начала вечернего приема, Риэ принял

молодого человека -- ему уже сообщили, что это журналист и что он заходил

утром. Звался он Раймон Рамбер. Невысокий, широкоплечий, с решительным

лицом, светлыми умными глазами, Рамбер, носивший костюм спортивного покроя,

производил впечатление человека, находящегося в ладах с жизнью. Он сразу же

приступил к делу. Явился он от большой парижской газеты взять у доктора

интервью по поводу условий жизни арабов и хотел бы также получить материалы

о санитарном состоянии коренного населения. Риэ сказал, что состояние не из

блестящих. Но он пожелал узнать, прежде чем продолжать беседу, может ли

журналист написать правду.

 -- Ну ясно, -- ответил журналист.

 -- Я имею в виду, будет ли ваше обвинение безоговорочным?

 -- Безоговорочным, скажу откровенно, -- нет. Но хочу надеяться, что для

такого обвинения нет достаточных оснований.

 Очень мягко Риэ сказал, что, пожалуй, и впрямь для подобного обвинения

оснований нет; задавая этот вопрос, он преследовал лишь одну цель -- ему

хотелось узнать, может ли Рамбер свидетельствовать, ничего не смягчая.

 -- Я признаю только свидетельства, которые ничего не смягчают. И

поэтому не считаю нужным подкреплять ваше свидетельство данными, которыми

располагаю.

 -- Язык, достойный Сен-Жюста [3], -- улыбнулся журналист.

 Не повышая тона, Риэ сказал, что в этом он ничего не смыслит, а говорит

он просто языком человека, уставшего жить в нашем мире, но, однако,

чувствующего влечение к себе подобным и решившего для себя лично не мириться

со всяческой несправедливостью и компромиссами. Рамбер, втянув голову в

плечи, поглядывал на него.

 -- Думаю, что я вас понял, -- проговорил он не сразу и поднялся.

 Доктор проводил его до дверей.

 -- Спасибо, что вы так смотрите на вещи.

 Рамбер нетерпеливо повел плечом.

 -- Понимаю, -- сказал он, -- простите за беспокойство.

 Доктор пожал ему руку и сказал, что можно было бы сделать любопытный

репортаж о грызунах: повсюду в городе валяются десятки дохлых крыс.

 -- Ого! -- воскликнул Рамбер. -- Действительно интересно!

 В семнадцать часов, когда доктор снова отправился с визитами, он

встретил на лестнице довольно еще молодого человека, тяжеловесного, с

большим, массивным, но худым лицом, на котором резко выделялись густые

брови. Доктор изредка встречал его у испанских танцовщиков, живших в их

подезде на самом верхнем этаже. Жан Тарру сосредоточенно сосал сигарету,

глядя на крысу, которая корчилась в агонии на ступеньке у самых его ног.

Тарру поднял на доктора спокойный, пристальный взгляд серых глаз,

поздоровался и добавил, что все-таки нашествие крыс -- любопытная штука.

 -- Да, -- согласился Риэ, -- но в конце концов это начинает раздражать.

 -- Разве что только с одной точки зрения, доктор, только с одной.

Просто мы никогда ничего подобного не видели, вот и все. Но я считаю этот

факт интересным, да-да, весьма интересным.

 Тарру провел ладонью по волосам, отбросил их назад, снова поглядел на

переставшую корчиться крысу и улыбнулся Риэ.

 -- Вообще-то говоря, доктор, это уж забота привратника.

 Доктор как раз обнаружил привратника у их подезда, он стоял,

прислонясь к стене, и его обычно багровое лицо выражало усталость.

 -- Да, знаю, -- ответил старик Мишель, когда доктор сообщил ему о новой

находке. -- Теперь их сразу по две, по три находят. И в других домах то же

самое.

 Вид у него был озабоченный, пришибленный. Машинальным жестом он тер

себе шею. Риэ осведомился о его самочувствии. Нельзя сказать, чтобы он

окончательно расклеился. А все-таки как-то ему не по себе. Очевидно, это его

заботы точат. Совсем сбили с панталыку эти крысы, а вот когда они уберутся

прочь, ему сразу полегчает.

 Но на следующее утро, восемнадцатого апреля, доктор, ездивший на вокзал

встречать мать, заметил, что мсье Мишель еще больше осунулся: теперь уж с

десяток крыс карабкались по лестницам, видимо, перебирались из подвала на

чердак. В соседних домах все баки для мусора полны дохлых крыс. Мать доктора

выслушала эту весть, не выказав ни малейшего удивления.

 -- Такие вещи случаются.

 Была она маленькая, с серебристой сединой в волосах, с кроткими черными

глазами.

 -- Я счастлива повидать тебя, Бернар, -- твердила она. -- И никакие

крысы нам не помешают.

 Сын кивнул: и впрямь с ней всегда все казалось легким.

 Все же Риэ позвонил в городское бюро дератизации, он был лично знаком с

директором. Слышал ли директор разговоры о том, что огромное количество крыс

вышли из нор и подыхают? Мерсье, директор, слышал об этом, и даже в их

конторе, расположенной неподалеку от набережной, обнаружено с полсотни

грызунов. Ему хотелось знать, насколько положение серьезно. Риэ не мог

решить этот вопрос, но он считал, что контора обязана принять меры.

 -- Конечно, -- сказал Мерсье, -- но только когда получим распоряжение.

Если ты считаешь, что дело стоит труда, я могу попытаться получить

соответствующее распоряжение.

 -- Все всегда стоит труда, -- ответил Риэ.

 Их служанка только что сообщила ему, что на крупном заводе, где

работает ее муж, подобрали несколько сотен дохлых крыс.

 Во всяком случае, примерно в это же время наши сограждане стали

проявлять первые признаки беспокойства. Ибо с восемнадцатого числа и в самом

деле на всех заводах и складах ежедневно обнаруживали сотни крысиных

трупиков. В тех случаях, когда агония затягивалась, приходилось грызунов

приканчивать. От окраин до центра города, словом везде, где побывал доктор

Риэ, везде, где собирались наши сограждане, крысы будто бы поджидали их,

густо набившись в мусорные ящики или же вытянувшись длинной цепочкой в

сточных канавах. С этого же дня за дело взялись вечерние газеты и в упор

поставили перед муниципалитетом вопрос -- намерен или нет он действовать и

какие срочные меры собирается принять, дабы оградить своих подопечных от

этого омерзительного нашествия. Муниципалитет ровно ничего не намеревался

делать и ровно никаких мер не предпринимал, а ограничился тем, что собрался

с целью обсудить положение. Службе дератизации был отдан приказ: каждое утро

на рассвете подбирать дохлых крыс. А потом оба конторских грузовика должны

были отвозить трупы животных на мусоросжигательную станцию для сожжения.

 Но в последующие дни положение ухудшилось. Число дохлых грызунов все

возрастало, и каждое утро работники конторы собирали еще более обильную, чем

накануне, жатву. На четвертый день крысы стали группами выходить на свет и

околевали кучно. Из всех сараев, подвалов, погребов, сточных канав вылезали

они длинными расслабленными шеренгами, неверными шажками выбирались на свет,

чтобы, покружившись вокруг собственной оси, подохнуть поближе к человеку.

Ночью в переулках, на лестничных клетках был отчетливо слышен их короткий

предсмертный писк. Утром в предместьях города их обнаруживали в сточных

канавах с венчиком крови на остренькой мордочке -- одни раздутые, уже

разложившиеся, другие окоченевшие, с еще воинственно взерошенными усами.

Даже в центре города можно было наткнуться на трупы грызунов, валявшихся

кучками на лестничных площадках или во дворах. А некоторые одиночные

экземпляры забирались в вестибюли казенных зданий, на школьные дворики, иной

раз даже на террасы кафе, где и подыхали. Наши сограждане с удивлением

находили их в самых людных местах города. Порой эта мерзость попадалась на

Оружейной площади, на бульварах, на Приморском променаде. На заре город

очищали от падали, но в течение дня крысиные трупы накапливались вновь и

вновь во все возрастающем количестве. Бывало не раз, что ночной прохожий

случайно с размаху наступал на пружинящий под ногой еще свежий трупик.

Казалось, будто сама земля, на которой были построены наши дома, очищалась

от скопившейся в ее недрах скверны, будто оттуда изливалась наружу сукровица

и взбухали язвы, разедавшие землю изнутри. Вообразите же, как опешил наш

доселе мирный городок, как потрясли его эти несколько дней; так здоровый

человек вдруг обнаруживает, что его до поры до времени неспешно текущая в

жилах кровь внезапно взбунтовалась.

 Дошло до того, что агентство Инфдок (информация, документация, справки

по любым вопросам) в часы, отведенные для бесплатной информации, довело до

сведения радиослушателей, что за одно только двадцать пятое апреля была

подобрана и сожжена 6231 крыса. Цифра эта обобщила и прояснила смысл уже

ставшего будничным зрелища и усугубила общее смятение. До этой передачи люди

сетовали ни нашествие грызунов как на мало аппетитное происшествие. Только

теперь они осознали, что это явление несет с собой угрозу, хотя никто не мог

еще ни установить размеры бедствия, ни обяснить причину, его породившую.

Один только старик испанец, задыхавшийся от астмы, по-прежнему потирал руки

и твердил в упоении: "Лезут! Лезут!"

 Двадцать восьмого апреля агентство Инфдок обявило, что подобрано

примерно 8000 крысиных трупов, и городом овладел панический страх. Жители

требовали принятия радикальных мер, обвиняли власти во всех смертных грехах,

и некоторые владельцы вилл на побережье заговорили уже о том, что пришло

время перебираться за город. Но на следующий день агентство обявило, что

нашествие внезапно кончилось и служба очистки подобрала только

незначительное количество дохлых крыс. Город вздохнул с облегчением.

 Однако в тот же день около полудня доктор Риэ, остановив перед домом

машину, заметил в конце их улицы привратника, который еле передвигался,

как-то нелепо растопырив руки и ноги и свесив голову, будто деревянный паяц.

Старика привратника поддерживал под руку священник, и доктор сразу его

узнал. Это был отец Панлю, весьма ученый и воинствующий иезуит; они не раз

встречались, и Риэ знал, что в их городе преподобный отец пользуется большим

уважением даже среди людей, равнодушных к вопросам религии. Доктор подождал

их. У старика Мишеля неестественно блестели глаза, дыхание со свистом

вырывалось из груди. Вдруг что-то занемог, обяснил Мишель, и решил выйти на

воздух. Но во время прогулки у него начались такие резкие боли в области

шеи, под мышками и в паху, что пришлось повернуть обратно и попросить отца

Панлю довести его до дома.

 -- Там набрякло, -- пояснил он. -- Не мог до дому добраться.

 Высунув руку из окна автомобиля, доктор провел пальцем по шее старика

возле ключиц и нащупал твердый, как деревянный, узелок.

 -- Идите ложитесь, смеряйте температуру, я загляну к вам под вечер.

 Привратник ушел, а Риэ спросил отца Панлю, что он думает насчет

нашествия грызунов.

 -- Очевидно, начнется эпидемия, -- ответил святой отец, и в глазах его,

прикрытых круглыми стеклами очков, мелькнула улыбка.

 После завтрака Риэ перечитывал телеграмму, где жена сообщала о своем

прибытии в санаторий, как вдруг раздался телефонный звонок. Звонил его

старый пациент, служащий мэрии. Он уже давно страдал сужением аорты, и, так

как человек он был малоимущий, Риэ лечил его бесплатно.

 -- Да, это я, вы меня, наверно, помните, -- сказал он. -- Но сейчас

речь не обо мне. Приходите поскорее, с моим соседом неладно.

 Голос его прерывался. Риэ подумал о привратнике и решил заглянуть к

нему попозже. Через несколько минут он уже добрался до одного из внешних

кварталов и открыл дверь низенького домика по улице Федерб. На середине

сырой и вонючей лестницы он увидел Жозефа Грана, служащего мэрии, который

вышел его встретить. Узкоплечий, длинный, сутулый, с тонкими ногами и

руками, прокуренными желтыми усами, он казался старше своих пятидесяти лет.

 -- Сейчас чуть получше, -- сказал он, шагнув навстречу Риэ, -- а я уж

испугался, что он кончается.

 Он высморкался. На третьем, то есть на самом верхнем, этаже Риэ прочел

на двери слева надпись, сделанную красным мелом: "Входите, я повесился".

 Они вошли. Веревка свисала с люстры над опрокинутым стулом, стол был

задвинут в угол. Но в петле никого не оказалось.

 -- Я его вовремя успел вынуть из петли, -- сказал Гран, который, как и

всегда, с трудом подбирал слова, хотя лексикон его был и без того небогат.

-- Я как раз выходил и вдруг услышал шум. А когда увидел надпись, решил, что

это розыгрыш, что ли. Но он так странно, я бы сказал даже зловеще,

застонал...

 Он поскреб себе затылок.

 -- По моему мнению, это должно быть крайне мучительно. Ну, понятно, я

вошел.

 Толкнув дверь, они очутились в светлой, бедно обставленной спальне. На

кровати с медными шишечками лежал низкорослый толстячок. Дышал он громко и

смотрел на вошедших воспаленными глазами. Доктор остановился на пороге. Ему

почудилось, будто в паузах между двумя вздохами он слышит слабый крысиный

писк. Но в углах комнаты ничто не копошилось. Риэ подошел к кровати.

Пациент, очевидно, упал с небольшой высоты, и упал мягко -- позвонки были

целы. Само собой разумеется, небольшое удушье. Не мешало бы сделать

рентгеновский снимок. Доктор впрыснул больному камфару и сказал, что через

несколько дней все будет в порядке.

 -- Спасибо, доктор, -- глухо пробормотал больной. Риэ спросил Грана,

сообщил ли он о случившемся полицейскому комиссару, и тот смущенно взглянул

на него.

 -- Нет, -- сказал он, -- нет. Я решил, что важнее...

 -- Вы правы, -- подтвердил Риэ, -- тогда я сам сообщу.

 Но тут больной беспокойно шевельнулся, сел на кровати и заявил, что он

чувствует себя прекрасно и не стоит поэтому никому ничего сообщать.

 -- Успокойтесь, -- сказал Риэ. -- Поверьте мне, все это пустяки, но я

обязан сообщать о таких происшествиях.

 -- Ox, -- простонал больной.

 Он откинулся на подушку и тихонько заскулил. Гран, молча пощипывавший

усы, приблизился к постели.

 -- Ну-ну, мсье Коттар, -- проговорил он. -- Вы сами должны понимать.

Ведь доктор, надо полагать, за такие вещи отвечает. А что, если вам в голову

придет еще раз...

 Но Коттар, всхлипывая, заявил, что не придет, то была просто минутная

вспышка безумия и он лишь одного хочет -- пускай его оставят в покое. Риэ

написал рецепт.

 -- Ладно, -- сказал он. -- Не будем об этом. Я зайду дня через два-три.

Только смотрите снова не наделайте глупостей.

 На лестничной площадке Риэ сказал Грану, что обязан заявить о

происшедшем, но что он попросит комиссара начать расследование не раньше,

чем дня через два.

 -- Ночью за ним стоило бы приглядеть. Семья у него есть?

 -- Во всяком случае, я никого не знаю, но могу сам за ним присмотреть.

-- Он покачал головой. -- Признаться, я и его самого-то не так уж хорошо

знаю. Но нужно ведь помогать друг другу.

 Проходя по коридору, Риэ машинально посмотрел в угол и спросил Грана,

полностью ли исчезли крысы из их квартала. Чиновник не мог сообщить по этому

поводу ничего. Правда, ему рассказывали о крысином нашествии, но он обычно

не придает значения болтовне соседей.

 -- У меня свои заботы, -- сказал он.

 Риэ поспешно пожал ему руку. Нужно было еще написать жене, а перед тем

навестить привратника.

 Газетчики, продающие вечерний выпуск, громкими криками возвещали, что

нашествие грызунов пресечено. Но, едва переступив порог каморки привратника,

доктор увидел, что тот лежит, наполовину свесившись с кровати над помойным

ведром, схватившись одной рукой за живот, другой за горло, и его рвет

мучительно, с потугами, розоватой желчью. Ослабев от этих усилий, еле дыша,

привратник снова улегся. Температура у него поднялась до 39,5њ, железы на

шее и суставы еще сильнее опухли, на боку выступили два черных пятна. Теперь

он жаловался, что у него ноет все нутро.

ЪЪЪЪ -- Жжет, -- твердил он, -- ух как жжет, сволочь!

ЪЪЪЪ Губы неестественно темногоЪ цвета еле шевелились,Ъ онЪ бормоталЪ что-то

неразборчивоеЪ и все поворачивалЪ к врачу своиЪ рачьи глаза,Ъ на которыеЪ от

нестерпимой головнойЪ боли то и дело наворачивались слезы.Ъ ЖенаЪ с тревогой

смотрела на упорно молчавшего Риэ.

ЪЪЪЪ -- Доктор, -- спросила она, -- что это с ним такое?

ЪЪЪЪ --Ъ МожетЪ быть любое.Ъ Пока ничегоЪ определенногоЪ сказать нельзя.Ъ До

вечера подержите его на диете, дайте слабительное. И пусть побольше пьет.

ЪЪЪЪ И впрямь,Ъ привратникаЪ всеЪ время мучила жажда. ВернувшисьЪ домой, Риэ

позвонил своему коллеге Ришару, одному из самых авторитетных врачей города.

ЪЪЪЪ --ЪЪ Нет,ЪЪ --ЪЪ ответилЪЪ Ришар,Ъ --Ъ заЪЪ последнееЪЪ времяЪЪ никаких

экстраординарных случаев я не наблюдал.

ЪЪЪЪ --Ъ НиЪ одногоЪ случаяЪ высокойЪ температуры,Ъ лихорадкиЪЪ сЪ локальным

воспалением?

ЪЪЪЪ --Ъ АхЪ да,Ъ пожалуй,Ъ вЪ двухЪ случаях лимфатические узлыЪ были сильно

воспалены.

ЪЪ ЪЪ-- Сверх нормы?

ЪЪЪЪ -- Ну-у, -- протянулЪ Ришар, -- норма, знаете ли... Но так или иначе, к

вечеру у привратника температураЪ поднялась до 40њ, он бредил и жаловался на

крыс. Риэ решил сделатьЪ ему фиксирующийЪ абсцесс.Ъ ПочувствовавЪ жжениеЪ от

терпентина, больной завопил: "Ох, сволочи!"

ЪЪЪЪ Лимфатические узлы еще сильнее набрякли, затвердели и на ощупь казались

жесткими, как дерево. Жена больного совсем потеряла голову.

ЪЪЪЪ --Ъ НеЪ отходитеЪ от него, -- посоветовалЪ доктор. -- Если понадобится,

позовите меня.

ЪЪЪЪ На следующий день, тридцатого апреля, с влажно-голубого неба повеял уже

по-весеннемуЪ теплый ветер. Он принес из отдаленныхЪ пригородовЪ благоухание

цветов.Ъ УтренниеЪ шумы казались звонче, жизнерадостнее обычного.Ъ Для всего

нашего небольшого городка, сбросившего с себя смутное предчувствие беды, под

тяжестьюЪ которого мы прожили целуюЪ неделю, этот день сталЪ подлиннымЪ днем

приходаЪ весны.Ъ ДажеЪ Риэ, получившийЪ отЪ жены бодроеЪ письмо, спустился к

привратникуЪ сЪ ощущениемЪ какой-тоЪ душевнойЪ легкости.Ъ ИЪ вЪ самомЪ деле,

температура к утру упала до 38њ. Больной слабо улыбнулся, не поднимая головы

с подушки.

ЪЪЪЪ -- Ему лучше, да, доктор? -- спросила жена.

ЪЪЪЪ -- Подождем еще немного.

ЪЪЪЪ Но к полуднюЪ температура сразу поднялась до 40њ, больной не переставая

бредил, приступы рвоты участились. Железы наЪ шее сталиЪ еще болезненнееЪ на

ощупь, и привратник все закидывал голову, какЪ будто ему хотелось держать ее

как можно дальшеЪ от тела.Ъ Жена сиделаЪ вЪ изножьеЪ постели и черезЪ одеяло

легонько придерживала ноги больного. Она молча взглянула на врача.

ЪЪЪЪ -- ВотЪ что,Ъ -- сказал Риэ,Ъ -- его необходимо изолироватьЪ и провести

специальный курс лечения. Я позвоню в госпиталь, и мы перевезем его в карете

"скорой помощи".

ЪЪЪЪ ЧасаЪ черезЪ два,Ъ уже сидяЪ вЪ машине "скоройЪ помощи", доктор иЪ жена

больного склонились над ним. С обметанных, распухших губЪ срывалисьЪ обрывки

слов: "Крысы!Ъ Крысы!" Лицо егоЪ позеленело, губы сталиЪ какЪ восковые, веки

словноЪ налилисьЪ свинцом,Ъ дышалЪ он прерывисто,Ъ поверхностноЪ и,Ъ какЪ бы

распятый разбухшими железами, все жался в угол откидной койки,Ъ будто хотел,

чтобы она захлопнулась над ним,Ъ будто какой-то голос, идущий из недр земли,

неЪ переставая звал его, задыхающегося под какой-то невидимой тяжестью. Жена

плакала.

ЪЪЪЪ -- Значит, доктор, надежды уже нет?

ЪЪЪЪ -- Он скончался, -- ответил Риэ.

ЪЪЪЪ СмертьЪ привратника, можно сказать,Ъ подвелаЪ черту под первым периодом

зловещих предзнаменованийЪ иЪ положилаЪ началоЪ второму,Ъ относительно более

трудному, где первоначальное изумление мало-помалу перешло вЪ панику. Прежде

никтоЪ изЪ наших сограждан даже мыслиЪ никогда не допускал -- они поняли это

только сейчас,Ъ -- что именно нашему городку предназначеноЪ статьЪ тем самым

местом,Ъ гдеЪ средиЪ белого дняЪ околеваютЪ крысы, а привратникиЪ гибнутЪ от

загадочных недугов. С этой точки зренияЪ мы, следовательно,Ъ заблуждались, и

нам пришлось срочноЪ пересматривать свои представления о мире. ЕслиЪ бы дело

тем и ограничилось, привычка взяла бы верх.Ъ Но еще многим изЪ нас -- причем

неЪ только привратникам и беднякам -- пришлосьЪ последовать по пути, который

первым проложил мсьеЪ Мишель.Ъ ВотЪ с этого-то времени и возник страх, а ему

сопутствовали раздумья.

ЪЪЪЪ Однако, прежде чем приступить к подробному описанию дальнейших событий,

рассказчик считает полезным привести суждение другогоЪ свидетеляЪ касательно

этогоЪ этапа.Ъ Жан Тарру, сЪ которым читатель уже встречалсяЪ в начале этого

повествования, осел вЪ Оране за несколько недельЪ доЪ чрезвычайных событий и

жил Ъв одном из самых больших отелейЪ в центре города. Судя по всему, жил он

безбедно, наЪ свои доходы. Но хотя городЪ постепенно привык к нему, никто не

знал,Ъ откудаЪ онЪ взялся,Ъ почемуЪ живетЪ здесь.Ъ ЕгоЪЪ встречалиЪ воЪ всех

общественных местах. С первых весенних дней его чаще всего можно было видеть

на пляже, где он сЪ явнымЪ удовольствием нырялЪ и плавал.Ъ Жизнерадостный, с

неизменнойЪ улыбкой на губах, он, казалось, отдавался всем развлечениям,Ъ но

отнюдьЪ неЪ был ихЪ рабом... ИЪ в самом деле, можно назвать только однуЪ его

привычку -- усердные посещения испанских танцовщиков и музыкантов, которых в

нашем городе немало.

ЪЪЪЪ Так или иначе, его записные книжки тоже содержат хронику этого трудного

периода. Но тут, в сущности, мы имеем дело с совсемЪ особой хроникой, словно

автор заведомоЪ поставилЪ себеЪ целью все умалять. На первый взгляд кажется,

будтоЪ ТарруЪ как-тоЪ ухитряетсяЪ видетьЪ людейЪ иЪ предметы вЪ перевернутый

бинокль.Ъ СредиЪ всеобщегоЪ смятенияЪ он,Ъ поЪ сутиЪ дела,Ъ старалсяЪЪ стать

историографом того,Ъ что вообще неЪ имеет истории. Разумеется,Ъ можно только

пожалеть об этой предвзятости и заподозрить душевную черствость. Но при всем

томЪЪ егоЪ записиЪЪ могутЪЪ пополнитьЪ хроникуЪ этогоЪЪ периодаЪЪ множеством

второстепенных деталей, имеющих, однако, своеЪ значение; более того, сама их

своеобычность не позволяет намЪ судить с налету обЪ этом безусловно занятном

персонаже.

ЪЪЪЪ ПервыеЪ записиЪ Жана Тарру относятсяЪ ко времени его прибытия в Оран. С

самогоЪ началаЪ вЪ них чувствуется, чтоЪ авторЪ доЪ странностиЪ доволенЪ тем

обстоятельством, что попал в такой уродливый город. Там мы находим подробное

описаниеЪ двух бронзовых львов, украшающих подъезд мэрии, вполне благодушные

замечанияЪ насчетЪ отсутствияЪ зелени,Ъ насчетЪ неприглядного видаЪ зданий и

нелепойЪ планировкиЪ города.Ъ ЭтиЪЪ замечанияЪ ТарруЪ перемежаетЪ диалогами,

подслушаннымиЪ вЪ трамваяхЪЪ иЪ наЪ улицах,Ъ причемЪ авторЪ избегаетЪЪ любых

комментариев,Ъ заЪ исключениемЪ -- но этоЪ уже позднееЪ -- одного разговора,

касающегося некоегоЪ Кана. ТарруЪ довелосьЪ присутствовать приЪ беседеЪ двух

трамвайных кондукторов.

ЪЪЪЪ -- Ты Кана знал? -- спросил первый.

ЪЪЪЪ -- Какого Кана? Высокого такого, с черными усами?

ЪЪЪЪ -- Его самого. Он еще работал стрелочником.

ЪЪЪЪ -- Ну конечно, знал.

ЪЪЪЪ -- Так вот, он умер.

ЪЪЪЪ -- Ага, а когда?

ЪЪЪЪ -- Да после этой истории с крысами.

ЪЪЪЪ -- Смотри-ка! А что с ним такое было?

ЪЪЪЪ -- Не знаю, говорят,Ъ лихорадка.Ъ Да и вообще он слабогоЪ здоровья был.

Сделались у него нарывы под мышками. Ну, он и не выдержал.

ЪЪЪЪ -- А ведь с виду был вроде как все.

ЪЪЪЪ -- Нет, у него грудь была слабая, да еще он играл в духовом оркестре. А

знаешь, как вредно дудеть на корнете-пистоне.

ЪЪЪЪ -- Да, --Ъ заключил второй, -- когда у человека плохое здоровье, нечего

ему дудеть на корнете.

ЪЪЪЪ Взвесив эти факты, Тарру задумываетсяЪ над тем, с какойЪ стати Кан явно

воЪ вредЪ своим собственнымЪ интересам вступилЪ вЪ духовойЪ оркестр иЪ какие

скрытыеЪЪ причиныЪЪ побудилиЪЪ егоЪ рисковатьЪ жизньюЪ ЪрадиЪЪ сомнительного

удовольствия участвовать в воскресных шествиях.

ЪЪЪЪ Далее Тарру отмечаетЪ благоприятное впечатление,Ъ котороеЪ произвела на

него сцена,Ъ почти ежедневноЪ разыгрывавшаясяЪ на балконе прямо напротив его

окна. Его номер выходил в переулок, где в тени, отбрасываемой стенами, мирно

дремалиЪ кошки.Ъ НоЪ ежедневноЪ послеЪ второгоЪ завтрака,Ъ в те часы,Ъ когда

сморенныйЪ зноем город впадалЪ вЪ полусон, наЪ балконе напротивЪ окнаЪ Тарру

появлялсяЪ старичок.Ъ Седовласый, аккуратно причесанный, Ъв костюме военного

покроя, старичок, держащийсяЪ по-солдатски прямоЪ и строго, негромко скликал

кошек ласковым "кис-кис".Ъ Кошки, еще не трогаясь с места,Ъ подымали на него

обесцвеченныеЪ сном глаза.Ъ Тогда старичок разрывал лист бумаги на маленькие

клочкиЪ иЪ сыпалЪ их вниз, на улицуЪ иЪ на кошек,Ъ а те, соблазнившисьЪ роем

беленьких бабочек,Ъ ступалиЪ наЪ мостовуюЪ иЪ нерешительно тянулись лапкой к

обрывкам бумаги. Тут старичокЪ смачно и метко плевал наЪ кошек. Если хотя бы

один плевок достигал цели, он разражался хохотом.

ЪЪЪЪ Наконец,Ъ нашегоЪ Тарру,Ъ по-видимому,Ъ совсемЪ покорил торговыйЪ облик

города,Ъ гдеЪ всеЪ --Ъ иЪ самоеЪ оживление, и дажеЪ удовольствияЪ -- какЪ бы

подчиненоЪ нуждамЪ коммерции.Ъ ЭтаЪ особенностьЪ (именноЪЪ такойЪ терминЪ мы

встречаемЪ в его записях) заслужилаЪ одобрение автора, иЪ однаЪ из хвалебных

записей даже кончаетсяЪ словами:Ъ "ВотЪ оноЪ как!"Ъ Только вЪ этих записях и

проскальзывают личные нотки. Трудно вполне оценить значение иЪ важность этих

заметок. Рассказав историюЪ о том, как кассир отеля, обнаружив дохлую крысу,

допустил ошибку в счете, Тарру добавляет менее четким, чем обычно, почерком:

"Вопрос:Ъ какЪЪ добитьсяЪ того,Ъ чтобыЪЪ неЪЪ терятьЪ зряЪЪ времени?Ъ Ответ:

прочувствовать времяЪ во Ъвсей его протяженностиЪ Средства:Ъ проводить дни в

приемной зубного врача наЪ жестком стуле; сидетьЪ наЪ балконе вЪ воскресенье

послеЪ обеда; слушатьЪ доклады на непонятном для тебяЪ языке; выбирать самые

длинные и самыеЪ неудобныеЪ железнодорожные маршруты и, разумеется, ездить в

поездах стоя;Ъ торчать в очередиЪ уЪ театральной кассыЪ и не брать билета на

спектакль и т. д. и т. п.". Но непосредственноЪ после таких скачковЪ мысли и

стиляЪ вЪ записныхЪ книжкахЪ идутЪ подробнейшиеЪ описанияЪЪ нашихЪ городских

трамваев,ЪЪЪ формыЪЪ вагонов,ЪЪ отмечаетсяЪЪ то,ЪЪ чтоЪЪ окрашеныЪЪ ониЪЪЪ в

неопределенно-бурыйЪ цвет,Ъ чтоЪЪ вЪ нихЪ всегдаЪ грязно,Ъ иЪ кончаютсяЪ эти

соображенияЪ словами: "ЭтоЪ обращаетЪ на себя внимание!",Ъ что,Ъ в сущности,

ничего не объясняет.

Ъ ЪЪЪВо всяком случае, в записных книжках Тарру есть упоминание об истории с

крысами, приводим его слова.

ЪЪЪЪ "Сегодня старичок, что живет напротив, явноЪ расстроен. Не стало кошек.

Они действительно куда-тоЪ испарились,Ъ обеспокоенныеЪ зрелищем дохлых крыс,

которые сотнями валяются на улицах.Ъ По-моему, кошки, вообще-то, дохлых крыс

не едят. Во всяком случае, помнится, мои категорически отказывались от этого

угощения. Так или иначе, они, должно быть, носятся поЪ подвалам,Ъ а старичку

от этого одно расстройство. ОнЪ даже не так аккуратно причесан, как-то сразу

сдал. Чувствуется, чтоЪ ему не по себе. Постояв с минуту, он ушел в комнаты.

Но на прощание все-таки плюнул разок -- в пустоту.

ЪЪЪЪ СегодняЪ вЪ городе остановилиЪ трамвай, так как обнаружилиЪ тамЪ дохлую

крысу, непонятноЪ откуда взявшуюся.Ъ Две-три женщиныЪ тутЪ же вылезли. Крысу

выбросили. Трамвай пошел дальше.

ЪЪЪЪ В нашемЪ отелеЪ ночнойЪ сторожЪ -- а он человек,Ъ вполнеЪ заслуживающий

доверия, --Ъ сообщилЪ мне, чтоЪ ждет от крысиного нашествияЪ всяческихЪ бед.

"КогдаЪ крысы покидают корабль..." Я возразил, что в случае сЪ кораблем это,

может,Ъ иЪ верно, ноЪ вЪ отношенииЪ городовЪ этоЪ ещеЪ неЪ доказано.Ъ Однако

разубедитьЪ его не удалось. ЯЪ спросил, какая же беда, по его мнению, грозит

нам. Он и сам неЪ знает; беду, по его словам, заранее не угадаешь. Но ничего

удивительного нет,Ъ если произойдетЪ землетрясение. ЯЪ согласился,Ъ чтоЪ это

возможно, и он спросил, не пугает ли меня такая перспектива.

ЪЪЪЪ -- Единственное, что мне важно, -- сказал я, -- обрести внутренний мир.

ЪЪЪЪ И сторож прекрасно меня понял.

ЪЪЪЪ ВЪ ресторанеЪ нашегоЪ отеля яЪ не разЪ встречалЪ весьмаЪ примечательное

семейство. Отец -- высокий,Ъ тощий, вЪ чернойЪ паре,Ъ в тугоЪ накрахмаленном

воротничке. На макушке у него плешь,Ъ аЪ над ушами справа и слева торчат два

кустика седых волос. Глазки у него маленькие, круглые и жесткие, нос тонкий,

ротЪ неестественно растянут,Ъ что придаетЪ емуЪ сходство сЪ благовоспитанным

филином. КаждыйЪ разЪ он распахиваетЪ дверь ресторана, потомЪ прижимаетсяЪ к

косяку, пропуская жену, маленькую,Ъ как чернаяЪ мышка, входит сам, аЪ за ним

семенят мальчикЪ и девочка, наряженные, как цирковые собачонки. У столика он

стоит,Ъ покаЪ жена не займет место, садитсяЪ сам, аЪ потом уже обаЪ пуделька

могут вскарабкатьсяЪ на стулья. КЪ женеЪ иЪ детямЪ онЪ обращаетсяЪ наЪ "вы",

отпускает своей половине всяческие колкости и безапелляционным тоном говорит

своим отпрыскам:

ЪЪЪЪ -- Николь, на вас в высшей степени неприятно смотреть.

ЪЪЪЪ Девочка еле удерживает слезы. А ему только этого и надо.

ЪЪЪЪ НынчеЪ утромЪ мальчикЪ не могЪ усидеть наЪ месте, так взбудоражилаЪ его

история с крысами. Он не вытерпел и начал было свой рассказ.

ЪЪЪЪ -- За обедом о крысахЪ неЪ говорят, Филипп. Запрещаю вам раз и навсегда

даже произносить слово "крыса".

ЪЪЪЪ -- Ваш отец совершенно прав, -- подхватила черная мышка.

ЪЪЪЪ ОбаЪ пуделька уткнули носы в тарелку с паштетом,Ъ аЪ филин поблагодарил

жену кивком головы, который можно было истолковать как угодно.

ЪЪЪЪ Пример, достойныйЪ подражания, а между тем весь город говорит о крысах.

ДажеЪЪ газетаЪ вмешаласьЪ вЪ этоЪ дело.Ъ ОтделЪ городскойЪЪ хроники,Ъ обычно

составленныйЪ изЪ самыхЪ разныхЪ материалов,Ъ ведет теперьЪ упорную кампанию

противЪ муниципалитета.Ъ "Отдают ли себе отчетЪ отцы города, какую опасность

представляют разлагающиеся наЪ улицахЪ трупы грызунов?"Ъ Директор отеля ни о

чем,Ъ кромеЪ этих крыс,Ъ говоритьЪ не может.Ъ ИЪ неудивительно, для него это

зарез.Ъ ТоЪ обстоятельство,Ъ чтоЪ вЪ лифтеЪЪ стольЪЪ респектабельногоЪ отеля

обнаружили крысу, кажется ему непостижимым. Желая его утешить, я сказал: "Но

у всех сейчас крысы".

ЪЪЪЪ -- Вот именно, -- ответил он, -- теперь мы стали как все.

ЪЪЪЪ ЭтоЪ онЪЪ сообщилЪЪ мнеЪЪ оЪ первыхЪЪ случаяхЪЪ лихорадкиЪЪ непонятного

происхождения, которая вызывает в городе тревогу. Одна из его горничных тоже

заболела.

ЪЪЪЪ -- Но ясно, болезнь не заразная, -- поспешил заверить он.

ЪЪЪЪ Я сказал, что мне это безразлично.

ЪЪЪЪ -- О, понимаю. Мсье вроде меня, мсьеЪ тоже фаталист. Ничего подобного я

не говорил, и к тому же я вовсе не фаталист. Так я ему и сказал..."

ЪЪЪЪ СЪ этогоЪ дняЪ вЪ записныхЪ книжках ТарруЪ появляются болееЪ илиЪ менее

подробные сведения обЪ этой таинственнойЪ лихорадке, уже посеявшей в публике

тревогу.ЪЪ ПослеЪЪ записиЪЪ оЪЪ старичке,ЪЪ которыйЪЪ терпеливоЪЪ продолжает

совершенствовать свое прицельноеЪ плевание, так как послеЪ исчезновения крыс

сноваЪ появилисьЪ кошки, Тарру добавляет,Ъ чтоЪ ужеЪ можно привестиЪ десяток

случаев этой лихорадки, обычно приводящей к смертельному исходу.

ЪЪЪЪ Документальную ценность имеет портрет доктораЪ Риэ, очерченныйЪ Тарру в

несколькихЪ строках.Ъ Поскольку может судить самЪ рассказчик,Ъ портретЪ этот

достаточно верен.

ЪЪЪЪ "На видЪ летЪ тридцати пяти.Ъ РостЪ средний.Ъ Широкоплечий. ЛицоЪ почти

квадратное.Ъ ГлазаЪ темные,Ъ взгляд прямой,Ъ скулыЪ выдаются.Ъ НосЪ крупный,

правильнойЪ формы.Ъ ВолосыЪЪ темные,Ъ стрижетсяЪ оченьЪ коротко.Ъ РотЪ четко

обрисован,Ъ губыЪ пухлые,Ъ почтиЪ всегдаЪ плотноЪ сжаты.Ъ ПохожЪ немногоЪ на

сицилийского крестьянинаЪ -- такой же загорелый, с иссиня-черной щетиной и к

тому же ходит всегда в темном, впрочем, ему это идет.

ЪЪЪЪ Походка быстрая.Ъ ПереходитЪ через улицу,Ъ неЪ замедляя шага,Ъ иЪ почти

каждый разЪ непросто ступает на противоположный тротуар, а легко вспрыгивает

на обочину. Машину водит рассеянноЪ и очень часто забывает отключить стрелку

поворота, дажеЪ свернувЪ в нужном направлении. Ходит всегдаЪ безЪ шляпы. Вид

человека, хорошо осведомленного".

ЪЪЪЪ Цифры, приведенные Тарру, полностью соответствовали истине. Уж кто-кто,

а доктор Риэ это знал. После того как труп привратника перевезли в изолятор,

Риэ позвонил Ришару, чтобы посоветоваться с ним насчет паховых опухолей.

ЪЪЪЪ --Ъ СамЪ ничего не понимаю, -- призналсяЪ Ришар.Ъ -- У меняЪ двоеЪ тоже

умерли, один через двое суток, другой на третий день. А ведь я еще утром его

посетил и нашел значительное улучшение.

ЪЪЪЪ -- ПредупредитеЪ меня,Ъ еслиЪ уЪ вас будут подобные случаи, -- попросил

Риэ.

ЪЪЪЪ ОнЪ позвонилЪ еще иЪ другимЪ врачам. ВЪ результате проведенногоЪ опроса

выяснилось,Ъ чтоЪ заЪ несколькоЪ последнихЪ днейЪ отмеченоЪ примерно случаев

двадцатьЪ аналогичногоЪ заболевания.Ъ ПочтиЪ всеЪ они привели к смертельному

исходу. Тогда Риэ опять позвонил Ришару, секретарю общества врачей Орана,Ъ и

потребовал, чтобы вновь заболевшие были изолированы.

ЪЪЪЪ -- ЧтоЪ жеЪ я-тоЪ могу?Ъ --Ъ сказал Ришар. --Ъ ТутЪ должны принять меры

городские власти. А откуда вы взяли, что это болезнь заразная?

ЪЪЪЪ -- Ниоткуда. Просто симптомы слишком уж тревожные.

ЪЪЪЪ ОднакоЪ РишарЪ заявил,Ъ чтоЪ вЪ этомЪ вопросеЪ он,Ъ мол,Ъ "недостаточно

компетентен". Все, что он может сделать, -- это поговорить с префектом.

ЪЪЪЪ Пока шли переговоры, погода испортилась. На следующий день после смерти

привратника все небо затянуло густым туманом. На городЪ обрушивались бурные,

быстропроходящие дожди. Эти шумныеЪ ливни сменялись жарой, как в предгрозье.

ДажеЪ мореЪ утратилоЪ свой темно-лазурныйЪ цвет иЪ отливалоЪ под серым небом

серебром, вернее сталью так, что глазам было больно. По сравнениюЪ с влажной

жарой нынешней весны даже летний зной казался желанным. ВЪ городе, лежащем в

видеЪ улитки наЪ плоскогорье и только слегка открытомЪ морю,Ъ царило угрюмое

оцепенение. Люди, зажатые между бесконечными рядами ветхих стен, в лабиринте

улицЪ с пыльными витринами,Ъ вЪ грязно-желтых трамваях,Ъ чувствовали себяЪ в

пленуЪ уЪ этого неба. Один только старик, пациент доктора Риэ, ликовалЪ -- в

такую погоду астма его оставляла.

 ЪЪЪЪ-- Печет, -- твердил он, -- для бронхов оно самое полезное.

ЪЪЪЪ ИЪ вЪ самомЪ делеЪ пекло, но неЪ простоЪ пекло,Ъ пеклоЪ и жгло, как при

лихорадке. Весь город лихорадило,Ъ такоеЪ поЪ крайнейЪ мереЪ впечатлениеЪ не

оставляло доктораЪ Риэ в то утро, когда он отправился на улицу Федерб, чтобы

присутствовать при расследовании дела о покушенииЪ Коттара наЪ самоубийство.

Но он тутЪ жеЪ счелЪ свое впечатление несуразным.Ъ ОнЪ приписал это нервному

переутомлению, множеству навалившихся на него забот и подумал, что следовало

бы взять себя в руки и привести свои мысли в порядок.

ЪЪЪЪ До улицыЪ Федерб он добрался раньшеЪ полицейского комиссара.Ъ ГранЪ уже

ждал его на лестнице, и оба решили посидеть пока у него, а дверь на площадку

оставитьЪ открытой.Ъ Служащий мэрииЪ жилЪ вЪ двухкомнатной,Ъ довольноЪ убого

обставленной квартире. В глаза бросалась только деревянная некрашеная полка,

на которойЪ стояли два-три словаря,Ъ да грифельная доска на стене, где можно

былоЪ еще разобратьЪ полустертые слова "цветущиеЪ аллеи". По уверению Грана,

Коттар провел ночьЪ спокойно.Ъ Но утромЪ он пожаловался на головнуюЪ больЪ и

вообщеЪ показался Грану каким-тоЪ безучастным.Ъ Сам Гран выглядел усталымЪ и

нервничал;Ъ онЪ шагалЪ взадЪ иЪ впередЪ по комнате, то открывая наЪ ходу, то

захлопывая лежавшую на столе толстую папку, набитую исписанными листками.

ЪЪЪЪ Расхаживая по комнате, онЪ сообщилЪ доктору,Ъ что, в сущности, почти не

знаетЪ Коттара, ноЪ предполагает,Ъ чтоЪ уЪ тогоЪ естьЪ небольшоеЪ состояние.

Вообще-то КоттарЪ -- человек странный. Живут они рядом давно, но, встречаясь

в подъезде, только раскланиваются.

ЪЪЪЪ --Ъ Фактически иЪ разговаривалЪ яЪ с ним всего раза два. Несколько дней

назад яЪ уронил на площадкеЪ коробкуЪ сЪ мелками. ТамЪ были красныеЪ и синие

мелки.Ъ Как раз вышел Коттар иЪ помог мне их собрать. ОнЪ спросил,Ъ для чего

нужны разноцветные мелки.

ЪЪЪЪ Гран тогда объяснилЪ ему,Ъ чтоЪ намеренЪ восстановитьЪ в памяти латынь.

Латынь он учил в лицее, но порядком ее позабыл.

ЪЪЪЪ --Ъ Кстати,Ъ меняЪ уверяли, -- добавил он, обращаясь к доктору, --Ъ что

знание латыни помогает глубже проникать в смысл французских слов.

ЪЪЪЪ НаЪ доскеЪ онЪ пишетЪ несколько латинских слов. СинимЪ мелком теЪ части

слова,Ъ которыеЪ изменяются,Ъ согласноЪ правилам склоненияЪ иЪ спряжения,Ъ а

красным -- те, что остаются неизменными.

ЪЪЪЪ -- Не знаю, понял ли меня Коттар или нет,Ъ во всяком случае, внешнеЪ он

какЪ будто заинтересовалсяЪ и попросилЪ уЪ меня красный мелок.Ъ Я,Ъ конечно,

удивился,Ъ ноЪ вЪ конце концов...Ъ Не могЪ же яЪ предвидеть,Ъ что мелокЪ ему

понадобится для осуществления своего замысла.

ЪЪЪЪ Риэ спросил, о чем шла у них речь во второй раз. Но тут в сопровождении

секретаря явился полицейский комиссар и пожелал сначала выслушатьЪ показания

Грана. Доктор отметил проЪ себя, что Гран, говоряЪ оЪ Коттаре, называетЪ его

"человеком отчаявшимся". Он употребил даже слова "роковое решение". Речь шла

о мотивахЪ самоубийства, иЪ ГранЪ проявлял крайнююЪ щепетильностьЪ вЪ выборе

терминов.Ъ НаконецЪ сообщаЪ выработалиЪ формулировку:Ъ "ОгорченияЪ интимного

характера".Ъ КомиссарЪ осведомился,Ъ былоЪ лиЪ вЪ поведении Коттара что-либо

позволявшее предвидеть то, что он называл "его решение".

ЪЪЪЪ -- Вчера он постучался ко мне, -- сказал Гран, --Ъ и попросил спичек. Я

дал ему коробок. Он извинился, что побеспокоил меня, но разЪ уж мы соседи...

Потом сталЪ уверять, что сейчасЪ же вернет спички. Я сказал, пускайЪ оставит

коробок себе.

ЪЪЪЪ КомиссарЪ спросилЪ Грана,Ъ неЪ показалосьЪ лиЪ емуЪ поведениеЪЪ Коттара

странным.

ЪЪЪЪ -- Одно мнеЪ показалось страннымЪ -- то,Ъ что онЪ вродеЪ бы намеревался

вступить со мной в беседу. Но мне как раз надо было работать.

ЪЪЪЪ Гран обернулся к Риэ и смущенно пояснил:

ЪЪЪЪ -- Личная работа.

ЪЪЪЪ Комиссар выразил желание повидать больного, но РиэЪ решил, что разумнее

будетЪ сначала подготовить КоттараЪ к этому визиту. Когда он вошелЪ к нему в

комнату,Ъ Коттар в серой фланелевой пижаме приподнялся на постели и тревожно

оглянулся на дверь:

ЪЪЪЪ -- Полиция, да?

ЪЪЪЪ -- Да,Ъ --Ъ ответилЪ Риэ, --Ъ но волноваться неЪ следует. Всего две-три

формальности -- и вас оставят в покое.

ЪЪЪЪ Но Коттар возразил,Ъ чтоЪ все это ни кЪ чему, аЪ главное, он видетьЪ не

может полицию. Риэ не сдержал нетерпеливого жеста.

ЪЪЪЪ --Ъ Я тоже ееЪ неЪ обожаю.Ъ НоЪ с этим делом надоЪ покончить какЪ можно

скорее, поэтому отвечайте на вопросы быстро и точно.

ЪЪЪЪ КоттарЪ замолчал,Ъ иЪ докторЪ направилсяЪ кЪ двери.Ъ Но больной тутЪ же

окликнул его и, когда Риэ подошел, схватил его за руку:

ЪЪЪЪ -- Скажите, доктор, ведь правда нельзя забирать больного илиЪ того, кто

хотел повеситься, а?

ЪЪЪЪ СЪ минуту Риэ смотрелЪ на Коттара,Ъ аЪ потом заверил его, что и речи не

былоЪ ни оЪ чем подобном,Ъ да он'иЪ самЪ явился сюдаЪ затем, чтобыЪ защищать

интересыЪ своегоЪ пациента.Ъ Больной,ЪЪ видимо,Ъ успокоился,Ъ иЪ РиэЪ позвал

комиссара.

ЪЪЪЪ КоттаруЪ зачитали показания ГранаЪ и спросили,Ъ можетЪ лиЪ онЪ уточнить

мотивы своего поступка. НеЪ глядя на комиссара,Ъ онЪ подтвердил только,Ъ что

"огорчения интимного характера --Ъ оченьЪ хорошоЪ сказано". Комиссар тогда и

спросил,Ъ неЪ ЪвздумаетЪЪ лиЪ КоттарЪ повторитьЪ своюЪЪ попытку.ЪЪ КоттарЪ с

воодушевлением заверил, что не вздумает и желает только одного -- чтобыЪ его

оставили в покое.

ЪЪЪЪ -- Разрешите заметить, --Ъ раздраженно сказал комиссар, -- что в данном

случае именно вы нарушаете чужой покой.

ЪЪЪЪ Риэ незаметно махнул ему рукой, и комиссар замолчал.

ЪЪЪЪ -- Нет, вы только подумайте, --Ъ вздохнул комиссар, когда ониЪ вышли на

площадку,Ъ -- уЪ насЪ иЪ без того хлопотЪ по горло, особенноЪ сейчас, с этой

лихорадкой...

ЪЪЪЪ ОнЪ осведомился у доктора,Ъ серьезноЪ ли это, и Риэ сказал, что самЪ не

знает.

ЪЪЪЪ -- Тут главное -- погода, в ней вся беда, -- заключил комиссар.

ЪЪЪЪ Разумеется,Ъ во всем виновата была погода. День становился всеЪ жарче и

жарче,Ъ вещи,Ъ казалось,Ъ липнутЪ к рукам,Ъ иЪ РиэЪ сЪ каждымЪ новым визитом

укреплялся в своихЪ опасениях. К вечеру того жеЪ дня он, попав в предместье,

заглянулЪ к соседу своего старого пациента-астматика и увидел, что тот лежит

вЪ бреду,Ъ схватившисьЪ заЪ больнойЪ пах,Ъ иЪ мучаетсяЪ неукротимойЪ рвотой.

ЛимфатическиеЪ узлы опухли у негоЪ еще сильнее,Ъ чемЪ у их привратника. Один

гнойник уже созрелЪ и на глазах врача открылся,Ъ как гнилой плод. Вернувшись

домой, РиэЪ позвонил в аптечный склад департамента. В его врачебных заметках

подЪ этой Ъдатой естьЪ толькоЪ одна запись:Ъ "ОтветЪ отрицательный".Ъ АЪ его

вызывали уже к новым пациентамЪ с тем же заболеванием.Ъ ЯсноЪ былоЪ одноЪ --

гнойники необходимо вскрывать. Два крестообразных надрезаЪ ланцетом -- иЪ из

опухолиЪ вытекалаЪ гнойнаяЪ массаЪ сЪ примесью сукровицы.Ъ БольныеЪ исходили

кровью,Ъ лежалиЪ какЪ распятые.Ъ НаЪ животеЪ иЪ на ногахЪ появлялисьЪ пятна,

истечение из гнойников прекращалось, потом они снова набухали. В большинстве

случаев больной погибал среди ужасающего зловония.

ЪЪЪЪ Газеты,Ъ размазывавшиеЪ на всеЪ лады историю с крысами, теперь словно в

ротЪ водыЪ набрали. Оно иЪ понятно: крысы умирали на улицах, а больные --Ъ у

себяЪ дома.Ъ АЪ газетыЪ интересуютсяЪ толькоЪ улицей.Ъ ОднакоЪ префектураЪ и

муниципалитет призадумались. Пока каждый врач сталкивался в своей практике с

двумя-тремя случаямиЪ непонятного заболевания, никто и пальцем не шевельнул.

Но достаточноЪ былоЪ кому-тоЪ сделатьЪ простойЪ подсчет,Ъ и полученныйЪ итог

ошеломил всех. За несколько днейЪ смертельные случаи участились,Ъ и тем, кто

сталкивался с этим загадочным недугом, стало ясно, что речь идет о настоящей

эпидемии. ИменноЪ в этоЪ время докторЪ Кае гель, человек ужеЪ пожилой, зашел

побеседовать к своему коллеге Риэ.

ЪЪЪЪ -- Надеюсь, Риэ, вы уже знаете, что это? -- спросил он.

ЪЪЪЪ -- Хочу дождаться результата анализов.

ЪЪЪЪ --Ъ А я такЪ знаю.Ъ ИЪ никакиеЪ анализы мнеЪ не требуются. Я многоЪ лет

проработалЪ в Китае, да,Ъ кроме того,Ъ лет двадцать назад наблюдал несколько

случаевЪ вЪ Париже. Только тогдаЪ неЪ посмели назватьЪ болезнь своим именем.

Общественное мнениеЪ -- это же святая святых: никакой паники, главное -- без

паники.Ъ К тому же один врач мне сказал: "НоЪ этоЪ немыслимо, всем известно,

что на Западе она полностью исчезла". Знать-тоЪ все знали, кроме тех, кто от

нее погиб. Да и вы, Риэ, тоже знаете это не хуже меня.

ЪЪЪЪ РиэЪ задумчиво молчал.Ъ ИзЪ окнаЪ кабинетаЪ был виденЪ каменистый отрог

прибрежныхЪ скал, смыкавшихся вдалеке над бухтой.Ъ И хотя небо было голубое,

сквозь лазурь пробивался какой-то тусклый блеск, меркнущий по мере того, как

близился вечер.

ЪЪЪЪ -- Да, Кастель, -- проговорилЪ он, -- а все-таки не верится. Но по всей

видимости, это чума.

ЪЪЪЪ Кастель поднялся и направился к двери.

ЪЪЪЪ -- Вы сами знаете, что нам ответят, -- сказал старик доктор.

ЪЪЪЪ "Уже давным-давно она исчезла в странах умеренного климата".

ЪЪЪЪ --Ъ АЪ что,Ъ вЪ сущности, значитЪ "исчезла"? --Ъ ответилЪ Риэ,Ъ пожимая

плечами.

ЪЪЪЪ --Ъ Да,Ъ представьте, исчезла. И не забудьте:Ъ вЪ самомЪ ПарижеЪ меньше

двадцати лет назад...

ЪЪЪЪ -- Ладно, будем надеяться, что у нас обойдется так же благополучно, как

и там. Но просто не верится.

ЪЪЪЪ Слово "чума"Ъ было произнесено впервые. Оставим на времяЪ доктора Риэ у

окна егоЪ кабинетаЪ и позволим себеЪ отступлениеЪ с целью оправдать в глазах

читателя колебания иЪ удивление врача, тем более что первая его реакция была

точноЪ такой же,Ъ какЪ у большинства нашихЪ сограждан,Ъ правда сЪ некоторыми

нюансами.Ъ Стихийное бедствие иЪ наЪ самомЪ делеЪ вещь довольно обычная,Ъ но

веритсяЪ вЪ него сЪ трудом, даже когда оно обрушится на вашу голову. ВЪ мире

всегдаЪ была чума,Ъ всегдаЪ была война. ИЪ однако ж,Ъ иЪ чумаЪ иЪ война, как

правило,Ъ заставали людей врасплох. ИЪ доктора Риэ,Ъ как иЪ наших сограждан,

чума застала врасплох, и поэтому давайте постараемся понять его колебания, И

постараемсяЪ такжеЪ понять, почемуЪ онЪ молчал,Ъ переходяЪ от беспокойства к

надежде.Ъ Когда разражается война, людиЪ обычно говорят:Ъ "Ну,Ъ это не может

продлиться долго, слишком это глупо". И действительно, война -- это и впрямь

слишком глупо, что, впрочем, не мешает ей длиться долго.Ъ Вообще-то глупость

-- вещь чрезвычайно стойкая, это нетрудно заметить, если не думать все время

только о себе. В этом отношении наши сограждане вели себя, как иЪ всеЪ люди,

-- они думали о себе, то есть были в этом смысле гуманистами: ониЪ не верили

в бич Божий. Стихийное бедствие не по мерке человеку, потому-то и считается,

что бедствие --Ъ это нечтоЪ ирреальное, что оно-де дурной сон, который скоро

пройдет. НоЪ не сон кончается, а отЪ одного дурного сна к другомуЪ кончаются

люди,Ъ иЪ вЪ первуюЪ очередь гуманисты, потомуЪ что они пренебрегаютЪ мерами

предосторожности. ВЪ этом отношенииЪ наши сограждане были повинны неЪ больше

других людей, просто они забыли о скромности и полагали, что для них еще все

возможно,Ъ темЪ самымЪ предполагая,Ъ чтоЪ стихийные бедствия невозможны. Они

по-прежнему делали дела,Ъ готовились к путешествиям и имели свои собственные

мнения.Ъ Как же могли они поверить в чуму,Ъ которая разом отменяетЪ будущее,

все поездки иЪ споры? Они считали себя свободными, но никто никогда не будет

свободен, пока существуют бедствия.

ЪЪЪЪ И даже когдаЪ самЪ докторЪ РиэЪ призналсяЪ своемуЪ другу Кастелю, что в

разных частях Ъгорода с десятокЪ больных без всякогоЪ предупреждения взяли и

скончалисьЪ от чумы, опасностьЪ по-прежнему казалась ему нереальной. Просто,

если ты врач,Ъ уЪ тебя составилось определенное представлениеЪ о страдании и

это как-тоЪ подхлестывает твоеЪ воображение. И, глядя в окно на свойЪ город,

который ничутьЪ неЪ изменился,Ъ врядЪ лиЪ докторЪ почувствовал,Ъ какЪ вЪ нем

зарождаетсяЪ то легкое отвращениеЪ передЪ будущим, что зовется тревогой.Ъ Он

попытался мысленно свести в одно все своиЪ сведения об этомЪ заболевании.Ъ В

памятиЪ беспорядочно всплывалиЪ цифры, иЪ он твердил проЪ себя,Ъ что истории

известно примерно три десятка больших эпидемийЪ чумы,Ъ унесших сто миллионов

человек. НоЪ что такое стоЪ миллионовЪ мертвецов?Ъ ПройдяЪ войну,Ъ сЪ трудом

представляешь себе даже, что такое один мертвец. И поскольку мертвый человек

приобретает в твоих глазах весомость, только если тыЪ видел его мертвым,Ъ то

сто миллионов трупов, рассеянных по всей историиЪ человечества, вЪ сущности,

дымка,Ъ застилающаяЪ воображение.Ъ ДокторЪ припомнил,Ъ что,Ъ поЪ утверждению

Прокопия[4], чума в Константинополе уносила ежедневно десять тысячЪ человек.

Десять тысячЪ мертвецовЪ --Ъ этоЪ в пятьЪ раз больше,Ъ чем, скажем, зрителей

крупного кинотеатра. Вот что следовало быЪ сделать. Собрать людей при выходе

изЪ пяти кинотеатров,Ъ свести их на городскую площадь и умертвить всех разом

--Ъ тогдаЪ можноЪ было бы себе всеЪ этоЪ яснееЪ представить,Ъ можноЪ было бы

различить в этой безликой толпеЪ знакомые лица. Но проект этот неосуществим,

да иЪ кто знает десять тысяч человек? К тому же люди, подобные Прокопию, как

известно, считать не умели. Семьдесят лет назад в Кантоне[5]Ъ сдохло от чумы

сорок тысяч крыс, прежде чемЪ бедствие обратилосьЪ на самих жителей.Ъ Но и в

1871 году не было возможности точно подсчитать количество крыс. Подсчитывали

приблизительно, скопом и, конечно, допускали при этом ошибки. Между тем если

одна крыса имеет в длинуЪ сантиметров тридцать,Ъ то сорок тысяч дохлых крыс,

положенные в ряд, составят...

ЪЪЪЪ Но тутЪ докторуЪ изменило терпение. Он слишком далЪ себеЪ волю,Ъ аЪ вот

этого-то и не следовало допускать. Несколько случаев -- это еще не эпидемия,

и, вЪ общем-то, достаточноЪ принятьЪ необходимыеЪ меры.Ъ Следовало держаться

того,Ъ что ужеЪ известно,Ъ например, ступор,Ъ прострация, покраснениеЪ глаз,

обметанныеЪ губы, головные боли, бубоны,Ъ мучительнаяЪ жажда, бред, пятна на

теле, ощущение внутреннейЪ распятости, а в конце концов... АЪ в конце концов

докторЪ РиэЪ мысленноЪ подставлялЪ фразу,Ъ которойЪ вЪ учебникеЪ завершается

перечислениеЪ симптомов:Ъ "Пульс становитсяЪ нитеобразным,Ъ иЪ любое,Ъ самое

незначительное движение влечетЪ заЪ собой смерть". Да, в конце концов все мы

висимЪ на ниточке, иЪ три четверти людей -- этоЪ уж точнаяЪ цифра --Ъ спешат

сделать то самое незначительное движение, которое их и сразит.

ЪЪЪЪ Доктор все еще смотрел в окно. По ту сторонуЪ стекла --Ъ ясное весеннее

небо, а по эту -- слово,Ъ до сихЪ пор звучавшее в комнате: "чума". Слово это

содержало в себеЪ неЪ только то, что пожелалаЪ вложить вЪ него наука,Ъ ноЪ и

бесконечнуюЪ череду самых необычных картин, которые так не вязались сЪ нашим

желто-серымЪ городом, вЪ меруЪ оживленнымЪ в этотЪ час,Ъ скорееЪ приглушенно

жужжащим,Ъ чемЪ шумным, вЪ сущности-тоЪ счастливым, еслиЪ можно толькоЪ быть

одновременно счастливым и угрюмым. И это мирное и такое равнодушное ко всему

спокойствие одним росчерком, без особогоЪ труда зачеркивалоЪ давно известные

картиныЪ бедствий:Ъ зачумленныеЪ иЪ покинутыеЪ птицамиЪ Афины[6],Ъ китайские

города, забитые безгласными умирающими, марсельских каторжников, скидывающих

в ров сочащиеся кровью трупы[7], постройку великой провансальскойЪ стены[8],

долженствующей остановить яростный вихрь чумы,Ъ Яффу[9] с ее отвратительными

нищими,Ъ сырыеЪ и прогнившиеЪ подстилки,Ъ валяющиеся прямо на земляномЪ полу

константинопольского лазарета, зачумленных, которых тащат крючьями, карнавал

врачейЪ вЪ маскахЪ воЪ времяЪ ЧернойЪ чумы[10],Ъ соитиеЪ живыхЪ наЪ погостах

Милана[11], повозки для мертвецов в сраженном ужасом Лондоне[12] и все ночи,

все дни, звенящие нескончаемым людским воплем.Ъ Нет, даже все это былоЪ не в

силах убитьЪ покой сегодняшнего дня. ПоЪ туЪ сторонуЪ окна вдруг протренькал

невидимый отсюдаЪ трамвай и сразу же опроверг жестокостьЪ и боль. РазвеЪ что

море там, за шахматной доскойЪ тусклых зданий, свидетельствовало, что в мире

есть нечто тревожащее, никогдаЪ не знающее покоя.Ъ ИЪ докторЪ Риэ,Ъ глядя на

залив, вспомнилЪ оЪ кострах,Ъ оЪ них говорил Лукреций, -- испуганные недугом

афинянеЪ раскладывалиЪ костры на берегу Ъморя. Туда ночьюЪ сносили трупы, но

берега ужеЪ неЪ хватало,Ъ иЪ живыеЪ дрались, пускаяЪ вЪ ход факелы,Ъ лишь бы

отвоевать место в огне тому, кто былЪ им дорог, готовыЪ были выдержать любую

кровопролитнуюЪ схватку,Ъ лишьЪ быЪ не броситьЪ наЪ произволЪ судьбыЪ своего

покойника...Ъ БезЪ трудаЪ представлялосьЪ багровое пламяЪ костровЪ рядомЪ со

спокойнойЪ темной гладью вод, факельные битвы, потрескиваниеЪ искр во мраке,

густые клубыЪ ядовитого дыма, который подымался кЪ строгоЪ внимающемуЪ небу.

Трудно было не содрогнуться...

ЪЪЪЪ Но все это умопомрачениеЪ рушилось передЪ доводамиЪ разума.Ъ Совершенно

верно, слово "чума" былоЪ произнесено, совершенно верно, как раз вЪ ту самую

минутуЪ просвистел бич и сразил однуЪ или две жертвы.Ъ Ну и что же -- еще не

поздно остановить его.Ъ ГлавноеЪ --Ъ этоЪ ясно осознать то, чтоЪ должно быть

осознано,Ъ прогнатьЪ прочь бесплодные видения и принятьЪ надлежащие меры.Ъ И

тогда-де чумаЪ остановится: ведь человек не можетЪ представить себе чуму или

представляет ее неверно. ЕслиЪ она остановится,Ъ чтоЪ всего вероятнее, тогда

все образуется.Ъ ВЪ противномЪ случае люди узнают,Ъ что такое чума иЪ нет ли

средства сначала ужиться с ней, чтобы уж затем одолеть.

ЪЪЪЪ ДокторЪ отворилЪ окно,Ъ вЪ комнатуЪ ворвалсяЪ шумЪ города. ИзЪ соседней

мастерскойЪ долеталЪ короткийЪЪ размеренныйЪЪ визгЪ механическойЪ пилы.Ъ Риэ

встряхнулся. Да, вот чтоЪ дает уверенность -- повседневный труд.Ъ Все прочее

держится на ниточке, все зависит от того самого незначительногоЪ движения. К

этому не прилепишься. Главное -- это хорошо делать свое дело.

ЪЪЪЪ Вот о чем думал доктор Риэ, когда емуЪ доложили, что пришел Жозеф Гран.

ХотяЪ Гран служил чиновником в мэрии и занимался тамЪ самымиЪ разнообразными

делами,Ъ времяЪ отЪ времениЪ ему,Ъ уже вЪ качестве частногоЪ лица,Ъ поручали

составлятьЪ статистические таблицы.Ъ Так,Ъ сейчасЪ онЪ вел подсчетЪ смертных

случаев. И, будучи человекомЪ обязательным, охотноЪ согласился лично занести

доктору копию своих подсчетов.

ЪЪЪЪ ВместеЪ сЪ ГраномЪ явилсяЪ иЪ егоЪ соседЪ Коттар. Чиновник еще с порога

взмахнул листком бумаги.

ЪЪЪЪ --Ъ ЦифрыЪ растут, доктор,Ъ -- объявилЪ он, --Ъ одиннадцатьЪ смертей за

последние сорок восемь часов.

ЪЪЪЪ РиэЪ поздоровалсяЪ сЪ Коттаром,Ъ осведомился о егоЪ самочувствии.Ъ Гран

объяснил,Ъ чтоЪ Коттар самЪ напросился прийтиЪ сЪ ним,Ъ хотелЪ поблагодарить

доктора и принести извиненияЪ заЪ доставленные хлопоты. Но РиэЪ уже завладел

списком.

ЪЪЪЪ -- Н-да, -- протянул он, --Ъ возможно,Ъ пришла пораЪ назвать болезнь ее

настоящимЪ именем. ДоЪ сихЪ порЪ мыЪ тянули.Ъ ПойдемтеЪ со мной,Ъ мнеЪ нужно

заглянуть в лабораторию.

ЪЪЪЪ --Ъ Верно, верно,Ъ --Ъ твердил Гран,Ъ спускаясьЪ вследЪ заЪ доктором по

лестнице.Ъ --Ъ НеобходимоЪ называтьЪ вещиЪ своимиЪ именами. АЪ как прикажете

называть эту болезнь?

ЪЪЪЪ -- Пока еще я не могу вам ее назвать, впрочем, это вам ничего не даст.

ЪЪЪЪ -- Вот видите, -- улыбнулся Гран. -- Не так-то это легко.

ЪЪЪЪ Они направились к ОружейнойЪ площади.Ъ Коттар упорноЪ молчал. На улицах

началЪ появлятьсяЪ народ. Быстротечные сумерки -- других вЪ нашемЪ краю и не

бываетЪ --Ъ уже отступалиЪ перед ночным мраком, а наЪ еще светлом небосклоне

зажглись первые звезды. Через несколькоЪ секунд вспыхнули уличные фонари,Ъ и

сразу же все небо затянуло черной пеленой и громче стал гул голосов.

ЪЪЪЪ -- Простите, но я поеду на трамвае, -- сказал Гран, когда они добрались

до угла Оружейной площади. -- Вечера для меня священны. Как говорят у нас на

родине: "Никогда не откладывай на завтра...".

ЪЪЪЪ Уже не вЪ первый раз Риэ отметил проЪ себя эту страсть Грана,Ъ уроженца

Монтелимара[13], ссылаться в разговоре кстати и некстати на местные речения,

да ещеЪ непременноЪ добавлятьЪ повсеместно бытующиеЪ банальные фразы,Ъ вроде

"волшебная погода" или "феерическое освещение".

ЪЪЪЪ --Ъ Правильно,Ъ -- подхватилЪ Коттар. -- ПослеЪ обедаЪ его изЪ домуЪ не

вытащишь.

ЪЪЪЪ Риэ спросил Грана, работает ли онЪ вечерами для мэрии. Гран ответилЪ --

нет, работает для себя.

ЪЪЪЪ -- А-а, -- протянул Риэ, просто чтобы сказать что-то, -- ну и как, идет

дело?

ЪЪЪЪ --Ъ ЯЪ работаюЪ ужеЪ много лет,Ъ значит, как-тоЪ идет... Хотя, с другой

стороны, особых успехов не заметно.

ЪЪЪЪ --Ъ АЪЪ чем,ЪЪ вЪЪ сущности,ЪЪ выЪЪ занимаетесь?Ъ --ЪЪ спросилЪ доктор,

останавливаясь.

ЪЪЪЪ Гран, пробормотав что-то невнятное, нахлобучил на свои оттопыренные уши

круглуюЪ шляпу... РиэЪ смутноЪ догадался,Ъ что речьЪ идетЪ о каком-то личном

самоусовершенствовании. НоЪ Гран ужеЪ распрощался и засеменилЪ подЪ фикусами

бульвара Марны.Ъ У дверей лабораторииЪ КоттарЪ сказал доктору, что оченьЪ бы

хотел сЪ ним повидаться ещеЪ разЪ и попроситьЪ совета. Риэ, нервно скручивая

лежавшую в кармане таблицу, пригласил Коттара зайти к нему наЪ прием, но тут

же спохватился и сказал, что послезавтра будет в их квартале и под вечер сам

заглянет к нему.

ЪЪЪЪ Расставшись сЪ Коттаром, докторЪ поймал себя на том, что все этоЪ время

думаетЪ оЪ Гране.Ъ Он представлял его в самомЪ пекле чумнойЪ эпидемии --Ъ не

такой,Ъ конечно, как нынешняя,Ъ не слишком грозной, а во время какого-нибудь

мора,Ъ вошедшего вЪ историю.Ъ "ОнЪ изЪ тех,Ъ кого чумаЪ щадит". И тут же Риэ

припомнил вычитанное где-то утверждение, будто чума щадит людей тщедушныхЪ и

обрушивается в первуюЪ очередь на людейЪ могучейЪ комплекции.Ъ И,Ъ продолжая

размышлять об этом, доктор решил, что, судя поЪ виду Грана, у него есть своя

маленькая тайна.

ЪЪЪЪ НаЪ первыйЪ взгляд ЖозефЪ ГранЪ былЪ самымЪ типичным.Ъ мелким служащим.

Длинный, тощий, в широком не по мерке костюме, очевидно, нарочно покупает на

номер больше,Ъ надеется, такой дольше будет носиться.Ъ ВЪ нижней челюсти еще

сохранилось несколько зубов, зато в верхней не осталось ни единого. Когда он

улыбался, верхняяЪ губаЪ уползала к носуЪ иЪ зиялаЪ чернаяЪ дыраЪ рта.Ъ Если

добавитьЪ кЪ этомуЪ портретуЪ походкуЪ семинариста,Ъ неподражаемое искусство

скользить вдоль стенЪ и незаметноЪ протискиваться в двери, да еще застарелый

запах подвалаЪ и табачногоЪ дыма, всеЪ повадки личностиЪ незначительной, то,

согласитесьЪ сами,Ъ трудноЪ представитьЪ себе такогоЪ человека иначе какЪ за

письменным столом,Ъ сверяющегоЪ тариф для городских банно-душевыхЪ заведений

илиЪ подготовляющегоЪЪ дляЪ докладаЪ молодомуЪ делопроизводителюЪ материалы,

касающиесяЪ новой таксыЪ наЪ вывозЪ мусораЪ и домовых отбросов.Ъ ДажеЪ самый

непредвзятый наблюдатель решилЪ бы, что иЪ родился-тоЪ онЪ на светЪ лишь для

того,Ъ чтобыЪ выполнятьЪ скромную,Ъ но весьмаЪ полезнуюЪ работуЪ вЪ качестве

сверхштатногоЪ служащегоЪ мэрии за шестьдесят два франка тридцать сантимов в

день.

ЪЪЪЪ ИЪ действительно,ЪЪ именноЪЪ такоеЪЪ определение,ЪЪ поЪ словамЪЪ Грана,

фигурировалоЪ в его личном деле в графе "квалификация". КогдаЪ двадцатьЪ два

годаЪ назад он из-заЪ отсутствияЪ средствЪ вышелЪ изЪ учебного заведения, не

получивЪ диплома,Ъ и согласилсяЪ занять эту должность,Ъ ему, поЪ его словам,

намекнули, что аттестация неЪ за горами. Следует только в течение некоторого

времениЪ проявлятьЪ своюЪ компетентностьЪ вЪ щекотливыхЪ проблемах,Ъ которые

возникаютЪ передЪ нашей городской администрацией. АЪ потом, уверилиЪ его, он

непременноЪ дослужитсяЪ доЪ делопроизводителя,Ъ иЪЪ этоЪ позволитЪ емуЪ жить

безбедно.Ъ Впрочем, не тщеславие владело ЖозефомЪ Граном, как он и заверил с

грустной улыбкой.Ъ НоЪ перспективаЪ обеспеченногоЪ и честногоЪ существования

весьмаЪ его манила,Ъ тем болееЪ чтоЪ онЪ могЪ быЪ тогдаЪ сЪ чистойЪ совестью

отдаватьсяЪ любимомуЪ занятию. ЕслиЪ он согласился наЪ эту должность, тоЪ из

самыхЪ благородных побуждений и, если такЪ можно выразиться, во имя верности

некоему идеалу.

ЪЪЪЪ ЭтоЪ неопределенное положение длилось ужеЪ долгие годы, жизнь непомерно

дорожала, а окладЪ Грана оставался по-прежнему мизерным, хотяЪ заЪ это время

оклады несколькоЪ разЪ повышали. Он пожаловался на это Риэ, ведь никто вроде

бы не замечает его положения. ВотЪ здесь-то и коренитсяЪ самобытность Грана,

или, во всякомЪ случае, таков один из ее признаков. Он и в самом деле мог бы

сослаться если не наЪ своиЪ права, в которых не был особенно уверен, то,Ъ во

всякомЪ случае,Ъ на данные емуЪ вначале заверения.Ъ Но во-первых,Ъ начальник

канцелярии, пригласивший его на работу, давно умер, да и сам Гран не помнил,

вЪ каких именно выражениях ему посулилиЪ повышение.Ъ А главное,Ъ и, пожалуй,

самое главное, было то, что Жозеф Гран не умел находить нужных слов.

ЪЪЪЪ Вот эта характерная черта,Ъ насколько могЪ заметитьЪ Риэ, особенно ярко

рисовала нашегоЪ Грана. ИменноЪ этоЪ и мешало ему всякий раз написатьЪ давно

задуманную докладную или предпринять другие, соответствующие обстоятельствам

шаги.Ъ ЕслиЪ веритьЪ ему,Ъ онЪ чувствовалЪ себяЪ окончательноЪ неЪ способным

употребитьЪ какЪ слово "право",Ъ ибоЪ самЪ неЪ былЪ уверен в значенииЪ этого

понятия, так и слово "обещание", ибо оно прозвучало бы как прямое требование

воздатьЪ емуЪ должноеЪ и,Ъ следовательно,Ъ граничилоЪЪ быЪ сЪ дерзостью,Ъ не

слишком-то уместнойЪ дляЪ человека,Ъ занимающего столь скромное положение. С

другойЪ стороны,Ъ онЪ наотрезЪ отказывалсяЪЪ употреблятьЪ такиеЪ слова,Ъ как

"благосклонность", "ходатайство", "признательность", так как считал, что это

унижаетЪ егоЪ человеческоеЪ достоинство.. Так вотЪ из-за невозможности найти

точное выражение наш Гран продолжал выполнять самые скромные функции чуть не

до седых волос.Ъ Впрочем, какЪ опять-таки Гран самЪ сообщил докторуЪ Риэ, он

постепенно стал замечать, что с материальной стороны жизнь его так или иначе

обеспечена,Ъ вЪ основном ЪЪпотому,Ъ чтоЪ онЪ научилсяЪ приспосабливатьЪ свои

потребности к своим ресурсам. Тем самым он признавал справедливость любимого

изречения нашего мэра, крупного оранского промышленника, которыйЪ настойчиво

уверял, что вЪ конце концов (при этом мэр особенно налегал на слова "в конце

концов", ибоЪ наЪ них фактически базировалось все его рассуждение), итак,Ъ в

конце концов никогда не приходилось видеть,Ъ чтобы кто-нибудь умер с голоду.

Во всякомЪ случае, чуть ли не аскетическое существование, котороеЪ вел Жозеф

Гран,Ъ и в самомЪ деле в концеЪ концов освободило егоЪ от всех заботЪ такого

рода. Он продолжал подыскивать слова.

ЪЪЪЪ СкажемЪ прямо, что в известном смысле жизнь его могла служить примером.

Он принадлежал к числу людей, достаточно редких как в нашем городе, так и за

его пределами, которыеЪ имеют мужествоЪ отдаваться своим добрым чувствам. То

малое, что онЪ поведал о себеЪ доктору, и впрямь свидетельствовало о наличии

добротыЪ и сердечныхЪ привязанностях,Ъ оЪ чем в наши дниЪ неЪ каждый решится

сказать вслух. Без краски стыда говорил он, что любит племянников иЪ сестру,

единственную оставшуюся у него в живых родственницу, и каждые два года ездит

во Францию с ней повидаться.Ъ Он не скрывал, что до сих порЪ воспоминанияЪ о

родителях,Ъ которыхЪ онЪЪ потерялЪ ещеЪ вЪ молодости,Ъ причиняютЪ емуЪ боль.

Признавался, что ему особенно мил один колокол в их кварталеЪ -- каждый день

ровно в пять часов он звонил как-тоЪ необыкновенно приятно. Но для выражения

дажеЪ стольЪ простых чувств он с превеликой мукой подбирал нужные слова. Так

чтоЪ в концеЪ концовЪ именно этотЪ трудЪ поЪ подбору слов сталЪ главнойЪ его

заботой.Ъ "Ах, доктор, --Ъ говорилЪ он,Ъ --Ъ как быЪ мне хотелосьЪ научиться

выражать свои мысли!" И при каждой встрече с Риэ он повторял эту фразу.

ЪЪЪЪ В этот вечер,Ъ глядя вслед удалявшемуся Грану, Риэ вдруг понял, что тот

имел в виду: без сомнения, чиновник пишет книгуЪ или что-нибудь в этом роде.

ВсюЪ дорогуЪ до самойЪ лаборатории,Ъ кудаЪ онЪ наконецЪ добрался, мысльЪ эта

почему-то поддерживала Риэ. Он знал, что это глупо, но он не в состоянии был

поверитьЪ вЪ то,Ъ что чумаЪ и в самом деле может обосноваться вЪ городе, где

встречаются скромные чиновники, культивирующие какую-нибудь почтенную манию.

Точнее говоря, не знал, какое место отвести подобным маниям в условиях чумы,

и вывел отсюда заключение, что практически чуме неЪ разгулятьсяЪ среди наших

сограждан.

ЪЪЪЪ Назавтра,Ъ проявив незауряднуюЪ настойчивость, которая многимЪ казалась

простоЪ неуместной,Ъ докторЪ РиэЪ добилсяЪ отЪ префектуры согласияЪ на созыв

санитарной комиссии.

ЪЪЪЪ -- Что верно, то верно, население встревожено, -- признался Ришар. -- А

главное, ещеЪ эта болтовня, все эти преувеличения. Префект мне лично сказал:

"Если угодно, давайте действовать быстро, только не подымайте шума". Кстати,

он уверен, что это ложная тревога.

ЪЪЪЪ Бернар Риэ довез Кастеля в своей машине до префектуры.

ЪЪЪЪ -- Вам известно, что в департаменте нет сыворотки? -- спросил старик.

ЪЪЪЪ --Ъ Известно.Ъ ЯЪ звонилЪ наЪ склад.Ъ ДиректорЪ точно сЪ неба свалился.

Придется выписывать сыворотку из Парижа.

ЪЪЪЪ -- Надеюсь, что хоть волокиты не будет.

ЪЪЪЪ -- Я уже телеграфировал, -- ответил Риэ.

ЪЪЪЪ Префект встретил членов комиссии хотя и любезно, но не без нервозности.

ЪЪЪЪ -- Приступим,Ъ господа,Ъ --Ъ сказалЪ он,Ъ -- ДолженЪ лиЪ я резюмировать

создавшееся положение?

ЪЪЪЪ Ришар считал, что это лишнее. Врачам и так известно положение в городе.

Главное, пора уяснить себе, какие меры следует принять.

ЪЪЪЪ --Ъ Главное, -- грубоЪ перебил Ришара старик Кастель,Ъ главное, уяснить

себе -- чума это или нет.

ЪЪЪЪ Кто-тоЪ изЪ врачей изумленноЪ ахнул.Ъ Остальные, видимо,Ъ колебались. А

префект дажеЪ подскочил наЪ стуле и машинально оглянулся наЪ дверь,Ъ какЪ бы

желаяЪ удостовериться,Ъ чтоЪ этоЪ невероятноеЪ сообщениеЪ неЪ просочилосьЪ в

коридор. Ришар заявил, что,Ъ поЪ егоЪ мнению, не следует поддаваться панике:

речьЪ идет оЪ лихорадке, правдаЪ осложненной воспалениемЪ паховых желез, это

все, что можно сказать в данный момент; а в науке,Ъ как и в жизни,Ъ гипотезы

всегдаЪ опасны.Ъ СтарикЪ Кастель,Ъ спокойно покусывавшийЪ желтый от никотина

кончик уса, вскинул на РиэЪ светлые глаза. ПотомЪ благодушным взглядом обвел

присутствующих и заметил, что, по его твердому убеждению, как раз это и есть

чума.Ъ НоЪ ежелиЪ признатьЪ этотЪ фактЪ официально,Ъ тоЪ придетсяЪ принимать

драконовскиеЪ меры.Ъ ВЪ сущности,Ъ онЪ уверен,Ъ чтоЪ именноЪ этоЪ пугает его

уважаемыхЪ коллег,Ъ аЪ разЪ так,ЪЪ онЪ радиЪ ихЪЪ спокойствияЪ охотноЪ готов

согласиться,Ъ что это не чума. Префект нервно заерзал на стуле и сказал, что

при всех условиях такие рассуждения неправильны.

ЪЪЪЪ --Ъ ВажноЪ не то,Ъ правильныеЪ илиЪ нет,Ъ важно,Ъ чтобыЪ ониЪ заставили

задуматься.

ЪЪЪЪ Так как Риэ молчал, его попросили высказать свое мнение.

ЪЪЪЪ --Ъ РечьЪ идетЪ оЪ лихорадкеЪ тифозногоЪ характера,Ъ ноЪ сопровождаемой

образованием бубоновЪ иЪ осложненнойЪ рвотами. ЯЪ произвел надсечку бубонов.

ТакимЪ образомЪ я смогЪ сделатьЪ анализы,Ъ и лабораторияЪ предполагает,Ъ что

обнаруженныйЪ еюЪ микроб,Ъ очевидно,Ъ чумной. НоЪ радиЪ полной объективности

следуетЪ добавить,Ъ чтоЪ найденныйЪ микробЪ имеетЪ известныеЪ отклоненияЪ от

классического описания чумного микроба.

ЪЪЪЪ РишарЪ подчеркнул,Ъ что именно это обстоятельство иЪ должно насторожить

врачей,Ъ чтоЪ необходимо поэтому дождаться результатов целой серии анализов,

благо они производятся уже несколько дней.

ЪЪЪЪ --Ъ Раз микроб способен в течениеЪ трехЪ суток в четыреЪ раза увеличить

объем селезенки,Ъ --Ъ после короткойЪ паузы заговорил Риэ, --Ъ провоцировать

воспалениеЪ лимфатическихЪ железЪ брыжейки,Ъ причемЪ ониЪ достигаютЪ размера

апельсина иЪ наполнены кашеобразной материей, тут, по-моему,Ъ не можетЪ быть

места дляЪ колебаний. Очаги заразы непрестанно множатся. ЕслиЪ не остановить

болезнь, принявшую такие размеры, она вполне способнаЪ убить половину города

в течение двух, а то и меньше месяцев. И стало быть, не так уж важно, как вы

будете величать эту болезнь -- чумой или лихорадкой.Ъ Важно одно -- помешать

ей убить половину города.

ЪЪЪЪ Ришар возразил, что не следует сгущать краски, что заразность болезни к

тому же еще не установлена, коль скоро родные заболевших живы и здоровы.

ЪЪЪЪ -- Но больные-то умирают, -- заметил Риэ. -- Разумеется, риск заражения

--Ъ величинаЪ неЪ абсолютная, вЪ противномЪ случае болезньЪ возрасталаЪ бы с

угрожающей прогрессией и привелаЪ бы кЪ молниеносной гибели всего населения.

Правильно, не надо сгущать краски. А принимать соответствующие меры надо.

ЪЪЪЪ РишарЪ позволил себе подытожить прения,Ъ напомнивЪ присутствующим,Ъ что

еслиЪЪ толькоЪ эпидемияЪ самаЪ неЪ перестанетЪ расти,Ъ придетсяЪ пресечьЪ ее

распространение, применяя строгие меры профилактики, предписанные законом, а

чтобы сделать это,Ъ нужноЪ официально признать,Ъ что речь идетЪ о чуме;Ъ но,

поскольку пока что нет полной уверенности, надо еще и еще раз все продумать.

ЪЪЪЪ --Ъ Вопрос неЪ в том, -- возразил Риэ, --Ъ каковы меры,Ъ предписываемые

законом, строги ониЪ илиЪ нет, дело в другом -- следует ли прибегнуть к ним,

чтобыЪЪ предотвратитьЪ гибельЪЪ половиныЪЪ города.ЪЪ ВсеЪ прочееЪЪ --ЪЪ дело

администрации,Ъ иЪ неЪ случайноЪ вЪЪ нашемЪ законодательствеЪЪ предусмотрены

префекты, которым надлежит решать подобные вопросы.

ЪЪЪЪ -- Бесспорно, -- подтвердил префект, -- но дляЪ этого необходимо, чтобы

вы официально признали, что идет речь об эпидемии чумы.

ЪЪЪЪ --Ъ Если мы и не признаем, --Ъ сказал Риэ,Ъ -- она все равноЪ уничтожит

половину города.

ЪЪЪЪ Тут заговорил явно нервничавший Ришар:

ЪЪЪЪ -- ВсеЪ дело вЪ том,Ъ что наш коллега верит, будто этоЪ чума. Это видно

хотя бы из его описаний синдрома заболевания.

ЪЪЪЪ Риэ возразил, что он описывал вовсе не синдром, а лишь то, что наблюдал

своимиЪ собственными глазами.Ъ А наблюдалЪ он бубоны, пятна на теле, высокую

температуру, бред, летальный исход в течение двух суток. Решится ли господин

РишарЪ соЪ всейЪ ответственностьюЪ утверждать, что эпидемия прекратится сама

собой без принятия строгих профилактических мер?

ЪЪЪЪ Ришар замялся и взглянул на Риэ:

ЪЪЪЪ -- Ответьте мне положа рукуЪ на сердце, вы действительно считаете,Ъ что

это чума?

ЪЪЪЪ -- Вы не так ставите вопрос. Дело не в терминах, дело в сроках.

ЪЪЪЪ -- Значит, по вашемуЪ мнению, -- сказалЪ префект, --Ъ чума это, нет ли,

всеЪ равно следует принять профилактическиеЪ меры,Ъ предписываемые на случай

чумных эпидемий.

ЪЪЪЪ -- Если вам необходимо знать мое мнение, считаю, что это так.

ЪЪЪЪ Врачи посовещались, и Ришар в конце концов заявил:

ЪЪЪЪ --Ъ Следовательно,ЪЪ намЪ придетсяЪ взятьЪ наЪ себяЪ ответственностьЪ и

действовать так, словно болезнь эта и есть чума.

ЪЪЪЪ Эта формулировка была горячо поддержана всеми присутствующими.

ЪЪЪЪ -- А ваше мнение, дорогой коллега? -- спросил Ришар.

ЪЪЪЪ -- Формулировка мне безразлична, -- ответил Риэ. -- Скажем проще, мы не

вправеЪ действовать так,Ъ будтоЪ половинеЪ жителей нашего городаЪ неЪ грозит

гибель, иначе они и в самом деле погибнут.

ЪЪЪЪ РиэЪ уехал,Ъ оставивЪ своих коллег вЪ состоянии раздражения.Ъ ИЪ вскоре

где-тоЪ в предместье, пропахшем саломЪ и мочой,Ъ истошноЪ вопившая женщина с

кровоточащимиЪ бубонамиЪ в паху повернула к нему своеЪ изглоданноеЪ болезнью

лицо.

ЪЪЪЪ На следующий деньЪ после совещанияЪ болезнь сделала еще одинЪ небольшой

скачок.Ъ Сведения о ней просочились дажеЪ в газеты, правда пока ещеЪ в форме

вполне безобидных намеков. АЪ еще через день Риэ прочитал одно изЪ маленьких

беленькихЪ объявлений, которые префектура спешно расклеила вЪ самых укромных

уголках города. Из них никак уж нельзяЪ былоЪ заключить,Ъ чтоЪ власти отдают

себе ясныйЪ отчетЪ вЪ серьезностиЪ создавшегося положения. Предлагаемые меры

были отнюдь не драконовскими, и создавалось впечатление, будто власти готовы

пожертвоватьЪ многим,ЪЪ лишьЪ быЪ неЪ встревожитьЪ общественноеЪ мнение.Ъ Во

вступительнойЪ частиЪ распоряженияЪ сообщалось,Ъ чтоЪ вЪ коммунеЪ ОранЪ было

зарегистрированоЪ несколько случаевЪ злокачественной лихорадки,Ъ но пока еще

рано говорить о ее заразности. Симптомы заболевания недостаточно характерны,

дабы вызватьЪ серьезнуюЪ тревогу,Ъ и нетЪ никакогоЪ сомнения, чтоЪ население

сумеет сохранить спокойствие. Тем не менееЪ поЪ вполне понятным соображениям

благоразумия префектЪ все же решил принять кое-какие превентивные меры.Ъ Эти

мерыЪ приЪ условии,Ъ чтоЪ ониЪЪ будутЪ правильноЪЪ понятыЪ иЪ неукоснительно

выполнятьсяЪ населением, помогут вЪ корнеЪ пресечь угрозуЪ эпидемии. Поэтому

префект ниЪ на минуту не сомневается, что средиЪ вверенного ему населения он

найдет преданнейших помощников, которые охотно поддержат его личные усилия.

ЪЪЪЪ Затем вЪ объявлении приводился список мер, среди коих предусматривалась

борьба с грызунами, поставленная на научную ногу: уничтожение крыс с помощью

ядовитых газовЪ в водостоках,Ъ неусыпный надзор за качеством питьевойЪ воды.

Далее гражданам рекомендовалось всячески следить за чистотой, а в конце всем

оранцам -- разносчикам блох предлагалось явиться вЪ городские диспансеры.Ъ С

другойЪ стороны,ЪЪ родныеЪЪ обязаныЪ немедленноЪЪ сообщатьЪ оЪ всехЪ случаях

заболевания, установленного врачами, и неЪ препятствовать изоляции больных в

специальныхЪ палатахЪ больницы.Ъ ОборудованиеЪ палатЪ обеспечивает излечение

больных в минимальные сроки с максимальными шансами на полное выздоровление.

ВЪЪ дополнительныхЪЪ параграфахЪЪ говорилосьЪ обЪЪ обязательнойЪ дезинфекции

помещения,Ъ где находилсяЪ больной, а также перевозочных средств.Ъ А во всем

прочем власти ограничилисьЪ тем,Ъ чтоЪ рекомендовалиЪ родственникамЪ больных

проходить санитарный осмотр.

ЪЪЪЪ Доктор Риэ резкоЪ отвернулся отЪ афишкиЪ и направился к себе домой; там

его уже ждал Жозеф Гран и, заметив врача, взмахнул руками.

ЪЪЪЪ -- Знаю, знаю, -- сказал Риэ, -- цифры растут. Накануне в городе умерло

околоЪ десятиЪ больных.Ъ ДокторЪ сказалЪ Грану, что,Ъ возможно,Ъ вечером они

увидятся, так как он собирается навестить Коттара.

ЪЪЪЪ --Ъ Прекрасная мысль, -- одобрил Гран. --Ъ Ваши визиты явно идут ему на

пользу, он кое в чем переменился.

ЪЪЪЪ -- В чем же?

ЪЪЪЪ -- Вежливый стал.

ЪЪЪЪ -- А раньше не был?

ЪЪЪЪ ГранЪ замялся.Ъ СказатьЪ прямо,Ъ что Коттар невежливый,Ъ он неЪ могЪ --

выражениеЪ казалосьЪ емуЪ неточным. ПростоЪ он замкнутый,Ъ молчаливый, прямо

дикий вепрь какой-то. Да и вся жизньЪ Коттара ограничивается сидением у себя

вЪ комнате, посещениемЪ скромногоЪ ресторанчикаЪ иЪ какими-тоЪ таинственными

вылазками. ОфициальноЪ он числилсяЪ комиссионеромЪ по продаже вин и ликеров.

ВремяЪ от времениЪ кЪ нему являлись посетители,Ъ два-три человека, очевидно,

клиенты. Иногда вечерами ходит вЪ кино напротив их дома.Ъ Гран заметил даже,

чтоЪЪ КоттарЪ отдаетЪ явноеЪ предпочтениеЪЪ гангстерскимЪ фильмам.Ъ ВЪ любых

обстоятельствах комиссионер держался замкнуто и недоверчиво.

ЪЪЪЪ Теперь, по словам Грана, все изменилось.

ЪЪЪЪ -- Боюсь, я не сумею выразиться точно, но у меня,Ъ видите ли, создалось

впечатление, будтоЪ онЪ хочетЪ примириться,Ъ что ли, с людьми,Ъ завоевать их

симпатию. СталЪ соЪ мнойЪ заговаривать,Ъ как-то даже предложил пойтиЪ вместе

погулять, и яЪ неЪ сумелЪ отказаться. Впрочем, онЪ меня интересует,Ъ ведь, в

сущности, я спас ему жизнь.

ЪЪЪЪ После попыткиЪ кЪ самоубийству Коттара еще никто не посещал. Он главным

образом старался заслужить расположение и соседей, и лавочников. Никогда еще

никто так мягкоЪ не говорил сЪ бакалейщиками,Ъ никогдаЪ с таким интересом не

выслушивал рассказов хозяйки табачной лавочки.

ЪЪЪЪ -- Кстати,Ъ хозяйкаЪ эта чистая ехидна, -- добавил Гран. -- Я сказал об

этом Коттару,Ъ а он ответил, чтоЪ яЪ ошибаюсь, что и в ней тожеЪ естьЪ много

хорошего, надо только уметь приглядеться.

ЪЪЪЪ Наконец, раза два-триЪ Коттар водил Грана в самые шикарные рестораны Ъи

кафе. Он просто стал их завсегдатаем. "ТамЪ приятно посидеть, -- говорил он,

-- да и общество приличное".Ъ Гран заметил, чтоЪ весь обслуживающий персонал

относитсяЪ кЪ Коттару сЪ преувеличенным вниманием,Ъ иЪ разгадалЪ причинуЪ --

комиссионер раздавал непомерно крупные чаевые. По всей видимости, Коттар был

весьмаЪ чувствителен к изъявлениям благодарностиЪ со стороны обласканныхЪ им

официантов.Ъ Как-то, когдаЪ сам метрдотельЪ проводил ихЪ до вестибюля и даже

подал ему пальто, Коттар сказал Грану:

ЪЪЪЪ -- Славный парень и может при случае засвидетельствовать.

ЪЪЪЪ -- Как засвидетельствовать, что?..

ЪЪЪЪ Коттар замялся.

ЪЪЪЪ -- Ну... ну что я, скажем, неплохой человек.

ЪЪЪЪ Впрочем, изредка он еще взрывалсяЪ по-прежнему. Недавно, когда лавочник

был с ним не так любезен, какЪ обычно,Ъ он вернулся домой, неЪ помня себя от

гнева.

ЪЪЪЪ -- Экая гадина! С другими снюхался, -- твердил он.

ЪЪЪЪ -- С кем это с другими?

ЪЪЪЪ -- Да со всеми.

ЪЪЪЪ ГранЪ сам присутствовал при нелепейшей сцене, разыгравшейсяЪ в табачной

лавочке.Ъ Коттар с хозяйкойЪ велиЪ оживленную беседу, но вдруг она почему-то

заговорила об аресте,Ъ происшедшем недавно иЪ нашумевшем на весь Алжир. Речь

шла о молодом служащем торговой конторы, который убил на пляже араба[14].

ЪЪЪЪ -- Запрятать быЪ всю эту шваль за решетку, -- сказала хозяйка, -- тогда

бы честные люди могли хоть свободно вздохнуть...

ЪЪЪЪ НоЪ фразы своей она кончить не успела, потому что Коттар как оглашенный

бросилсяЪ прочь из лавчонки и даже не извинился. Гран и хозяйкаЪ обомлели от

удивления.

ЪЪЪЪ ВпоследствииЪ ГранЪ счелЪ необходимымЪ сообщитьЪ РиэЪ ещеЪ оЪ кое-каких

переменах,ЪЪ происшедшихЪ сЪ Коттаром.Ъ ТотЪЪ обычноЪ придерживалсяЪЪ весьма

либеральныхЪ убеждений.Ъ Например,Ъ любимым егоЪ присловьемЪ было:Ъ "Большие

всегдаЪ пожираютЪ малых".Ъ НоЪ сЪ некоторыхЪ порЪ онЪ покупает толькоЪ самую

благомыслящуюЪ оранскую газету, и невольно создается впечатление, будто он с

неким умысломЪ садится читатьЪ ее в общественныхЪ местах.Ъ Или вот несколько

днейЪ назад,Ъ ужеЪ после выздоровления, он, узнав,Ъ что ГранЪ идет на почту,

попросил его перевести стоЪ франков сестре -- каждыйЪ месяц он переводилЪ ей

эту сумму. Но когда Гран уже собрался уходить, Коттар его окликнул:

ЪЪЪЪ --Ъ Пошлите-ка лучше двести франков, -- сказалЪ он, -- то-то удивится и

обрадуется. Она небось считает, что я о ней и думать забыл. Но на самом деле

я к ней очень привязан.

ЪЪЪЪ Наконец, уЪ них с Граном произошла любопытная беседа. Коттар,Ъ которого

уже давноЪ интриговалиЪ вечерние занятия Грана, насел на него с вопросами, и

тому пришлось дать ответ.

ЪЪЪЪ -- Значит, вы пишете книгу? -- сказал Коттар.

ЪЪЪЪ -- Если угодно, да, но это, пожалуй, более сложно!

ЪЪЪЪ --Ъ Ox,Ъ -- воскликнулЪ Коттар, --Ъ как бы мне тожеЪ хотелосьЪ заняться

писанием!

ЪЪЪЪ Гран не могЪ скрыть своего удивления,Ъ иЪ КоттарЪ смущенно пробормотал,

что, мол, с художника все взятки гладки.

ЪЪЪЪ -- Но почему же? -- спросил Гран.

ЪЪЪЪ --Ъ ПростоЪ потому,Ъ что художнику даноЪ больше прав, чем всемЪ прочим.

Каждому это известно. Ему все с рук сходит.

ЪЪЪЪ -- Ну что ж, --Ъ сказал РиэЪ ГрануЪ вЪ то самоеЪ утро, когда он впервые

прочел объявление префектуры, -- эта история с крысамиЪ сбилаЪ егоЪ с толку,

как, впрочем, и многих других. А может, он просто боится заразы.

ЪЪЪЪ -- Не думаю, -- отозвался Гран, -- и если, доктор, вы хотитеЪ знать мое

мнение...

ЪЪЪЪ ПодЪ окнами,Ъ оглушая выхлопами, прошла машина службы дератизации.Ъ Риэ

молчал и, только когда грохот утих вдали, рассеянно спросил Грана, что же он

думает о Коттаре. Гран многозначительно поглядел на доктора.

ЪЪЪЪ -- У этого человека, -- проговорил он, -- что-то на совести.

ЪЪЪЪ ДокторЪ пожал плечами. ПравильноЪ сказал тогда полицейскийЪ комиссар --

дел без того хватает.

ЪЪЪЪ К вечеру у Риэ состоялся разговор с Кастелем. Сыворотка еще не прибыла.

ЪЪЪЪ -- Да и поможет ли она? -- спросил Риэ. -- Бацилла необычная.

ЪЪЪЪ -- Ну, знаете, я придерживаюсь иного мнения, -- возразил Кастель.Ъ -- У

этих тварей почему-то всегда необычный вид. Но в сущности, это одно и то же.

ЪЪЪЪ -- Вернее, это ваше предположение. Ведь на самом Ъделе мы ничего толком

не знаем.

ЪЪЪЪ -- Понятно, предположение. Но и другие тоже только предполагают.

ЪЪЪЪ В течение всего дня доктор ощущал легкое головокружение, оно охватывало

его всякийЪ разЪ при мысли о чуме. ВЪ конце концов он вынужден был признать,

что ему страшно. ДваждыЪ он заходил в переполненноеЪ кафе. И он, как Коттар,

нуждалсяЪ в человеческом тепле. Риэ считал, что это глупо, но именно поэтому

вспомнил, что обещал нынче навестить комиссионера.

ЪЪЪЪ Когда вечером доктор вошел к Коттару, тот стоял в столовой около стола.

На столе лежал раскрытый детективный роман. Между тем уже вечерелоЪ и читать

в сгущавшейся темноте было трудновато. Вернее всего. Коттар еще за минуту до

того сидел у стола и размышлял в наступивших сумерках. Риэ осведомился о его

самочувствии.Ъ Коттар, усаживаясь, буркнул,Ъ что ему лучшеЪ и было бы совсем

хорошо,Ъ еслиЪ бы им никто неЪ занимался. Риэ заметил, что не можетЪ человек

вечно находиться в одиночестве.

ЪЪЪЪ -- Да нет, я не о том.Ъ Я оЪ тех людях, которые занимаются только одним

-- как бы всем причинить побольше неприятностей.

ЪЪЪЪ Риэ промолчал.

ЪЪЪЪ -- Заметьте,Ъ я не оЪ себе говорю. Я вот тут читал роман. Однажды утром

ни с того ни с сего хватают одного бедолагу. Оказывается, им интересовались,

а он и не знал.Ъ Говорили о нем во всяких бюро, заносили его имя в карточки.

Что жЪ по-вашему,Ъ этоЪ справедливо?Ъ Значит,Ъ по-вашему, людиЪ имеютЪ право

проделывать такое с человеком?

ЪЪЪЪ --Ъ ЭтоЪ уж зависитЪ от обстоятельств, --Ъ сказал Риэ. --Ъ ВЪ известном

смысле вы правы, не имеют. Но это вопрос второстепенный. Нельзя вечно сидеть

взаперти. Надо почаще выходить.

ЪЪЪЪ Коттар, явно нервничая, ответил, что он выходит каждый день и что, если

понадобится,Ъ весь квартал может за негоЪ свидетельствовать. У негоЪ даже за

пределами их квартала есть знакомые.

ЪЪЪЪ -- Знаете господина Риго, архитектора? Мы с ним приятели.

ЪЪЪЪ В комнате постепенно сгущались сумерки. Окраинная улица оживала, и там,

внизу,Ъ глухойЪ возгласЪ облегченияЪ приветствовалЪ светЪ вдругЪ вспыхнувших

фонарей. Риэ вышелЪ на балкон,Ъ и КоттарЪ поплелся за ним. Со всех окрестных

кварталов, как и ежевечернеЪ в нашем городе, легкий ветерок гнал перед собой

шорохи, запахЪ жареногоЪ мяса, радостныйЪ и благоуханный бормотЪ свободы, до

краев переполнявшийЪ улицу, где весело шумела молодежь.Ъ Еще совсемЪ недавно

РиэЪ любилЪ этот милыйЪ час --Ъ ночную мглу, хриплые крики невидимыхЪ отсюда

кораблей, гул, идущий от моря, от растекающейся по улицам толпы. Но сегодня,

когда он уже знал все, его не покидало гнетущее чувство.

ЪЪЪЪ -- Может, зажжем свет? -- предложил он Коттару.

ЪЪЪЪ Вспыхнул электрическийЪ свет, и Коттар, ослепленноЪ моргая, взглянул на

врача.

ЪЪЪЪ -- Скажите, доктор, если я заболею, вы возьмете меня к себе в больницу?

ЪЪЪЪ -- Почему бы и нет...

ЪЪЪЪ ТутЪЪ КоттарЪ спросил,ЪЪ бываютЪЪ лиЪ такиеЪ случаи,ЪЪ чтобыЪ человека,

находящегосяЪ наЪ излечении вЪ клиникеЪ илиЪ вЪ больнице, арестовывали.Ъ Риэ

ответил,Ъ чтоЪ такое инойЪ разЪ бывает,Ъ ноЪ при этом учитываетсяЪ состояние

больного.

ЪЪЪЪ -- Я вам доверяю, -- сказал Коттар.

ЪЪЪЪ Потом он спросил, не можетЪ лиЪ доктор довезти егоЪ доЪ центра на своей

машине...

ЪЪЪЪ ВЪ центре толпаЪ наЪ улицахЪ былаЪ уже неЪ такаяЪ густая,Ъ даЪ иЪ свету

поубавилось.Ъ НоЪ у подъездовЪ домов еще шумела детвора. По просьбеЪ Коттара

докторЪ остановил машинуЪ околоЪ стайкиЪ ребятишек.Ъ ОниЪ с громкими криками

играли вЪ классы. ОдинЪ из них, с безупречным пробором в гладкоЪ прилизанных

волосах, но с чумазойЪ физиономией, вперилЪ в Риэ упорный,Ъ смущающий взгляд

своих светлых глаз. Риэ потупился. Коттар вышел из машины и, стоя на обочине

тротуара, пожал доктору руку.Ъ Он заговорил хриплым, сдавленным голосом. При

разговоре он то и дело оглядывался.

ЪЪЪЪ -- Вот люди болтают об эпидемии. Это правда, доктор?

ЪЪЪЪ -- Люди всегда болтают, оно и понятно, -- отозвался доктор.

ЪЪЪЪ -- Вы правы. Самое большее помрет десяток-другой, подумаешь,Ъ невидаль!

Нет, нам не это нужно.

ЪЪЪЪ Мотор приглушенноЪ взревел.Ъ Риэ держал ладонь на рукоятке переключения

скоростей.ЪЪ АЪЪ самЪЪ сноваЪ взглянулЪ наЪ мальчика,ЪЪ которыйЪ по-прежнему

рассматривал его степенно иЪ важно. И вдруг, безЪ всякого перехода,Ъ мальчик

улыбнулся ему во весь рот.

ЪЪЪЪ -- А что, по-вашему, нам нужно? -- спросил доктор, улыбаясь в ответ.

ЪЪЪЪ Коттар вдругЪ ухватился заЪ дверцу машины и, преждеЪ чем уйти,Ъ крикнул

злобным голосом, в котором дрожали слезы:

ЪЪЪЪ -- Землетрясение, вот что! Да посильнее.

ЪЪЪЪ ОднакоЪ назавтра никакого землетрясения не произошло, и Риэ провел весь

день в бесконечных разъездах по городу, в переговорах сЪ родными пациентов и

спорахЪ с самимиЪ пациентами. Никогда ещеЪ профессияЪ врачаЪ не казалась Риэ

стольЪ тяжкой.Ъ До сих порЪ получалось так, чтоЪ самиЪ больные облегчали его

задачу, полностью ему вверялись.Ъ А сейчас, впервые в своей практике, доктор

наталкивалсяЪ на непонятнуюЪ замкнутость пациентов,Ъ словно бы забившихсяЪ в

самую глубинуЪ своего недуга и глядевших на негоЪ с недоверием и удивлением.

НачиналасьЪ борьба, к которой он еще не привык. И когдаЪ около десяти вечера

машина остановиласьЪ передЪ домомЪ старика астматикаЪ --Ъ визит кЪ немуЪ Риэ

отложилЪ напоследок,Ъ --Ъ онЪ сЪЪ трудомЪ поднялсяЪ сЪ сиденья.Ъ ОнЪ медлил,

вглядываясь в темную улицу, черное небо, на котором то вспыхивали,Ъ то гасли

звезды. Старик астматикЪ ждал его, сидя на постели. ДышалЪ он полегче и, как

обычно,Ъ считал горошины, перекладывая их изЪ одной кастрюлиЪ вЪ другую.Ъ На

доктора он взглянул даже весело:

ЪЪЪЪ -- Значит, доктор, холера началась?

ЪЪЪЪ -- Откуда вы взяли?

ЪЪЪЪ -- В газете прочел, да и по радио тоже объявляли.

ЪЪЪЪ -- Нет, это не холера.

ЪЪЪЪ -- Опять наши умники все раздули, -- возбужденно отозвался старик.

ЪЪЪЪ -- А вы не верьте, -- посоветовал доктор.

ЪЪЪЪ Он уже осмотрел больного и сидел теперь посреди этой жалко обставленной

столовой. Да,Ъ емуЪ было страшно. ОнЪ знал, что вотЪ здесь, в пригороде, его

будут ждать завтра утромЪ сЪ десяток больных, не отрывающихЪ глазЪ отЪ своих

бубонов.ЪЪ ТолькоЪЪ вЪЪ двух-трехЪ случаяхЪЪ рассечениеЪЪ бубоновЪЪ принесло

положительныеЪЪ результаты.ЪЪ НоЪЪ дляЪЪ большинстваЪ больныхЪЪ единственная

перспективаЪЪ --Ъ больница,ЪЪ аЪ он,Ъ врач,Ъ знал,Ъ чтоЪЪ такоеЪ больницаЪ в

представлении бедноты. "Не желаю, чтобы они на нем опыты делали", -- заявила

ему женаЪ одногоЪ больного. НикакихЪ опытовЪ они на немЪ делать не будут, он

умрет, иЪ все.Ъ Принятые меры недостаточны,Ъ это более чем очевидно.Ъ АЪ что

такое "специальноЪ оборудованные палаты",Ъ кто-кто, а Риэ знал отлично:Ъ два

корпусаЪ наспех освободят отЪ незаразных больных,Ъ окна законопатят,Ъ вокруг

поставят санитарный кордон. Если эпидемия не угаснет стихийно, ее не одолеть

административными мерами такого порядка.

ЪЪЪЪ Однако вечерниеЪ официальные сообщения былиЪ все ещеЪ полныЪ оптимизма.

Наутро агентство Инфдок объявило, что распоряжение префектуры было встречено

населением весьмаЪ благожелательно иЪ что ужеЪ сообщеноЪ оЪ тридцати случаях

заболевания. Кастель позвонил Риэ:

ЪЪЪЪ -- Сколько коек в корпусах?

ЪЪЪЪ -- Восемьдесят.

ЪЪЪЪ -- А в городе, надо полагать, больше тридцати больных?

ЪЪЪЪ --Ъ Да, многие напуганы, а о других, их, верно, гораздо больше,Ъ просто

еще не успели сообщить.

ЪЪЪЪ -- А погребение не контролируется?

ЪЪЪЪ -- Нет.Ъ ЯЪ звонил Ришару, сказал,Ъ чтоЪ необходимо принятьЪ строжайшие

меры,Ъ а не отыгрываться пустыми фразами и что необходимо воздвигнуть против

эпидемии настоящий барьер или вообще тогда уж лучше ничего не делать.

ЪЪЪЪ -- Ну и что?

ЪЪЪЪ -- Он не имеетЪ соответствующихЪ полномочий. А по моему мнению, болезнь

будет прогрессировать.

ЪЪЪЪ И в самом деле, уже через три дня обаЪ корпуса были забиты больными. По

сведениям Ришара, собирались закрыть школуЪ и устроить в ней вспомогательный

лазарет. Риэ ждал сыворотки и тем временемЪ вскрывал бубоны. Кастель вытащил

на свет божий все свои старые книги и часами сидел в библиотеке.

ЪЪЪЪ --Ъ КрысыЪ дохли от чумы или отЪ какой-тоЪ другой болезни, весьма с ней

схожей, -- пришелЪ он к выводу. -- Они распустили блох,Ъ десятки тысяч блох,

которые,ЪЪ еслиЪЪ неЪЪ принятьЪ вовремяЪЪ мер,Ъ будутЪ разноситьЪ заразуЪЪ в

геометрической прогрессии.

ЪЪЪЪ Риэ молчал.

ЪЪЪЪ ВЪ этиЪ дниЪ погода, по-видимому, установилась. Солнце выпило последние

лужи, стоявшие после недавнихЪ ливней. Все располагало к безмятежности --Ъ и

великолепнаяЪ голубизна неба, откудаЪ лился желтый свет, и гудение самолетов

средиЪ нарождающейся жары.Ъ А тем временемЪ за последниеЪ четыре дня болезнь

сделала четыре гигантскихЪ скачка: шестнадцатьЪ смертныхЪ случаев,Ъ двадцать

четыре, двадцать восемь и тридцать два. На четвертый день былоЪ объявлено об

открытииЪЪ вспомогательногоЪ ЪлазаретаЪ вЪ помещенииЪ детскогоЪЪ сада.Ъ Наши

сограждане, которые раньше старались скрыть свою тревогу под веселой шуткой,

ходили теперь пришибленные, как-то сразу примолкли.

ЪЪЪЪ Риэ решился позвонить префекту.

ЪЪЪЪ -- Принятые меры недостаточны.

ЪЪЪЪ -- Мне дали цифры, -- сказал префект, -- они и в самом деле тревожные.

ЪЪЪЪ -- Они более чем тревожны, они не оставляют сомнения.

ЪЪЪЪ -- Запрошу приказа у генерал-губернатора.

ЪЪЪЪ Риэ тут же позвонил Кастелю.

ЪЪЪЪ -- Приказы! Тут не приказы нужны, а воображение!

ЪЪЪЪ -- Что слышно насчет сыворотки?

ЪЪЪЪ -- Прибудет на той неделе.

ЪЪЪЪ ЧерезЪ посредствоЪ доктораЪ РишараЪ префектура попросила РиэЪ составить

доклад, который намеревались переслатьЪ в столицу колонии, чтобы затребовать

распоряжений.Ъ РиэЪ привелЪ вЪ докладеЪ цифры, а такжеЪ клиническое описание

болезни. ВЪ тот же день было зарегистрировано около сорока смертных случаев.

Префект наЪ свой, какЪ он выражался, риск решил со следующегоЪ же дня ввести

более строгие меры. По-прежнему горожанам вменялось в обязанность заявлять о

всехЪ случаяхЪ заболевания,Ъ аЪ больныеЪ вЪ обязательномЪ порядкеЪ подлежали

изоляции.Ъ Дома,Ъ гдеЪ обнаруживалисьЪ больные,Ъ предписывалось очиститьЪ и'

продезинфицировать; люди, находившиеся в контактеЪ с больными,Ъ обязаны были

пройти карантин;Ъ похоронамиЪ займутсяЪ городскиеЪ власти,Ъ согласноЪ особым

указаниям префектуры.Ъ АЪ еще черезЪ день самолетомЪ прибылаЪ сыворотка. Для

лечения заболевших ее хватало. Но если эпидемии суждено распространиться, ее

явно не хватит.Ъ На телеграфныйЪ запросЪ докторуЪ РиэЪ ответили, чтоЪ запасы

сыворотки кончились и что приступили к изготовлению новой партии.

ЪЪЪЪ АЪ темЪ временем из всех предместий на рынкиЪ пришлаЪ весна. Тысячи роз

увядали в корзинах, расставленныхЪ вдоль тротуаров, и над всем городомЪ веял

леденцовый запах цветов. Внешне ничего словноЪ бы не изменилось. По-прежнему

в часы пик трамваи были набиты битком, а днем ходили пустые и грязные. Тарру

по-прежнемуЪ вел наблюдение надЪ старичком, и по-прежнему старичокЪ плевал в

кошек. Как и всегда, ГранЪ вечерами спешил домой к своимЪ загадочным трудам.

КоттарЪ кружил поЪ городу, аЪ господин Отон,Ъ следователь, дрессировалЪ свой

домашний зверинец. Старик астматик, как обычно, перекладывал свой горошек, и

изредка на улицах встречали журналистаЪ Рамбера, спокойно иЪ сЪ любопытством

озиравшегося по сторонам. Вечерами все та же толпа высыпала наЪ тротуары,Ъ и

передЪ кинотеатрамиЪ выстраивалисьЪ очереди.Ъ Впрочем,Ъ эпидемия,Ъ казалось,

отступила, за последние дни насчитывалось только с десяток смертных случаев.

Потом вдругЪ кривая смертности резкоЪ пошла вверх. ВЪ тот день, когдаЪ снова

было зарегистрированоЪ тридцать смертей, БернарЪ Риэ перечитывал официальную

депешу,Ъ личноЪ врученную ему префектомЪ со словами:Ъ "Перетрусили".Ъ Депеша

гласила: "Официально объявить о чумной эпидемии. Город считать закрытым".

Часть вторая

 Можно смело сказать, что именно с этого момента чума стала нашим общим

делом. До этого каждый из наших сограждан, несмотря на тревогу и недоумение,

порожденные этими из ряда вон выходящими событиями, продолжал как мог

заниматься своими делами, оставаясь на своем прежнем месте. И разумеется,

так оно и должно было идти дальше. Но как только ворота города захлопнулись,

все жители, вдруг и все разом, обнаружили, и сам рассказчик в том числе, что

угодили в одну и ту же западню и что придется как-то к ней

приспосабливаться. Вообразите себе, к примеру, что даже такое глубоко личное

чувство, как разлука с любимым существом, неожиданно с первых же недель

стало всеобщим, всенародным чувством и наряду с чувством страха сделалось

главным терзанием этой долгосрочной ссылки.

 И действительно, одним из наиболее примечательных последствий

обявления нашего города закрытым было это внезапное разединение существ,

отнюдь к разлуке не подготовленных. Матери и дети, мужья и жены, любовники,

которые совсем недавно полагали, что расстаются со своими близкими на

короткий срок, обменивались на перроне нашего вокзала прощальными поцелуями,

обычными при отездах советами, будучи в полной уверенности, что увидятся

через несколько дней или же несколько недель, погрязшие в глупейшем

человеческом легковерии, не считавшие нужным из-за обычного отезда

пренебречь будничными заботами, -- внезапно все они осознали, что разлучены

бесповоротно, что им заказано соединиться или сообщаться. Ибо фактически

город был закрыт за несколько часов до того, как опубликовали приказ

префекта, и, естественно, нельзя было принимать в расчет каждый частный

случай. Можно даже сказать, что первым следствием внезапного вторжения

эпидемии стало то, что наши сограждане вынуждены были действовать так,

словно они лишены всех личных чувств. В первые же часы, когда приказ вошел в

силу, префектуру буквально осадила целая толпа просителей, и кто по

телефону, кто через служащих выдвигал равно уважительные причины, но вместе

с тем равно не подлежащие рассмотрению. По правде говоря, только через много

дней мы отдали себе отчет в том, что в нашем положении отпадают всяческие

компромиссы и что такие слова, как "договориться", "в порядке исключения",

"одолжение", уже потеряли всякий смысл.

 Нам было отказано даже в таком невинном удовольствии, как переписка. С

одной стороны, наш город и на самом деле уже не был связан с остальной

страной обычными средствами сообщения, а с другой -- еще один приказ

категорически запрещал любой вид корреспонденции ввиду того, что письма

могли стать разносчиками инфекции. Поначалу кое-кто из привилегированных лиц

еще как-то ухитрялся сговариваться с солдатами кордона, и те брались

переправить врученные им послания. Однако это имело место лишь в самом

начале эпидемии, когда стража еще позволяла себе поддаваться естественному

голосу жалости. Но через некоторое время, когда тем же самым стражам

разяснили всю серьезность положения, они наотрез отказывались брать на себя

ответственность, так как не могли предвидеть всех последствий своего

попустительства. Сначала междугородные разговоры были разрешены, но из-за

перегрузки телефонных линий и толчеи в переговорных кабинках они в течение

нескольких дней были полностью запрещены, потом стали делать исключения в

"особых случаях", например, сообщений о смерти, рождении, свадьбе. Нашим

единственным прибежищем остался, таким образом, телеграф. Люди, связанные

между собой узами духовными, сердечными и родственными, вынуждены были

искать знаков выражения своей прежней близости в простой депеше, в крупных

буквах лаконичного телеграфного текста. И так как любые штампы,

употребляемые при составлении телеграмм, не могут не иссякнуть, все -- и

долгая совместная жизнь, и мучительная страсть вскоре свелось к

периодическому обмену готовыми штампами: "Все благополучно. Думаю о тебе.

Целую".

 Однако некоторые из нас не сдавались, упорно продолжали писать, денно и

нощно изобретали всевозможные хитроумные махинации, чтобы как-то связаться с

внешним миром, но их планы кончались ничем. Если даже кое-какие из

задуманных нами комбинаций случайно удавались, мы все равно ничего об этом

не знали, так как не получали ответа. Поэтому-то в течение многих недель мы

вынуждены были вновь и вновь садиться все за одно и то же письмо, сообщать

все те же сведения, все так же взывать об ответе, так что через некоторое

время слова, которые вначале писались кровью сердца, лишались всякого

смысла. Мы переписывали письмо уже машинально, стараясь с помощью этих

мертвых фраз подать хоть какой-то знак о нашей трудной жизни. Так что в

конце концов мы предпочли этому упрямому и бесплодному монологу, этой

выхолощенной беседе с глухой стеной условные символы телеграфных призывов.

 Впрочем, через несколько дней, когда уже стало ясно, что никому не

удастся выбраться за пределы города, кто-то предложил обратиться к властям с

запросом, могут ли вернуться обратно выехавшие из Орана до начала эпидемии.

После нескольких дней раздумья префектура ответила утвердительно. Но она

уточнила, что вернувшиеся обратно ни в коем случае не смогут вновь покинуть

город и ежели они вольны вернуться к нам, то не вольны снова уехать. И даже

тогда кое-кто из наших сограждан, впрочем, таких было мало, отнесся к

создавшейся ситуации чересчур легкомысленно и, откинув благоразумие ради

желания повидаться с родными, предложил этим последним воспользоваться

предоставившейся возможностью. Но очень скоро узники чумы доняли, какой

опасности они подвергают своих близких, и подчинились необходимости страдать

в разлуке. В самый разгар этого ужасного мора мы были свидетелями лишь

одного случая, когда человеческие чувства оказались сильнее страха перед

мучительной смертью. И вопреки ожиданиям это были вовсе не влюбленные, те,

что, забыв о самых страшных страданиях, рвутся друг к другу, одержимые

любовью. А были это супруги Кастель, состоявшие в браке уже долгие годы. За

несколько дней до эпидемии госпожа Кастель уехала в соседний город. Да и

брак их никогда не являл миру примера образцового супружеского счастья, и

рассказчик с полным правом может сказать, что каждый из них до сих пор был

не слишком уверен, что счастлив в супружеской жизни. Но эта грубо

навязанная, затянувшаяся разлука со всей очевидностью показала им, что они

не могут жить вдали друг от друга, и в свете этой неожиданно прояснившейся

истины чума выглядела сущим пустяком.

 Но их случай был исключением. Для большинства разлука, очевидно, должна

была кончиться только вместе с эпидемией. И для всех нас чувство,

проходившее красной нитью через всю нашу жизнь и, по видимости, столь хорошо

нам знакомое (мы уже говорили, что страсти у наших сограждан самые

несложные), оборачивалось новым своим ликом. Мужья и любовники, которые

свято верили своим подругам, вдруг обнаружили, что способны на ревность.

Мужчины, считавшие себя легкомысленными в любовных делах, вдруг обрели

постоянство. Сын, почти не замечавший жившую с ним рядом мать, теперь с

тревогой и сожалением мысленно вглядывался в каждую морщинку материнского

лица, не выходившего из памяти. Эта грубая разлука, разлука без единой

лазейки, без реально представимого будущего повергла нас в растерянность,

лишила способности бороться с воспоминаниями о таком еще близком, но уже

таком далеком видении, и воспоминания эти наполняли теперь все наши дни. В

сущности, мы мучились дважды -- нашей собственной мукой и затем еще той,

которой в нашем воображении мучились отсутствующие -- сын, жена или

возлюбленная.

 Впрочем, при иных обстоятельствах наши сограждане сумели бы найти

какой-то выход, могли бы, скажем, вести более деятельный и открытый образ

жизни. Но беда в том, что чума обрекала их на ничегонеделание и приходилось

день за днем кружить по безотрадно унылому городу, предаваясь

разочаровывающей игре воспоминаний. Ибо в своих бесцельных блужданиях мы

вынуждены были бродить по одним и тем же дорогам, а, так как наш городок

невелик, дороги эти оказывались в большинстве случаев как раз теми самыми,

по которым мы ходили в лучшие времена с теми, с отсутствующими.

 Итак, первое, что принесла нашим согражданам чума, было заточение. И

рассказчик считает себя вправе от имени всех описать здесь то, что испытал

тогда он сам, коль скоро он испытывал это одновременно с большинством своих

сограждан. Ибо именно чувством изгнанника следует назвать то состояние

незаполненности, в каком мы постоянно пребывали, то отчетливо ощущаемое,

безрассудное желание повернуть время вспять или, наоборот, ускорить его бег,

все эти обжигающие стрелы воспоминаний. И если иной раз мы давали волю

воображению и тешили себя ожиданием звонка у входной двери, возвещающего о

возвращении, или знакомых шагов на лестнице, если в такие минуты мы готовы

были забыть, что поезда уже не ходят, старались поскорее справиться с

делами, очутиться дома в тот час, в какой обычно пассажир, прибывший с

вечерним экспрессом, уже добирался до нашего квартала, -- все это была игра,

и она не могла длиться долго. Неизбежно наступала минута, когда мы ясно

осознавали, что поезд не придет. И тогда мы понимали, что нашей разлуке

суждено длиться и длиться, что нам следует попробовать приспособиться к

настоящему. И, поняв, мы окончательно убеждались, что, в сущности, мы самые

обыкновенные узники и одно лишь нам оставалось -- прошлое, и если кто-нибудь

из нас пытался жить будущим, то такой смельчак спешил отказаться от своих

попыток, в той мере, конечно, в какой это удавалось, до того мучительно

ранило его воображение, неизбежно ранящее всех, кто доверяется ему.

 В частности, все наши сограждане очень быстро отказались от появившейся

было у них привычки подсчитывать даже на людях предполагаемые сроки разлуки.

Почему? Если самые заядлые пессимисты определяли этот срок, скажем, в

полгода, если они уже заранее вкусили горечь грядущих месяцев, если они

ценою огромных усилий старались поднять свое мужество до уровня выпавшего на

их долю испытания, крепились из последних сил, лишь бы не падать духом, лишь

бы удержаться на высоте этих страданий, растянутых на многие месяцы, то иной

раз встреча с приятелем, заметка в газете, мимолетное подозрение или

внезапное прозрение приводили их к мысли, что нет, в сущности, никаких

оснований надеяться, что эпидемия затихнет именно через полгода -- а почему

бы и не через год или еще позже.

 В такие минуты полный крах их мужества, воли и терпения бывал столь

внезапен и резок, что, казалось, никогда им не выбраться из ямы, куда они

рухнули. Поэтому-то они принуждали себя ни при каких обстоятельствах не

думать о сроках освобождения, не обращать свой взгляд к будущему и жить с

опущенными, если так можно выразиться, глазами. Но, естественно, эти благие

порывы, это старание обмануть боль -- спрятать шпагу в ножны, чтобы

отказаться от боя, -- все это вознаграждалось весьма и весьма скудно. И если

им удавалось избежать окончательного краха, а они любой ценой хотели его

предотвратить, они тем самым лишали себя минут, и нередких, когда картины

близкого воссоединения с любимым существом заставляют забыть о чуме. И,

застряв где-то на полпути между этой бездной и этими горними вершинами, они

не жили, их несло волною вырвавшихся из повиновения дней и бесплодных

воспоминаний -- они, беспокойные, блуждающие тени, которые могли обрести

плоть и кровь, лишь добровольно укоренившись в земле своих скорбей.

 Таким образом, они испытывали исконную муку всех заключенных и всех

изгнанников, а мука эта вот что такое -- жить памятью, когда память уже ни

на что не нужна. Само прошлое, о котором они думали не переставая, и то

приобретало привкус сожаления. Им хотелось бы присовокупить к этому прошлому

все, что, к величайшему своему огорчению, они не успели сделать,

перечувствовать, когда еще могли, вместе с тою или с тем, кого они теперь

ждали, и совершенно так же ко всем обстоятельствам, даже относительно

благополучным, их теперешней жизни узников они постоянно примешивали

отсутствующих, и то, как они жили ныне, не могло их удовлетворить.

Нетерпеливо подгонявшие настоящее, враждебно косящиеся на прошлое, лишенные

будущего, мы были подобны тем, кого людское правосудие или людская злоба

держат за решеткой. Короче, единственным средством избежать эти непереносимо

затянувшиеся каникулы было вновь пустить, одною силою воображения, поезда по

рельсам и заполнить пустые часы ожиданием, когда же затренькает звонок у

входной двери, впрочем, упорно молчавший.

 Но если это и была ссылка, то в большинстве случаев мы были ссыльными у

себя дома. И хотя рассказчик знал лишь одну, общую для всех нас ссылку, он

обязан не забывать таких, как, скажем, журналист Рамбер, и других, для

которых, напротив, все муки нашего отединения от остального мира

усугублялись еще и тем, что они, путешественники, застигнутые врасплох чумой

и не имевшие права покинуть город, находились далеко и от близких, с

которыми не могли воссоединиться, и от страны, которая была их родной

страной. Среди нас, ссыльных, они были вдвойне ссыльными, ибо если бег

времени неизбежно вызывал у них, как, впрочем, и у всех, тоскливый страх, то

они сверх того ощущали еще себя привязанными к определенному месту и

беспрерывно натыкались на стены, отделявшие их зачумленный загон от

утраченной ими родины. Это они, конечно, в любое время дня шатались по нашим

пыльным улицам, молча взывая к лишь одним им ведомым закатам и рассветам

своей отчизны. Они растравляли свою боль по любому поводу: полет ласточки,

вечерняя роса на траве, причудливое пятно, оставленное на тротуаре пустынной

улицы лучом, -- все было в их глазах неуловимым знамением, разочаровывающей

вестью оттуда. Они закрывали глаза на внешний мир, извечный целитель всех

бед, и, упрямцы, лелеяли слишком реальные свои химеры, изо всех сил

цеплялись за знакомые образы -- земля, где льется совсем особый свет,

два-три пригорка, любимое дерево и женские лица составляли ту особую

атмосферу, которую ничем не заменишь.

 И наконец, если остановиться именно на влюбленных, на самой

примечательной категории изгнанников, о которых рассказчик может, пожалуй,

говорить с наибольшим основанием, их терзала еще и иная тоска, где важное

место занимали угрызения. В теперешнем нашем положении они имели полную

возможность увидеть свои чувства взглядом, равно обективным и лихорадочным.

И чаще всего в этих случаях их собственные слабости выступали тогда перед

ними во всей своей наготе, И в первую очередь потому, что они относили за

счет собственных недостатков невозможность с предельной точностью

представить себе дела и дни своих любимых. Они скорбели оттого, что не

знают, чем заполнено их время, они корили себя за легкомыслие, за то, что

прежде не удосуживались справиться об этом, и притворялись, будто не

понимают, что для любящего знать в подробностях, что делает любимое

существо, есть источник величайшей радости. И таким образом им уже было

легче вернуться к истокам своей любви и шаг за шагом обследовать все ее

несовершенство. В обычное время мы все, сознавая это или нет, понимаем, что

существует любовь, для которой нет пределов, и тем не менее соглашаемся, и

даже довольно спокойно, что наша-то любовь, в сущности, так себе, второго

сорта. Но память человека требовательнее. И в силу железной логики

несчастье, пришедшее к нам извне и обрушившееся на весь город, принесло нам

не только незаслуженные мучения, на что еще можно было бы понегодовать. Оно

принуждало нас также терзать самих себя и тем самым, не протестуя, принять

боль. Это был один из способов, которым эпидемия отвлекала внимание от себя

и путала все карты,

 Итак, каждый из нас вынужден был жить ото дня ко дню один, лицом к лицу

с этим небом. Эта абсолютная всеобщая заброшенность могла бы со временем

закалить характеры, но получилось иначе, люди становились как-то суетнее.

Многие из наших сограждан, к примеру, подпали под ярмо иного рабства, эти,

что называется, находились в прямой зависимости от ведра или ненастья. При

виде их начинало казаться, будто они впервые и непосредственно замечают

стоящую на дворе погоду. Стоило пробежать по тротуару незамысловатому

солнечному зайчику -- и они уже расплывались в довольной улыбке, а в

дождливые дни их лица да и мысли тоже окутывало густой пеленой. А ведь

несколькими неделями раньше они умели не поддаваться этой слабости, этому

дурацкому порабощению, потому что тогда они были перед лицом вселенной не

одни и существо, бывшее с ними раньше, в той или иной степени заслоняло их

мир от непогоды. Теперь же они, по всей видимости, оказались во власти

небесных капризов, другими словами, мучились, как и все мы, и, как все мы,

питали бессмысленные надежды.

 И наконец, в этом обострившемся до пределов одиночестве никто из нас не

мог рассчитывать на помощь соседа и вынужден был оставаться наедине со всеми

своими заботами. Если случайно кто-нибудь из нас пытался довериться другому

или хотя бы просто рассказать о своих чувствах, следовавший ответ, любой

ответ, обычно воспринимался как оскорбление. Тут только он замечал, что он и

его собеседник говорят совсем о разном. Ведь он-то вещал из самых глубин

своих бесконечных дум все об одном и том же, из глубины своих мук, и образ,

который он хотел открыть другому, уже давно томился на огне ожидания и

страсти. А тот, другой, напротив, мысленно рисовал себе весьма банальные

эмоции, обычную расхожую боль, стандартную меланхолию. И каков бы ни был

ответ -- враждебный или вполне благожелательный, он обычно не попадал в

цель, так что приходилось отказываться от попытки задушевных разговоров.

Или, во всяком случае, те, для которых молчание становилось мукой,

волей-неволей прибегали к расхожему жаргону и тоже пользовались штампованным

словарем, словарем простой информации из рубрики происшествий -- словом,

чем-то вроде газетного репортажа, ведь никто вокруг не владел языком, идущим

прямо от сердца. Поэтому-то самые доподлинные страдания стали постепенно и

привычно выражаться системой стертых фраз. Только такой ценой узники чумы

могли рассчитывать на сочувственный вздох привратника или надеяться

завоевать интерес слушателей.

 Однако, и, пожалуй, это самое существенное, как бы мучительны ни были

наши страхи, каким бы до странности тяжелым камнем ни лежало в груди это

пустое сердце, можно смело сказать, что изгнанники этой категории были в

первый период мора как бы привилегированными. И в самом деле, когда жители

были охвачены смятением, у изгнанников этого сорта все помыслы без остатка

были обращены к тем, кого они ждали. Среди всеобщего отчаяния их хранил

эгоизм любви, и, если они вспоминали о чуме, то всегда лишь в той мере, в

какой она угрожала превратить их временную разлуку в вечную. В самом пекле

эпидемии они находили это спасительное отвлечение, которое можно было

принять за хладнокровие. Безнадежность спасала их от паники, самое горе шло

им во благо. Если, скажем, такого человека уносила болезнь, то почти всегда

больной даже не имел времени опомниться. Его грубо отрывало от бесконечного

внутреннего диалога, который он вел с любимой тенью, и без всякого перехода

погружало в нерушимейшее молчание земли. А он и не успевал этого заметить.

 Пока наши сограждане старались сжиться с этой нежданно-негаданной

ссылкой, чума выставила у ворот города кордоны и сворачивала с курса суда,

шедшие к Орану. С того самого дня, когда Оран был обявлен закрытым городом,

ни одна машина не проникла к нам. И теперь нам стало казаться, будто

автомобили бессмысленно кружат все по одним и тем же улицам. Да и порт тоже

представлял собой странное зрелище, особенно если смотреть на него сверху, с

бульваров. Обычное оживление, благодаря которому он по праву считался первым

портом на побережье, вдруг сразу стихло. У пирса стояло лишь с пяток

кораблей, задержанных в связи с карантином. Но у причалов огромные, ненужные

теперь краны, перевернутые набок вагонетки, какие-то удивительно одинокие

штабеля бочек или мешков -- все это красноречиво свидетельствовало о том,

что коммерция тоже скончалась от чумы.

 Вопреки этой непривычной картине наши сограждане лишь с трудом отдавали

себе отчет в том, что с ними приключилось. Конечно, существовали общие для

всех чувства, скажем, разлуки или страха, но для многих на первый план

властно выступали свои личные заботы. Фактически никто еще не принимал

эпидемии. Большинство страдало, в сущности, от нарушения своих привычек или

от ущемления своих деловых интересов. Это раздражало или злило, а

раздражение и злость не те чувства, которые можно противопоставить чуме.

Так, первая их реакция была -- во всем винить городские власти. Ответ

префекта этим критикам, к которым присоединилась и пресса ("Нельзя ли

рассчитывать на смягчение принимаемых мер?"), был прямо-таки неожиданным. До

сих пор ни газеты, ни агентство Инфдок не получали официальных

статистических данных о ходе болезни. Теперь префект ежедневно сообщал эти

данные агентству, но просил, чтобы публиковали их в виде еженедельной

сводки.

 Но и тут еще публика опомнилась не сразу. И впрямь, когда на третью

неделю появилось сообщение о том, что эпидемия унесла триста два человека,

эти цифры ничего не сказали нашему воображению. С одной стороны, может,

вовсе не все они умерли от чумы. И с другой -- никто в городе не знал

толком, сколько человек умирает за неделю в обычное время. В городе

насчитывалось двести тысяч жителей. А может, этот процент смертности вполне

нормален? И хотя такие данные представляют несомненный интерес, обычно

никого они не трогают. В известном смысле публике недоставало материала для

сравнения. Только много позже, убедившись, что кривая смертности неуклонно

ползет вверх, общественное мнение осознало истину. И на самом деле, пятая

неделя эпидемии дала уже триста двадцать один смертный случай, а шестая --

триста сорок пять. Вот этот скачок оказался весьма красноречивым. Однако он

был еще недостаточно резок, и наши сограждане, хоть и встревожились, все же

считали, что речь идет о довольно досадном, но в конце концов преходящем

эпизоде.

 По-прежнему они бродили по улицам, по-прежнему часами просиживали на

террасах кафе. На людях они не праздновали труса, не жаловались, а прибегали

к шутке и делали вид, будто все эти неудобства, явно временного порядка, не

могут лишить их хорошего настроения. Приличия были, таким образом,

соблюдены. Однако к концу месяца, примерно в молитвенную неделю (речь о ней

пойдет позже), более серьезные изменения произошли во внешнем облике нашего

города. Сначала префект принял меры, касающиеся движения транспорта и

снабжения. Снабжение было лимитировано, а продажа бензина строго ограничена.

Предписывалось даже экономить электроэнергию. В Оран наземным транспортом и

с воздуха поступали лишь предметы первой необходимости. Таким образом,

движение транспорта уменьшалось со дня на день, пока не свелось почти к

нулю, роскошные магазины закрывались один за другим, в витринах менее

роскошных красовались обявления, сообщающие, что таких-то и таких-то

товаров в продаже нет, между тем как у дверей выстраивались длинные очереди

покупателей.

 В общем. Оран приобрел весьма своеобразный вид. Значительно возросло

число пешеходов, даже в те часы, когда улицы обычно пустовали, множество

людей, вынужденных бездействовать в связи с закрытием магазинов и контор,

наводняли бульвары и кафе. Пока что они считались не безработными, а были,

так сказать, в отпуску. Итак, в три часа дня под прекрасным южным небом Оран

производил обманчивое впечатление города, где начался какой-то праздник, где

нарочно заперли все магазины и перекрыли автомобильное движение, чтобы не

мешать народной манифестации, а жители высыпали на улицы с целью принять

участие во всеобщем веселье.

 Понятно, кинотеатры широко пользовались этими всеобщими каникулами и

делали крупные дела. Но распространение фильмов в нашем департаменте

прекратилось. Через две недели кинотеатры уже вынуждены были обмениваться

друг с другом программами, а вскоре на экранах шли бессменно все одни и те

же фильмы. Однако сборы не падали.

 Точно так же и кафе благодаря тому, что наш город вел в основном

торговлю вином и располагал солидными запасами алкоголя, могли бесперебойно

удовлетворять запросы клиентов. Откровенно сказать, пили крепко- Одно кафе

извещало публику, что "чем больше пьешь, тем скорее микроба убьешь", и вера

в то, что спиртное предохраняет от инфекционных заболеваний -- мысль,

впрочем, вполне естественная, -- окончательно окрепла в наших умах. После

двух часов ночи пьяницы, в немалом количестве изгнанные из кафе, до рассвета

толклись на улицах и делали оптимистические прогнозы.

 Но все эти перемены в каком-то смысле были столь удивительны и

произошли они так молниеносно, что нелегко было считать их нормальными и

прочными. В результате для нас на первом плане по-прежнему стояли личные

чувства.

 Через два дня после того, как город был обявлен закрытым, Риэ, выйдя

из лазарета, наткнулся на Коттара, который поднял на него сияющее радостью

лицо. Риэ поздравил его с полным выздоровлением, если, конечно, судить по

виду.

 -- Верно, верно, я себя прекрасно чувствую, -- подтвердил Коттар. --

Скажите-ка, доктор, а ведь эта сволочная чума начинает всерьез забирать, а?

 Доктор признал это. А Коттар не без удовольствия заметил:

 -- И причин-то вроде нет, чтобы эпидемия прекратилась. Все пойдет

шиворот-навыворот.

 Часть пути они прошли вместе. Коттар рассказал, что владелец большого

продовольственного магазина в их квартале скупал направо и налево продукты,

надеясь потом перепродать их по двойной цене, когда же за ним пришли

санитары и повезли его в лазарет, они обнаружили под кроватью целый склад

консервов. "Ясно, помер, нет, на чуме не наживешься". Вообще у Коттара

имелась в запасе целая серия рассказов об эпидемии, и правдивых, и

выдуманных. Например, ходила легенда, что какой-то человек, заметив первые

признаки заражения, выскочил в полубреду на улицу, бросился к проходившей

мимо женщине и крепко прижал ее к себе, вопя во все горло, что у него чума.

 -- Чудесно! -- заключил Коттар любезным тоном, не вязавшимся с его

дальнейшими словами. -- Скоро все мы с ума посходим, уж поверьте!

 В тот же день, ближе к вечеру, Жозеф Гран наконец-то набрался решимости

и пустился с Риэ в откровенности. Началось с того, что он заметил на

письменном столе доктора фотографию мадам Риэ и вопросительно взглянул на

своего собеседника. Риэ ответил, что жена его находится не в городе, она

лечится. "В каком-то смысле, -- сказал Гран, -- это скорее удача". Доктор

ответил, что это, безусловно, удача и остается только надеяться, что его

жена окончательно выздоровеет.

 -- А-а, -- протянул Гран, -- понимаю, понимаю.

 И впервые со дня их знакомства Гран разразился многословной речью.

Правда, он еще подыскивал нужные слова, но почти тут же их находил, будто

уже давным-давно все это обдумал.

 Женился он совсем молодым на юной небогатой девушке, их соседке. Ради

этого пришлось бросить учение и поступить на работу. Ни он, ни Жанна никогда

не переступали рубежа их родного квартала. Он повадился ходить к Жанне, и ее

родители подсмеивались над нескладным и на редкость молчаливым ухажером.

Отец Жанны был железнодорожником. В свободные часы он обычно сидел в уголку

у окна и задумчиво смотрел на снующий по улицам народ, положив на колени

свои огромные лапищи. Мать с утра до ночи возилась по хозяйству, Жанна ей

помогала. Была она такая маленькая и тоненькая, что всякий раз, когда она

переходила улицу, у Грана от страха замирало сердце. Все машины без

исключения казались ему тогда опасными мастодонтами. Как-то раз перед

Рождеством Жанна в восхищении остановилась перед празднично украшенной

витриной и, подняв на своего спутника глаза, прошептала: "До чего ж

красиво!" Он сжал ее запястье. Так было решено пожениться.

 Конец истории, по словам Грана, был весьма прост. Такой же, как у всех:

женятся, еще любят немножко друг друга, работают. Работают столько, что

забывают о любви. Жанна тоже вынуждена была поступить на службу, поскольку

начальник не сдержал своих обещаний. Тут, чтобы понять дальнейший рассказ

Грана, доктору пришлось призвать на помощь воображение. Гран от неизбывной

усталости как-то сник, все реже и реже говорил с женой и не сумел поддержать

ее в убеждении, что она любима. Муж, поглощенный работой, бедность, медленно

закрывавшиеся пути в будущее, тяжелое молчание, нависавшее вечерами над

обеденным столом, -- нет в таком мире места для страсти. Очевидно, Жанна

страдала. Однако она не уходила. Так бывает нередко -- человек мучается,

мучается и сам того не знает. Шли годы. Потом она уехала. Не одна,

разумеется. "Я очень тебя любила, но я слишком устала... Я не так уж

счастлива, что уезжаю, но ведь для того, чтобы заново начать жизнь, не

обязательно быть счастливой". Вот примерно, что она написала.

 Жозеф Гран тоже немало страдал. И он бы могЪ начать новуюЪ жизнь, как

справедливо заметил доктор. Только он уже не верит в такие вещи.

ЪЪЪЪ Просто-напросто он все время думает о ней. Больше всего ему хотелось бы

написатьЪ ЖаннеЪ письмо, чтобы как-тоЪ оправдатьЪ себя вЪ ее глазах. "Только

трудноЪ очень, -- добавил он. -- Я ужеЪ давным-давно об этомЪ думаю. Пока мы

друг друга любили, мы обходились без слов и так все понимали. Но ведь любовь

проходит.Ъ Мне следовало бы тогда найти нужные слова, чтобы ее удержать, а я

не нашел". ГранЪ вытащилЪ из карманаЪ похожийЪ на салфеткуЪ носовой платок в

клеточку и шумно высморкался, потом обтер усы. Риэ молча смотрел на него.

ЪЪЪЪ -- ПроститеЪ меня,Ъ доктор, --Ъ сказалЪ старик,Ъ -- ноЪ какЪ бы получше

выразиться... Я чувствуюЪ к вам доверие. Вот сЪ вами я могуЪ говорить. Ну и,

конечно, волнуюсь.

ЪЪЪЪ Было ясно, что мыслями Гран за тысячу верст от чумы.

ЪЪЪЪ ВечеромЪ Риэ послалЪ женеЪ телеграммуЪ иЪ сообщил,Ъ чтоЪ город объявлен

закрытым,Ъ что он здоров, что пустьЪ она и впредь получше следитЪ за собой и

что он все время о ней думает.

ЪЪЪЪ ЧерезЪ триЪ недели послеЪ закрытияЪ городаЪ Риэ,Ъ выходяЪ изЪ лазарета,

наткнулся на поджидавшего его молодого человека.

ЪЪЪЪ -- Надеюсь, вы меня узнаете, -- сказал тот.

ЪЪЪЪ И Риэ почудилось, будто он где-то его видел, но не мог вспомнить где.

ЪЪЪЪ -- Я приходил к вам еще до всех этих событий, -- проговорил незнакомец,

--Ъ просил уЪ вас дать мне сведения относительноЪ условий жизни арабов. Меня

зовут Раймон Рамбер.

ЪЪЪЪ -- Ах да, -- вспомнил Риэ. -- Ну чтоЪ ж, теперьЪ у вас богатый материал

для репортажа.

ЪЪЪЪ РамберЪ явно нервничал. И ответил, что речьЪ идет не оЪ репортаже и что

пришел он к доктору просить содействия.

ЪЪЪЪ -- Я долженЪ перед вами извиниться,Ъ -- добавилЪ он,Ъ -- но я никогоЪ в

городе не знаю, а корреспондент нашей газеты, к несчастью, форменный болван.

ЪЪЪЪ Риэ предложил Рамберу дойти с нимЪ вместе до центра,Ъ доктору надо было

заглянуть по делам в диспансер. Они зашагали по узкимЪ улочкам негритянского

квартала. Спускался вечер,Ъ ноЪ город, когда-то шумныйЪ в этот час,Ъ казался

теперьЪ удивительно пустынным. Только звуки труб, взлетавшиеЪ к позлащенному

закатом небу,Ъ свидетельствовалиЪ о том,Ъ чтоЪ военныеЪ ещеЪ выполняютЪ свои

обязанности, вернее, делаютЪ вид, чтоЪ выполняют.Ъ Пока ониЪ шлиЪ поЪ крутым

улицам между двух рядов ярко-синих, желтых и фиолетовых домов в мавританском

стиле,Ъ РамберЪ всеЪ говорил, и говорилЪ очень возбужденно. В ПарижеЪ у него

осталасьЪ жена.Ъ По правде сказать,Ъ не совсем жена, ноЪ это неважно.Ъ Когда

город объявили закрытым, он ей телеграфировал. Сначала он думал, что все это

не затянетсяЪ надолго,Ъ иЪ сталЪ искатьЪ способ наладитьЪ сЪ нейЪ регулярную

переписку. Его коллеги, оранские журналисты, прямо так и сказали, что ничего

сделатьЪ не могут,Ъ на почтеЪ его просто прогнали,Ъ секретарша вЪ префектуре

наглоЪ расхохоталась ему в лицо.Ъ В конце концов, простояв наЪ телеграфе два

часаЪ вЪ длиннейшей очереди, онЪ послалЪ депешу следующегоЪ содержания: "Все

благополучно. До скорого".

ЪЪЪЪ Но на другое утро, поднявшисьЪ с постели, он вдруг подумал, что в конце

концов никто не знает, как долго все это продлится. Поэтому он решил уехать.

Так как у него былоЪ рекомендательное письмо, онЪ сумел пройтиЪ к начальнику

канцелярииЪЪЪ префектурыЪЪ (журналистыЪЪ все-такиЪЪ пользуютсяЪЪЪ кое-какими

поблажками). Рамбер лично явился к немуЪ и сказал,Ъ что никакого отношения к

Орану неЪ имеет, что нечегоЪ ему здесьЪ торчать зря, чтоЪ очутилсяЪ он здесь

чисто случайноЪ и будет справедливо,Ъ еслиЪ ему разрешат уехать,Ъ пусть даже

придетсяЪ пройти полагающийсяЪ карантин. Начальник канцелярииЪ ответил,Ъ что

прекрасно его понимает, но ни дляЪ когоЪ исключения сделать не может, что он

посмотрит,Ъ но, в общем-то, положениеЪ достаточноЪ серьезноеЪ иЪ что онЪ сам

ничего не решает.

ЪЪЪЪ -- Но ведь я в вашем городе чужой, -- добавил Рамбер.

ЪЪЪЪ --Ъ СовершенноЪ верно,Ъ ноЪ все жеЪ будем надеяться,Ъ чтоЪ эпидемияЪ не

затянется.

ЪЪЪЪ ЖелаяЪ подбодритьЪ Рамбера, доктор заметил,Ъ чтоЪ вЪ Ора-не сейчас уйма

материалаЪ для интереснейшегоЪ репортажа и что, по здравому рассуждению, нет

ни одного даже самого прискорбногоЪ события, вЪ которомЪ неЪ былоЪ быЪ своих

хороших сторон. Рамбер пожал плечами. Они уже подходили к центру города.

ЪЪЪЪ --Ъ Но поймите меня, доктор,Ъ этоЪ же глупо.Ъ ЯЪ родился на свет не для

того,Ъ чтобыЪ писать репортажи...Ъ А может, я родился на свет, чтобыЪ любить

женщину. Разве это не в порядке вещей?

ЪЪЪЪ Риэ ответил, что такая мысль, по-видимому, вполне разумна.

ЪЪЪЪ На центральныхЪ бульварахЪ неЪ былоЪ обычнойЪ толпы. Им попалось только

несколько пешеходов,Ъ торопившихся к себе домой на окраину города. Ни одного

улыбающегосяЪ лица. Риэ подумалось, что,Ъ очевидно, таков результатЪ сводки,

опубликованнойЪЪ какЪЪ разЪ сегодняЪ агентствомЪ Инфдок.Ъ ЧерезЪ суткиЪ наши

сограждане снова начнут питать надежду. Но сегодняшние цифры, опубликованные

днем, были еще слишком свежи в памяти.

ЪЪЪЪ -- ДелоЪ в том,Ъ -- без перехода сказал Рамбер, -- дело в том, что мы с

ней встретились совсем недавно и, представьте, прекрасно ладим.

ЪЪЪЪ Риэ промолчал.

ЪЪЪЪ --Ъ Впрочем, я вам, очевидно,Ъ надоел, --Ъ продолжал Рамбер. -- Я хотел

вас только вот о чем попросить: не могли бы вы выдать мне удостоверение, где

бы официальноЪ подтверждалось, чтоЪ уЪ меня нет этойЪ чертовой чумы.Ъ Думаю,

такая бумажка пригодилась бы.

ЪЪЪЪ РиэЪ молча кивнулЪ и как разЪ успелЪ подхватитьЪ мальчугана, сЪ размаху

ткнувшегося головой вЪ его колени,Ъ и осторожно поставилЪ егоЪ на землю. Они

снова тронулись в путь иЪ очутились наЪ ОружейнойЪ площади. Понурые,Ъ словно

застывшие, фикусы и пальмы окружали серым пыльным кольцом статую Республики,

тоже пыльную и грязную.Ъ Они остановились у постамента. Риэ постучал о землю

ногой,Ъ сначала правой,Ъ потомЪ левой,Ъ надеясь стряхнутьЪ беловатыйЪ налет.

Украдкой онЪ взглянул на Рамбера. Тот стоял, сбив на затылок фетровую шляпу,

небритый, обиженно надув губы, дажеЪ пуговку наЪ воротничке --Ъ ту, чтоЪ под

галстуком,Ъ -- ЪнеЪ удосужилсяЪ застегнуть,Ъ аЪЪ вЪ глазахЪ застылоЪ упрямое

выражение.

ЪЪЪЪ -- Поверьте,Ъ я вас отлично понимаю, -- наконец проговорил Риэ, -- но в

ваших рассуждениях вы исходите из неправильных посылок. Я не могу выдать вам

справку, потому что и в самом деле не знаю, больны вы этой болезнью или нет,

и, даже если вы здоровы, я не могу поручиться, что как раз в ту долю минуты,

когдаЪ выЪ выберетесьЪ изЪ моегоЪ кабинетаЪ иЪ войдетеЪ вЪ префектуру, вы не

подхватите инфекцию. А впрочем, даже если...

ЪЪЪЪ -- Что даже если? -- переспросил Рамбер.

ЪЪЪЪ --Ъ ДажеЪ еслиЪ быЪ яЪ далЪ такуюЪ справку,Ъ онаЪ всеЪ равно вам быЪ не

пригодилась.

ЪЪЪЪ -- Почему это?

ЪЪЪЪ -- Потому что в нашемЪ городе есть тысячи людей, находящихся в таком же

положении, как и вы, и, однако, мы не имеем права их отсюда выпускать.

ЪЪЪЪ -- Но ведь они-то чумой не больны!

ЪЪЪЪ -- Это недостаточно уважительная причина. Согласен, положение дурацкое,

но мы все попали в ловушку. И приходится с этим считаться.

ЪЪЪЪ -- Но ведь я не здешний.

ЪЪЪЪ -- С известного момента, увы, вы тоже станете здешним.

ЪЪЪЪ Рамбер разгорячился:

ЪЪЪЪ --Ъ Но клянусьЪ честью, это жеЪ вопрос человечности!Ъ Возможно,Ъ выЪ не

отдаете себе отчет в том, что означает такая разлука для двух людей, которые

прекрасно ладят друг с другом.

ЪЪЪЪ Риэ ответилЪ не сразу.Ъ Потом сказал,Ъ что, очевидно,Ъ все-таки отдает.

Больше того, всеми силамиЪ душиЪ он желает,Ъ чтобы РамберЪ воссоединилсяЪ со

своей женой, чтобы вообще все любящие поскорее были вместе, но существуют, к

сожалению, вполне определенные распоряжения и законы, а главное,Ъ существует

чума; его же личная роль сводится к тому, чтобы делать свое дело.

ЪЪЪЪ -- Нет, --Ъ с горечьюЪ возразил Рамбер, -- вамЪ этого не понять. Вашими

устами вещает разум, вы живете в мире абстракций.

ЪЪ ЪЪДокторЪ вскинул глаза на статую Республики и ответил, что врядЪ лиЪ его

устами вещает разум, в этом он не уверен, скорее уж голая очевидность, а это

не всегда одно и то же. Журналист поправил галстук.

ЪЪЪЪ -- Иными словами, придется изворачиватьсяЪ как-нибудь иначе,Ъ так я вас

понял? Все равно, -- с вызовом заключил он, -- я из города уеду.

ЪЪЪЪ Доктор сказал, что он опять-таки понимает Рамбера, но такие вещи его не

касаются.

ЪЪЪЪ -- Нет, касаются, -- внезапно взорвался Рамбер, -- я потому и обратился

к вам, что, по слухам, именно вы настаивали на принятии драконовских мер. Ну

я и подумал,Ъ что хотя бы в виде исключения, хотя бы только разЪ вы могли бы

отменить подсказанные вами же решения. Но,Ъ видно, вам ни доЪ чего нет дела.

Вы ни о ком не подумали. Отмахнулись от тех, кто в разлуке.

ЪЪЪЪ РиэЪ согласился,Ъ вЪ каком-тоЪ смыслеЪ РамберЪ прав,Ъ онЪ действительно

отмахнулся.

ЪЪЪЪ --Ъ Знаю, знаю,Ъ --Ъ воскликнулЪ Рамбер, --Ъ сейчасЪ выЪ заговоритеЪ об

общественнойЪ пользе!Ъ НоЪ ведьЪ общественное благоЪ какЪ раз и есть счастье

каждого отдельного человека.

ЪЪЪЪ --Ъ Ну, знаете,Ъ --Ъ отозвался доктор не так рассеянно,Ъ как прежде, --

счастьеЪ счастьем, но существует и нечто другое. Никогда не следует судить с

налета. ИЪ зря вы сердитесь. Если вам удастся выпутаться из этой истории,Ъ я

буду от души рад. Просто существуют вещи,Ъ которыеЪ мне запрещено делатьЪ по

характеру моей работы.

ЪЪЪЪ Журналист нетерпеливо мотнул головой:

ЪЪЪЪ -- Вы правы, зря я сержусь. Да еще отнял у вас уйму времени.

ЪЪЪЪ Риэ попросилЪ Рамбера держать его в курсе своих делЪ и неЪ таить против

него зла. Очевидно, у Рамбера имеется план действий,Ъ и, пожалуй, в каком-то

смысле они могут сойтись. Рамбер растерянно взглянул на врача.

ЪЪЪЪ --Ъ Я тоже в это верю, -- сказал он, помолчав,Ъ -- верюЪ вопреки самому

себе, вопреки тому,Ъ что вы здесь мне наговорили. -- Он запнулся. -- НоЪ все

равно я не могу одобрить ваши действия.

ЪЪЪЪ ОнЪ нахлобучил шляпу на лобЪ и быстро пошел прочь. Риэ проследил за ним

взглядом и увидел, что журналист вошел в подъезд отеля, где жил Жан Тарру.

ЪЪЪЪ ДокторЪ задумчивоЪ покачалЪ головой.ЪЪ ЖурналистЪ былЪЪ правЪ вЪЪ своем

нетерпеливом стремлении к счастью. Но вот когда он обвинялЪ его, Риэ, был ли

он иЪ тогдаЪ прав? "ВыЪ живетеЪ вЪ миреЪ абстракций". УжЪ неЪ были лиЪ миром

абстракций дни,Ъ проведенныеЪ вЪ лазарете,Ъ где чумаЪ сЪ удвоенной алчностью

заглатывала свои жертвы, унося за неделю в среднем по пятьсотЪ человек?Ъ Да,

несомненно, вЪ бедствии была свояЪ доляЪ абстракции,Ъ былоЪ в немЪ иЪ что-то

нереальное. Но когда абстракция норовит вас убить, приходится занятьсяЪ этой

абстракцией. И Риэ знал только одно -- не так-то это легко. Не так-то легко,

к примеру, руководить подсобным лазаретом (теперь их насчитывалось уже три),

ответственностьЪ заЪ которыйЪ возложилиЪ на него. ВЪ комнатке, примыкавшей к

врачебному кабинету, устроили приемный покой. В полу сделали углубление, где

стояло целое озерцо крезола, аЪ посерединеЪ выложили из кирпичей нечто вроде

островка.Ъ БольногоЪ укладывалиЪ сначалаЪ наЪ этотЪ островок,Ъ затем Ъбыстро

раздевали донага, иЪ одежда падала в раствор крезола. И толькоЪ потом, когда

больного обмывалиЪ с ногЪ до головы, насухо вытирали иЪ одевалиЪ вЪ шершавую

больничную рубаху, он переходил в руки Риэ, а после его направляли в одну из

палат. Пришлось использовать внутренниеЪ школьные крытые дворики, такЪ как в

лазарете число коек доходило уже доЪ пятисотЪ иЪ почтиЪ все они были заняты.

После утреннего обхода, который проводил сам Риэ, когда всем больным вводили

вакцину,Ъ вскрывалиЪ бубоны,Ъ докторЪ еще ЪпросматривалЪ бумаги,Ъ содержащие

статистическиеЪ данные,Ъ аЪ послеЪ обедаЪ сноваЪ начиналсяЪ обход.Ъ Наконец,

вечерамиЪ онЪ ездил с визитами к своим пациентам иЪ возвращался домой только

поздноЪ ночью...Ъ КакЪ разЪ накануне мать,Ъ вручая РиэЪ телеграмму отЪ жены,

заметила, что руки у него трясутся.

ЪЪЪЪ --Ъ Да,Ъ -- согласилсяЪ он, -- трясутся.Ъ НоЪ этоЪ нервное, я заЪ собой

послежу.

ЪЪЪЪ Натура у негоЪ была могучая, стойкая. ОнЪ и на самомЪ деле покаЪ еще не

успелЪ устать. Но ездить поЪ визитам емуЪ было Ъневмоготу.Ъ СтавитьЪ диагноз

"заразнаяЪ лихорадка" означалоЪ немедленную изоляцию больного.Ъ Вот тут-то и

впрямь начиналисьЪ трудности, тут начиналсяЪ мир абстракций, такЪ какЪ семья

больногоЪ отличноЪ знала, что увидит его илиЪ выздоровевшим,Ъ илиЪ вЪ гробу.

"Пожалейте нас, доктор", -- твердила мадам Лоре, мать горничной,Ъ работавшей

вЪ том отеле,Ъ где жил Тарру. Но чтоЪ значит жалеть? Ясно, он жалел.Ъ Но это

ничегоЪ не меняло.Ъ ПриходилосьЪ звонить.Ъ Через несколько минут раздавалась

сирена машины "скорой помощи". Вначале соседи распахивали окна и выглядывали

на улицу. А со временем, наоборот, стали спешно закрывать всеЪ ставни. И вот

тогда-то,Ъ вЪ сущности,Ъ иЪ начиналисьЪ борьба,ЪЪ слезы,Ъ уговоры,Ъ вЪ общем

абстракция. ВЪ комнатах, где, казалось,Ъ сам воздухЪ пылалЪ отЪ лихорадкиЪ и

страха, разыгрывались сцены,Ъ граничившие сЪ безумием. Но больного все равно

увозили. Риэ мог отправляться домой.

ЪЪЪЪ В первые дни эпидемии он ограничивался звонком по телефону иЪ спешилЪ к

следующему больному, не дожидаясь кареты "скорой помощи". Но после его ухода

родные наглухо запиралиЪ двери,Ъ они предпочитали оставаться лицом кЪ лицу с

заразой, лишь бы не выпускать из дому больного, так как знали, чемЪ всеЪ это

кончается.Ъ Крики, приказания,Ъ вмешательство полиции, а потом иЪ военных --

словом,Ъ больногоЪ бралиЪ приступом.Ъ В первые недели приходилосьЪ сидетьЪ и

ждать,Ъ покаЪ не приедет "скорая". АЪ потом, когдаЪ с врачом сталЪ приезжать

санитарныйЪ инспектор,Ъ которыхЪ вербовалиЪ изЪ добровольцев,Ъ Риэ мог сразу

бежать от одного больного к другому. Но тогда, вЪ самом начале, всеЪ вечера,

проведенные у больного в ожидании "скорой", походили на тот вечер, когдаЪ он

явился кЪ мадам ЛореЪ вЪ ее квартирку, щедро украшенную бумажнымиЪ веерами и

букетиками искусственных цветов, и мать, встретив его на пороге, проговорила

с вымученной улыбкой:

ЪЪЪЪ -- Надеюсь, у нее не та лихорадка, о которой все говорят?

ЪЪЪЪ А он, подняв простыни и подол ночной рубашки, молча смотрел на багровые

пятна, покрывавшие живот и пах,Ъ на набрякшие железы. Мать тоже взглянула на

обнаженный пахЪ дочериЪ и, не сдержавшись,Ъ крикнулаЪ во весь голос.Ъ Каждый

вечерЪ точно так жеЪ вопили матери, бессмысленноЪ уставившисьЪ на обнаженный

животЪ своего ребенка, уже отмеченный багровыми пятнами смерти; каждый вечер

чьи-нибудь руки судорожно цеплялись за руки Риэ, слезы сменялись бесплодными

мольбамиЪ иЪ клятвами,Ъ каждыйЪ вечерЪ на сиренуЪ "скоройЪ помощи"Ъ отвечали

истерические рыдания,Ъ стольЪ же бесполезные,Ъ как сама боль. И к концу этой

бесконечной череды вечеров, неотличимо похожих друг на друга, Риэ понял, что

его ждет все та же череда одинаковых сцен, повторявшихся вновь и вновь, и ни

на что другое ужеЪ неЪ надеялся. Да, чума как абстракция оказалась более чем

монотонной. Изменилось,Ъ пожалуй,Ъ лишь одно --Ъ сам Риэ.Ъ Он осознал этоЪ у

статуиЪ Республики,Ъ вЪ тот вечер, когдаЪ глядел на двери отеля, поглотившие

Рамбера,Ъ толькоЪ одноЪ ощутилЪ он:Ъ егоЪ постепенноЪ захватываетЪ свинцовое

безразличие.

ЪЪЪЪ К концу этих изнуряющих недель, Ъкогда все в тех же сумерках весь город

выплескивалсяЪ наружу и бессмысленно кружил по улицам, Риэ вдругЪ отдал себе

отчет,Ъ чтоЪ емуЪ неЪ требуетсяЪ большеЪ защищатьсяЪ отЪ жалости.Ъ ОченьЪ уж

утомительна жалость, когдаЪ жалость бесполезна... И,Ъ поняв,Ъ как постепенно

замыкаетсяЪ вЪ самомЪ себеЪ его сердце,Ъ докторЪ впервые ощутилЪ облегчение,

единственноеЪ заЪ эти навалившиеся на него, как бремя, недели. Он знал,Ъ что

отнынеЪ егоЪ задачаЪ станет легче.Ъ Вот почемуЪ онЪ и радовался. КогдаЪ мать

доктора, встречая его в два часа ночи и ловя его пустой взгляд,Ъ огорчалась,

она как раз и сожалела о том, чтоЪ сын ее лишается единственного отпущенного

емуЪ утешения. ЧтобыЪ боротьсяЪ с абстракцией,Ъ надо хотьЪ отчастиЪ бытьЪ ей

сродни. НоЪ как мог это почувствовать Рамбер? Абстракция в глазах Рамбера --

этоЪ все то,Ъ чтоЪ препятствует его счастью. И,Ъ положа рукуЪ на сердце, Риэ

признавал,Ъ что в известномЪ смысле журналист прав.Ъ Но онЪ зналЪ также, что

бывают случаи, когда абстракция сильнее человеческого счастья, и тогда нужно

отдавать себеЪ вЪ этом отчет. ТолькоЪ тогда. Вероятно,Ъ этоЪ иЪ произошлоЪ с

Рамбером,Ъ иЪ докторЪ понялЪЪ этоЪ многоЪ позднееЪ изЪЪ отдельныхЪ признаний

журналиста. Он мог, таким образом, следить с новой позиции за мрачной битвой

между счастьемЪ каждого отдельногоЪ человека и абстракциями чумы, -- битвой,

которая составляла весь смысл жизни нашего города в течение долгого времени.

ЪЪЪЪ Но там, гдеЪ одни виделиЪ абстракцию, другиеЪ виделиЪ истину[15]. Конец

первого месяцаЪ чумы былЪ иЪ впрямьЪ омраченЪ новым явным ростомЪ эпидемии и

пылкой проповедью отца Панлю, иезуита, того, который помог добраться до дому

заболевшему старику Мишелю. Отец Панлю был уже достаточно известен благодаря

постоянному сотрудничествуЪ вЪ "ОранскомЪ географическом бюллетене", гдеЪ он

завоевалЪ немалый авторитет трудами по расшифровке древних надписей.Ъ Но еще

болееЪ широкую аудиторию он приобрел не как специалист-ученый, а как лектор,

прочитавшийЪ серию докладов о современном индивидуализме. В своих лекциях он

выступалЪ в качестве пламенногоЪ поборника непримиримого христианства, равно

далекого и от новейшего попустительства, и от обскурантизма минувшихЪ веков.

По этому случаюЪ он не скупился высказывать аудитории самые жесткиеЪ истины.

Отсюда-то и пошла его репутация.

ЪЪЪЪ КЪ концу первого месяца церковные власти городаЪ решили бороться против

чумыЪ собственнымиЪ методами,Ъ объявивЪ наступающуюЪЪ неделюЪ неделейЪ общих

молений.Ъ ЭтиЪ публичныеЪ манифестации благочестия должны были завершиться в

воскресеньеЪ торжественнойЪ мессойЪ вЪ честьЪ святогоЪ Роха[16],Ъ заступника

зачумленных, ибо его также поразила чума. По этому случаюЪ обратились к отцу

ПанлюЪ сЪ просьбой прочитать проповедь. На целые двеЪ неделиЪ этот последний

оторвался от своих трудов, посвященных святомуЪ Августину[17] иЪ африканской

церкви, снискавших ему почетное место в их иезуитском ордене. Будучи натурой

пламеннойЪ и страстной,Ъ он сразуЪ согласился принятьЪ возложеннуюЪ наЪ него

миссию.Ъ ЕщеЪ задолго до того,Ъ как проповедь была произнесена, оЪ ней много

говорили в городе, и в известном смысле онаЪ тоже стала значительной вехой в

истории этого периода.

ЪЪЪЪ Неделя молебствийЪ собралаЪ многоЪ народу. ИЪ вовсеЪ неЪ потому, чтоЪ в

обычное времяЪ наши оранцыЪ отличалисьЪ особойЪ религиозностью.Ъ Воскресными

утрами,Ъ например, морские пляжиЪ являлись серьезными конкурентами церковным

службам.Ъ ИЪ вовсеЪ неЪ потому,Ъ что наши согражданеЪ во внезапномЪ озарении

обратиласьЪ к Богу.Ъ НоЪ разЪ городЪ был объявлен закрытымЪ иЪ входЪ вЪ порт

воспрещен, морские купания, естественно, отпадали --Ъ это с одной стороны, а

сЪ другой, оранцы находилисьЪ в несколькоЪ необычномЪ умонастроении,Ъ они не

принимали душой свалившиеся на них неожиданные события, и все же ониЪ смутно

ощущали,Ъ чтоЪ многоеЪ изменилось.Ъ Правда,Ъ кое-кто все ещеЪ надеялся,Ъ что

эпидемияЪ пойдет на спад и пощадит их самихЪ и их близких. АЪ следовательно,

они пока еще считали, что никому ничем не обязаны.Ъ Чума в их глазах была не

более чем непрошеной гостьей,Ъ которая как пришла,Ъ такЪ и уйдетЪ прочь. Они

были напуганы, но не отчаялись, поскольку еще не наступил момент, когда чума

предстанет передЪ ними как формаЪ их собственногоЪ существования и когда они

забудут ту жизнь,Ъ что вели до эпидемии.Ъ Короче, они находились в ожидании.

ЧумаЪ довольно-такиЪ причудливымЪ образомЪ изменилаЪ ихЪ обычные взглядыЪ на

религию,ЪЪ как,Ъ впрочем,Ъ иЪ наЪ множествоЪЪ иныхЪ проблем,Ъ иЪ этоЪЪ новое

умонастроениеЪ было равно далекоЪ и от безразличия, иЪ от страстейЪ иЪ лучше

всегоЪ определялосьЪ словомЪ "объективность".Ъ БольшинствоЪ участвовавшихЪ в

неделеЪ моленийЪ моглиЪ быЪ сЪ полнымЪ основаниемЪ подписаться подЪ словами,

сказанными одним из верующих доктору Риэ:Ъ "Во всяком случае, вреда от этого

не будет". Сам ТарруЪ записалЪ в своем дневнике,Ъ что китайцыЪ в аналогичных

случаях бьют в барабаны,Ъ надеясьЪ умилостивить духаЪ чумы, иЪ заметил,Ъ что

абсолютноЪЪ невозможноЪ доказать,Ъ действительноЪЪ лиЪ барабанЪЪ эффективнее

профилактических мер. Он добавлял, что разрешить этот вопрос можноЪ было бы,

лишь располагаяЪ данными о существовании духа чумы, и что нашеЪ невежество в

этой области сводит на нет все имеющиеся на сей счет мнения.

ЪЪЪЪ Так или иначе, наш кафедральный собор в течение недели почти всегда был

заполнен молящимися.Ъ В первыеЪ дни многие из нашихЪ согражданЪ предпочитали

толпиться у ворот собора под сенью пальм и гранатовых деревьев, куда волнами

докатывались церковные песнопения и молитвы -- отголоски их слышны были даже

на улице. Но чужой пример заразителен,Ъ и мало-помалуЪ те же самые слушатели

входили,Ъ набравшисьЪ смелости, в соборЪ и присоединялиЪ свой робкий голос к

общемуЪ хору голосов.Ъ АЪ в воскресеньеЪ огромная толпаЪ затопила весьЪ неф,

заняла всюЪ паперть, дажеЪ на ступеньках лестницы стоялиЪ люди. Накануне,Ъ в

субботу,Ъ небоЪ началоЪ хмуриться,Ъ разразилсяЪ ливень. НеЪ попавшие вЪ храм

открыли зонтики. КогдаЪ на кафедру поднялсяЪ отец Панлю, в храме реял аромат

ладана и запах волглого шелка.

ЪЪЪЪ Отец Панлю был невысок ростом, но коренаст. Когда он ухватился крупными

руками за край кафедры, молящимся было видно лишь что-то черное и широкое, а

выше два красныхЪ пятнаЪ егоЪ щек, аЪ еще над нимиЪ -- очки вЪ металлической

оправе. Голос уЪ негоЪ был сильный, страстный, разносившийся далеко; и когда

святойЪ отецЪ обрушил на собравшихсяЪ свою первую фразу, пылкую иЪ чеканную:

"Братья мои, вас постигла беда, и выЪ ее заслужили, братья", по храму прошло

движение, докатившееся до паперти.

ЪЪЪЪ Последующие фразыЪ логически неЪ особенно-тоЪ вязалисьЪ сЪ пафосом этой

посылки. Только к середине речи наши согражданеЪ уразумели, чтоЪ преподобный

отецЪ ловким ораторскимЪ приемом вложил в первую фразу основной тезисЪ своей

проповеди,Ъ словно плетью ударил.Ъ Сразу же вследЪ заЪ посылкой отец Панлю и

впрямь привел стих из Исхода о египетской чуме и добавил: "Вот когда впервые

в истории появился бич сей, дабы сразитьЪ враговЪ Божьих. ФараонЪ противился

замыслам Предвечного, и чума вынудила его преклонить колена, С самого начала

истории человечества бич Божий смирялЪ жестоковыйных и слепцов. Поразмыслите

над этим хорошенько и преклоните колена".

ЪЪЪЪ Дождь снова припустил, и последняя фраза проповеди, произнесенная среди

всеобщегоЪЪ молчания,Ъ подчеркнутогоЪ нуднымЪ стукомЪЪ капельЪ поЪ витражам,

прозвучалаЪ сЪ такойЪ силой,Ъ чтоЪ кое-ктоЪ изЪ молящихсяЪ послеЪ секундного

колебания соскользнулЪ со стула и преклонил коленаЪ наЪ скамеечке. Остальные

решили,Ъ чтоЪ нужноЪ последоватьЪ этомуЪ примеру,Ъ иЪ мало-помалуЪ вЪ полном

безмолвии,Ъ нарушаемомЪ лишьЪ скрипомЪ стульев, вся аудитория опустиласьЪ на

колени.Ъ ТутЪ отецЪ Панлю выпрямил свойЪ стан, судорожноЪ перевелЪ дыхание и

заговорил, выделяяЪ голосом каждоеЪ слово: "ЕжелиЪ чума нынеЪ коснулась вас,

значит,Ъ пришлоЪ время задуматься. ПраведнымЪ нечего бояться,Ъ но нечестивые

справедливоЪ трепещут от Ъстраха. В необозримой житнице вселенной неумолимый

бич будет до тойЪ поры молотитьЪ зерно человеческое, пока неЪ отделит его от

плевел. ИЪ мы увидим больше плевел, чем зерна, больше званых, чем избранных,

и неЪ БогЪ возжелалЪ этого зла. Долго, слишком долго мыЪ мирилисьЪ соЪ злом,

долго, слишком долго уповалиЪ на милосердие Божье. Достаточно было покаяться

во грехах своих, иЪ все становилось нам дозволенным. И каждый смело каялся в

прегрешенияхЪ своих. Но настанетЪ часЪ -- и спросится с него. АЪ покаЪ легче

всего жить как живется, с помощью милосердия Божьего, мол, все уладится. Так

вот, дальше так продолжаться не могло. Господь Бог, так долго склонявший над

жителями города свой милосердный лик, отвратилЪ нынеЪ от негоЪ взглядЪ свой,

обманутыйЪ вЪ извечных ЪсвоихЪ чаяниях,Ъ уставЪ отЪ бесплодныхЪ ожиданий. И,

лишившись света Господня, мы очутились, и надолго, во мраке чумы!"

ЪЪЪЪ Кто-тоЪ изЪ слушателейЪ издалЪ странныйЪЪ звук,Ъ похожийЪ наЪ лошадиное

фырканье. Помолчав немного, преподобный отец снова заговорил, но тоном ниже:

"ВЪ "ЗолотойЪЪ легенде"[18]Ъ мыЪЪ читали,Ъ чтоЪ воЪ временаЪ короляЪ Умберто

ЛомбардскогоЪ Италия былаЪ опустошенаЪ чумойЪ стольЪ свирепой, чтоЪ живые не

успевали хоронить мертвецов своих, особенноЪ же чума свирепствовала в Риме и

Павии[19]. ИЪ наЪ глазах у всех явился добрый ангел иЪ повелел злому ангелу,

державшему в деснице охотничье копье, разить домы; и каждый раз, когда копье

вонзалось в дом, любой, кто выходил из него, падал мертвым".

ЪЪЪЪ Здесь отец Панлю простер своиЪ коротенькие руки к паперти,Ъ словно там,

за трепетной завесой дождя,Ъ притаилось что-то. "Братья мои! -- возгласил он

с силой.Ъ --Ъ Эта смертоносная охотаЪ идетЪ ныне на нашихЪ улицах. Смотрите,

смотрите,Ъ вот он,Ъ ангел чумы,Ъ прекрасный,Ъ как Люцифер, и сверкающий, как

само зло, вот он, грозно встающий над вашими кровлями, вот заносит десницу с

окровавленнымЪ копьемЪ над главою своею, а левой рукой указует на домы ваши.

Быть может, как раз сейчас он простер перст к вашей двери, и копье с треском

вонзается в дерево, и еще через миг чума входит к вам, усаживается в комнате

вашей и ждет вашего возвращения. Она там, терпеливая и зоркая, неотвратимая,

как сам порядок мироздания. ИЪ руку,Ъ что онаЪ протянет кЪ вам, ни одна сила

земная, ни даже -- запомните этоЪ хорошенько! -- суетные человеческие знания

не отведутЪ отЪ вас. И поверженные наЪ обагренное кровью гумно страданий, вы

будете отброшены вместе с плевелами".

ЪЪЪЪ ЗдесьЪ преподобныйЪ отец,Ъ неЪ жалея красок, нарисовал ужаснувшуюЪ всех

картину бича Божьего. ПоЪ егоЪ словам, огромное деревянноеЪ копье кружит над

городом, бьет вслепую и вновь, окровавленное, вздымается вверх, разбрызгивая

кровь и болезни людские, "и из такого посева взрастет урожай истины".

ЪЪЪЪ Закончив этот длинный период,Ъ отецЪ Панлю замолк, волосы упали емуЪ на

лоб,Ъ все тело сотрясалось, иЪ дрожь сообщиласьЪ даже кафедре,Ъ в которую он

вцепилсяЪ обеимиЪЪ руками;ЪЪ потомЪ онЪ заговорилЪ глуше,Ъ ноЪЪ всеЪ темЪ же

обличительнымЪ тоном:Ъ "Да,Ъ пришелЪЪ часЪЪ размышлений.Ъ ВыЪ полагали,Ъ что

достаточноЪ один раз вЪ неделю, в воскресенье, зайтиЪ в храмЪ Божий, дабыЪ в

остальные шестьЪ дней у вас были развязаны руки. Вы полагали, что, преклонив

десяток раз колена,Ъ вы искупитеЪ вашу преступную беспечность. Но Бог, он не

тепел. ЭтиЪ редкие обращения к небуЪ не могутЪ удовлетворитьЪ его ненасытную

любовь. Ему хочется видеть вас постоянно, таково выражение его любви кЪ вам,

и, поЪ правдеЪ говоря, единственное ее выражение. Вот почему,Ъ уставши ждать

ваших посещений, он дозволилЪ бичу обрушиться на вас, как обрушивалсяЪ он на

всеЪ погрязшие воЪ грехахЪ города сЪ техЪ пор,Ъ как ведет своюЪ историюЪ род

человеческий.Ъ Теперь выЪ знаете, что такое грех, как зналиЪ это Каин иЪ его

сыновья, какЪ знали это до потопа, какЪ знали жители СодомаЪ и Гоморры,Ъ как

знали фараон и Иов,Ъ как знали все, кого проклял Бог. И, подобно всем им, вы

с тогоЪ самого дня, как город замкнул в свое кольцо и вас, иЪ бичЪ Божий, вы

инымЪ оком видите все живое и сущее. Вы знаетеЪ теперь, что пораЪ подумать о

главном".

ЪЪЪЪ ВлажныйЪ ветерЪ ворвалсяЪ подЪ своды собораЪ иЪ пригнулЪ потрескивавшие

огоньки свечей. Вязкий запах воска, смешанный с дыханием кашлявших, чихавших

людей, подступил к кафедре, иЪ отец Панлю, вновь вернувшись к своей посылке,

сЪ ловкостью,Ъ высокоЪ оцененной слушающими,Ъ заговорилЪ спокойнымЪ голосом:

"Знаю,Ъ многие из васЪ спрашивают себя,Ъ к чемуЪ я, в сущности, веду. Я хочу

привестиЪ вас к истине и научить вас радоватьсяЪ вопреки всему,Ъ что я здесь

сказал. Ныне уже не те времена, когда человека ведут к добру благие советы и

рука брата.Ъ НынеЪ указуетЪ истина.Ъ И путь кЪ спасениюЪ указуетЪ вамЪ также

багровое копье, и оно же подталкивает вас к Богу. Вот в этом-то, братья мои,

проявляет себя небесное милосердие, вложившее во всеЪ сущее и добро и зло, и

гнев и жалость, и чумуЪ иЪ спасение.Ъ Тот самый бич, что жестоко разитЪ вас,

возноситЪ каждогоЪ иЪ указуетЪ емуЪ путь... ЕщеЪ в давниеЪ времена абиссинцы

христианского вероисповеданияЪ виделиЪ в чумеЪ вернейшееЪ средствоЪ войтиЪ в

Царство Небесное и приписывалиЪ ей Божественное происхождение[20]. Тот, кого

пощадил недуг, укутывался в полотнища,Ъ которымиЪ укрывали зачумленных, дабы

навернякаЪ умереть той же смертью. Разумеется,Ъ стольЪ яростное стремление к

спасению душиЪ мы рекомендоватьЪ неЪ можем.Ъ Тут проявляетЪ себя прискорбное

поспешательство, граничащееЪ с гордыней. Не следует опережать Господа своего

и тщиться ускоритьЪ ход незыблемогоЪ порядка, установленногоЪ Творцом разЪ и

навсегда.Ъ ЭтоЪ прямым путемЪ ведетЪ к ереси.Ъ НоЪ так или иначе, пример сей

поучителен. Самым проницательным умам он показывает лучезарный свет вечности

в недрах любого страдания. Он, этот свет, озаряет сумеречные дороги, ведущие

к освобождению... Он, этот свет, есть проявлениеЪ Божественной воли, которая

без устали претворяет зло в добро. Даже ныне он,Ъ этот свет, ведет нас путем

смерти, страхаЪ и кликов ужасаЪ к последнему безмолвиюЪ и к высшему принципу

всей нашей жизни. Вот, братья, то несказанное утешение, которое мне хотелось

быЪ вам дать, иЪ пусть то, что выЪ слышали здесь, будетЪ не просто карающими

словесами, но несущим умиротворение глаголом".

ЪЪЪЪ По всемуЪ чувствовалось,Ъ что проповедьЪ отцаЪ ПанлюЪ подходит к концу.

ДождьЪЪ прекратился.Ъ СЪЪ небаЪ сквозьЪЪ влажнуюЪ дымкуЪ лилсяЪЪ наЪ площадь

новорожденный свет. С Ъулицы долетал гул голосов, шуршание автомобильных шин

--Ъ обычныйЪ язык пробуждающегосяЪ города.Ъ СтараясьЪ неЪ производитьЪ шума,

слушатели потихонькуЪ стали собираться, в храме началась тихая возня. Однако

преподобныйЪ отец сноваЪ заговорил,Ъ он заявил,Ъ что,Ъ доказавЪ Божественное

происхождение чумы и карающуюЪ миссию бичаЪ Божьего, он больше не вернется к

этойЪ темеЪ и,Ъ заканчиваяЪ своеЪ слово, поостережется прибегать кЪ красотам

красноречия, чтоЪ было бы неуместно, коль скоро речь идет оЪ событияхЪ столь

трагических. По его мнению,Ъ всем и так все должно быть ясно.Ъ Он хочет лишь

напомнитьЪ слушателям, чтоЪ летописецЪ МатьеЪ Марэ,Ъ описываяЪ великую чуму,

обрушившуюся на Марсель,Ъ жаловался,Ъ чтоЪ живетЪ онЪ в аду,Ъ безЪ помощиЪ и

надежды.Ъ Ну чтоЪ ж, Матье Марэ[21] был жалкий слепец! Наоборот, отецЪ Панлю

решитсяЪ утверждать, чтоЪ именно сейчас каждому человекуЪ данаЪ Божественная

подмога иЪ извечная надежда христианина. ОнЪ надеется вопреки всем надеждам,

вопреки ужасу этих дней и крикам умирающих, он надеется, что сограждане наши

обратят к небесам то единственное слово, слово христианина, котороеЪ иЪ есть

сама любовь. А Господь довершит остальное.

ЪЪЪЪ ТрудноЪ сказать,Ъ произвелаЪ лиЪ этаЪ проповедьЪ впечатлениеЪ наЪ наших

сограждан. Например, мсье Огон, следователь, заявил доктору Риэ, что, на его

взгляд,Ъ основнойЪ тезис отца Панлю "абсолютно неопровержим". ОднакоЪ не все

оранцыЪ придерживалисьЪ столь категорическогоЪ мнения.Ъ ПрощеЪ говоря, после

проповеди они острееЪ почувствовали то, что до сего Ъдня виделосьЪ им как-то

смутно, -- что они осужденыЪ за неведомое преступление на заточение, которое

иЪ представитьЪ себеЪ невозможно.Ъ ИЪ еслиЪ одниЪ продолжалиЪ своеЪ скромное

существование, старалисьЪ приспособитьсяЪ к заключению, то другие, напротив,

думали лишь о том, как бы вырваться из этой тюрьмы.

ЪЪЪЪ Поначалу люди безропотно примирились сЪ тем,Ъ что отрезаныЪ от внешнего

мира, как примирилисьЪ бы они сЪ любойЪ временной неприятностью,Ъ угрожавшей

лишь кое-каким ихЪ привычкам. НоЪ когда ониЪ вдругЪ осознали,Ъ что попалиЪ в

темницу, когда над головой, как крышка, круглилось летнее небо, коробившееся

отЪ зноя, они стали смутноЪ догадываться,Ъ что заключениеЪ угрожает всейЪ их

жизни, и вечерами,Ъ когда спускавшаяся прохлада подстегивала их энергию, они

совершали порой самые безрассудные поступки.

ЪЪЪЪ Сначала --Ъ трудно сказать,Ъ было ли то простым совпадением, ноЪ только

после этого вышеупомянутого воскресенья в нашем городе поселился страх; и по

глубинеЪ его,Ъ иЪ по охватуЪ стало ясно,Ъ что нашиЪ сограждане действительно

начали отдавать себе отчет вЪ своемЪ положении. ТакЪ что сЪ известнойЪ точки

зренияЪ атмосфера в нашем городеЪ чутьЪ изменилась.Ъ Но вот в чем вопросЪ --

произошлиЪ ли эти измененияЪ в атмосфере самогоЪ городаЪ или вЪ человеческих

сердцах?

ЪЪЪЪ ЧерезЪ несколько днейЪ после воскресной проповеди доктор РиэЪ вместеЪ с

Граном отправилисьЪ наЪ окраину города, обсуждаяЪ достославное событие,Ъ как

вдруг путь им преградилЪ какой-то человек: он неуклюже топтался передЪ ними,

ноЪ почему-тоЪ не двигался с места.Ъ Как раз в эту минуту вспыхнулиЪ уличные

фонари,Ъ теперь их зажигали все позже и позже.Ъ Свет фонаря, подвешенногоЪ к

высокой мачте, стоявшей у них за спиной, вдруг осветил этого человека, и они

увидели,Ъ что незнакомецЪ беззвучно хохочет,Ъ плотно зажмурив глаза. ПоЪ его

бледному,Ъ искаженному ухмылкойЪ безмолвного весельяЪ лицуЪ крупными каплями

катился пот. Они прошли мимо.

ЪЪЪЪ -- Сумасшедший, -- проговорил Гран.

ЪЪЪЪ Риэ, взявшийЪ своегоЪ спутникаЪ подЪ руку, чтобыЪ поскорееЪ увести Ъего

подальше от этогоЪ зрелища,Ъ почувствовал, какЪ тело ГранаЪ бьет нервическая

дрожь.

ЪЪЪЪ -- Скоро у нас в городе все будут сумасшедшие, -- заметил Риэ.

ЪЪЪЪ Горло у него пересохло, очевидно, сказывалась многодневная усталость.

ЪЪЪЪ -- Зайдем выпьем чего-нибудь.

ЪЪЪЪ В тесном кафе, куда они зашли,Ъ освещенном единственной лампой, горящей

над стойкой и разливавшей густо-багровый свет, посетители почему-то говорили

вполголоса, хотя, казалосьЪ бы, для этогоЪ не было никакихЪ причин. Гран,Ъ к

великому изумлению доктора,Ъ заказал себе стакан рому,Ъ выпил одним духомЪ и

заявил,Ъ чтоЪ этоЪ здоровоЪ крепко.Ъ ПотомЪ направился кЪ выходу. КогдаЪ они

очутилисьЪ наЪ улице,Ъ РиэЪ почудилось,Ъ будто ночнойЪ мракЪ густоЪ пронизан

стенаниями. ГлухойЪ свист,Ъ шедшийЪ сЪ черногоЪ небаЪ и вьющийсяЪ где-то над

фонарями, невольно напомнил емуЪ невидимыйЪ бич Божий, неутомимо рассекавший

теплый воздух.

ЪЪЪЪ -- Какое счастье, какое счастье, -- твердил Гран. Риэ старалсяЪ понять,

что, собственно, он имеет в виду.

ЪЪЪЪ -- Какое счастье, -- сказал Гран, -- что у меня есть моя работа.

ЪЪЪЪ -- Да, -- подтвердил Риэ, -- это действительно огромное преимущество.

ЪЪЪЪ И, желая заглушить этот посвист, он спросил Грана, доволен ли тот своей

работой.

ЪЪЪЪ -- Да как вам сказать, думается, я на верном пути.

ЪЪЪЪ -- А долго вам еще трудиться?

ЪЪЪЪ ГранЪ воодушевился,Ъ голос его зазвучал громче,Ъ словно согретый парами

алкоголя.

ЪЪЪЪ -- Не знаю, но вопрос в другом, доктор, да-да, совсем в другом.

ЪЪЪЪ ДажеЪ в темноте Риэ догадался, чтоЪ его собеседник размахиваетЪ руками.

Казалось, он готовит про себя речь,Ъ и она и впрямь вдруг вырвалась наружу и

полилась без запинок:

ЪЪЪЪ -- ВидитеЪ ли, доктор, чего я хочу --Ъ я хочу,Ъ чтобы в тот день, когда

моя рукописьЪ попадет в руки издателя, издатель, прочитав ее, поднялсяЪ бы с

места и сказал своим сотрудникам: "Господа, шапки долой!"

ЪЪЪЪ Это неожиданное заявление удивило Риэ. Ему почудилосьЪ даже, будто Гран

поднес руку к голове жестом человека, снимающего шляпу, а потом выкинул руку

вперед. Там наверху, в небе, с новой силой зазвенел странный свист.

ЪЪЪЪ -- Да, -- проговорил Гран, -- я обязан добиться совершенства.

ЪЪЪЪ ПриЪ всейЪ своейЪ неискушенностиЪ вЪ литературныхЪ делахЪ Риэ,Ъ однако,

подумал, что, очевидно, все происходит не так просто и что, кЪ примеру, вряд

ли издательские работники сидят в своих кабинетах в шляпах. Но кто его знает

-- и Риэ предпочел промолчать. Вопреки воле он прислушивался к таинственному

рокоту чумы. Они подошли к кварталу, где жил Гран,Ъ и, так как дорога слегка

поднималась вверх, на нихЪ повеяло свежим ветерком, унесшим одновременно все

шумы города.Ъ Гран все продолжалЪ говорить, но Риэ улавливал только половину

егоЪ слов.Ъ Он понялЪ лишь,Ъ чтоЪ произведение,Ъ о которомЪ идетЪ речь,Ъ уже

насчитывает сотни страниц и что самое мучительное для автора -- это добиться

совершенства...

ЪЪЪЪ -- ЦелыеЪ вечера, целые недели бьешься над одним каким-нибудь словом...

а то и просто над согласованием.

ЪЪЪЪ Тут Гран остановился и схватил доктора за пуговицу пальто. Из его почти

беззубого рта слова вырывались с трудом.

ЪЪЪЪ -- Поймите меня, доктор. На худой конец, не так уж сложно сделать выбор

между "и" и "но". УжеЪ много труднееЪ отдатьЪ предпочтение "и"Ъ или "потом".

ТрудностиЪ возрастают, когдаЪ речь идетЪ о "потом"Ъ и "затем".Ъ Но, конечно,

самое трудное определить, надо ли вообще ставить "и" или не надо.

ЪЪЪЪ -- Да, -- сказал Риэ, -- понимаю.Ъ ОнЪ сноваЪ зашагал вперед. Гран явно

сконфузился и догнал доктора.

ЪЪЪЪ -- Простите меня, -- пробормотал он. --Ъ Сам неЪ знаю, чтоЪ это со мной

нынче вечером.

ЪЪЪЪ Риэ ласково похлопалЪ его по плечуЪ и сказал, что он очень хотел бы ему

помочь, да и все, что он рассказывал, егоЪ чрезвычайно заинтересовало. Гран,

по-видимому, успокоился, и, когда ониЪ дошли до подъезда, он, поколебавшись,

предложил доктору подняться к нему на минуточку. Риэ согласился.

ЪЪЪЪ Гран усадил гостя в столовойЪ уЪ стола,Ъ заваленногоЪ бумагами,Ъ каждый

листок был сплошь покрыт микроскопическими буквами, чернел от помарок. .

ЪЪЪЪ -- Да, она самая, --Ъ сказал Гран, поймав вопросительный взгляд Риэ. --

Может, выпьете чего-нибудь? У меня есть немного вина.

ЪЪЪЪ Риэ отказался. Он глядел на листки рукописи.

ЪЪЪЪ -- Да не глядите так, -- попросил Гран. --Ъ Это только первая фраза. Ну

и повозился же я с ней, ох и повозился.

ЪЪЪЪ ОнЪ тожеЪ уставилсяЪ наЪ разбросанныеЪ поЪ столуЪ листки,Ъ иЪ рука его,

повинуясьЪ неодолимомуЪ порыву,Ъ самаЪ потянуласьЪ к странице,Ъ поднеслаЪ ее

поближе к электрической лампочке без абажура. Листок дрожалЪ в его руке. Риэ

заметил, что на лбу Грана выступили капли пота.

ЪЪЪЪ -- Садитесь, -- сказал он, -- и почитайте.

ЪЪЪЪ Гран вскинул на доктора глаза и благодарно улыбнулся.

ЪЪЪЪ --- Верно, -- сказал он, -- мне и самому хочется вам почитать.

ЪЪЪЪ Он подождал с минуту, не отрывая взглядаЪ от страницы, потом сел. А Риэ

вслушивалсяЪ вЪЪ невнятноеЪ бормотаниеЪ города,Ъ котороеЪ какЪЪ быЪЪ служило

аккомпанементом к свисту бича. Именно в этот миг онЪ необычайно остро ощутил

весь город,Ъ лежавшийЪ внизу,Ъ превратившийсяЪ вЪ наглухоЪ замкнутыйЪ мирок,

раздираемый страшными воплями,Ъ которые поглощал ночной мрак. АЪ рядом глухо

бубнилЪ Гран:Ъ "ПрекраснымЪ утром маяЪ элегантная амазонкаЪ наЪ великолепном

гнедомЪ коне скакала поЪ цветущимЪ аллеямЪ Булонского леса..."Ъ ЗатемЪ снова

наступилаЪ тишинаЪ иЪ принесла сЪ собой невнятный гул города-мученика.Ъ Гран

положил листок, но глаз от него не отвел. Через минуту он посмотрел на Риэ:

ЪЪЪЪ -- Ну как?

ЪЪЪЪ РиэЪ ответил, что начало показалось емуЪ занимательным и интересно было

бы узнать, чтоЪ будетЪ дальше. На этоЪ Гран горячо возразил, что такая точка

зрения неправомочна. И даже прихлопнул листок ладонью.

ЪЪЪЪ --Ъ ПокаЪ чтоЪ всеЪ это ещеЪ оченьЪ приблизительно.Ъ КогдаЪ мне удастся

непогрешимо точноЪ воссоздать картину, живущую вЪ моем воображении,Ъ когда у

моей фразы ЪбудетЪ тотЪ жеЪ аллюр, чтоЪ у этойЪ четкойЪ рыси -- раз-два-три,

раз-два-три, -- все остальное пойдет легче, аЪ главное, иллюзия сЪ первой же

строчки достигнет такой силы, что смело можно будет сказать: "Шапки долой!"

ЪЪЪЪ Но пока что работы у него непочатый край. Ни за какиеЪ блага мира он не

согласится отдать вот такую фразуЪ в руки издателя. Хотя временами эта фраза

и дает ему чувство авторского удовлетворения, он отлично понимает,Ъ что пока

еще онаЪ полностьюЪ не передаетЪ реальнойЪ картины, написана как-тоЪ слишком

легковесно иЪ это, пусть отдаленно, все-таки роднитЪ ее со штампом. Примерно

таков былЪ смысл его речей, когдаЪ за окном вдруг раздался топот ног бегущих

людей. Риэ поднялся.

ЪЪЪЪ --Ъ Вот увидите,Ъ как я ее поверну, --Ъ сказалЪ Гран и, оглянувшисьЪ на

окно, добавил: -- Когда все это будет кончено...

ЪЪЪЪ Тут снова послышались торопливые шаги. Риэ поспешно спустился на улицу,

и мимо прошли два человека. Очевидно, они направлялисьЪ к городским воротам.

И действительно, кое-кто из наших сограждан, потеряв головуЪ от зноя и чумы,

решилЪ действоватьЪ силойЪ и,Ъ попытавшисьЪ обманутьЪ бдительностьЪ кордона,

выбраться из города.

ЪЪЪЪ Другие,Ъ как,Ъ скажем,Ъ Рамбер,Ъ тожеЪ пыталисьЪ вырваться из атмосферы

нарождающейся паники, но действовалиЪ если неЪ болееЪ успешно, тоЪ упорнее и

хитрее. Для началаЪ РамберЪ проделал все официальные демарши. По его словам,

онЪ всегда считал, что настойчивость рано или поздноЪ восторжествует, да и с

известной точки зрения умение выпутываться из любых положений входило вЪ его

профессию. Поэтому он посетил множество канцелярий иЪ людей, чья компетенция

обычно неЪ подлежалаЪ сомнению.Ъ НоЪ вЪ данномЪ случаеЪ всяЪ ихЪ компетенция

оказалась ни к чему. Как правило, это были люди, обладавшие вполне точными и

упорядоченными представлениями обоЪ всем, что касалосьЪ банковских операций,

илиЪ экспорта, или цитрусовых, или виноторговли, люди,Ъ имевшиеЪ неоспоримые

знанияЪ в области судебных разбирательств или страхования, неЪ говоряЪ уже о

солидных дипломах и немаломЪ запасе добройЪ воли.Ъ КакЪ раз и поражало в них

наличие доброй воли. Но во всем касающемся чумы их знания сводились к нулю.

ЪЪЪЪ ИЪ тем не менее Рамбер каждый раз излагал каждому из них свое дело. Его

аргументыЪ в основном сводились к тому, что он,Ъ мол, чужой в нашем городе и

поэтомуЪ его случай требуетЪ особого рассмотрения. КакЪ правило, собеседники

охотно соглашалисьЪ сЪ этим доводом.Ъ Но почти все давали емуЪ понять, что в

таком точно положении находится немалоЪ людей иЪ поэтому случай его не такой

уж исключительный, как ему кажется.Ъ На что РамберЪ возражал, что еслиЪ даже

так, сутьЪ его доводов от этого неЪ меняется, аЪ ему отвечали, чтоЪ все-таки

меняется, такЪ какЪ власти чинятЪ вЪ таких случаях препятствия, боятся любых

поблажек, не желая создать так называемый прецедент, причем последнееЪ слово

произносилось с нескрываемым отвращением. Рамбер как-то сообщил доктору Риэ,

что такихЪ субъектовЪ поЪ созданнойЪ имЪ классификации онЪ заноситЪ вЪ графу

"бюрократы".Ъ АЪ кромеЪ бюрократов,Ъ попадалисьЪ еще и краснобаи,Ъ уверявшие

просителя,Ъ что все этоЪ долгоЪ неЪ протянется,Ъ аЪ когдаЪ отЪ них требовали

конкретного решения, неЪ скупились наЪ добрые советы,Ъ даже пытались утешать

Рамбера, твердя, что всеЪ это лишь скоропреходящиеЪ неприятности. Попадались

также сановитые, эти требовали, чтобы проситель подал им бумагу с изложением

просьбы,Ъ аЪ ониЪ известятЪ егоЪ оЪ своемЪ решении;Ъ попадалисьЪ пустозвоны,

предлагавшие ему ордер на квартиру или сообщавшие адрес недорогого пансиона;

попадалисьЪ педанты,Ъ требовавшие заполнитьЪ по всей форме карточку и тут же

приобщавшие ееЪ кЪ делу;Ъ встречалисьЪ неврастеники, вздымавшие к небу руки;

встречалисьЪ несговорчивые,Ъ отводившиеЪ глаза;Ъ иЪ наконец,Ъ иЪ такихЪ было

большинство,Ъ встречалисьЪ формалисты,Ъ отсылавшиеЪ поЪ привычкеЪ РамбераЪ в

соседнюю канцелярию или подсказывавшие какой-нибудь новый ход.

ЪЪЪЪ Журналист издергался от всехЪ этих хождений, зато сумелЪ составить себе

достаточноЪ ясноеЪ представление, чтоЪ такоеЪ мэрияЪ илиЪ префектура,Ъ еще и

потому, чтоЪ вынужденЪ былЪ сидетьЪ часамиЪ вЪ ожидании на обитой молескином

скамейке напротивЪ огромныхЪ плакатовЪ --Ъ одни призывалиЪ подписыватьсяЪ на

государственныйЪЪ заем,Ъ неЪ облагаемыйЪ налогами,Ъ другоеЪ --Ъ вступитьЪЪ в

колониальные войска;

ЪЪЪЪ а потом еще топтался вЪ самих канцеляриях,Ъ где на лицах служащих можно

прочесть не больше,Ъ чем на скоросшивателях и полках с папками. Правда, было

тут одно преимущество,Ъ как признался неЪ без горечи Рамбер доктору Риэ: все

эти хлопоты заслонили от него истинное положение дел.Ъ Фактически он даже не

заметил,Ъ чтоЪ эпидемияЪ растет.Ъ НеЪ говоряЪ ужеЪ оЪ том,Ъ чтоЪ дниЪ в этой

бесполезной беготне проходили быстрее, а ведь можно, пожалуй, считать, что в

томЪ положении,Ъ вЪ которомЪ находился Ъвесь город,Ъ каждыйЪ прошедшийЪ день

приближаетЪ каждогоЪ человека кЪ концу его испытаний, если,Ъ понятно,Ъ он до

этогоЪ доживет. Риэ вынужден был признать, что такаяЪ точка зрения не лишена

логики, но заключенная в ней истина, пожалуй, чересчур обща.

ЪЪ ЪЪНаконец наступилаЪ минута,Ъ когда для РамбераЪ забрезжилаЪ надежда.Ъ Из

префектуры онЪ получилЪ анкету сЪ просьбойЪ заполнить ее какЪ можноЪ точнее.

ПославшихЪ анкетуЪ интересовало:Ъ егоЪ точныеЪ имяЪ и фамилия,Ъ его семейное

положение, его доходы прежние и настоящие, словом, то, чтоЪ принято называть

curriculumЪ vitae*.Ъ ВЪ первыеЪ минутыЪ емуЪ показалось,Ъ будтоЪ этуЪ анкету

разослали специально тем лицам, которых можноЪ отправить к месту их обычного

жительства. Кое-какие сведения, полученные вЪ канцелярии,Ъ правда,Ъ довольно

туманные,Ъ подтвердили этоЪ впечатление. Но после решительныхЪ шагов Рамберу

удалось обнаружитьЪ отдел,Ъ рассылающийЪ анкеты,Ъ иЪ там емуЪ сообщили,Ъ что

сведения собирают "на случай".

ЪЪЪЪ -- Какой случай? -- спросил Рамбер.

ЪЪЪЪ ТогдаЪ емуЪ объяснили,Ъ чтоЪ на тотЪ случай,Ъ если он заразится чумой и

умрет, и тогда, сЪ одной стороны, отдел сможетЪ сообщить об этом прискорбном

факте его родным, а с другой -- установить, будет ли оплачиваться содержание

его,Ъ Рамбера,Ъ вЪ лазаретеЪ изЪ городскогоЪ бюджета,Ъ илиЪ жеЪ можноЪ будет

надеяться, что родные покойного покроют эту сумму. Конечно,Ъ это доказывало,

что онЪ не окончательноЪ разлучен с той, что ждетЪ его,Ъ -- разЪ ихЪ судьбой

занимается общество. Но утешение было довольно жалкое.Ъ БолееЪ примечательно

тоЪ -- иЪ Рамбер не преминул этоЪ заметить,Ъ -- что в самыйЪ разгар сурового

бедствия некаяЪ канцелярия хладнокровноЪ занималасьЪ своимЪ делом, проявляла

инициативу в дочумном стиле, подчас дажеЪ не ставя в известность начальство,

и делала это лишь потому, что была специально создана для подобной работы.

ЪЪЪЪ Последующий период оказался для Рамбера и самым легким, иЪ одновременно

самымЪ тяжелым. ЭтоЪ был период оцепенения.Ъ Журналист уже побывалЪ воЪ всех

канцеляриях, предпринял все необходимые шаги и понял, что с этой стороны, по

крайней мере на данное время, выход надежноЪ забаррикадирован. Тогда он стал

бродить изЪ кафеЪ вЪ кафе.Ъ УтромЪ усаживался на террасеЪ кафе перед кружкой

тепловатого пиваЪ и листал газеты вЪ надежде обнаружить в них хотьЪ какой-то

намекЪ наЪ близкийЪЪ конецЪ эпидемии,Ъ разглядывалЪ прохожих,Ъ сЪ неприязнью

отворачивался от их невеселыхЪ лиц и,Ъ прочитавЪ десятки,Ъ сотни раз вывески

расположенныхЪ напротивЪ магазинов,Ъ а также рекламуЪ знаменитых аперитивов,

которые уже не подавали, поднималсяЪ с местаЪ и шел по желтым улицамЪ города

куда глаза глядят. Так и проходилоЪ время до вечера, отЪ одинокого утреннего

сиденияЪ в кафе доЪ ужинаЪ в ресторане. Именно вечеромЪ Риэ заметил Рамбера,

стоявшего в нерешительной позе у дверей кафе.Ъ Наконец он, видимо, преодолев

колебания,Ъ вошелЪ иЪ селЪ вЪ дальнемЪ углуЪ зала. БлизилсяЪ тот часЪ --Ъ по

распоряжению свыше он сЪ каждым днем наступал всеЪ позже и позже, -- когда в

кафеЪ иЪЪ ресторанахЪ даютЪ свет.Ъ ЗалЪЪ заволакивалиЪ сумерки,Ъ водянистые,

мутно-серые, розоватость закатного неба отражалась в оконныхЪ стеклах,Ъ иЪ в

сгущающейсяЪЪ темнотеЪ слабоЪЪ поблескивалЪ мраморЪ столиков.Ъ Здесь,Ъ среди

пустынной залы, Рамбер казалсяЪ заблудшейЪ тенью, иЪ Риэ подумалось, что для

журналистаЪ этоЪ часЪ отрешенности. НоЪ и всеЪ прочиеЪ пленники зачумленного

города проходили так же, как и он, свой час отрешенности, и надо было что-то

делать, чтобы поторопить минуту освобождения. Риэ отвернулся.

ЪЪЪЪ ЦелыеЪ часыЪ Рамбер проводилЪ такжеЪ и наЪ вокзале. Выход на перрон был

запрещен. Но в зал ожидания, куда попадали с площади, дверейЪ не запирали, и

иногда в знойные дни там укрывались нищие -- в залах было свежо, как в тени.

РамберЪ приходилЪ наЪ вокзалЪ читатьЪ старые расписания поездов, объявления,

запрещающие плевать наЪ пол, иЪ распорядокЪ работы железнодорожнойЪ полиции.

ПотомЪ он садилсяЪ в уголок.Ъ В залеЪ былоЪ полутемно.Ъ Бока старой чугунной

печки,Ъ неЪ топленной уже многиеЪ месяцы,Ъ былиЪ все в разводахЪ отЪ поливки

дезинфицирующими средствами. Со стеныЪ десяток плакатов вещал о счастливой и

свободной жизни где-нибудьЪ в Бандоле[22] илиЪ Каннах[23]. Здесь наЪ Рамбера

накатывало ощущение пугающей свободы, котороеЪ возникает,Ъ когда доходишь до

последнейЪ черты.Ъ ИзЪ всех зрительных воспоминаний самыми мучительными были

для него картины Парижа,Ъ так по крайнейЪ мере онЪ уверял доктора Риэ. Париж

становилсяЪ его наваждением,Ъ и знакомые пейзажиЪ -- водаЪ иЪ старыеЪ камни,

голубиЪ наЪ Пале-Рояль[24],Ъ СеверныйЪ вокзал,Ъ пустынныеЪЪ кварталыЪ вокруг

Пантеона[25] иЪ еще кое-какие парижскиеЪ уголкиЪ --Ъ убивали всякоеЪ желание

действовать, а ведь раньше Рамбер даже не подозревал, что любит их доЪ боли.

Риэ подумал только, что журналистЪ просто отождествляет эти образы соЪ своей

любовью. И когдаЪ Рамбер сказал ему как-то,Ъ что любит просыпатьсяЪ в четыре

часа утра и думатьЪ о своем родном городе, доктор безЪ труда сопоставилЪ эти

слова со своим сокровенным опытом -- ему тоже приятно было представлять себе

какЪ разЪ в эти часы свою уехавшую жену.Ъ Именно вЪ этот часЪ емуЪ удавалось

ощутить ее взаправду. До четырех часовЪ утра человек,Ъ в сущности, ничего не

делаетЪ и спитЪ себеЪ спокойно, если даже ночь этаЪ была ночьюЪ измены.Ъ Да,

человек спит в этот час, иЪ очень хорошо, что спит, ибо единственное желание

измученного тревогой сердцаЪ -- безраздельно владеть тем, когоЪ любишь, или,

когдаЪ настал час разлуки, погрузить это существо в сон без сновидений, дабы

продлился он до дня встречи.

ЪЪЪЪ Вскоре после проповеди наступил периодЪ жары. Подходил к концу июнь. На

следующийЪ деньЪ послеЪ запоздалыхЪ ливней,ЪЪ отметившихЪ собойЪ пресловутую

проповедь, --Ъ лето вдруг расцвелоЪ в небеЪ и над крышами домов. ПриходЪ его

начался с горячего ураганного ветра,Ъ утихшего только к вечеру, но успевшего

высушить все стены в городе. Солнце, казалось,Ъ застрялоЪ посредине неба.Ъ В

течение всего дня зной и яркий свет заливали город. Едва человек покидал дом

или выходил из-под уличных аркад, как сразу жеЪ начиналоЪ казаться, будто во

всемЪ городеЪ неЪ существуетЪЪ уголка,Ъ защищенногоЪ отЪ этогоЪ ослепляющего

излучения.Ъ СолнцеЪЪ преследовалоЪ нашихЪ согражданЪ дажеЪ вЪЪ самыхЪ глухих

закоулках, и стоило им остановиться хотьЪ на минуту, как оно обрушивалось на

них. ТакЪ как первыеЪ дниЪ жарыЪ совпали соЪ стремительнымЪ подъемомЪ кривой

смертности -- теперь эпидемия уносила за неделю примерно семьсот жертв, -- в

городе воцарилось уныние. В предместьях, гдеЪ наЪ ровных улицах стоят дома с

террасами,Ъ затихло обычное оживление,Ъ иЪ квартал, где вся жизнь проходит у

порога, замер;Ъ ставни былиЪ закрыты. НоЪ никто не знал, что загнало людей в

комнатыЪ -- чумаЪ или солнце. Однако изЪ некоторыхЪ домов доносилисьЪ стоны.

Раньше,Ъ когдаЪ случалосьЪЪ нечтоЪ подобное,Ъ наЪ улицеЪ собирались Ъзеваки,

прислушивались, судачили. Но теперь, когда тревога затянулась, сердца людей,

казалось,Ъ очерствели,Ъ иЪ каждыйЪ жилЪ или шагалЪ где-то в стороне отЪ этих

стонов, как будто они стали естественным языком человека.

ЪЪЪЪ СхваткаЪ уЪ городскихЪ ворот, Ъкогда жандармам пришлось пуститьЪ вЪ ход

оружие,Ъ вызвала глухоеЪ волнение. Были, конечно, раненые, ноЪ в городе, где

все и всяЪ преувеличивалось под воздействием жары иЪ страха, утверждали, что

были и убитые. Во всяком случае, верно одноЪ --Ъ недовольство не переставало

расти, и, предвидя худшее,Ъ нашиЪ власти всерьезЪ начали подумывать о мерах,

которыеЪ придется принять в томЪ случае, если населениеЪ города, смирившееся

былоЪ подЪ бичом, вдруг взбунтуется.Ъ Газеты печаталиЪ приказы, гдеЪ вновь и

вновьЪ говорилосьЪ оЪ категорическомЪ запрещенииЪ покидатьЪ пределыЪ города,

нарушителямЪ грозилаЪ тюрьма.ЪЪ ГородЪ прочесывалиЪ патрули.Ъ ПоЪ пустынным,

раскаленным зноем улицам, между двух рядов плотно закрытых ставен, то и дело

проезжал конный патруль, предупреждавший о своем появлении звонкимЪ цоканьем

копытЪ поЪ мостовой.Ъ Патруль скрывалсяЪ за углом,Ъ иЪ глухая, настороженная

тишина вновь окутывала бедствующийЪ город. Временами раздавались выстрелы --

этоЪ специальныйЪ отряд,Ъ согласно полученному недавноЪ приказу, отстреливал

бродячих собакЪ иЪ кошек,Ъ возможныхЪ переносчиковЪ блох.Ъ ЭтиЪ сухие хлопки

окончательно погружали город в атмосферу военной тревоги.

ЪЪЪЪ Все приобретало несуразноЪ огромное значениеЪ в испуганныхЪ душах наших

сограждан, и виной тому были жара и безмолвие. Впервые наши сограждане стали

замечать краски неба, запахи земли, возвещавшие смену времен года. Каждый со

страхом понимал, что зной будет способствовать развитию эпидемии,Ъ и в то же

времяЪ каждый видел,Ъ что наступало лето. Крики стрижей вЪ вечернем небе над

городомЪ становились особенно ломкими.Ъ Но июньские сумерки,Ъ раздвигавшие в

нашихЪ краях горизонт, были куда шире этого крика. НаЪ рынки вывозили уже не

первыеЪ весенние бутоны,Ъ аЪ пышноЪ распустившиесяЪ цветы, иЪ после утренней

распродажи разноцветные лепестки густо устилали пыльные тротуары. Все видели

воочию, что весна на исходе, чтоЪ она расточила себя на этиЪ тысячи и тысячи

цветов, сменявших другЪ друга,Ъ как вЪ хороводе, и что онаЪ ужеЪ чахнет Ъпод

душившимЪ ее исподволь двойным грузомЪ --Ъ чумы и зноя. ВЪ глазах всех наших

сограждан это по-летнемуЪ яркоеЪ небо,Ъ эти улицы, принявшие белесую окраску

пылиЪ и скуки,Ъ приобретали стольЪ же угрожающийЪ смысл,Ъ как сотни смертей,

новым бременем ложившихся наЪ плечи города. Безжалостное солнце, долгие часы

сЪ привкусомЪ дремотыЪ иЪ летнихЪ вакацийЪ ужеЪ неЪ звали,Ъ какЪЪ раньше,Ъ к

празднествам водыЪ и плоти. Напротив, в нашемЪ закрытом притихшем городе они

звучали глухо, какЪ в подземелье.Ъ ЧасыЪ эти ЪутратилиЪ медныйЪ лоскЪ загара

счастливыхЪ летних месяцев. СолнцеЪ чумы приглушало всеЪ краски, гнало прочь

все радости.

ЪЪЪЪ ВотЪ в этом-то и сказался одинЪ из великихЪ переворотов,Ъ произведенных

чумой. Обычно наши сограждане весело приветствовали приход лета. Тогда город

весь раскрывался навстречу морю и выплескивал все, что было вЪ нем молодого,

на пляжи. А нынешним летом море, лежавшее совсем рядом, было под запретом, и

тело лишалосьЪ права на свою долюЪ радости.Ъ Как житьЪ вЪ такихЪ условиях? И

опять-такиЪ ТарруЪ далЪ наиболееЪ вернуюЪ картину нашегоЪ существования в те

печальныеЪ дни. СамоЪ собой разумеется,Ъ он следилЪ лишьЪ вЪ общих чертах за

развитием чумы иЪ справедливо отметил в своей записной книжкеЪ как очередной

этап эпидемии то обстоятельство, что радио отнынеЪ уже неЪ сообщает, сколько

сотен человек скончалось за неделю, а приводит данныеЪ всего за один день --

девяносто два смертных случая, сто семь, сто двадцать.Ъ "Пресса иЪ городские

власти стараютсяЪ перехитрить чуму. Воображают, будто выигрывают очко только

потому, что сто тридцать, конечно, меньше, чем девятьсот десять". Запечатлел

он такжеЪ трогательныеЪ или просто эффектные аспекты эпидемии -- рассказал о

том, как шел по пустынному кварталу мимоЪ наглухо закрытых ставен, как вдруг

надЪ самой егоЪ головой широко распахнулисьЪ обеЪ створкиЪ окнаЪ иЪ какая-то

женщина, испустив два пронзительных крика,Ъ снова захлопнула ставни, отрезав

густой мрак комнаты от дневного света. АЪ вЪ другом месте он записал, что из

аптекиЪ исчезлиЪ мятные лепешечки,Ъ потомуЪ что многиеЪ сосут их непрерывно,

надеясь уберечься от возможной заразы.

ЪЪЪЪ ПродолжалЪ онЪ такжеЪ наблюдатьЪ заЪ своимиЪЪ любимымиЪ персонажами.Ъ В

частности,Ъ убедился, чтоЪ кошачий старичок тоже переживает трагедию. Как-то

утромЪ наЪ их улице захлопали выстрелы, и, судя поЪ записям Тарру, свинцовые

плевки уложили на месте большинство кошек, а остальные в испуге разбежались.

В тот же деньЪ старичок вышел в обычный час на балкон, недоуменно передернул

плечами, перевесился через перила, зорко оглядел всю улицу из конца вЪ конец

и, видимо, решил покориться судьбе и ждать. Пальцы его нервно выбивали дробь

поЪ металлическимЪ перилам.Ъ ОнЪ еще подождал, побросал наЪ тротуар бумажки,

вошел вЪ комнату, вышелЪ снова, потом вдруг исчез, злобно хлопнувЪ балконной

дверью. В последующие дниЪ сцена эта повторялась в точности,Ъ ноЪ теперьЪ на

лицеЪЪ старичкаЪЪ явноЪ читалисьЪ всеЪ болееЪ иЪ болееЪЪ глубокиеЪ грустьЪ и

растерянность. А уже через неделю Тарру напрасно поджидалЪ этого ежедневного

появления, окна упорно оставались закрытыми, заЪ ними, видимо, царила вполне

объяснимая печаль.Ъ "Запрещается во времяЪ чумыЪ плевать наЪ котов" -- таким

афоризмом заканчивалась эта запись.

ЪЪЪЪ Зато Тарру, возвращаясь к себе по вечерам, мог быть уверен, чтоЪ увидит

вЪ холле мрачную физиономиюЪ ночногоЪ сторожа, без усталиЪ шагавшего взадЪ и

вперед. Сторож напоминал всемЪ и каждому, что он,Ъ мол, предвидел теперешние

события.Ъ КогдаЪ жеЪ Тарру, подтвердив,Ъ чтоЪ самЪ слышалЪ этоЪ пророчество,

позволил себеЪ заметить, что предсказывалЪ тот скорееЪ землетрясение, старик

возразил: "Эх, кабы землетрясение! ТряхнетЪ хорошенько -- и дело с концом...

Сосчитают мертвых, живых -- иЪ все тут. А вот эта стерва чума! Даже тот, кто

не болен, все равно носит болезнь у себя в сердце".

ЪЪЪЪ ДиректорЪ отеля был удручен неЪ меньше. В первое время путешественники,

застрявшие в Оране, вынуждены были жить в отеле в связи с тем, что город был

объявленЪ закрытым. Но эпидемия продолжалась, и многиеЪ постояльцы предпочли

поселиться уЪ своихЪ друзей. И по тем же самым причинам, по каким все номера

гостиницыЪЪ раньшеЪ былиЪ заняты,ЪЪ --ЪЪ теперьЪ ониЪ пустовали,Ъ --ЪЪ новых

путешественников вЪ наш город не пускали. Тарру оставался в числе нескольких

последнихЪ жильцов, и директор при каждойЪ встрече давал емуЪ понять, что он

давным-давноЪ уже закрыл быЪ отель, но не делает этогоЪ ради своих последних

клиентов.ЪЪ НередкоЪЪЪ онЪЪ спрашивалЪЪ мнениеЪЪ ТарруЪЪ насчетЪЪЪ возможной

продолжительностиЪ эпидемии.ЪЪ "Говорят,Ъ --Ъ отвечалЪЪ Тарру,ЪЪ --ЪЪ холода

препятствуют развитию бактерий". Тут директор окончательно терял голову: "Да

здесь же никогдаЪ настоящих холодов не бывает, мсье. ТакЪ или иначе, это еще

на много месяцев!" К томуЪ же он был убежден, что и после окончания эпидемии

путешественникиЪ долго еще будутЪ обходитьЪ нашЪ город стороной. Эта чума --

гибель для туризма.

ЪЪЪЪ В ресторане после недолгого отсутствияЪ вновьЪ появилсяЪ господин Огон,

человек-филин, но в сопровождении только двухЪ своих дрессированных собачек.

По наведеннымЪ справкам, егоЪ женаЪ ухаживала заЪ больной матерью иЪ теперь,

похоронив ее, находилась в карантине.

ЪЪЪЪ --Ъ Не нравитсяЪ мне это,Ъ --Ъ призналсяЪ директорЪ Тарру. --Ъ Карантин

карантином, а все-таки она на подозрении, а значит, и они тоже.

ЪЪЪЪ ТарруЪ заметил,Ъ что с такой точкиЪ зрения все людиЪ подозрительны.Ъ Но

директор стоял на своем,Ъ и, как оказалось, уЪ него на сей счет былоЪ вполне

определенное мнение.

ЪЪЪЪ -- Нет, мсье, мы с вами, например, не подозрительные. А они -- да.

ЪЪЪЪ Но господинЪ Отон ничуть не собирался менять свои привычки из-заЪ таких

пустяков, как чума, в данном случае чума просчиталась. Все так жеЪ входил он

вЪ залЪ ресторана,Ъ садился заЪ столик первым,Ъ по-прежнемуЪ велЪ соЪ своими

отпрыскамиЪЪ неприязненно-изысканныеЪЪ разговоры.Ъ Изменился ЪЪодинЪЪ только

мальчуган. Весь вЪ черном, как и его сестренка, он как-то съежился и казался

миниатюрнойЪ тенью отца.Ъ НочнойЪ сторож,Ъ неЪ выносившийЪ господинаЪ Огона,

ворчал:

ЪЪЪЪ --Ъ Этот-то иЪ помретЪ одетым.Ъ ИЪ обряжатьЪ егоЪ неЪ придется.Ъ ТакЪ и

отправится прямехонько на тот свет.

ЪЪЪЪ Нашлось в дневнике место и для записиЪ оЪ проповеди отца Панлю,Ъ ноЪ со

следующимиЪ комментариями: "МнеЪ понятен,Ъ дажеЪ симпатичен этот пыл. Начало

бедствий,Ъ равноЪ какЪ иЪ ихЪ конец, всегда сопровождаетсяЪ небольшойЪ дозой

риторики. ВЪ первом случаеЪ еще не утрачена привычка,Ъ аЪ во втором онаЪ уже

успела вернуться. Именно вЪ разгар бедствийЪ привыкаешь к правде, тоЪ есть к

молчанию. Подождем".

ЪЪЪЪ Записал Тарру также, что имел с доктором Риэ продолжительную беседу, но

неЪ изложилЪ ее,Ъ аЪ отметилЪ только,ЪЪ чтоЪ онаЪ привелаЪЪ кЪ положительным

результатам, упомянул по этому поводу,Ъ что глаза уЪ матери доктора карие, и

вывелЪ отсюдаЪ довольно-таки странное заключение, что взгляд,Ъ гдеЪ читается

такая доброта, всегда будет сильнее любой чумы, и, наконец, посвятил чуть ли

не страницу старому астматику, пациенту доктора Риэ.

ЪЪЪЪ ПослеЪ их беседыЪ онЪ увязалсяЪ заЪ доктором,Ъ отправившимсяЪ навестить

больного.Ъ СтарикЪ приветствовал гостей своим обычным ядовитымЪ хихиканьем и

потиранием рук. Он лежал в постели, под спину у него была подсунута подушка,

а по бокам стояли две кастрюли с горошком.

ЪЪЪЪ --Ъ Ага,Ъ еще один,Ъ --Ъ сказалЪ он,Ъ заметив Тарру.Ъ --Ъ ВсеЪ на свете

шиворот-навыворот, докторов стало больше,Ъ чем больных. НуЪ как, быстро дело

пошло, а? Кюре прав, получили по заслугам.

ЪЪЪЪ На следующий день ТарруЪ снова явился кЪ нему без предупреждения.Ъ Если

веритьЪ егоЪ записям,Ъ старикЪ астматик,Ъ галантерейщикЪЪ поЪ родуЪ занятий,

достигнув пятидесяти лет, решил, что достаточно потрудился на своем веку. Он

слег в постель и уже не вставал. Однако вЪ стоячем положении астма его почти

не мучила. Так и дожил он на небольшую ренту до своего семидесятипятилетия и

легко нес бремя лет. Он не терпел видаЪ любых часов, и в Ъдоме у них не было

дажеЪ будильника.Ъ "Часы,Ъ --Ъ говаривалЪ он,Ъ --Ъ иЪ дорого, да иЪ глупость

ужасная". Время он узнавал, особенно время приема пищи, единственно для него

важное, с помощью горошка, такЪ как при пробуждении у его постели уже стояли

две кастрюли,Ъ причем однаЪ полная доверху. Так,Ъ горошина заЪ горошиной, он

наполнялЪ пустуюЪ кастрюлю равномерно и прилежно. КастрюлиЪ с горошком были,

так сказать, его личными ориентирами, вполнеЪ годными для измерения времени.

"Вот переложу пятнадцать кастрюль,Ъ -- говорил он, -- и закусить пора будет.

Чего же проще".

ЪЪЪЪ ЕслиЪ веритьЪ его жене,Ъ онЪ еще смолоду проявлял странности. И впрямь,

никогдаЪ ничто его неЪ интересовало -- ни работа,Ъ ни друзья,Ъ ниЪ кафе,Ъ ни

музыка, ни женщины,Ъ ни прогулки.Ъ Он и города-то ни разу не покидал; только

однажды,Ъ когда по семейным делам ему пришлось отправиться в Алжир, он вылез

наЪ ближайшейЪ от Орана станции -- дальнейшее странствие оказалось ему не по

силам -- и первым же поездом вернулся домой.

ЪЪЪЪ СтарикЪ объяснилЪ господинуЪ Тарру,Ъ которыйЪ неЪ сумелЪ скрытьЪ своего

удивленияЪ перед этимЪ добровольным затворничеством, что,Ъ согласно религии,

первая половина жизниЪ человекаЪ -- это подъем,Ъ а вторая -- спуск, и, когда

начинается этот самый спуск, дниЪ человека принадлежат уже не ему, они могут

бытьЪ отняты в любую минуту.Ъ СЪ этим ничего поделать нельзя,Ъ поэтому лучше

вообще ничего не делать. Впрочем, явная нелогичность этого положения, видно,

нисколько его не смущала, так как почтиЪ тут же он заявил Тарру, что Бога не

существует,Ъ будь Бог, к чему быЪ тогда нужны попы.Ъ Но из дальнейшей беседы

Тарру сталоЪ ясно, что философская концепцияЪ старикаЪ прямо объяснялась тем

недовольством,Ъ котороеЪ вызывалиЪ уЪ негоЪ благотворительныеЪ поборыЪ вЪ их

приходе. В качестве последнего штриха к его портрету необходимо упомянутьЪ о

самомЪ заветномЪЪ желанииЪ старика,Ъ котороеЪЪ онЪ неоднократноЪЪ высказывал

собеседнику: он надеялся умереть в глубокой старости.

ЪЪЪЪ "Кто он, святой?Ъ -- спрашивалЪ себя Тарру. ИЪ отвечал: --Ъ Да, святой,

если только святость есть совокупность привычек".

ЪЪЪЪ Но в то же самоеЪ время Тарру затеял описатьЪ во всех подробностях один

деньЪ зачумленногоЪ города и дать точное представление оЪ занятияхЪ иЪ жизни

нашихЪ согражданЪ этим летом.Ъ "Никто,Ъ кроме пьяниц,Ъ здесь неЪ смеется, --

записалЪ Тарру, -- аЪ они смеютсяЪ слишком много и часто".Ъ ЗатемЪ шлоЪ само

описание.

ЪЪЪЪ "На зареЪ по городуЪ проносится легкоеЪ веяние. В этот час,Ъ часЪ между

теми, кто умер ночью, иЪ теми, кто умретЪ днем, почему-то чудится, будто мор

на миг замирает иЪ набирается духу. Все магазины еще закрыты. Но объявления,

выставленные кое-где в витринах:Ъ "Закрыто по случаю чумы", свидетельствуют,

что эти магазины не откроются в положенное время. Не совсем еще проснувшиеся

продавцы газет не выкрикивают последних известий,Ъ а, прислонясь к стенке на

углуЪ улицы,Ъ молчаЪ протягивают фонарям свойЪ товарЪ жестомЪ лунатика.Ъ Еще

минута-другая, и разбуженные звоном первых трамваев газетчики рассыплются по

всему городу, держа в вытянутой руке газетный лист,Ъ где чернеет только одно

слово:Ъ "Чума".Ъ "ПродолжитсяЪ лиЪ чума доЪ осени?Ъ ПрофессорЪ Б.Ъ отвечает:

"Нет!"".Ъ "Сто двадцатьЪ четыре смертныхЪ случаяЪ --Ъ таковЪ итогЪ девяносто

четвертого дня эпидемии".

ЪЪЪЪ Несмотря на бумажныйЪ кризис, который становится все более ощутимым и в

силуЪ которого многиеЪ изданияЪ сократилиЪ свойЪ объем, стала выходить новая

газета "Вестник эпидемии", задача коей "информировать наших гражданЪ со всей

возможнойЪ объективностьюЪ о прогрессеЪ илиЪ затуханииЪ болезни;Ъ даватьЪ им

наиболееЪ авторитетнуюЪ информацию о дальнейшем ходе эпидемии; предоставлять

своиЪ страницы всемЪ тем, известным илиЪ безвестным,Ъ ктоЪ намеренЪ бороться

против бедствия;Ъ поддерживать дух населения, печатать распоряжения властей,

-- словом,Ъ собрать воедино, в один кулакЪ добруюЪ волю всех и каждого, дабы

успешно противостоятьЪ постигшемуЪ насЪ несчастью".Ъ ВЪ действительностиЪ же

газета буквальноЪ черезЪ несколько днейЪ ограничилаЪ свою задачу публикацией

сообщений о новых и надежных профилактических средствах против чумы.

ЪЪЪЪ ЧасовЪ вЪ шестьЪ утраЪ газетыЪЪ успешноЪ раскупаютсяЪЪ очередями,ЪЪ уже

выстроившимися у дверей магазинов заЪ час до открытия, а потом и в трамваях,

которые приходятЪ с окраин, переполненныеЪ до отказа.Ъ ТрамваиЪ стали теперь

единственным нашим транспортом,Ъ иЪ продвигаются они с трудом,Ъ так какЪ все

площадкиЪ иЪ подножки облеплены пассажирами. Любопытная детальЪ -- пассажиры

стараются стоять друг к другу спиной,Ъ конечно, насколько ЪэтоЪ возможно при

такойЪ давке, --Ъ во избежаниеЪ взаимногоЪ заражения. На остановкахЪ трамвай

выбрасываетЪ из себяЪ партию мужчинЪ и женщин, которые спешат разбежатьсяЪ в

разныеЪ стороны,Ъ чтобыЪЪ остатьсяЪЪ вЪ одиночестве.ЪЪ НередкоЪЪ вЪЪ трамвае

разыгрываются скандалы, чтоЪ объясняетсяЪ простоЪ дурнымЪ настроением, а оно

стало теперь хроническим.

ЪЪЪЪ ПослеЪ тогоЪ какЪ пройдутЪ первыеЪ трамваи, городЪ постепенноЪ начинает

просыпаться, открываютсяЪ первыеЪ пивные, гдеЪ наЪ стойкахЪ стоят объявления

вроде:Ъ "КофеЪ нет", "СахарЪ приноситеЪ сЪ собой"Ъ и т. д.Ъ иЪ т.Ъ п.Ъ Потом

открываютсяЪ лавки,Ъ на улицах становится шумнее.Ъ ОдновременноЪ весьЪ город

заливают солнечные лучи, и жара обволакивает июльское небо свинцовой дымкой.

В этот час люди,Ъ которым нечего делать, отваживаются пройтись по бульварам.

Создается впечатление, будтоЪ многиеЪ воЪ что бы то ни сталоЪ хотят заклясть

чумуЪ сЪ помощьюЪ выставленнойЪЪ напоказЪЪ роскоши.Ъ КаждыйЪ день,Ъ часамЪ к

одиннадцати, на главных улицах городаЪ происходит как бы парад молодых людей

и молодых дам,Ъ и,Ъ глядя наЪ них, понимаешь, что в лонеЪ великихЪ катастроф

зреет страстное желаниеЪ жить. Если эпидемияЪ пойдет вширь, то рамки морали,

пожалуй,Ъ ещеЪ раздвинутся.Ъ ИЪ мыЪ увидимЪ тогдаЪ миланскиеЪ сатурналииЪЪ у

разверстых могил.

ЪЪЪЪ ВЪ полдень,Ъ какЪ поЪ мановениюЪЪ волшебногоЪЪ жезла,Ъ наполняютсяЪ все

рестораны.Ъ А уже через несколько минутЪ у двериЪ топчутся маленькие группки

людей, которым не хватило места. От зноя небоЪ постепенно тускнеет. А в тени

огромныхЪ маркиз чающиеЪ еды ждутЪ своейЪ очереди наЪ улице, которую вот-вот

растопитЪ солнце.Ъ Рестораны потому так набиты, что они воЪ многомЪ упрощают

проблему питания.Ъ Но не снимают страха перед заражением. Обедающие долгоЪ и

терпеливоЪ перетираютЪ приборы иЪ тарелки. СЪ недавнегоЪ времениЪ в витринах

ресторанов появились объявления: "УЪ нас посуду кипятят". Но потом владельцы

ресторанов отказались от всякой рекламы, поскольку публика все равно придет.

КЪ тому же клиентЪ перестал скупиться. Самые тонкие или считающиеся таковыми

вина,Ъ самыеЪ дорогиеЪ закуски --Ъ сЪ этого начинается неистовоеЪ состязание

пирующих. Говорят также, что в одном ресторанеЪ подняласьЪ паника:Ъ одинЪ из

обедающихЪ почувствовалЪ себяЪ плохо,Ъ всталЪ из-заЪ столика,Ъ побледнелЪ и,

шатаясь, поспешно направился к выходу.

ЪЪЪЪ К двум часам городЪ постепенно пустеет, в эти минуты на улицах сходятся

вместеЪ пыль, солнце, чума и молчание. Зной без передышки стекает вдоль стен

высоких серых зданий.Ъ Эти долгиеЪ тюремныеЪ часыЪ переходятЪ вЪ пламенеющие

вечера,Ъ которыеЪ обрушиваютсяЪ на людный, стрекочущийЪ город. ВЪ первые дни

жары, неизвестно даже почему, на улицах и вечерами никого не было. Но теперь

дыхание ночной свежести приноситЪ с собой если не надежду, то хоть разрядку.

Все высыпают тогдаЪ изЪ домов. Стараются оглушитьЪ себя болтовней,Ъ громкими

спорами, вожделеют, иЪ под алым июльским небом весь город, с его парочками и

людскимЪ говором, дрейфует навстречу одышливойЪ ночи. И тщетноЪ каждый вечер

какой-тоЪ вдохновенныйЪ старецЪ вЪ фетровойЪ шляпеЪ иЪ вЪ галстукеЪ бабочкой

расталкивает толпу со словами:Ъ "Бог велик, придите кЪ нему": все, напротив,

спешат к чему-то, чего они, в сущности, не знают, или к тому, что кажется им

важнее Бога. Поначалу, когда считалось, что разразившаяся эпидемия -- просто

обычная эпидемия, религия была еще вполне уместна. Но когда люди поняли, что

дело плохо,Ъ все разомЪ вспомнили, чтоЪ существуют радости жизни.Ъ Тоскливый

страх,Ъ уродующий днем все лица, сейчас, в этих пыльных, пылающихЪ сумерках,

уступаетЪ место Ъкакому-тоЪ неопределенному возбуждению,Ъ какой-то неуклюжей

свободе, воспламеняю-щей весь город.

ЪЪЪЪ И я,Ъ яЪ тоже, как они. Да что там! Смерть для такихЪ людей, какЪ я, --

ничто. Просто событие, доказывающее нашу правоту!"

ЪЪЪЪ ЭтоЪ самЪ Тарру попросилЪ доктора РиэЪ оЪ свидании,Ъ упомянутомЪ вЪ его

дневнике. В вечер условленной встречи Риэ ждал гостя и глядел на своюЪ мать,

чинно сидевшуюЪ на стуле в дальнем углуЪ столовой. ЭтоЪ здесь, на этом самом

месте,Ъ она, покончив с хлопотами по хозяйству, проводила все свое свободное

время. Сложив руки на коленях, она ждала. Риэ был даже не совсем уверен, что

ждет она именно его. Но когда он входил в комнату, лицо матери менялось. Все

то, чтоЪ долгой трудовой жизнью было сведено к немоте, казалось, разом в ней

оживало. Но потом она снова погружалась в молчание. Этим вечером она глядела

в окно на уже опустевшую улицу. Уличное освещениеЪ теперь уменьшилось на две

трети. И только редкие слабенькие лампочки еще прорезали ночной мрак.

ЪЪЪЪ -- НеужелиЪ воЪ время всейЪ эпидемии так иЪ будет электричествоЪ гореть

вполнакала? -- спросила госпожа Риэ.

ЪЪЪЪ -- Вероятно.

ЪЪЪЪ -- Хоть бы до зимы кончилось. А то зимой будет совсем грустно.

ЪЪЪЪ -- Да, -- согласился Риэ.

ЪЪЪЪ Он заметил, что взгляд матери скользнул по его лбу. Да иЪ сам Риэ знал,

что тревога и усталость последних дней не красят его.

ЪЪЪЪ -- Ну как сегодня, не ладилось? -- спросила госпожа Риэ.

ЪЪЪЪ -- Да нет, как всегда.

ЪЪЪЪ Как всегда!Ъ Это означало,Ъ что новая сыворотка, присланнаяЪ из Парижа,

оказалась, по-видимому, менее действенна, чем первая, и Что цифры смертности

растут. Но по-прежнему профилактическуюЪ вакцинацию приходится делать только

вЪ семьях,Ъ гдеЪ ужеЪ побывала чума.Ъ А чтобыЪ впрыскивать вакцину вЪ нужных

масштабах,Ъ необходимо наладитьЪ ееЪ массовоеЪ производство.Ъ ВЪ большинстве

случаев бубоны упорно отказывались вскрываться, они почему-то стали особенно

твердыми,Ъ иЪЪ больныеЪ страдалиЪ вдвойне.ЪЪ СоЪЪ вчерашнегоЪ дняЪ вЪ городе

зарегистрированоЪ дваЪ случаяЪ новойЪ разновидностиЪ заболевания.Ъ ТеперьЪ к

бубоннойЪ чуме присоединиласьЪ ещеЪ иЪ легочная.Ъ ИЪ тогдаЪ жеЪ окончательно

сбившиеся с ног врачи потребовали на заседании у растерявшегося префектаЪ --

и добились -- принятия новых мер с целью избежатьЪ опасности заражения,Ъ так

какЪ легочная чума разносится дыханиемЪ человека. И как обычно, никто ничего

не знал.

ЪЪЪЪ Он посмотрел на мать. Милый взгляд карих глаз всколыхнул в нем сыновнюю

нежность, целые годы нежности.

ЪЪЪЪ -- Уж не боишься ли ты, мать?

ЪЪЪЪ -- В мои лета особенно бояться нечего.

ЪЪЪЪ -- Дни долгие, а меня никогда дома не бывает.

ЪЪЪЪ -- РазЪ яЪ знаю, чтоЪ ты придешь, я могу тебяЪ ждать сколько угодно.Ъ А

когда тебя нет дома, я думаю о том, что ты делаешь. Есть известия?

ЪЪЪЪ -- Да,Ъ все благополучно, еслиЪ верить последней телеграмме. Но уверен,

что она пишет так, только чтоб меня успокоить.

ЪЪЪЪ У двери продребезжал звонок. Доктор улыбнулся матери и пошел открывать.

На лестничной площадке было уже темно, и Тарру походил в сером своем костюме

на огромного медведя. Риэ усадил гостя в своем кабинете у письменного стола.

А сам остался стоять, держась за спинку кресла. Их разделяла лампа, стоявшая

на столе, только она одна и горела в комнате.

ЪЪЪЪ --Ъ Я знаю, -- без обиняковЪ начал Тарру, -- чтоЪ могу говорить сЪ вами

откровенно.

ЪЪЪЪ Риэ промолчал, подтверждая слова Тарру.

ЪЪЪЪ --Ъ Через две недели или через месяц вы будетеЪ уже бесполезны, события

вас обогнали.

ЪЪЪЪ -- Вы правы, -- согласился Риэ.

ЪЪЪЪ -- СанитарнаяЪ служба организована из рук вон плохо. Вам не хватаетЪ ни

людей, ни времени.

ЪЪЪЪ Риэ подтвердил и это.

ЪЪЪЪ -- Я узнал, префектура подумывает об организации службы из гражданского

населения с целью побудить всех годных мужчин принять участие в общей борьбе

по спасению людей.

ЪЪЪЪ --Ъ Ваши сведения верны. НоЪ недовольство и такЪ ужЪ велико, иЪ префект

колеблется.

ЪЪЪЪ -- Почему в таком случае не обратиться к добровольцам?

ЪЪЪЪ -- Пробовали, но результат получился жалкий.

ЪЪЪЪ -- ПробовалиЪ официальнымЪ путем, самиЪ почти не веря вЪ успех.Ъ ИмЪ не

хватает главногоЪ --Ъ воображения.Ъ Потому-тоЪ они иЪ отстаютЪ отЪ масштабов

бедствия.Ъ И воображают, что борются с чумой,Ъ тогда как средства борьбыЪ не

подымаютсяЪ вышеЪ уровняЪ борьбыЪ сЪ обыкновеннымЪ насморком.Ъ ЕслиЪ мыЪЪ не

вмешаемся, они погибнут, да и мы вместе с ними.

ЪЪЪЪ --Ъ Возможно,Ъ --Ъ согласилсяЪ Риэ.Ъ --Ъ ДолженЪ вамЪ сказать, чтоЪ они

подумывают также о привлечении на черную работу заключенных.

ЪЪЪЪ -- Я предпочел бы, чтобы работу выполняли свободные люди.

ЪЪЪЪ -- Я тоже. А почему, в сущности?

ЪЪЪЪ -- Ненавижу смертные приговоры.

ЪЪЪЪ Риэ взглянул на Тарру.

ЪЪЪЪ -- Ну и что же? -- сказал он.

ЪЪЪЪ -- А то,Ъ чтоЪ уЪ меня есть планЪ по организацииЪ добровольныхЪ дружин.

Поручите мне заняться этим делом,Ъ аЪ начальство давайте побоку. У них и без

тогоЪ забот поЪ горло. УЪ меняЪ повсюду естьЪ друзья, они-тоЪ и будутЪ ядром

организации. Естественно, я тоже вступлю в дружину.

ЪЪЪЪ --Ъ Надеюсь, вы не сомневаетесь,Ъ что яЪ лично соглашусь с радостью, --

сказалЪ Риэ. --Ъ ЧеловекЪ всегдаЪ нуждаетсяЪ в помощи,Ъ особенноЪ приЪ нашем

ремесле. Беру на себя провести ваше предложение в префектуре. Впрочем, иного

выхода у них нет. Но...

ЪЪЪЪ Риэ замолчал.

ЪЪЪЪ -- НоЪ этаЪ работа, вы самиЪ отлично знаете,Ъ сопряженаЪ со смертельной

опасностью. И во всех случаях яЪ обязан вас об этом предупредить.Ъ Вы хорошо

обдумали.?

ЪЪЪЪ Тарру поднял на доктора спокойные серые глаза:

ЪЪЪЪ --Ъ АЪ чтоЪ выЪ скажете,Ъ доктор, о проповеди отцаЪ Панлю?Ъ Вопрос этот

прозвучалЪ такЪ естественно,Ъ что доктор РиэЪ ответилЪ на негоЪ тожеЪ вполне

естественно:

ЪЪЪЪ -- Я слишкомЪ много времени провел вЪ больницах, чтобыЪ меня соблазняла

мысльЪ оЪ коллективномЪ возмездии.Ъ Но знаете ли, христиане инойЪ разЪ любят

поговорить на эту тему, хотяЪ сами по-настоящему вЪ это не верят. Они лучше,

чем кажутся на первый взгляд.

ЪЪЪЪ -- Значит,Ъ вы,Ъ какЪ иЪ отец Панлю,Ъ считаете, чтоЪ вЪ чуме естьЪ свои

положительные стороны, что она открывает людям глаза, заставляет их думать?

ЪЪЪЪ Доктор нетерпеливо тряхнул головой:

ЪЪЪЪ -- Как и все болезни мира. То, что верно в отношении недугов мира сего,

верно иЪ в отношении чумы.Ъ Возможно,Ъ кое-кто и станет лучше. Однако, когда

видишь,Ъ сколько горя и беды приносит чума, надо бытьЪ сумасшедшим,Ъ слепцом

или просто мерзавцем, чтобы примириться с чумой.

ЪЪЪЪ РиэЪ говорил, почти не повышая голоса. Но Тарру взмахнул рукой,Ъ как бы

желая его успокоить. Он улыбнулся.

ЪЪЪЪ ---Да,Ъ -- сказал Риэ, пожав плечами. -- Но вы мне ещеЪ не ответили. Вы

хорошенько все продумали?

ЪЪЪЪ Тарру удобнее устроился в кресле и потянулся к лампе.

Ъ ЪЪЪ-- А в Бога вы верите, доктор?

ЪЪЪЪ И этотЪ вопросЪ прозвучал тоже вполне естественно.Ъ Но наЪ сей разЪ Риэ

ответил не сразу.

ЪЪЪЪ -- Нет, но какое это имеетЪ значение? Я нахожусь воЪ мракеЪ иЪ стараюсь

разглядеть в нем хоть что-то. Уже давно я не считаю это оригинальным.

ЪЪЪЪ -- Это-то и отделяет вас от отца Панлю?

ЪЪЪЪ -- НеЪ думаю. Панлю -- кабинетный ученый. Он видел недостаточно смертей

и поэтому вещает от имени истины. Но любой сельский попик, который отпускает

грехи своим прихожанам и слышитЪ последнийЪ вздох умирающего, думает так же,

как и я. Он прежде всего попытается помочь беде, а уж потом будет доказывать

ее благодетельные свойства.

ЪЪЪЪ Риэ поднялся, свет лампы сполз с его лица на грудь.

ЪЪЪЪ -- Раз вы не хотите ответить на мой вопрос, -- сказал он, оставим это.

ЪЪЪЪ Тарру улыбнулся, он по-прежнему удобно, не шевелясь, сидел в кресле.

ЪЪЪЪ -- Можно вместо ответа задать вам вопрос? Доктор тоже улыбнулся.

ЪЪЪЪ -- А вы, оказывается, любите таинственность, -- сказал он. -- Валяйте.

ЪЪЪЪ -- Так вот, --Ъ сказал Тарру. -- ПочемуЪ вы такЪ самоотверженно делаете

своеЪ дело, раз вы не верите в Бога? Быть может, узнавЪ вашЪ ответ, и яЪ сам

смогу ответить.

ЪЪЪЪ Стоя по-прежнему в полутени, доктор сказал, что он уже ответил наЪ этот

вопрос и что, если Ъбы он верилЪ во всемогущегоЪ Бога, он бросилЪ быЪ лечить

больных и передал их в руки Господни.Ъ Но дело в том, что ни один человек на

всем свете, да-да, дажеЪ и отец Панлю, который верит, что верит,Ъ не верит в

такого Бога, поскольку никто полностьюЪ не полагается на егоЪ волю, он, Риэ,

считает,Ъ что, во всяком случае, здесь он на правильномЪ пути, борясь против

установленного миропорядка.

ЪЪЪЪ --Ъ А-а, --Ъ протянул Тарру, -- значит,Ъ так вы себе представляете вашу

профессию?

ЪЪЪЪ -- Примерно,Ъ --Ъ ответилЪ доктор иЪ шагнул в круг света, падавшегоЪ от

лампы.

ЪЪЪЪ Тарру тихонько присвистнул, и доктор внимательно взглянул на него.

ЪЪЪЪ --Ъ Да, --Ъ проговорилЪ Риэ, -- вы,Ъ очевидно, хотите сказать,Ъ что тут

нужна гордыня.Ъ Но у меня, поверьте, гордыни ровно столько, сколько нужно. Я

не знаю ни чтоЪ меня ожидает, ниЪ что будетЪ после всего этого. СейчасЪ есть

больные и их надо лечить. Размышлять ониЪ будут потом, и яЪ с нимиЪ тоже. Но

самое насущное -- это их лечить. Я как умею защищаю их, и все тут.

ЪЪЪЪ -- Против кого?

ЪЪЪЪ Риэ повернулсяЪ кЪ окну. Вдалеке угадывалось присутствиеЪ моряЪ поЪ еще

болееЪЪ плотнойЪ иЪ чернойЪ густотеЪ небосклона.Ъ ОнЪ ощущалЪ лишьЪ одноЪ --

многодневную усталостьЪ и вЪ то же самоеЪ время боролся противЪ внезапного и

безрассудного искушенияЪ исповедоватьсяЪ перед этимЪ страннымЪ человеком,Ъ в

котором он, однако, чувствовал братскую душу.

ЪЪЪЪ --Ъ СамЪ не знаю, Тарру,Ъ клянусь,Ъ самЪ неЪ знаю.Ъ Когда яЪ только еще

начинал, я действовал в известном смысле отвлеченно, потому что так мне было

нужно, потому что профессия врача не хуже прочих, потому что многие юношиЪ к

ней стремятся. Возможно,Ъ еще иЪ потому, что мне, сыну рабочего, онаЪ далась

исключительноЪ трудно.Ъ А потом пришлосьЪ видеть, как умирают. Знаете ли вы,

что существуют люди, нежелающие умирать? Надеюсь, выЪ не слышали, как кричит

умирающая женщина: "Нет, нет, никогда!" А я слышал. И тогда уже я понял, что

неЪ смогуЪ кЪ этому привыкнуть.Ъ Я былЪ еще совсемЪ юнец, иЪ я перенесЪ свое

отвращение на порядок вещей какЪ таковой.Ъ СоЪ временемЪ я сталЪ поскромнее.

Только так и не смогЪ привыкнуть к зрелищу смерти. Я большеЪ и сам ничего не

знаю. Но так или иначе...

ЪЪЪЪ Риэ спохватился и замолчал.Ъ ОнЪ вдруг почувствовал, что во ртуЪ у него

пересохло.

ЪЪЪЪ -- Что так или иначе?.. -- тихо переспросил Тарру.

ЪЪЪЪ --Ъ Так или иначе,Ъ -- повторилЪ докторЪ и сноваЪ замолчал, внимательно

приглядываясьЪ кЪ Тарру,Ъ -- впрочем, такой человек, как вы,Ъ поймет,Ъ яЪ не

ошибся?.. ТакЪ вот, раз порядок вещей определяется смертью,Ъ может быть, для

Господа Бога вообще лучше, чтобы в негоЪ неЪ верили и всемиЪ силами боролись

против смерти, не обращая взоры к небесам, где царит молчание.

ЪЪЪЪ -- Да, -- подтвердил Тарру, -- понимаю.Ъ НоЪ любыеЪ ваши победыЪ всегда

были и будут только преходящими, вот в чем дело.

ЪЪЪЪ Риэ помрачнел.

ЪЪЪЪ -- Знаю, так всегда будет. Но это еще не довод, чтобы бросать борьбу.

ЪЪЪЪ -- Верно, неЪ довод. Но представляю себе, что же в таком случае для вас

эта чума.

ЪЪЪЪ -- Да, -- сказал Риэ. -- Нескончаемое поражение.

ЪЪЪЪ Тарру с минуту пристально смотрел наЪ доктора, потомЪ поднялся и тяжело

зашагал кЪ двери.Ъ Риэ пошелЪ заЪ ним.Ъ КогдаЪ онЪ догнал его, ТарруЪ стоял,

уставившись себе под ноги, и вдруг спросил:

ЪЪЪЪ -- А кто вас научил всему этому, доктор?

ЪЪЪЪ Ответ последовал незамедлительно:

ЪЪЪЪ -- Человеческое горе.

ЪЪЪЪ Риэ открыл дверь кабинета, а в коридоре сказал Тарру, что тоже выйдет с

ним,Ъ емуЪ необходимоЪ заглянутьЪ вЪ предместьеЪ кЪ одномуЪ больному.Ъ Тарру

предложил егоЪ проводить,Ъ и докторЪ согласился. В самомЪ конце коридораЪ им

встретилась госпожа Риэ, и доктор представил ей гостя.

ЪЪЪЪ -- Познакомься, это мой друг, -- сказал он.

ЪЪЪЪ -- Очень рада с вами познакомиться, -- проговорила госпожа Риэ.

ЪЪЪЪ Когда онаЪ отошла, Тарру оглянулсяЪ ей вслед. На площадке доктор тщетно

попытался включить электричество. ЛестничныеЪ марши были погружены воЪ мрак.

Доктор решил, что это действует новый приказ об экономии электроэнергии.Ъ Но

впрочем,Ъ кто знает.Ъ С недавних пор все как-то разладилось иЪ в городе, и в

домах.Ъ Возможно, это был просто недосмотр привратников, а большинство наших

сограждан сами уже ни о чем неЪ заботились. Но доктор не успел додумать этой

мысли, так как за спиной у него прозвучал голос Тарру:

ЪЪЪЪ -- Еще одно замечание, доктор, пусть даже оно покажется вам смешным: вы

абсолютно правы.

ЪЪЪЪ Риэ пожал плечами, хотя в темноте Тарру не мог видеть его жеста.

ЪЪЪЪ -- Откровенно говоря, я и сам не знаю. Но вы-то, вы знаете?

ЪЪЪЪ -- Ну-ну, -- бесстрастно протянул Тарру, -- я человек ученый.

ЪЪЪЪ Риэ остановился, и шедший заЪ ним следом Тарру споткнулся в темнотеЪ на

ступеньке. Но удержался на ногах, схватив доктора за плечо.

ЪЪЪЪ -- Стало быть, по-вашему, вы все знаете о жизни? -- спросил доктор.

ЪЪЪЪ Из темноты донесся ответ, произнесенный все тем же спокойным тоном:

ЪЪЪЪ -- Да, знаю.

ЪЪЪЪ Только выйдя на улицу,Ъ они сообразили, что уже поздно, очевидно, около

одиннадцати. Город был тихим, в нем все смолкло, кроме шорохов. Где-то очень

далекоЪ раздался сигнал "скоройЪ помощи". Они селиЪ в машину,Ъ иЪ РиэЪ завел

мотор.

ЪЪЪЪ -- Зайдите-каЪ завтраЪ вЪ лазарет,Ъ --Ъ сказал он, -- вамЪ надо сделать

предохранительный укол.Ъ Но чтобы покончить с этим и прежде чем вы ввяжетесь

в эту историю, вспомните, что у вас только один шанс из трех выпутаться.

ЪЪЪЪ -- ТакиеЪ подсчеты не имеютЪ никакогоЪ смысла,Ъ иЪ вы сами, доктор, это

прекрасно знаете.Ъ Сто лет назадЪ во время чумной эпидемииЪ в Персии болезнь

убила всех обитателей города, кроме как раз одного человека, который обмывал

трупы и ни на минуту не прекращал своего дела.

ЪЪЪЪ -- Значит, ему выпал третий шанс, вот и все, -- сказал Риэ, и голос его

прозвучал неожиданно глухо. -- Но ваша правда, мы еще не слишком осведомлены

насчет чумы.

ЪЪЪЪ Теперь они ехали по предместью.Ъ Автомобильные фары ярко сверкали среди

пустынных улиц.Ъ Доктор остановил машину. Закрывая дверцу, он спросил Тарру,

желает ли тот зайти к больному, и Тарру ответил, что желает. Их лица освещал

только отблеск, шедший с ночного неба. Внезапно Риэ дружелюбно расхохотался.

ЪЪЪЪ -- Скажите, Тарру, -- спросил он, -- а вас-то что понуждает впутываться

в эту историю?

ЪЪЪЪ -- Не знаю. Очевидно, соображения морального порядка.

ЪЪЪЪ -- А на чем они основаны?

ЪЪЪЪ -- На понимании.

ЪЪЪЪ ТарруЪ повернул кЪ дому, и РиэЪ снова увидел его лицо, только когда они

уже вошли к старику астматику.

ЪЪЪЪ НаЪ следующийЪ жеЪ деньЪ ТарруЪ взялсяЪЪ заЪ работуЪЪ иЪ создалЪ первую

добровольнуюЪ дружину,Ъ поЪ образцу которой скоро должныЪ были создаваться и

другие.

ЪЪЪЪ ВЪ намерение рассказчикаЪ отнюдь неЪ входитЪ придавать слишкомЪ большое

значение этимЪ санитарным ячейкам. Правда, большинство наших сограждан, будь

ониЪ на месте рассказчика, поддалисьЪ бы искушениюЪ преувеличитьЪ рольЪ этих

дружин. Но рассказчик скорее склонен поддаться искушению иногоЪ порядка,Ъ он

считает,Ъ что,Ъ придаваяЪ непомерно огромное значение добрым поступкам, мы в

конце концовЪ возносим косвенную, ноЪ неумереннуюЪ хвалу самомуЪ злу. ИбоЪ в

таком случае легко предположить, что добрые поступки имеют цену лишь потому,

что они явление редкое,Ъ аЪ злоба иЪ равнодушие кудаЪ более распространенные

двигатели людских поступков. Вот этой-то точкиЪ зрения рассказчикЪ ничуть не

разделяет. Зло, существующее вЪ мире,Ъ почтиЪ всегда результат невежества, и

любая добрая воля может причинить столько же ущерба, что и злая, если только

эта добраяЪ воля недостаточно просвещена. ЛюдиЪ -- ониЪ скорееЪ хорошие, чем

плохие,Ъ и,Ъ вЪ сущности, неЪ вЪ этомЪ дело. Но они вЪ той или инойЪ степени

пребываютЪ вЪ неведении, иЪ это-то зовется добродетелью или пороком,Ъ причем

самым страшным пороком является неведение, считающее,Ъ что ему все ведомо, и

разрешающееЪ себе посемуЪ убивать. ДушаЪ убийцыЪ слепа,Ъ и не существуетЪ ни

подлинной доброты, ни самой прекрасной любви без абсолютной ясности видения.

ЪЪЪЪ ВотЪ почему, одобряяЪ созданиеЪ наших санитарных дружин,Ъ возникшихЪ по

почину Тарру, следуетЪ сохранятьЪ объективность.Ъ ВотЪ почемуЪ рассказчик не

намерен выступать в роли чересчур красноречивого рапсода иЪ воспевать добрую

волю и героизм, хотя вполне отдает им должное. ОнЪ и вЪ дальнейшем останется

историком растерзанных и непримиримых сердец наших сограждан, ибо такими нас

сделала чума.

ЪЪЪЪ Не так уж велика заслуга тех, кто самоотверженно взялся заЪ организацию

санитарных дружин, они твердо знали, чтоЪ ничего иногоЪ сделатьЪ нельзя,Ъ и,

напротив, было бы непостижимым,Ъ если бы они не взялись. Эти дружины помогли

нашим согражданам глубже войти в чуму и отчасти убедили их, что, раз болезнь

уже здесь, нужноЪ делать то,Ъ что нужно, для борьбыЪ сЪ ней. ИбоЪ чума, став

долгом для нескольких людей, явила собою то, чем была в действительности,Ъ а

была она делом всех.

ЪЪЪЪ И это оченьЪ хорошо.Ъ НоЪ ведьЪ никомуЪ же не придетЪ вЪ голову хвалить

учителя, который учит, что дважды ЪдваЪ -- четыре. Возможно, его похвалят за

то, чтоЪ он выбрал себеЪ прекрасную профессию. Скажем так, весьма похвально,

что ТарруЪ иЪ прочиеЪ взялисьЪ доказать,Ъ что дваждыЪ дваЪ -- четыре,Ъ аЪ не

наоборот, ноЪ скажем также, что их добрая воляЪ роднит их с тем учителем, со

всеми, у кого такое же сердце, как у вышеупомянутого учителя, и что, к чести

человека, такихЪ многоЪ больше, чем полагают,Ъ по крайней мере рассказчикЪ в

этомЪ глубокоЪ убежден.Ъ Правда,Ъ он понимает,Ъ какиеЪ могутЪ воспоследовать

возражения,Ъ главноеЪ изЪ них, что этиЪ люди, мол, рисковалиЪ жизнью.Ъ НоЪ в

историиЪ всегдаЪ иЪ неизбежно наступаетЪ такойЪ час,Ъ когда того,Ъ кто смеет

сказать,Ъ что дваждыЪ два -- четыре, карают смертью.Ъ Учитель этоЪ прекрасно

знает. И вопрос не в том, чтобы знать, какую каруЪ или какуюЪ награду влечет

за собой это рассуждение.Ъ Вопрос в том, чтобыЪ знать, составляют ли или нет

дважды дваЪ четыре.Ъ Тем из наших сограждан, которые рисковали тогда жизнью,

приходилось решать первое -- чумаЪ это или не чума, и второе -- нужно или не

нужно бороться с ней.

ЪЪЪЪ МногиеЪ Оранские новоявленныеЪ моралистыЪ утверждали,Ъ что, мол, ничего

сделать нельзяЪ и что самое разумное -- это стать на колени. И Тарру, и Риэ,

иЪ ихЪ друзья могли возразить наЪ это кто так, ктоЪ эдак, но вывод их всегда

диктовался тем, чтоЪ они знали: необходимо бороться теми или иными способами

иЪ никоим образомЪ не становитьсяЪ наЪ колени.Ъ Все дело былоЪ в том,Ъ чтобы

уберечьЪ от гибелиЪ какЪ можноЪ большеЪ людей,Ъ неЪ датьЪ имЪ познать горечь

бесповоротной разлуки.Ъ АЪ дляЪ этогоЪ существовалоЪ лишьЪ одноЪ средство --

поборотьЪ чуму. СамаЪ поЪ себеЪ эта истина не способнаЪ вызватьЪ восхищение,

скорее уж она просто логична.

ЪЪЪЪ Вот почему вполне естественно, что старик Кастель вложил всюЪ свою веру

и всю свою энергию вЪ производство сыворотки здесь, на месте,Ъ изЪ имеющихся

под рукой материалов. И они с Риэ надеялись, что сыворотка, изготовленная из

культурЪ микроба,Ъ которым был пораженЪ город, окажетсяЪ болееЪ действенной,

нежели сыворотка, полученная со стороны, ибо местный микроб слегка отличался

от чумной бациллы, вернее, от классического ее описания, Кастель рассчитывал

получить первую партию сыворотки в ближайшие же дни.

ЪЪЪЪ ИменноЪЪ поэтомуЪЪ такжеЪ вполнеЪ естественно,Ъ чтоЪ ГранЪ --Ъ вотЪЪ уж

действительноЪ личностьЪЪ неЪЪ героическаяЪ --ЪЪ сталЪ вЪ этиЪ дниЪЪ какЪ бы

административнымЪ центромЪ дружин. ЧастьЪ Дружин, созданных Тарру,Ъ взяла на

себяЪ работуЪ поЪ оказанию превентивной помощиЪ вЪ перенаселенных кварталах.

ЧленыЪ дружиныЪ пыталисьЪ внедритьЪ здесьЪ необходимуюЪ гигиену,Ъ велиЪ учет

чердаковЪ иЪ подвалов,Ъ ещеЪ неЪ прошедшихЪ дезинфекции.Ъ ОстальныеЪ дружины

помогали непосредственно врачам -- выезжали с ними поЪ вызовам наЪ квартиры,

обеспечивалиЪЪ перевозкуЪЪ больныхЪЪ иЪ дажеЪ соЪ временемЪ приЪЪ отсутствии

специальногоЪ персоналаЪ сами водили машиныЪ "скорой помощи" или фургоны для

перевозки трупов. Все это требовало статистического учета, который и взял на

себя Гран.

ЪЪЪЪ С известной точкиЪ зрения рассказчик склонен считать,Ъ что Гран дажеЪ в

большейЪЪ степени,ЪЪ чемЪЪ РиэЪ или,ЪЪ скажем,ЪЪ Тарру,Ъ являлсяЪЪ подлинным

представителемЪ тогоЪ спокойногоЪ мужества,Ъ какое вдохновляло дружины вЪ их

работе.Ъ Он сказал "да" не колеблясь, с присущейЪ ему доброй волей... Только

он попросил,Ъ чтобы его использовали на несложной работе, для сложной он уже

стар. МеждуЪ восемнадцатью иЪ двадцатьюЪ часамиЪ егоЪ времяЪ вЪ распоряжении

доктора. И когда Риэ горячо поблагодарил его, онЪ даже удивился:Ъ "Это же не

самое трудное. Сейчас чума, ну ясно, надо с ней бороться. Ах, если бы все на

свете было такЪ же просто!"Ъ ИЪ онЪ возвращалсяЪ к своей недописанной фразе.

Иногда вечерами, когда статистические подсчеты были кончены, Риэ беседовал с

Граном. Мало-помалу к этим вечерним беседам ониЪ привлекли и Тарру, и Гран с

явнымЪ удовольствиемЪ открывал своюЪ душу перед двумя приятелями.Ъ АЪ ониЪ с

неослабевающим интересом следили за кропотливымиЪ трудами Грана, которыеЪ он

неЪ бросил даже в разгар чумы. В конце концов это стало для них обоих своего

рода разрядкой.

ЪЪЪЪ "НуЪ как амазонка?"Ъ -- нередкоЪ спрашивал Тарру.Ъ И ГранЪ с вымученной

улыбкой всякийЪ раз отвечал одними и теми же словами: "Скачет себе, скачет!"

Как-тоЪ вечером ГранЪ сообщил, что он окончательно убрал эпитет "элегантная"

применительно кЪ своей амазонкеЪ иЪ что отныне онаЪ будетЪ фигурироватьЪ как

"стройная". "ТакЪ точнее",Ъ --Ъ пояснилЪ он. В другой разЪ онЪ прочелЪ своим

слушателям первуюЪ фразу, переделанную заново:Ъ "Однажды, прекрасным майским

утром,Ъ стройная амазонкаЪ на великолепном гнедом конеЪ скакала поЪ цветущим

аллеям Булонского леса".

ЪЪЪЪ -- ВедьЪ правда,Ъ так лучшеЪ ее видишь? --Ъ спросилЪ он. -- И потом,Ъ я

предпочел написать "майским утром" потому, чтоЪ "утро мая" отчасти замедляет

скок лошади.

ЪЪЪЪ Затем он занялся эпитетом "великолепный". По его словам, это не звучит,

а ему требуетсяЪ термин, который с фотографической точностью сразу обрисовал

быЪ роскошного о коня, существующегоЪ в егоЪ воображении.Ъ "Откормленный" не

пойдет, хоть и точно, зато чуточку пренебрежительно. Одно время он склонялся

былоЪ кЪ "ухоженный", но эпитет ритмически не укладывалсяЪ во фразу. Однажды

вечером он торжествующе возвестил, чтоЪ нашел:Ъ "гнедой вЪ яблоках".Ъ По его

мнению, это, не подчеркивая, передает изящество животного.

ЪЪЪЪ -- Но так же нельзя, -- возразил Риэ.

ЪЪЪЪ -- А почему?

ЪЪЪЪ -- Потому что в яблоках -- это тоже масть лошади, но не гнедая.

ЪЪЪЪ -- Какая масть?

ЪЪЪЪ -- Неважно какая, во всяком случае, в яблоках -- это не гнедой.

ЪЪЪЪ Гран был поражен до глубины души.

ЪЪЪЪ -- Спасибо, спасибо, -- сказал он, -- как хорошо, что я вам прочел. Ну,

теперь вы сами убедились, как это трудно.

ЪЪЪЪ -- А что, если написать "роскошный", -- предложил Тарру.

ЪЪЪЪ Гран взглянул на него. Он размышлял.

ЪЪЪЪ --Ъ Да, -- наконец проговорил он,Ъ -- именно так! И постепенно губы его

сложилисьЪ вЪ улыбку.Ъ Через несколькоЪ дней онЪ признался друзьям, чтоЪ ему

ужасно мешаетЪ словоЪ "цветущий".Ъ ТакЪ какЪ сам онЪ нигдеЪ дальшеЪ ОранаЪ и

Монтелимара неЪ бывал, он приступил с расспросами к своим друзьям и требовал

отЪ нихЪ ответа -- цветущиеЪ лиЪ аллеиЪ в Булонском лесу или нет. Откровенно

говоря,Ъ ниЪ наЪ Риэ,Ъ ни наЪ Тарру ониЪ никогда не производилиЪ впечатления

особенно цветущих, но убедительные доводы Грана поколебали их уверенность. А

онЪ все дивилсяЪ ихЪ сомнениям. "Лишь одни художники умеютЪ видеть!"Ъ Как-то

доктор засталЪ Грана в состоянии неестественного возбуждения.Ъ Он только что

заменил "цветущие" на "полные цветов". Он радостно потирал руки. "Наконец-то

их увидят, почувствуют. АЪ ну-ка, шапки долой,Ъ господа!" ИЪ он торжественно

прочел фразу: "Однажды,Ъ прекрасным майским утром, стройная амазонка неслась

галопом на роскошном гнедом коне среди полных цветов аллей Булонского леса".

Но прочитанныеЪ вслух три родительныхЪ падежа, заканчивающихЪ фразу, звучали

назойливо,Ъ и ГранЪ запнулся. ОнЪ удрученноЪ сел на стул. ПотомЪ попросилЪ у

доктора разрешения уйти. Ему необходимо подумать на досуге.

ЪЪЪЪ Как раз в это время -- правда, узналосьЪ об этомЪ позже -- на работе он

стал проявлятьЪ недопустимую рассеянность, чтоЪ былоЪ воспринято какЪ весьма

прискорбноеЪ обстоятельство, особенноЪ вЪ теЪ дни,Ъ когдаЪ мэрииЪ сЪ меньшим

наличнымЪ составомЪЪ приходилосьЪЪ справлятьсяЪЪ сЪЪ множествомЪЪ тяжелейших

обязанностей. Работа явно страдала,Ъ иЪ начальник канцелярии суровоЪ отчитал

Грана, заметив, что ему платят жалованье заЪ то, чтоЪ он выполняет работу, а

он ее как раз и не выполняет. "Я слышал,Ъ -- добавил начальник, -- что вы на

добровольныхЪ началах работаете для санитарныхЪ дружин в свободное от службы

время.Ъ ЭтоЪ меня не касается. Единственное, чтоЪ меня касается, -- это ваша

работа здесь, в мэрии. И тот, кто действительно хочет приносить пользу в эти

ужасныеЪ времена, вЪ первую очередь обязан образцово выполнять своюЪ работу.

Иначе все прочее тоже ни к чему".

ЪЪЪЪ -- Он прав, -- сказал Гран доктору.

ЪЪЪЪ -- Да, прав, -- подтвердил Риэ.

ЪЪЪЪ -- Я действительно стал рассеянным и неЪ знаю, как распутаться с концом

фразы.

ЪЪЪЪ Он решил вообще вычеркнуть словоЪ "Булонский", полагая, что иЪ такЪ все

будетЪ понятно.Ъ НоЪ тогдаЪ воЪ фразеЪ сталоЪ непонятно,Ъ чтоЪ приписывается

"цветам", а что "аллеям".Ъ Он подумывал былоЪ написать:Ъ "Аллеи леса, полные

цветов".Ъ Но тогда лес получалсяЪ между существительным иЪ прилагательным, и

эпитет, ЪкоторыйЪ он сознательноЪ отрывалЪ от существительного,Ъ торчал, как

заноза. Но что правда, тоЪ правда,Ъ в иные вечераЪ видЪ у него был еще более

утомленный, чем у Риэ.

ЪЪЪЪ Да, Грана утомилиЪ эти поглощавшиеЪ его с головой поиски нужного слова,

но тем не менееЪ он не прекращал делать подсчеты иЪ .собирать статистические

данные,Ъ необходимыеЪ санитарнымЪ дружинам.Ъ КаждыйЪЪ вечерЪЪ онЪЪ терпеливо

вытаскивал свои карточки,Ъ выводил кривую и изоЪ всех сил старалсяЪ датьЪ по

возможности наиболее точную картину.Ъ Нередко он заходилЪ кЪ Риэ в лазарет и

просил,Ъ чтобы емуЪ выделили стол вЪ каком-нибудь кабинете илиЪ вЪ приемной.

Потом располагался со своими бумагами, совсем так, какЪ у себяЪ заЪ столом в

мэрии, иЪ спокойноЪ помахивал листком,Ъ чтобыЪ поскорееЪ высохли чернила, не

замечая,Ъ что воздухЪ вокруг словноЪ бы сгущалсяЪ от запахаЪ дезинфицирующих

средств и самой болезни. В такие часы он честноЪ старался выкинуть из головы

свою амазонку и делать только то, что положено.

ЪЪЪЪ ИЪ еслиЪ люди действительноЪ хотят, чтобы имЪ давалиЪ некие возвышенные

примерыЪ и образцы,Ъ которыеЪ обычноЪ именуютЪ героическими, иЪ еслиЪ уж так

необходимы нашей истории свои герои, рассказчик предлагает вниманию читателя

совсем незначительного иЪ бесцветногоЪ героя, уЪ которого только и естьЪ что

сердечнаяЪ доброта даЪ идеал, наЪ первый взгляд смехотворный. Таким образом,

каждый получает свое: истина то, что ей положеноЪ поЪ праву, два, умноженные

на два, --Ъ своюЪ вечнуюЪ четверку,Ъ аЪ героизм --Ъ второстепенное и от века

полагающеесяЪ емуЪ место, какЪ раз "за"Ъ иЪ никогдаЪ не "перед"Ъ требованием

всеобщегоЪ счастья.Ъ ДаЪ иЪ нашей хронике благодаря этомуЪ придаетсяЪ вполне

определенный характер,Ъ какой иЪ должен бытьЪ у любого рассказаЪ о подлинных

фактах, предпринятого с добрыми чувствами, тоЪ есть сЪ чувствами, которые ни

слишком явно плохи, ни слишкомЪ экзальтированыЪ в дурномЪ театральном смысле

этого слова.

ЪЪЪЪ Таково по крайней мере было мнениеЪ доктора Риэ,Ъ когда он читал газеты

или слушал по радиоЪ слова призыва и Ъободрения, которыеЪ слалЪ зачумленному

городу мир, лежащий вовне. Одновременно с помощью, посылаемой по суше или по

воздуху,Ъ радиоволны илиЪ печатноеЪ словоЪ каждый божийЪ день обрушивалиЪ на

город,ЪЪ отнынеЪ такойЪ одинокий,ЪЪ потокиЪ трогательныхЪ или ЪЪвосторженных

комментариев. И всякий раз самый стиль и тон их, эпический или риторический,

выводил доктора изЪ себя. Конечно,Ъ он понимал, что эти знаки внимания вовсе

неЪ притворство. НоЪ они могли выражать себя только наЪ томЪ условном языке,

которым люди пытаются выразитьЪ то, что связывает их с человечеством. И язык

этот не мог быть применим к незначительным каждодневным трудам, скажем, того

же Грана,Ъ поскольку не мог датьЪ представленияЪ оЪ том, что значилЪ ГранЪ в

разгар эпидемии.

ЪЪЪЪ Иной раз в полночь, средиЪ великогоЪ молчания опустевшего нынеЪ города,

доктор, ложась в постель для короткого сна, настраивал радиоприемник.Ъ ИЪ из

дальних уголков земли, черезЪ тысячиЪ километровЪ незнакомые братские голоса

пыталисьЪ неуклюжеЪ выразитьЪ свою солидарность,Ъ говорили о ней, но в то же

самое времяЪ вЪ нихЪ чувствовалось трагическоеЪ бессилие, так какЪ неЪ может

человек по-настоящему разделить чужое горе,Ъ котороеЪ неЪ видит собственными

глазами. "Оран!Ъ Оран!" Напрасно призыв этотЪ перелетал через моря, напрасно

настораживалсяЪЪ Риэ,Ъ вскореЪЪ волнаЪ красноречияЪЪ разбухалаЪ иЪ ещеЪ ярче

подчеркивалаЪ главноеЪ различие,Ъ превращавшееЪ ГранаЪЪ иЪЪ оратораЪ вЪ двух

посторонних друг другу людей. "Оран! Да, Оран!" "Но нет, -- думал доктор, --

есть только одно средство -- это любить илиЪ умереть вместе. АЪ они чересчур

далеко".

ЪЪЪЪ ПреждеЪ чем перейтиЪ кЪ рассказу оЪ кульминацииЪ чумы, когдаЪ бедствие,

собравЪ вЪ кулакЪ всеЪ своиЪ силы, бросило их наЪ городЪ иЪ окончательноЪ им

завладело, нам ЪосталосьЪ ещеЪ рассказатьЪ оЪ техЪ отчаянных, бесконечныхЪ и

однообразныхЪ попытках,Ъ которыеЪ предпринималиЪ отдельныеЪ люди, такие, как

Рамбер, лишь бы вновь обрести свое счастье и отстоять от чумы ту часть самих

себя,Ъ какуюЪ ониЪ упрямо защищалиЪ против всехЪ посягательств. Таков был их

метод отвергать грозившееЪ им порабощение, и, хотя это неприятие внешне было

неЪ столь действенное, как иное, рассказчик убежден,Ъ чтоЪ в нем имелся свой

смыслЪ иЪ оноЪЪ свидетельствовалоЪ такжеЪ приЪ всейЪ своейЪ бесплодностиЪЪ и

противоречиях о том, что в каждом из нас живет еще гордость.

ЪЪЪЪ РамберЪЪ бился,Ъ неЪ желая,Ъ чтобыЪ чумаЪ захлестнулаЪ егоЪ сЪ головой.

Убедившись,Ъ чтоЪ легальнымЪ путемЪ покинутьЪ городЪ емуЪЪ неЪ удастся,ЪЪ он

намеревался, о чемЪ и сообщил Риэ, использовать иные каналы. Журналист начал

с официантов из кафе. Официант кафе всегда в курсе всех дел. Но первый же, к

комуЪ онЪ обратился,Ъ оказалсяЪ какЪ раз в курсеЪ того,Ъ какая суроваяЪ кара

полагается за подобные авантюры. А в одном кафе его приняли без дальних слов

за провокатора. Только после случайной встречи с Коттаром у доктора Риэ дело

сдвинулось с мертвой точки. В тот день РиэЪ с Рамбером говорили о бесплодных

хлопотах,Ъ предпринятых журналистомЪ в административныхЪ учреждениях.Ъ Через

несколько дней Коттар столкнулся с Рамбером на улице и любезноЪ поздоровался

с ним, с недавних пор при общении со знакомыми он был особенно обходителен.

ЪЪЪЪ -- Ну как, по-прежнему ничего? -- осведомился Коттар.

ЪЪЪЪ -- Ничего.

ЪЪЪЪ -- ДаЪ развеЪ можно рассчитывать наЪ чиновников. НеЪ затемЪ они сидят в

канцеляриях, чтобы понимать людей.

ЪЪЪЪ -- Совершенно верно. Но я пытаюсь найти какой-нибудь другой ход.Ъ А это

трудно.

ЪЪЪЪ -- Еще бы, -- подтвердил Коттар.

ЪЪЪЪ НоЪ оказалось,Ъ ему известны кое-какие обходныеЪ пути, и на недоуменный

вопросЪ РамбераЪЪ онЪ объяснил,Ъ чтоЪ ужеЪ давным-давноЪ считаетсяЪ своимЪ в

большинстве оранских кафе,Ъ что там у него повсюду друзья и что ему известно

оЪ существовании организации,Ъ занимающейся деламиЪ такого рода.Ъ ИстинаЪ же

заключаласьЪ в том, чтоЪ Коттар,Ъ тратившийЪ больше,Ъ чемЪ зарабатывал,Ъ был

причастенЪ к контрабанде нормированныхЪ товаров. Он перепродавал сигаретыЪ и

плохонькие алкогольные напитки,Ъ цены на которые рослиЪ с каждым днем, и уже

сколотил себе таким образом небольшое состояние.

ЪЪЪЪ -- А вы в этом уверены? -- спросил Рамбер.

ЪЪЪЪ -- Да, мне самому предлагали.

ЪЪЪЪ -- И вы не воспользовались?

ЪЪЪЪ -- ГрешноЪ не доверять ближнему, -- благодушно произнес Коттар, -- я не

воспользовался потому, что я лично не хочу отсюда уезжать. У меня на то свои

причины.

ЪЪЪЪ И после короткого молчания добавил:

ЪЪЪЪ -- А вас не интересует, какие именно причины?

ЪЪЪЪ -- По-моему, это меня не касается, -- ответил Рамбер.

ЪЪЪЪ -- В каком-тоЪ смысле правильно, не касается. А с другой стороны... Ну,

словом, для меня одно ясно: сЪ тех пор как у нас чума, мне как-то вольготнее

стало.

ЪЪЪЪ Выслушав слова Коттара, Рамбер спросил:

ЪЪЪЪ -- А как связаться с этой организацией?

ЪЪЪЪ -- Дело трудное, -- вздохнул Коттар, -- идите со мной.Ъ Было уже четыре

часа. ПодЪ тяжело нависшим раскаленнымЪ небом город пекся,Ъ как на медленном

Огне. Витрины магазинов были прикрыты шторами. На улицахЪ ни души.Ъ Коттар с

Рамбером свернулиЪ под аркады и долгоЪ шагали молча. Был тот час, когда чума

превращалась в невидимку. Эта тишина, этаЪ мертвенность красокЪ и движений в

равной мере моглиЪ быть приметой и Оранского лета, и чумы. ПопробуйЪ угадай,

чем насыщен неподвижный воздухЪ -- угрозами или пылью и зноем. Чтобы постичь

чуму, надо былоЪ наблюдать,Ъ раздумывать. Ведь она проявлялаЪ себя лишь, так

сказать, негативными признаками.Ъ Так, Коттар, у которогоЪ были с нею особые

контакты,Ъ обратил внимание РамбераЪ на отсутствие собакЪ -- в обычное время

ониЪ валялись бы у порога, судорожно ловя раскрытой пастью горячий воздух, в

поисках несуществующей прохлады.

ЪЪЪЪ Они прошли Пальмовым бульваром, пересекли Оружейную площадь и очутились

во ФлотскомЪ квартале. Налево кафе, выкрашенное вЪ зеленуюЪ краску, пыталось

укрыться под косыми шторами из плотной желтой ткани. Очутившись в помещении,

оба одинаковым жестом утерли взмокшие лбы. Потом уселись на складных садовых

стульчиках перед столиком, крытымЪ железным листом, тоже выкрашенным зеленой

краской. В зале не было ни души. Под потолком гудели мухи. Облезлый попугай,

сидевший в желтой клетке, водруженной на колченогий прилавок, уныло цеплялся

заЪ жердочку. ПоЪ стенам висели старыеЪ картиныЪ на батальные сюжеты, иЪ все

вокругЪ былоЪ покрытоЪ налетомЪ грязиЪ иЪ густоЪ оплетено паутиной. НаЪ всех

столикахЪ и дажеЪ подЪ самым носомЪ Рамбера лежалиЪ кучки куриного помета, и

журналистЪ никак неЪ мог понять, откуда бы взятьсяЪ тутЪ помету, но вдругЪ в

темномЪ углуЪ что-то зашевелилось, завозилосьЪ и,Ъ подрагивая наЪ голенастых

лапах, в середину зала вышел роскошный петух.

ЪЪЪЪ С егоЪ появлениемЪ зной, казалось, ещеЪ усилился. Коттар снялЪ пиджак и

постучал по столику. Какой-то коротышка, путаясь в длинном не по росту синем

переднике, вышелЪ изЪ заднего помещения,Ъ заметивЪ Коттара,Ъ поклонилсяЪ еще

издали и направился к ихЪ столику, поЪ пути отшвырнув петуха свирепым пинком

ноги, и под негодующий клекот кочета спросил у господ, чем может им служить.

Коттар заказал себе стакан белого и осведомился о каком-то Гарсиа. По словам

официанта-карлика, Гарсиа уже несколько дней в их кафе не появлялся.

ЪЪЪЪ -- А вечером он, по-вашему, придет?

ЪЪЪЪ -- Поди знай, -- ответил официант. -- Вам же известно,Ъ в какие часы он

бывает.

ЪЪЪЪ --Ъ Да, но, в сущности,Ъ дело терпит. Я толькоЪ хотел познакомить его с

моим приятелем.

ЪЪЪЪ Официант вытер взмокшие ладони о передник.

ЪЪЪЪ -- Мсье тоже делами занимается?

ЪЪЪЪ -- Ясно, -- ответил Коттар.

ЪЪЪЪ Карлик шумно втянул воздух:

ЪЪЪЪ -- Тогда приходите вечером. Я мальчика за ним пошлю.

ЪЪЪЪ На улице Рамбер спросил, о каких делах шла речь.

ЪЪЪЪ -- Понятно, оЪ контрабанде. Они провозят товары через городские ворота.

И продают их по высоким ценам.

ЪЪЪЪ -- Чудесно, -- сказал Рамбер. -- Значит, у них есть сообщники?

ЪЪЪЪ -- А как же!

ЪЪЪЪ Вечером штора кафе оказалась поднятой, попугай без умолку трещал что-то

в своей клетке, а вокруг железных столиков, сняв пиджаки, сидели посетители.

Один из них, лет тридцати,Ъ в сбитомЪ на затылок соломенном канотье, в белой

рубашке, распахнутой на бурой груди, поднялся с места при появлении Коттара.

Лицо уЪ него было с правильнымиЪ чертами, сильноЪ загорелое,Ъ глазаЪ черные,

маленькие, на пальцах сидело несколько перстней, белые зубы поблескивали.

ЪЪЪЪ -- Привет, -- сказал он, -- пойдем к стойке, выпьем.

ЪЪЪЪ Они молча выпили, угощали по очереди все трое.

ЪЪЪЪ -- А что, если выйдем? -- предложил Гарсиа.

ЪЪЪЪ Они направились к порту,Ъ иЪ ГарсиаЪ спросил,Ъ чтоЪ отЪ него требуется.

Коттар сказал, что он хотел познакомитьЪ с ним Рамбера не совсем по их делу,

аЪ по поводуЪ того, что он деликатноЪ назвалЪ "вылазкой". ЗажавЪ сигаретуЪ в

зубах, Гарсиа шагал, не глядя на своих спутников. Задавал вопросы, говорил о

Рамбере "он" и, казалось, вообще не замечал его присутствия.

ЪЪЪЪ -- А зачем? -- спросил он.

ЪЪЪЪ -- У него жена во Франции.

ЪЪЪЪ -- А-а!

ЪЪЪЪ И после паузы:

ЪЪЪЪ -- Чем он занимается?

ЪЪЪЪ -- Журналист.

ЪЪЪЪ -- При ихнем ремесле язык за зубами держать не умеют.

ЪЪЪЪ Рамбер промолчал.

ЪЪЪЪ -- Он друг, -- сказал Коттар.

ЪЪЪЪ СноваЪ они зашагалиЪ в молчании. НаконецЪ добрались до набережной, вход

туда был перекрыт высокими воротами. Но они направились прямо кЪ ларьку, где

торговали жареными сардинками, далеко распространявшими аппетитный аромат.

ЪЪЪЪ -- Вообще-то, -- заключил Гарсиа, -- этоЪ не по моейЪ части, этим Рауль

занимается. А его еще найти надо. Дело сложное.

ЪЪЪЪ -- Значит, он скрывается? -- взволнованно осведомился Коттар.

ЪЪЪЪ Гарсиа неЪ ответил. У ларька он остановился иЪ впервыеЪ поглядел в лицо

Рамберу.

ЪЪЪЪ --Ъ ПослезавтраЪ в одиннадцатьЪ часовЪ на углу, уЪ таможенной казармы в

верхней части города.

ЪЪЪЪ Он сделал вид, что уходит, но вдруг повернулся к своим собеседникам.

ЪЪЪЪ -- Расходы будут, -- сказал он.

ЪЪЪЪ Прозвучало это как нечто само собой подразумевающееся.

ЪЪЪЪ -- Ясно, -- поспешил согласиться Рамбер.

ЪЪЪЪ Когда несколько минут спустя журналист поблагодарил Коттара, тот весело

ответил:

ЪЪЪЪ -- Да неЪ за что. Мне просто приятно оказать вам услугу. И к тому же вы

журналист, при случае сквитаемся.

ЪЪЪЪ АЪ еще через день Рамбер с КоттаромЪ шли по широкимЪ улицам, не знавшим

зелениЪ иЪ тени,Ъ кЪ верхней части города. ОдноЪ крыло казармыЪ превратили в

лазарет,Ъ и перед воротамиЪ стоялаЪ толпа: кто надеялся,Ъ чтоЪ его пропустят

внутрь, хотя посещения были строжайше запрещены, кто хотел навести справку о

состоянии больного, забывая, что сведения почтиЪ всегда запаздывают. Так или

иначе, увидев эту толпу и беспрерывное хождение взад и вперед, Рамбер понял,

что, назначая свидание, Гарсиа учел эту толчею.

ЪЪЪЪ -- СтранноЪ все-таки, -- началЪ Коттар,Ъ -- почему вамЪ такЪ приспичило

уехать? Ведь сейчас в городе творятся интересные вещи.

ЪЪЪЪ -- Только не для меня, -- ответил Рамбер.

ЪЪЪЪ -- Ну ясно, все-таки известный риск есть. НоЪ в конце концовЪ и до чумы

риск был, попробуйте-ка перейти бойкий перекресток.

Ъ ЪЪЪВ эту минуту рядом с ними остановилсяЪ автомобильЪ Риэ. ЗаЪ рулем сидел

Тарру,Ъ аЪ доктор,Ъ казалось,Ъ дремлет.Ъ Однако онЪ проснулсяЪ иЪ представил

журналиста Тарру.

ЪЪЪЪ -- Мы уже знакомы, -- сказал Тарру, -- в одном отеле живем.

ЪЪЪЪ Он предложил Рамберу довезти его до центра.

ЪЪЪЪ -- Нет, спасибо, у нас здесь назначено свидание.

ЪЪЪЪ Риэ взглянул на Рамбера.

ЪЪЪЪ -- Да, -- подтвердил тот.

ЪЪЪЪ -- Ого, -- удивился Коттар, -- значит, доктор тоже в курсе дела?

ЪЪЪЪ -- А вот и следователь идет, -- заметил Тарру и посмотрел на Коттара.

ЪЪЪЪ Коттар даже побледнел. И верно, по улице шествовал господин Отон, шагал

он энергично, но размеренно. Поравнявшись с машиной, он приподнял шляпу.

ЪЪЪЪ -- Добрый день, господин следователь! -- сказал Тарру.

ЪЪЪЪ СледовательЪ вЪ своюЪ очередь пожелал доброго дня сидящимЪ вЪ машине и,

оглядев стоявших поодаль КоттараЪ иЪ Рамбера,Ъ важноЪ наклонил голову. Тарру

представил ему рантьеЪ и журналиста. Следователь вскинул на миг глаза к небу

и, вздохнув, заявил, что настали печальные времена.

ЪЪЪЪ --ЪЪ МнеЪ сообщили,Ъ господинЪ Тарру,Ъ чтоЪ выЪ взялисьЪЪ заЪ внедрение

профилактическихЪ мер. Не могу не выразить своего восхищения. Как по-вашему,

доктор, эпидемия еще распространится?

ЪЪЪЪ Риэ выразил надежду,Ъ что нет,Ъ и следователь повторил, что никогдаЪ не

нужно терять надежды, ибо пути Господни неисповедимы. ТарруЪ осведомился, не

повлияли ли последние события на объем работы.

ЪЪЪЪ -- Напротив,Ъ дел,Ъ которыеЪ мыЪ называемЪ уголовными, стало меньше.Ъ В

основномЪ приходитсяЪ рассматриватьЪ делаЪ оЪ серьезном нарушенииЪ последних

распоряжений. Никогда еще так не чтили старых законов.

ЪЪЪЪ -- А это значит, --Ъ улыбнулся Тарру,Ъ -- что по сравнению с новыми они

оказались хороши.

ЪЪЪЪ СоЪЪ следователяЪ мигомЪ слетелЪ подчеркнутоЪ ЪмечтательныйЪ вид,Ъ даже

отрешенный взорЪ оторвался от созерцанияЪ небес. ИЪ он холодно посмотрелЪ на

Тарру.

ЪЪЪЪ -- НуЪ и что ж из этого? --- сказал он. -- Важен не закон, а наказание.

Следствие здесь ни при чем.

ЪЪЪЪ --Ъ Вот вам враг номер один,Ъ -- проговорил Коттар,Ъ когдаЪ следователь

скрылся в толпе.

ЪЪЪЪ Машина отъехала от тротуара.

ЪЪЪЪ Через несколько минут Рамбер иЪ Коттар увиделиЪ направляющегосяЪ кЪ ним

Гарсиа.ЪЪ ОнЪ подошелЪ вплотнуюЪ иЪ вместоЪ приветствияЪЪ бросил:Ъ "Придется

подождать".

ЪЪ ЪЪВокруг них толпа,Ъ состоявшая главным образом из женщин, ждала в полном

молчании. Почти всеЪ принесли с собой корзиночки, питаяЪ несбыточную надежду

как-нибудь передатьЪ их своим больнымЪ и еще болееЪ безумную мысль, что тому

нужна этаЪ передача. Вход охранялиЪ часовые при оружии; время от времениЪ со

двора, отделявшего здание казармы от улицы, долетал странныйЪ крик. ИЪ сразу

же вся толпа поворачивала к лазарету встревоженные лица.

ЪЪЪЪ ТроеЪ мужчин молча глядели наЪ этоЪ зрелище, когдаЪ за их спинойЪ вдруг

раздалось отрывистое и важное "здрасьте", и они, как по команде, обернулись.

НесмотряЪ на жару, Рауль был одет, какЪ будтоЪ собрался на прием. Двубортный

темныйЪ костюмЪ ладноЪ облегалЪ егоЪ высокую,Ъ сильную фигуру,Ъ аЪ на голове

красоваласьЪ фетровая шляпаЪ сЪ загнутымиЪ кверху полями.Ъ ЛицоЪ у него было

бледное, глаза темные, губы плотно сжаты, говорил он быстро и четко.

ЪЪЪЪ --Ъ ИдитеЪ по направлениюЪ к центру, --Ъ приказал он, -- а ты,Ъ Гарсиа,

можешь уйти.

ЪЪЪЪ Гарсиа закурил сигарету и остался стоять на месте. Все трое шли быстро,

и Рамбер с Коттаром старались приноровиться к шагуЪ Рауля, который шествовал

в середине.

ЪЪЪЪ -- ГарсиаЪ мне сказал, -- проговорил Рауль. -- Сделать можно. Во всяком

случае, потянет десять тысяч франков. Рамбер сказал, что согласен.

ЪЪЪЪ -- Позавтракаем завтра в испанском ресторане на Флотской.

ЪЪЪЪ РамберЪ снова сказал, что согласен,Ъ и Рауль,Ъ пожав ему руку,Ъ впервые

улыбнулся.Ъ ПослеЪ его уходаЪ КоттарЪ извинился, завтра онЪ занят, Ъвпрочем,

Рамбер обойдется и без его содействия.

ЪЪЪЪ КогдаЪ наЪ следующийЪ деньЪ журналист вошелЪ в испанский ресторан,Ъ все

головы повернулись в его сторону. Этот тенистыйЪ погребок,Ъ куда приходилось

спускаться поЪ нескольким ступеням,Ъ былЪ расположен наЪ желтой,Ъ иссушенной

зноем улочке, и посещали его только мужчины,Ъ в основном испанского типа. Но

когда Рауль,Ъ сидевший за дальним столиком, махнул журналисту, приглашая его

подойти,Ъ и РамберЪ направился к нему, всеЪ присутствующиеЪ сразу утратили к

немуЪ интересЪ и уткнулисьЪ в тарелки. За столикомЪ рядом сЪ Раулем восседал

какой-то длинный небритыйЪ субъект с неестественно широкими при такой худобе

плечами,Ъ сЪ лошадиной физиономиейЪ иЪ сильноЪ поредевшей шевелюрой.Ъ Рукава

рубашки были засучены и открывали длинные тонкие руки, густо обросшие черной

шерстью.Ъ РаульЪ представилЪ емуЪ журналиста,Ъ иЪ незнакомецЪ триждыЪ мотнул

головой.Ъ Имя его Рамберу неЪ назвали,Ъ и Рауль, говоряЪ с ним,Ъ называл его

просто "наш Друг".

ЪЪЪЪ -- Наш друг надеется, что сможет вам помочь. Он вас...

ЪЪЪЪ Рауль замолчал потому, что к Рамберу подошла официантка принять заказ.

ЪЪЪЪ --Ъ Он вас сейчас сведет с двумяЪ нашими друзьями, а те вЪ свою очередь

познакомятЪ со стражниками,Ъ сЪ которымиЪ мыЪ связаны.Ъ НоЪ это еще неЪ все.

СтражникиЪ самиЪ должныЪ выбратьЪ наиболееЪ удобное время. Самое,Ъ по-моему,

простоеЪ --Ъ этоЪ переночевать две-триЪ ночиЪ уЪ кого-нибудь изЪ стражников,

живущихЪ поблизостиЪ отЪ ворот. НоЪ предварительноЪ нашЪ друг обеспечитЪ вам

несколько необходимых контактов.Ъ Когда все будет улажено, деньги передадите

ему.

ЪЪЪЪ "НашЪ друг" снова качнул своей лошадиной головой, неЪ переставая жевать

салат изЪ помидоровЪ и сладкого перца, на который он особенно налегал. Потом

он заговорил сЪ легким испанским акцентом.Ъ Он предложил Рамберу встретиться

послезавтра в восемь утра на паперти собора.

ЪЪЪЪ -- Еще два дня, -- протянул Рамбер.

ЪЪЪЪ -- Дело нелегкое, -- сказал Рауль. -- Надо ведь людей найти.

ЪЪЪЪ "Наш друг" Конь энергичноЪ подтвердил эти слова кивком головы, и Рамбер

вяло согласился. ЗавтракЪ проходил и непрерывных поисках темы для разговора.

НоЪ когдаЪ РамберуЪ удалосьЪ обнаружить,Ъ чтоЪ КоньЪ ещеЪ иЪ футболист,Ъ все

чрезвычайно упростилось.Ъ ВЪ свое время и он сам усердно занимался футболом.

Разговор,ЪЪ естественно,Ъ перешелЪ наЪ чемпионатЪ Франции,Ъ наЪЪ достоинства

английскихЪ профессиональных командЪ иЪ тактику "дубль ве". К концу завтрака

КоньЪ совсем разошелся,Ъ обращался кЪ Рамберу ужеЪ на "ты", старался убедить

его, что в любой команде "выгоднее всего играть в полузащите". "Пойми ты, --

твердил он,Ъ -- ведь как раз полузащита определяетЪ игру.Ъ АЪ это вЪ футболе

главное". Рамбер соглашался, хотяЪ сам всегда играл в нападении.Ъ Но тутЪ их

спору положилоЪ конецЪ радио, несколько раз подрядЪ повторившее под сурдинку

позывные -- какую-то сентиментальную мелодию, -- вслед за чем было сообщено,

что вчера чума унесла сто тридцать семь жертв. Никто из присутствующихЪ даже

не оглянулся.Ъ Конь пожал плечами и встал. Рауль с Рамбером последовалиЪ его

примеру.

ЪЪЪЪ На прощание полузащитник энергично потряс руку Рамберу и заявил:

ЪЪЪЪ -- Меня зовут Гонсалес.

ЪЪЪЪ ДваЪЪ последующихЪ дняЪ показалисьЪ РамберуЪ нескончаемоЪ долгими.ЪЪ Он

отправился к Риэ и во всех подробностях рассказалЪ ему о предпринятых шагах.

Потом увязался заЪ доктором и распрощалсяЪ сЪ ним уЪ дверейЪ дома, где лежал

больной сЪ подозрением наЪ чуму. В коридоре слышался топот ног и голоса: это

соседи пришли предупредить семью больного о прибытии врача.

ЪЪЪЪ -- Только бы Тарру не запоздал, -- пробормотал Риэ.

ЪЪЪЪ Вид у него был усталый.

ЪЪЪЪ -- Эпидемия, видно, набирает темпы, -- сказал Рамбер.

ЪЪЪЪ Риэ ответил,Ъ чтоЪ неЪ вЪ этом главное,Ъ чтоЪ криваяЪ заболеванийЪ даже

медленнее, чем раньше, ползет вверх.Ъ Просто нет еще достаточноЪ эффективных

средств борьбы с чумой.

ЪЪЪЪ --Ъ НамЪ не хватает материалов, -- пояснилЪ он. -- ВЪ любойЪ армии мира

недостаток материальнойЪ части обычно восполним людьми. А у нас и людей тоже

не хватает.

ЪЪЪЪ -- Но ведь в город прибыли врачи и санитары.

ЪЪЪЪ -- Верно, прибыли, -- согласился Риэ. -- Десять врачей и примерно сотня

санитаров. На первый взгляд вродеЪ как бы и много. НоЪ этого едва хватает на

данной стадии эпидемии. А если эпидемия усилится, тогда совсем уж не хватит.

ЪЪЪЪ Риэ прислушался к суматохе в доме и затем улыбнулся Рамберу.

ЪЪЪЪ -- Да, -- проговорил он, -- советую вам не мешкать на пути к удаче.

ЪЪЪЪ По лицу Рамбера прошла тень.

ЪЪЪЪ --Ъ НуЪ выЪ же знаете,Ъ --Ъ глухо произнесЪ он, -- яЪ вовсеЪ неЪ потому

стремлюсь отсюда вырваться.

ЪЪЪЪ Риэ подтвердил, что знает, но Рамбер не дал ему договорить:

ЪЪЪЪ --Ъ Полагаю, что я не трус, во всякомЪ случаеЪ трушу редко. У меня было

достаточно случаев проверить это. Но есть мысли, для меня непереносимые.

ЪЪЪЪ Доктор взглянул ему прямо в лицо.

ЪЪЪЪ -- Вы с ней встретитесь, -- сказал он.

ЪЪЪЪ --Ъ Возможно,Ъ но я физически не могуЪ переноситьЪ мысль,Ъ чтоЪ все это

затянется и что она тем временем будет стариться. В тридцать лет человек уже

начинает стариться, и поэтому надо пользоватьсяЪ каждойЪ минутой... Не знаю,

поймете ли вы меня?

ЪЪЪЪ Риэ пробормотал, что поймет, но тут появился весьма оживленный Тарру.

ЪЪЪЪ -- Только что говорил с отцом Панлю, предложил ему вступить в дружину.

ЪЪЪЪ -- Ну и что же он? -- спросил доктор.

ЪЪЪЪ -- Сначала подумал, потом согласился.

ЪЪЪЪ --Ъ ОченьЪ рад, --Ъ сказалЪ доктор.Ъ --Ъ Рад,Ъ чтоЪ онЪ лучше, темЪ его

проповеди.

ЪЪЪЪ -- Все люди таковы, -- заявил Тарру. -- Надо только датьЪ им подходящий

случай.Ъ --ЪЪ ОнЪ улыбнулсяЪ иЪ подмигнулЪЪ Риэ:Ъ --Ъ Видно,Ъ уЪ меняЪ такая

специальность -- давать людям подходящие случаи.

ЪЪЪЪ -- Простите меня, -- сказал Рамбер, -- но мне пора.

ЪЪЪЪ В назначенныйЪ четверг Рамбер явился на паперть собора без пяти восемь.

БылоЪ ещеЪ довольноЪ свежо. По небуЪ расплывалисьЪ белые круглые облачка, но

скоро нарождающийся зной поглотит их безЪ остатка. Волна влажных запахов еще

долетала сЪ лужаек,Ъ уже порядком выжженных зноем. Солнце,Ъ скрывавшеесяЪ за

домами восточной части города, успело коснуться только каски Жанны д'Арк, ее

позолоченнаяЪ с головыЪ до ног статуя была главным украшениемЪ площади. Часы

пробили восемь. Рамбер прошелся взад и вперед под сводами пустынной паперти.

Из собораЪ долеталиЪ обрывки песнопений вместе с застарелым запахом ладана и

подвальнойЪ сырости.ЪЪ ВдругЪЪ песнопенияЪ прекратились.Ъ ДюжинаЪЪ маленьких

человечковЪ в черном высыпала из храмаЪ и затопала поЪ улицам. Рамбера взяло

нетерпение.Ъ ТутЪ новыеЪ черныеЪ фигуркиЪ поднялись поЪ высокимЪ ступенямЪ и

направились кЪ паперти. Он зажег было сигарету, но тут же спохватился: место

для курения выбрано не совсем удачно.

ЪЪЪЪ ВЪ восемь пятнадцать потихоньку, подЪ сурдинку, заиграл соборный орган.

РамберЪ вошел под темные своды. Сначала он различил толькоЪ маленькие черные

фигурки,Ъ которыеЪ прошли мимоЪ негоЪ к нефу.Ъ Они сгрудились вЪ углуЪ перед

импровизированнымЪ алтарем,Ъ гдеЪ недавноЪ водрузилиЪ статуюЪ святогоЪ Роха,

выполненнуюЪ по срочному заказуЪ вЪ однойЪ из скульптурных мастерских нашего

города. Теперь коленопреклоненные фигурки, казалось, совсем сжались и здесь,

среди этойЪ извечнойЪ серости, были словно комочкиЪ сгустившейся тени, разве

чтоЪ чуть-чутьЪ плотнееЪ иЪ подвижнее,Ъ чем поглощавшаяЪ их дымка. А надЪ их

головами орган без передышки играл все одну и ту же тему с вариациями.

ЪЪЪЪ КогдаЪ РамберЪ вышел,Ъ ГонсалесЪ уже спускалсяЪ сЪ лестницы,Ъ очевидно,

направляясь к центру.

ЪЪЪЪ -- А я думал, ты уже ушел, --Ъ сказал онЪ журналисту. -- И правильно бы

сделал.

ЪЪЪЪ В пояснение своихЪ слов он сообщил, что ждал друзей, сЪ которыми у него

было назначеноЪ свидание неподалеку отсюда в семь пятьдесят пять. НоЪ только

зря прождал целых двадцать минут.

ЪЪЪЪ -- Что-то им помешало, это ясно. В нашем деле не все идет гладко.

ЪЪЪЪ ОнЪ предложилЪ встретитьсяЪ завтра в тоЪ жеЪ времяЪ у памятника павшим.

Рамбер со вздохом сдвинул фетровую шляпу на затылок.

ЪЪЪЪ --Ъ Ничего,Ъ ничего, -- смеясь,Ъ проговорилЪ Гонсалес.Ъ -- СамЪ знаешь,

сколько приходится делать пасов, комбинаций, финтов, прежде чем забьешь гол.

ЪЪЪЪ --Ъ Разумеется, --Ъ согласился Рамбер. -- НоЪ ведьЪ матчЪ длитсяЪ всего

полтора часа.

ЪЪЪЪ Памятник павшим стоит как раз на том единственном в Оране месте, откуда

видноЪ море, на коротком променаде, идущем вдоль отрогов гор надЪ портом. На

следующий день РамберЪ -- на свидание онЪ опять явился первым -- внимательно

прочитал список погибших на поле брани.

ЪЪЪЪ Через несколько минут появились еще какие-то двое, равнодушно взглянули

наЪ Рамбера,Ъ отошли,Ъ оперлисьЪ оЪ балюстраду, огораживавшуюЪ променад,Ъ и,

казалось,Ъ погрузились в созерцание пустых и безлюдныхЪ набережных. Оба бьим

одинакового роста, обаЪ одеты в одинаковые синие брюки и морские тельняшки с

короткимиЪ рукавами.Ъ ЖурналистЪ отошел отЪ памятника, присел на скамью и от

нечего делать сталЪ разглядыватьЪ незнакомцев. ТутЪ только он заметил, что с

виду им было не больше чем по двадцати. Но в эту минуту он увидел Гонсалеса,

который еще на ходу извинялся за опоздание.

ЪЪЪЪ -- Вот они, наши друзья, -- сказал он, подведя Рамбера к молодым людям,

и представил их -- одного под именем Марсель, а другого под именемЪ Луи. Они

и лицом оказались похожи, и Рамбер решил, что это родные братья.

ЪЪЪЪ -- Ну вот, -- сказал Гонсалес.Ъ --Ъ Теперь выЪ познакомились.Ъ Осталось

только обговорить дело.

ЪЪЪЪ Марсель,Ъ а может, Луи, сказал, что их смена в карауле начинается через

два дня, чтоЪ продлится она неделю и важно выбрать наиболее подходящий день.

ИхЪ пост из четырех человек охраняет западные ворота, и двое изЪ постовых --

кадровые военные. И речи быть не может о том, чтобы посвятить их в операцию.

Во-первых,Ъ этоЪ народЪ ненадежный,Ъ а во-вторых, вЪ такомЪ случаеЪ вырастут

расходы. Но иногдаЪ их коллеги проводят часть ночи в заднем помещении одного

знакомогоЪ имЪ бара.Ъ Марсель,Ъ аЪ может,Ъ Луи,Ъ предложилЪ поэтомуЪ Рамберу

поселитьсяЪ уЪ них --Ъ это рядом с воротами -- и ждать, когда за ним придут.

Тогда выбратьсяЪ изЪ городаЪ будет несложно. Но следует поторопиться, потому

что поговаривают,Ъ будтоЪ вЪ ближайшиеЪ дниЪ установятЪ усиленныеЪ нарядыЪ с

наружной стороны.

ЪЪЪЪ РамберЪ одобрилЪ планЪ действийЪ и угостилЪ братьевЪ своимиЪ последними

сигаретами.Ъ Тот изЪ двух, который пока еще не раскрывал рта,Ъ вдруг спросил

Гонсалеса, улажен ли вопрос с вознаграждением и нельзя ли получить аванс.

ЪЪЪЪ -- Не надо, -- ответилЪ Гонсалес,Ъ -- это свой парень.Ъ Когда все будет

сделано, тогда и заплатит.

ЪЪЪЪ ДоговорилисьЪ о новой встрече. Гонсалес предложил послезавтра пообедать

вЪ испанскомЪЪ ресторане.Ъ АЪ оттудаЪЪ можноЪЪ будетЪ отправитьсяЪЪ домойЪ к

братьям-стражникам.

ЪЪЪЪ -- Первую ночь, хочешь, я тоже там переночую, -- предложил он Рамберу.

ЪЪЪЪ На следующийЪ деньЪ Рамбер, поднимавшийсяЪ вЪ свой номер, столкнулся на

лестнице с Тарру.

ЪЪЪЪ -- Иду к Риэ, -- сообщил Тарру. -- Хотите со мной?

ЪЪЪЪ --Ъ Знаете,Ъ мнеЪ всегдаЪ почему-тоЪ кажется,Ъ будтоЪ яЪ емуЪ мешаю, --

нерешительно отозвался Рамбер.

ЪЪЪЪ -- Не думаю, он мне часто о вас говорил.

ЪЪЪЪ Журналист задумался.

ЪЪЪЪ -- Послушайте-ка, --Ъ сказал он. --Ъ ЕслиЪ уЪ вас к вечеру,Ъ пусть даже

совсем поздно, выпадет свободная минутка, лучше приходите оба в бар, сюда, в

отель.

ЪЪЪЪ -- Ну, это уж будет зависеть от него и от чумы, -- ответил Тарру.

ЪЪЪЪ Однако в одиннадцать часов обаЪ -- и Риэ иЪ Тарру -- входилиЪ вЪ узкий,

тесныйЪ барЪ отеля.Ъ ЧеловекЪ тридцатьЪ посетителейЪ толклисьЪ вЪЪ маленьком

помещении, слышался громкий гул голосов. Оба невольно остановились на пороге

-- после гробовой тишины зачумленного города их даже ошеломилЪ этотЪ шум. Но

ониЪ сразуЪ догадались оЪ причинеЪ такогоЪ весельяЪ --Ъ здесьЪ ещеЪ подавали

алкогольныеЪ напитки. Рамбер,Ъ сидевший на высоком табуретеЪ вЪ дальнем углу

перед стойкой, помахал им рукой. Они подошли, и Тарру хладнокровно отодвинул

в сторону какого-то не в меру расшумевшегося соседа.

ЪЪЪЪ -- Алкоголь вас не пугает?

ЪЪЪЪ -- Нет, напротив, -- ответил Тарру.

ЪЪЪЪ РиэЪ втягивалЪ ноздрямиЪ горьковатыйЪ запахЪ трав, идущийЪ изЪ стакана.

РазговорЪ вЪ таком шуме не клеился,Ъ даЪ и Рамбер, казалось, интересуется не

ими, а алкоголем. Доктор так и не мог решить, пьян журналист или еще нет. За

одним из двух столиков, занимавших все свободное пространствоЪ тесного бара,

сиделЪ морской офицерЪ сЪ двумяЪ дамамиЪ --Ъ по правуюЪ иЪ левую рукуЪ --Ъ и

рассказывал какому-то краснолицему толстяку,Ъ четвертомуЪ в их компании,Ъ об

эпидемии тифа в Каире.

ЪЪЪЪ --Ъ Лагеря!Ъ -- твердилЪ он.Ъ -- ТамЪ устроили для туземцев специальные

лагеря, разбили палатки и вокруг выставили военный кордон, которомуЪ был дан

приказ стрелятьЪ вЪ родных,Ъ когда ониЪ пыталисьЪ тайкомЪ передатьЪ больному

снадобье от знахарки. Конечно, мера, может, суровая, но справедливая.

ЪЪЪЪ ОЪ чем говорили за другимЪ столиком чересчур элегантныеЪ молодыеЪ люди,

разобрать былоЪ нельзя -- и без тогоЪ непонятные отдельные фразы терялисьЪ в

рубленом ритмеЪ "SaintЪ James Infirmary"† [26], рвавшемся изЪ проигрывателя,

вознесенного над головами посетителей.

ЪЪЪЪ -- Ну как, рады? -- спросил Риэ, повысив голос.

ЪЪЪЪ --Ъ Теперь уже скоро,Ъ -- ответилЪ Рамбер. Ъ--Ъ Возможно, дажеЪ на этой

неделе.

ЪЪЪЪ -- Жаль! -- крикнул Тарру.

ЪЪЪЪ -- Почему жаль?

ЪЪЪЪ Тарру оглянулся на Риэ.

ЪЪЪЪ -- Ну, знаете, -- сказал доктор. -- Тарру считает, что вы могли бы быть

полезным здесь, и потому так говорит, но я лично вполне понимаю ваше желание

уехать.

ЪЪЪЪ Тарру заказал еще по стакану. Рамбер спрыгнул с табуретки иЪ впервые за

этот вечер посмотрел прямо в глаза Тарру:

ЪЪЪЪ -- А чем я могу быть полезен?

ЪЪЪЪ -- Как это чем? -- ответил Тарру, неторопливо беря стакан. Ну хотя бы в

наших санитарных дружинах.

ЪЪЪЪ РамберЪ задумалсяЪ и молча взобрался наЪ табуретку,Ъ лицоЪ егоЪ приняло

обычное для него упрямое и хмурое выражение.

ЪЪЪЪ --Ъ Значит,Ъ по-вашему, наши дружины неЪ приносятЪ пользы?Ъ --Ъ спросил

Тарру, ставя пустой стакан и пристально глядя на Рамбера.

ЪЪЪЪ -- Конечно, приносят, и немалую, -- ответил журналист и тоже выпил.

ЪЪЪЪ РиэЪ заметил,ЪЪ чтоЪЪ рукаЪ уЪ негоЪ дрожит.Ъ ИЪ решилЪ проЪ себя:Ъ да,

действительно, Рамбер сильно на взводе.

ЪЪЪЪ НаЪ следующийЪ день, когдаЪ Рамбер во второй разЪ подошелЪ к испанскому

ресторану, ему пришлось пробираться среди стульев, стоявших прямо на улице у

входа,ЪЪ ихЪЪ вытащилиЪЪ изЪЪ помещенияЪЪ посетители,ЪЪЪ чтобыЪЪ насладиться

золотисто-зеленымЪ вечером,ЪЪ ужеЪ приглушавшимЪ дневнуюЪ жару.Ъ КурилиЪ они

какой-тоЪ особенно едкий табак.Ъ В самом ресторане было почтиЪ пусто. Рамбер

выбрал тотЪ самый дальнийЪ столик,Ъ заЪ которымЪ ониЪ впервые встретилисьЪ с

Гонсалесом.Ъ ОфицианткеЪ онЪ сказал,Ъ чтоЪ ждетЪ знакомого.Ъ БылоЪ ужеЪ семь

тридцать. Мало-помалу сидевшие снаружи возвращались в залЪ и устраивались за

столиками. ОфицианткиЪ разносили еду, и под низкими сводами ресторанаЪ гулко

отдавался стук посудыЪ иЪ приглушенный говор.Ъ АЪ Рамбер все ждал, хотя было

восемь.Ъ Наконец дали свет. Новые посетителиЪ уселись за егоЪ столик. Рамбер

тоже заказалЪ себеЪ обед.Ъ И кончил обедатьЪ в половинеЪ девятого,Ъ так и не

увидев ни Гонсалеса, ниЪ братьев-стражников. Он закурил. Ресторан постепенно

обезлюдел. Там, за его стенами, стремительно сгущалась тьма. ЪТеплый ветерок

с моряЪ ласковоЪ вздувал занавески на окнах. В девятьЪ часов Рамбер заметил,

что залЪ совсем опустел и официантка сЪ удивлениемЪ поглядывает наЪ него. Он

расплатилсяЪ и вышел. НапротивЪ ресторанаЪ еще былоЪ открыто какое-тоЪ кафе.

РамберЪ устроился у стойки,Ъ откудаЪ можноЪ было видеть входЪ в ресторан.Ъ В

девять тридцатьЪ онЪ отправился к себе в отель, стараясьЪ сообразить, как бы

найти Гонсалеса, неЪ оставившего ему адреса, и сердце егоЪ щемило при мысли,

что придется начинать все заново.

ЪЪЪЪ КакЪ раз в эту минуту во мраке; исполосованном фарами санитарных машин,

Рамбер вдруг отдал себе отчет -- и впоследствии сам признался в этом доктору

Риэ, -- что за все это время ниЪ разуЪ не вспомнил о своей жене, поглощенный

поисками щелки в глухих городскихЪ стенах, отделявших их друг от друга. Но в

ту же самую минуту, когда все пути снова были ему заказаны, он вдруг ощутил,

что именноЪ она была средоточиемЪ всех егоЪ желаний, и такаяЪ внезапная боль

пронзила его,Ъ чтоЪ он сломя голову бросился вЪ отель, лишьЪ бы скрытьсяЪ от

этого жестокого ожога, от которого нельзя было убежать иЪ от которого ломило

виски.

ЪЪЪЪ Однако на следующийЪ день онЪ сЪ самого утра зашел кЪ Риэ спросить, как

увидеться с Коттаром.

ЪЪЪЪ -- Единственное, что мне остается, --Ъ признался он, -- этоЪ начать все

заново.

ЪЪЪЪ -- Приходите завтра вечерком,Ъ -- посоветовал Риэ,Ъ --Ъ ТарруЪ попросил

меня зачем-тоЪ позватьЪ Коттара. Он придет часамЪ к десяти. А вы загляните в

половине одиннадцатого.

ЪЪЪЪ Когда наЪ следующий день Коттар явился к доктору, ТарруЪ и Риэ какЪ раз

говорили о неожиданном случае выздоровления, происшедшем в лазарете Риэ.

ЪЪЪЪ -- Один из десяти. Повезло человеку, -- заметил Тарру.

ЪЪЪЪ -- Значит, у него не чума была, -- объявил Коттар.

ЪЪЪЪ Его поспешили заверить, что была как раз чума.

ЪЪЪЪ -- Да какая там чума, раз он выздоровел.Ъ Вы неЪ хуже меня знаете,Ъ что

чума пощады не дает.

ЪЪЪЪ -- В общем-то,Ъ вы правы, -- согласился Риэ.Ъ --Ъ Но если очень налечь,

могут быть и неожиданности.

ЪЪЪЪ Коттар хихикнул:

ЪЪЪЪ -- Ну это как сказать. Последнюю вечернюю сводку слышали?

ЪЪЪЪ Тарру, благожелательноЪ поглядывавший на Коттара,Ъ ответил, что слышал,

чтоЪ положение действительноЪ оченьЪ серьезное,Ъ ноЪ чтоЪ это,Ъ вЪ сущности,

доказывает? Доказывает лишь то, что необходимо принимать сверх меры.

ЪЪЪЪ -- Э-э! Вы же их принимаете!

ЪЪЪЪ -- Принимать-то принимаем, но пусть каждый тоже принимает.

ЪЪЪЪ КоттарЪ тупо уставился на Тарру. А ТарруЪ сказал, что большинство людей

сидит сложа руки, что эпидемияЪ -- дело каждогоЪ иЪ каждыйЪ обязан выполнять

свой долг. В санитарные дружины принимают всех желающих.

ЪЪЪЪ -- Что ж, это правильно, -- согласился Коттар, -- только все равно зря.

Чума сильнее.

ЪЪЪЪ -- Когда мы испробуем все, тогда увидим, -- терпеливо договорил Тарру.

ЪЪЪЪ Во время этой беседы Риэ сидел за столом и переписывал набело карточки.

АЪ Тарру по-прежнемуЪ в упорЪ смотрел наЪ Коттара,Ъ беспокойно ерзавшегоЪ на

стуле.

ЪЪЪЪ -- Почему бы вам не поработать с нами, мсье Коттар?

ЪЪЪЪ Коттар с оскорбленной миной вскочил со стула, взял шляпу:

ЪЪЪЪ -- Это не по моей части.

ЪЪЪЪ И добавил вызывающим тоном:

ЪЪЪЪ --Ъ Впрочем, мнеЪ чумаЪ какЪ раз наЪ руку. И с какойЪ этоЪ стати"я буду

помогать людям, которые с ней борются.

ЪЪЪЪ Тарру хлопнул себя ладонью по лбу, будто его внезапно осенила истина:

ЪЪЪЪ -- Ах да, я забыл: не будь чумы, вас бы арестовали.

ЪЪЪЪ Коттар даже подскочил и схватился за спинку стула, будто боялся рухнуть

на пол. Риэ отложил ручку и кинул на него внимательный, серьезный взгляд.

ЪЪЪЪ -- Кто это вам сказал? -- крикнул Коттар.

ЪЪЪЪ Тарру удивленно поднял брови и ответил:

ЪЪЪЪ -- Да вы сами. Или, вернее, мы с доктором так вас поняли.

ЪЪЪЪ ИЪ пока Коттар в приступеЪ неодолимой ярости лопотал что-тоЪ невнятное,

Тарру добавил:

 ЪЪЪЪ-- Да не нервничайте вы так. Уж во всякомЪ случае, мы с доктором на вас

доноситьЪ не пойдем.Ъ Ваши дела нас неЪ касаются.Ъ ИЪ кЪ томуЪ же мы сами не

большие любители полиции. А ну, присядьте-ка.

ЪЪЪЪ КоттарЪ недоверчивоЪ покосилсяЪ на стулЪ и не сразу ЪрешилсяЪ сесть. Он

помолчал, потом глубоко вздохнул.

ЪЪЪЪ -- ЭтоЪ уже старые дела, -- признался он, -- но они вытащили их на свет

божий. А я надеялся,Ъ что все уже забыто. Но кто-то, видать, постарался. Они

меня вызвали и велели никуда не уезжать до конца следствия. Тут я понял, что

рано или поздно они меня зацапают.

ЪЪЪЪ -- Дело-то серьезное? -- спросил Тарру.

ЪЪЪЪ -- Все зависит от того, что понимать подЪ словом "серьезное". Во всяком

случае, не убийство...

ЪЪЪЪ -- Тюрьма или каторжные работы?

ЪЪЪЪ Коттар совсем приуныл:

ЪЪЪЪ -- Если повезет -- тюрьма...

ЪЪЪЪ Но после короткой паузы он живо добавил:

ЪЪЪЪ -- Ошибка вышла. ВсеЪ ошибаются. Только я не могу примириться с мыслью,

что меня схватят,Ъ все у меняЪ отнимут: иЪ дом, и привычки, и всех,Ъ когоЪ я

знаю.

ЪЪЪЪ -- А-а, -- протянул Тарру, -- значит, поэтому вы и решили повеситься?..

ЪЪЪЪ -- Да, поэтому. Глупо, конечно, все это.

ЪЪЪЪ ТутЪ поднял голос молчавший доЪ сихЪ порЪ РиэЪ и сказал, что онЪ вполне

понимает тревогу Коттара, но, возможно, все еще образуется.

ЪЪЪЪ -- Знаю, знаю, в данный момент мне бояться нечего.

ЪЪЪЪ --Ъ Итак, яЪ вижу, вы вЪ дружинуЪ поступатьЪ не собираетесь, -- заметил

Тарру.

ЪЪЪЪ Коттар судорожно мял в руках шляпу и вскинул на Тарру боязливый взгляд:

ЪЪЪЪ -- Только вы на меня не сердитесь...

ЪЪЪЪ --Ъ Господь сЪ вами, -- улыбнулся Тарру. -- Но хотя бы постарайтесьЪ не

распространять ради вашей же пользы чумного микроба.

ЪЪЪЪ Коттар запротестовал: вовсе он чумы не хотел, она сама пришла, и не его

вина,Ъ если чума его устраивает. И когда наЪ пороге появилсяЪ Рамбер, Коттар

энергично добавил:

ЪЪЪЪ -- Впрочем, я убежден, все равно ничего вы не добьетесь.

ЪЪЪЪ От Коттара Рамбер узнал, что томуЪ тоже не известен адрес Гонсалеса, но

можноЪ попытатьсяЪ сноваЪ сходитьЪ вЪ первоеЪ кафе,Ъ то,Ъ маленькое.Ъ Решили

встретитьсяЪ завтра.Ъ ИЪ такЪ какЪ РиэЪ выразилЪ желаниеЪ узнатьЪ результаты

переговоров, Рамбер пригласил их с Тарру зайти в конце недели прямо к нему в

номер в любой час ночи.

ЪЪЪЪ Наутро Коттар и РамберЪ отправилисьЪ в маленькое кафе и велели передать

Гарсиа,Ъ что будут ждать его нынче вечером,Ъ аЪ в случаеЪ какой-либоЪ помехи

завтра... Весь вечер они прождали зря. Зато на следующий день Гарсиа явился.

Он молча выслушалЪ рассказ о злоключенияхЪ Рамбера. Лично он не в курсе дел,

ноЪ слыхал, чтоЪ недавноЪ оцепилиЪ несколькоЪ кварталовЪ иЪ в течениеЪ суток

прочесывали там все дома подряд. Очень возможно, что Гонсалесу и братьямЪ не

удалосьЪ выбраться изЪ оцепления. Все,Ъ чтоЪ он может сделать,Ъ -- это снова

свестиЪ ихЪ сЪ Раулем.Ъ Ясно,Ъ наЪ встречу раньше,Ъ чемЪ черезЪ день-другой,

рассчитывать не приходится.

ЪЪЪЪ -- Видно, надо начинать все сначала, -- заметил Рамбер.

ЪЪЪЪ КогдаЪ Рамбер встретился с Раулем на условленном месте, на перекрестке,

тотЪЪ подтвердилЪ предположенияЪ ГарсиаЪЪ --Ъ всеЪЪ нижниеЪ кварталыЪ города

действительно оцеплены. Надо бы попытаться восстановить связь с Гонсале-сом.

А через два дня Рамбер уже завтракал с футболистом.

ЪЪЪЪ -- ВотЪ ведьЪ глупость какая, --Ъ твердил Гонсалес. --Ъ Мы должныЪ были

договориться, как найти друг друга. Того же мнения придерживался и Рамбер.

ЪЪЪЪ -- Завтра утром пойдем к мальчикам, попытаемся что-нибудь устроить.

ЪЪЪЪ На следующий день мальчиков не оказалось дома. Им назначили свидание на

завтра вЪ полденьЪ наЪ Лицейской площади.Ъ ИЪ Тарру, встретивший после обеда

Рамбера, был поражен убитым выражением его лица.

ЪЪЪЪ -- Не ладится? -- спросил Тарру.

ЪЪЪЪ -- Да. Вот тебе и начали сначала, -- ответил Рамбер.

ЪЪЪЪ И он повторил свое приглашение:

ЪЪЪЪ -- Заходите сегодня вечером.

ЪЪЪЪ Вечером, когда гости вошли в номер Рамбера, хозяин лежал на постели. Он

поднялсяЪ и сразуЪ же налилЪ приготовленные заранее стаканы. Риэ,Ъ взяв свой

стакан,Ъ осведомился, как идут дела. Журналист ответил,Ъ что онЪ ужеЪ заново

проделал весь круг, что опять вернулся к исходной позиции и что скоро у него

будет еще одна встреча, последняя. Выпив, он добавил:

ЪЪЪЪ -- Только опять они не придут.

ЪЪЪЪ -- Не следует обобщать, -- сказал Тарру.

ЪЪЪЪ -- Вы ее еще не раскусили, -- ответил Рамбер, пожимая плечами.

ЪЪЪЪ -- Кого ее?

ЪЪЪЪ -- Чуму.

ЪЪЪЪ -- А-а, -- протянул Риэ.

ЪЪЪЪ -- Нет, вы не поняли, что чума -- это значит начинать все сначала.

ЪЪЪЪ Рамбер отошел в угол номера и завел небольшой патефон.

ЪЪЪЪ -- Что это за пластинка? -- спросил Тарру. -- Что-то знакомое.

ЪЪЪЪ РамберЪ сказал,Ъ чтоЪ этоЪ "SaintЪ JamesЪЪ Infirmary".ЪЪ ПластинкаЪ еще

продолжала вертеться, когда вдали послышалось два выстрела.

ЪЪЪЪ -- По собаке или по беглецу бьют, -- заметил Тарру.

ЪЪЪЪ ЧерезЪ минутуЪ патефонЪ замолчал,Ъ иЪ совсемЪ рядомЪЪ прогуделЪ клаксон

санитарной машины, звук окреп, пробежал под окнамиЪ номера,Ъ ослаб и наконец

затих вдали.

ЪЪЪЪ -- Занудная пластинка, -- сказал Рамбер. -- И к тому жеЪ я прослушал ее

сегодня раз десять.

ЪЪЪЪ -- Она вам так нравится?

ЪЪЪЪ -- Да нет, просто другой нету.

ЪЪЪЪ И добавил, помолчав:

ЪЪЪЪ -- Говорю же вам, что это значит начинать все сначала...

ЪЪЪЪ ОнЪ осведомилсяЪ уЪ Риэ,ЪЪ какЪ работаютЪ санитарныеЪ дружины.ЪЪ Сейчас

насчитывается ужеЪ пятьЪ дружин. Есть надеждаЪ сформироватьЪ ещеЪ несколько.

ЖурналистЪ приселЪЪ наЪ крайЪЪ кроватиЪЪ иЪ сЪ подчеркнутымЪ вниманиемЪ стал

рассматриватьЪ свои ногти.Ъ РиэЪ приглядывался кЪ коренастойЪ сильной фигуре

Рамбера и вдруг заметил, что Рамбер тоже смотрит на него.

ЪЪЪЪ -- АЪ знаете, доктор, -- проговорил журналист, -- я много думал о ваших

дружинах. И если я не с вами, то у меняЪ на тоЪ есть особые причины. Не будь

их, думаю, я охотно рискнул бы своей шкурой -- я ведь в Испании воевал.

ЪЪЪЪ -- На чьей стороне? -- спросил Тарру.

ЪЪЪЪ -- На стороне побежденных. Но с тех пор я много размышлял.

ЪЪЪЪ -- О чем? -- осведомился Тарру.

ЪЪЪЪ -- О мужестве. Теперь я знаю, человек способенЪ наЪ великие деяния.Ъ Но

если при этом он не способен на великие чувства, он для меня не существует.

ЪЪЪЪ -- Похоже, что человек способен на все, -- заметил Тарру.

ЪЪЪЪ -- Нет-нет, он не способенЪ долгоЪ страдать или долгоЪ быть счастливым.

Значит, он не способен ни на что дельное.

ЪЪЪЪ Рамбер посмотрел поочередно на своих гостей и спросил:

ЪЪЪЪ -- А вот вы, Тарру, способны вы умереть ради любви?

ЪЪЪЪ -- Не знаю, но думаю, что сейчас нет, не способен...

ЪЪЪЪ --Ъ Вот видите.Ъ АЪ ведь вы способны умереть за идею, это невооруженным

глазом видно.Ъ Ну, а сЪ меня хватитЪ людей, умирающих заЪ идею.Ъ Я не верю в

героизм, яЪ знаю, что быть героем легко,Ъ и я знаюЪ теперь, что этот героизм

губителен.Ъ Единственное, чтоЪ для меня ценно, -- этоЪ умереть или жить тем,

что любишь.

ЪЪЪЪ Риэ внимательноЪ слушалЪ журналиста. НеЪ отводя отЪ него глаз, он мягко

проговорил:

ЪЪЪЪ -- Человек -- это не идея, Рамбер.

ЪЪЪЪ Рамбер подскочил на кровати, он даже покраснел от волнения.

ЪЪЪЪ --Ъ Нет,Ъ идея,Ъ иЪ идеяЪ неЪ богЪ вестьЪ какая,ЪЪ какЪ толькоЪ человек

отворачивается от любви. А мы-то как раз не способны любить. Примиримся же с

этим,Ъ доктор. Будем ждать,Ъ пока не станем способны,Ъ и, если и впрямьЪ это

невозможно, подождем всеобщего освобождения, не играя в героев. Дальше этого

я не иду.

ЪЪЪЪ Риэ поднялся со стула, лицо его вдруг приняло усталое выражение.

ЪЪЪЪ -- Вы правы,Ъ Рамбер, совершенно правы,Ъ и ни за какие блага мира яЪ не

стал бы вас отговариватьЪ сделатьЪ то, чтоЪ выЪ собираетесь сделать,Ъ разЪ я

считаю, что это и справедливо и хорошо. Однако я обязан вам вот что сказать:

при чем тут, в сущности, героизм.Ъ Это не героизм, а обыкновенная честность.

Возможно,Ъ этаЪ мысльЪ покажетсяЪ вам смехотворной, ноЪ единственноеЪ оружие

против чумы -- это честность.

ЪЪЪЪ --Ъ АЪ чтоЪ такое честность?Ъ -- спросил РамберЪ совсем иным, серьезным

тоном.

ЪЪЪЪ -- Что вообщеЪ она такое, я и сам не знаю. Но в моем случае знаю:Ъ быть

честным -- значит делать свое дело.

ЪЪЪЪ --Ъ А вот я неЪ знаю,Ъ вЪ чем мое дело,Ъ -- яростно выдохнул Рамбер. --

Возможно, я не прав, выбрав любовь.

ЪЪЪЪ Риэ обернулся к нему.

ЪЪЪЪ -- Нет, не думайте так, -- с силой произнес он, -- вы правы!

ЪЪЪЪ Рамбер поднял на них задумчивый взгляд:

ЪЪЪЪ -- По-моему, вы оба ничего вЪ данных обстоятельствах не теряете.. Легко

быть на стороне благого дела.

ЪЪЪЪ Риэ допил вино.

ЪЪЪЪ -- Пойдем, -- сказал он Тарру, -- у нас еще много работы.

ЪЪЪЪ Он первым вышел из номера.

ЪЪЪЪ Тарру последовал за ним до порога, но, видимо, спохватился, обернулся к

журналисту и сказал:

ЪЪЪЪ -- А вы знаете,Ъ что жена Риэ находится в санатории в нескольких сотнях

километров отсюда?

ЪЪЪЪ Рамбер удивленно развел руками, но Тарру уже вышел из номера.

ЪЪЪЪ Назавтра рано утром Рамбер позвонил доктору:

ЪЪЪЪ -- Вы неЪ будете возражать,Ъ еслиЪ я поработаюЪ сЪ вами,Ъ покаЪ мнеЪ не

представится случай покинуть город?

ЪЪЪЪ На том конце провода помолчали, а затем:

ЪЪЪЪ -- Конечно, Рамбер. Спасибо вам.

Часть третья

 Так в течение долгих недель пленники чумы бились как умели и как могли.

А ведь кое-кто из них воображал, как, например, Рамбер, в чем мы имели

возможность убедиться выше, что они еще действовали как люди свободные, что

им еще дано было право выбора. Но тем не менее в этот момент, к середине

августа, можно было смело утверждать, что чума пересилила всех и вся. Теперь

уже не стало отдельных, индивидуальных судеб -- была только наша

коллективная история, точнее, чума и порожденные ею чувства разделялись

всеми. Самым важным сейчас были разлука и ссылка со всеми вытекающими отсюда

последствиями -- страхом и возмущением. Вот почему рассказчик считает

уместным именно сейчас, в разгар зноя и эпидемии, описать хотя бы в общих

чертах и в качестве примера ярость наших оставшихся в живых сограждан,

похороны мертвых и страдания влюбленных в разлуке.

 Как раз в этом году, посредине лета, поднялся ветер и несколько дней

подряд хлестал по зачумленному городу. Жители Орана вообще имели все

основания недолюбливать ветер: на плато, где возведен город, ветер не

встречает естественных препятствий и без помех, как оголтелый, прорывается

за городские стены. Ни одна капля влаги не освежила Оран, и после месяцев

засухи он весь оброс серым налетом, лупившимся под порывами ветра. Ветер

подымал тучи пыли и бумажек, с размаху льнувших к ногам прохожих, которых

становилось все меньше. Те немногие, кого гнала из дома нужда, торопливо

шагали, согнувшись чуть ли не вдвое, прикрыв рот ладонью или носовым

платком. Теперь вечерами на улицах уже не толпился народ, стараясь продлить

прожитый день, который мог оказаться последним, теперь чаще попадались лишь

отдельные группки людей, люди торопились вернуться домой или заглянуть в

кафе, так что в течение недели с наступлением рано спускавшихся сумерек в

городе стало совсем пусто, и только ветер протяжно и жалобно завывал вдоль

стен. От беспокойного и невидимого отсюда моря шел запах соли и водорослей.

И наш пустынный город, весь побелевший от пыли, перенасыщенный запахами

моря, весь гулкий от вскриков ветра, стенал, как проклятый Богом остров.

 До сих пор чума косила людей чаще всего не в центре, а в более

населенных и не столь комфортабельных окраинных районах. Но вдруг оказалось,

что она одним скачком приблизилась к деловым кварталам и прочно там

воцарилась. Жители уверяли, что это ветер разносит семена инфекции. "Все

карты смешал", -- жаловался директор отеля. Но что бы там ни было,

центральные кварталы поняли, что наступил их час, ибо теперь все чаще и чаще

раздавался в ночи прерывистый гудок машин "скорой помощи", бросавших под

самые окна унылый и бесстрастный зов чумы.

 Кто-то додумался оцепить даже в самом городе несколько особенно

пораженных чумой кварталов и выпускать оттуда только тех, кому это

необходимо по соображениям работы. Те, кто попали в оцепление, естественно,

рассматривали эту меру как выпад лично против них; во всяком случае, они в

силу контраста считали жителей других кварталов свободными людьми. А эти

свободные в свою очередь находили в трудную минуту некое утешение в

сознании, что другие еще менее свободны, чем они. "Они еще покрепче под

замком сидят" -- вот в этой-то фразе выражалась тогда единственно доступная

нам надежда.

 Приблизительно в это же время началась серия пожаров, особенно в

веселых кварталах у западных ворот Орана. Расследования показали, что по

большей части это было делом рук людей, вернувшихся из карантина и

потерявших голову от утрат и бед; они поджигали свои собственные дома,

вообразив, будто в огне чума умрет. Приходилось вести нелегкую борьбу с этой

усилившейся манией поджогов, представлявших серьезную опасность для целых

кварталов, особенно при теперешнем шквальном ветре. После многочисленных,

но, увы, бесполезных разяснений, что дезинфекция, мол, произведенная по

приказу городских властей, исключает всякую возможность заражения, пришлось

прибегнуть к более крутым мерам в отношении этих без вины виноватых

поджигателей. И без сомнения, не сама мысль попасть за решетку испугала этих

горемык, а общая для всех жителей города уверенность, что приговоренный к

тюремному заключению фактически приговаривается к смертной казни, так как в

городской тюрьме смертность достигала неслыханных размеров. Безусловно,

убеждение это имело кое-какие основания. По вполне понятным причинам чума

особенно бушевала среди тех, кто в силу привычки или необходимости жил

кучно, то есть среди солдат, монахов и арестантов. Ибо, несмотря на то что

некоторые заключенные были изолированы, тюрьма все же является своеобразной

общиной, и доказать это нетрудно -- в нашей городской тюрьме стражники

платили дань эпидемии наравне с арестованными. С точки зрения самой чумы, с

ее олимпийской точки зрения, все без изятия, начиная с начальника тюрьмы и

кончая последним заключенным, были равно обречены на смерть, и, возможно,

впервые за долгие годы в узилище царила подлинная справедливость.

 И напрасно городские власти пытались ввести некие иерархические

различия в это всеобщее уравнительство, возымев мысль награждать стражников,

погибших от чумы при выполнении служебных обязанностей. Так как город был

обявлен на осадном положении, можно было считать с известной точки зрения,

что стражники мобилизованы, поэтому их посмертно награждали воинской

медалью. Но если арестанты безропотно примирились с таким положением, то

военные власти, напротив, взглянули на дело иначе и обявили не без

основания, что эта мера способна внести прискорбную путаницу в умы оранцев.

Просьбу военачальников уважили и решили было, что проще всего награждать

погибших от чумы стражников медалью за борьбу с эпидемией. Но зло уже

совершилось -- нечего было и думать о том, чтобы отбирать воинские медали у

стражников, погибших первыми, а военные власти продолжали отстаивать свою

точку зрения. С другой стороны, медаль за борьбу с эпидемией имела

существенный недостаток: она не производила столь впечатляющего морального

эффекта, как присвоение воинской награды, коль скоро в годину эпидемии

получить медаль за борьбу с ней -- дело довольно-таки обычное. Словом, все

оказались недовольны.

 К тому же тюремное начальство не могло действовать наподобие духовных

властей и тем более военных. Монахи обоих имеющихся в городе монастырей были

и в самом деле временно расселены по благочестивым семьям. И точно так же

при первой возможности из казармы небольшими соединениями выводили солдат и

ставили их на постой в школы или другие общественные здания. Получилось, что

эпидемия, которая, казалось бы, должна была сплотить жителей города, как

сплачиваются они во время осады, разрушала традиционные сообщества и вновь

обрекала людей на одиночество. Все это вносило замешательство.

 Мы не ошибемся, если скажем, что все эти обстоятельства плюс шквальный

ветер и в иных умах тоже раздули пламя пожара. Снова ночью на городские

ворота было совершено несколько налетов, но на сей раз небольшие группки

атакующих были вооружены. С обеих сторон поднялась перестрелка, были

раненые, и несколько человек сумели вырваться на свободу. Но караульные

посты были усилены, и все попытки к бегству вскоре прекратились. Однако и

этого оказалось достаточно, чтобы по городу пронесся мятежный вихрь, в

результате чего то там, то здесь разыгрывались бурные сцены. Люди бросались

грабить горящие или закрытые по санитарным соображениям дома. Откровенно

говоря, трудно предположить, что делалось это с заранее обдуманным

намерением. По большей части люди, причем люди до того вполне почтенные,

силою непредвиденных обстоятельств совершали неблаговидные поступки, тут же

вызывавшие подражание. Так, находились одержимые, которые врывались в

охваченное пламенем здание на глазах оцепеневшего от горя владельца. Именно

полное его безразличие побуждало зевак следовать примеру зачинщиков, и тогда

можно было видеть, как по темной улице, освещенной лишь отблесками пожарища,

разбегаются во все стороны какие-то тени, неузнаваемо искаженные последними

вспышками пожара, горбатые от взваленного на плечи кресла или тюка с

одеждой. Именно из-за этих инцидентов городские власти вынуждены были

приравнять состояние чумы к состоянию осады и прибегать к вытекающим отсюда

мерам. Двух мародеров расстреляли, но сомнительно, произвела ли эта расправа

впечатление на остальных, так как среди стольких смертей какие-то две казни

прошли незамеченными -- вот уж воистину капля в море. И по правде говоря,

подобные сцены стали повторяться вновь, а власти делали вид, что ничего не

замечают. Единственной мерой, которая, по-видимому, произвела впечатление на

всех наших сограждан, было введение комендантского часа. После одиннадцати

наш город, погруженный в полный мрак, словно окаменевал.

 Под лунным небом он выставлял напоказ свои белесые стены и свои прямые

улицы, нигде не перечеркнутые темной тенью дерева, и ни разу тишину не

нарушили шаги прохожего или лай собаки. Огромный безмолвствующий город в

такие ночи становился просто скоплением массивных и безжизненных кубов, а

среди них лишь одни немотствующие статуи давно забытых благодетелей рода

человеческого или навек загнанные в бронзу бывшие великие мира сего пытались

своими лицами-масками, выполненными в камне или металле, воссоздать

искаженный образ того, что было в свое время человеком. Эти кумиры средней

руки красовались под густым августовским небом на обезлюдевших перекрестках,

эти бесчувственные чурбаны достаточно полно олицетворяли собой то царство

неподвижности, куда мы попали все скопом, или в крайнем случае -- последний

его образ, образ некрополя, где чума, камень и мрак, казалось, наконец-то

надушили живой человеческий голос.

 Но мрак царил также во всех сердцах; и легенды, и правда насчет

практикуемой церемонии похорон вряд ли вселяли особую бодрость в наших

сограждан. Ибо хочешь не хочешь, а надо рассказать о похоронах, и рассказчик

заранее просит за это прощение. Он безропотно готов принять вполне законные

упреки, но единственное его оправдание в том, что были же в течение всего

этого периода похороны и что в какой-то мере он вынужден был, как и все наши

сограждане, заниматься похоронами. Во всяком случае, он вовсе не такой уж

любитель подобных церемоний, напротив, он предпочитает общество живых, к

примеру, пляж, морские купания. Но морские купания были запрещены, и

общество живых с утра до ночи пребывало в страхе, как бы их не вытеснило

общество мертвецов. Такова очевидность. Разумеется, можно было бы попытаться

не видеть ее, закрыть глаза и начисто ее отринуть, но очевидность обладает

чудовищной силой и всегда в конце концов восторжествует. Ну скажите сами,

как можно отринуть похороны в тот день, когда те, которых вы любите, должны

быть похоронены.

 Так вот, самой характерной чертой нашего погребального обряда была

поначалу быстрота. Все формальности упростились, и траурная церемония как

таковая была отменена. Больные умирали не дома, не на глазах у близких,

традиционные ночные бдения были запрещены, так что тот, кто, скажем, умирал

к вечеру, проводил ночь в полном одиночестве, а того, кто умирал днем,

старались поскорее зарыть. Семью, понятно, извещали, но"в большинстве

случаев родные не могли свободно передвигаться по городу, так как сидели в

карантине, если они находились в контакте с больным. В тех же случаях, если

покойный жил отдельно от родных, они являлись в указанный час, то есть к

моменту отезда на кладбище, когда тело было уже обмыто и положено в гроб.

 Предположим, что подобная церемония происходила во вспомогательном

лазарете, которым ведал доктор Риэ. Вход в школу находился позади главного

здания. В большом подсобном помещении, выходившем в коридор, хранились

гробы. В коридоре же семья обнаруживала один уже заколоченный гроб. И тут же

переходили к основной части обряда, другими словами, давали главе семьи

подписать нужные бумаги. Затем гроб ставили в закрытый автомобиль, иной раз

это был самый обыкновенный фургон, иной раз специально оборудованная машина

"скорой помощи". Родные рассаживались в такси, тогда еще не упраздненные, и

весь кортеж галопом несся к кладбищу по окраинным улицам. У городских ворот

жандармы останавливали кортеж, шлепали печать на официальный пропуск, без

чего отныне не стало доступа к "последнему месту упокоения", как выражались

наши сограждане, пропускали машины, и они останавливались у четырехугольной

площадки, изрытой многочисленными рвами, ожидавшими загрузки. Священник

выходил встречать покойника, так как отпевание в церкви было отменено. Под

чтение молитв из машины вытаскивали гроб, обвязывали его веревками, волокли

волоком, и он, скользнув в ров, стукался о дно; священник размахивал

кадилом, и вот уже первые комья земли начинали барабанить по крышке. Фургон

уезжал сразу же, так как ему полагалось пройти дезинфекцию; комья глины,

падавшие с лопаты, звучали все глуше, а родственники тем временем уже

рассаживались в такси. И через четверть часа они были дома.

 Таким образом, все происходило поистине с максимальной быстротой и

минимальным риском. И разумеется, по крайней мере в начале эпидемии, родные

бывали оскорблены в своих самых естественных чувствах. Но во время чумы

такие соображения в расчет не принимаются: жертвуют всем ради пользы дела.

Впрочем, если поначалу дух нашего населения пострадал от подобной практики,

поскольку желание быть похороненным прилично распространено гораздо шире,

чем принято считать, то вскоре, к счастью, начались затруднения с продуктами

питания, и жителей отвлекли более насущные заботы... Нас настолько поглощало

многочасовое стояние в очередях, различные хлопоты и различные формальности,

которые приходилось выполнять, ежели ты хочешь кушать, что у людей просто не

оставалось времени размышлять о том, как умирают вокруг них и как сам ты

умрешь, когда наступит твой час. Таким образом, материальные трудности,

которые, вообще-то, сами по себе зло, обернулись, как это ни, странно,

благом. И все было бы к лучшему, если бы, как мы уже видели, эпидемия не

распространилась столь широко.

 Ибо гробы становились редкостью, для саванов не хватало полотна, на

кладбище не хватало мест. Приходилось что-то предпринимать. Самое простое --

все по тем же соображениям пользы -- было обединять несколько похоронных

церемоний в одну и, раз уж возникла такая необходимость, участить рейсы

между лазаретом и погостом. Так, в распоряжении лазарета, руководимого

доктором Риэ, в наличии имелось к этому времени всего пять гробов. Когда все

они бывали заполнены, их грузили в машину. На кладбище гробы опорожняли,

трупы цвета ржавого железа клали на носилки и ставили в специально

оборудованный сарай. Затем гробы обливали дезинфицирующим раствором,

отвозили обратно в лазарет, и вся операция повторялась столько раз, сколько

требовалось. Так что дело было поставлено образцово, и префект неоднократно

выказывал свое удовлетворение. Он даже сказал Риэ, что видел в старинных

летописях, посвященных чуме, рисунки, изображающие негров, которые отвозят

на погост груды трупов в простых тележках, и что наша организация похорон

куда совершеннее.

 -- Верно, -- согласился Риэ, -- похороны такие же, только нам-то еще

приходится заполнять карточки. Так что прогресс налицо.

 Несмотря на все достижения администрации в этой области, префектуре

пришлось запретить родственникам присутствовать при погребении, так как со

временем похоронный обряд превратился в довольно-таки неприглядную

формальность. Родным разрешалось доходить только до кладбищенских ворот, да

и то неофициально. И произошло это потому, что перемена коснулась в основном

заключительной части погребения. В дальнем конце кладбища, на пустом еще

пространстве, поросшем мастиковым деревом, вырыли два огромных рва. Один ров

предназначался для мужчин, второй для женщин. Администрация в данном вопросе

старалась еще придерживаться правил приличия и только уже значительно позже,

силою обстоятельств, отказалась от последней попытки соблюдать

благопристойность, и мертвецов стали хоронить кучно, вповалку, не разбирая

мужчин и женщин, отбросив все заботы о целомудрии. К счастью, этот

апокалипсический хаос был характерен только для последних этапов бедствия. В

тот период, о котором идет речь, еще существовали раздельные могильные рвы,

и префектура очень гордилась этим обстоятельством. На дне каждого из рвов

булькала и шипела негашеная известь, налитая толстым слоем. На краю рвов

лежали кучки такой же извести, и вздувавшиеся на них пузырьки лопались под

воздействием свежего воздуха. Когда рейсы заканчивались, из сарая выносили

носилки, выстраивали их бок о бок, потом сбрасывали в ров почти вплотную

друг к другу голые, чуть скрюченные тела и тут же заливали их новым слоем

извести; потом довольно скупо засыпали ров землей, чтобы оставить место для

будущих гостей. На следующий день вызывали родственников и предлагали им

расписаться в книге регистрации, что подчеркивало разницу, существующую

между людьми, которых всегда можно было контролировать, и, скажем, собаками.

 Для всех этих операций требовался персонал, и каждый день возникала

опасность, что его вот-вот не хватит. Большинство санитаров и могильщиков, в

первое время профессионалов, а потом взятых со стороны, погибали от чумы.

Зараза все равно брала свое, какие бы меры предосторожности ни принимались.

Но если хорошенько вдуматься, самое удивительное было то, что во время всей

эпидемии охотники все-таки находились. Критический период наступил незадолго

до того, как кривая заболеваний достигла потолка, и тревога доктора Риэ была

тогда вполне законной. Рук не хватало ни для квалифицированной работы, ни,

как он выражался, для черной. Но с той поры, когда чума по-хозяйски

расположилась в городе, даже ее крайности в конечном счете пошли на пользу

-- из-за эпидемии разладилась вся экономическая жизнь Орана, а это,

естественно, увеличило число безработных. Пополнять ими ряды специалистов в

большинстве случаев не удавалось, но для черной работы они вполне годились.

И в самом деле, именно в эти дни нищета оказалась сильнее страха, тем более

что труд оплачивался в зависимости от степени риска. Санитарные службы

располагали списками, куда были занесены ждущие работы, и, как только

освобождалась вакансия, извещали первых, стоявших на очереди, и они

неукоснительно являлись на вызов, если только за это время не исчезали из

списка живых. Поэтому-то префекту, долго не решавшемуся использовать на

подсобных работах заключенных пожизненно или на срок, удалось обойтись без

этой крайней меры. Он считал, что, пока есть и будут безработные, вполне

можно ждать.

 Худо ли, хорошо ли, но до конца августа наши сограждане отходили в свое

последнее жилище если не совсем как положено, зато в атмосфере образцового

порядка, и власти, таким образом, пребывали в убеждении, что свой долг они

выполняют. Но тут уместно немного опередить события и рассказать, к каким

мерам вынуждена была прибегать под занавес служба, ведающая похоронами.

Начиная с августа при тогдашнем взлете эпидемии количество жертв значительно

превосходило возможности нашего скромного по размерам кладбища. И хотя часть

ограды сняли, отдав в распоряжение мертвецов прилегающие участки, пришлось

срочно изыскивать какие-то иные выходы. Поначалу решено было устраивать

похороны ночью, что на первых порах избавляло персонал от излишней

щепетильности -- можно было набивать машины до отказа. И кое-кто из

замешкавшихся горожан, после наступления комендантского часа находившихся на

окраине вопреки запрету (или же вынужденных передвигаться ночью по роду

своих занятий), нередко становились свидетелями того, как длинные,

выкрашенные в белый цвет машины мчатся во весь опор и глухие гудки их будят

эхо в черных провалах улиц. Затем трупы наспех бросали в ров. Они еще

подпрыгивали от толчка, а шлепки извести уже расплывались по их лицам; земля

покрывала без разбора всех этих безымянных, и их навсегда поглощали рвы,

которые теперь рыли как можно глубже.

 Спустя некоторое время пришлось, однако, искать новые пути и выйти на

новые рубежи. По приказу префектуры были потревожены старые захоронения и

останки бывших владельцев свезены к печам. Вскоре начали сжигать и трупы

погибших от чумы. Для этой цели приспособили мусоросжигательную печь,

находившуюся в восточной части города, уже за воротами. Посты отнесли

дальше, а какой-то служащий мэрии значительно облегчил задачу администрации,

присоветовав использовать для перевозки трупов трамваи, которые ходили

раньше по горной дороге над морем, а сейчас стояли без употребления. Для

этой цели в прицепах и моторных вагонах сняли сиденья и пустили трамваи до

мусоросжигательной станции, которая и стала конечной остановкой на этой

линии.

 И в конце лета, и в самый разгар осенних ливней ежедневно можно было

видеть, как глубокой ночью катит по горной дороге страшный кортеж трамваев

без пассажиров и побрякивает, позвякивает себе над морем. В конце концов

жители пронюхали, в чем тут дело. И несмотря на то что патрули запрещали

приближаться к карнизу, отдельным группам лиц все же удавалось, и удавалось

часто, пробраться по скалам, о которые бились волны, и бросить цветы в

прицепной вагон проходившего мимо трамвая. Тогда летними ночами до нас

докатывалось лязганье трамвайных вагонов, груженных трупами и цветами.

 А к утру, во всяком случае в первое время, густой тошнотворный дым

окутывал восточные кварталы города. По единодушному утверждению врачей, эти

испарения, пусть даже весьма неприятные, не приносили никакого вреда. Но

обитатели этих кварталов немедленно обявили, что покидают насиженные места,

так как верили, будто чума валится на них с неба; пришлось поэтому

воздвигнуть сложную систему дымоуловителей, и люди тогда успокоились. Только

в дни шквальных ветров зловонная волна, идущая с востока, напоминала нам,

что теперь" все мы живем при новом порядке и что пламя чумы ежевечерне

требует своей дани.

 Таковы были последствия чумы в ее апогее. Но к счастью, эпидемия

стабилизовалась, ибо, надо думать, фантазия отцов города, изобретательность

префектуры, издающей приказы, и даже пропускная способность печи уже

истощились. Риэ слышал, что выдвигаются еще новые проекты, продиктованные

отчаянием, например кто-то предложил бросать трупы в море, и воображение

доктора без труда нарисовало страшную пену, вскипавшую на синих водах. Знал

он также, что если число смертных случаев будет расти, любая, даже самая

безупречная организация окажется бессильной, люди станут умирать кучно, а

трупы вопреки всем ухищрениям префектуры будут разлагаться прямо на улицах,

и город увидит еще, как на площадях и бульварах умирающие будут цепляться за

живых, движимые вполне обяснимой ненавистью и глупейшей надеждой.

 Во всяком случае, вот эта-то очевидность или опасения поддерживали в

наших согражданах ощущение изгнания и отединения. С этой точки зрения очень

прискорбно -- и рассказчик сам прекрасно это понимает, -- что ему не удалось

украсить свою хронику достаточно эффектными страницами, например, нарисовать

вселяющий бодрость образ героя или какой-нибудь из ряда вон выходящий

поступок, вроде тех, что встречаются в старинных хрониках. Ибо нет ничего

менее эффектного, чем картина бедствия, и самые великие беды монотонны

именно в силу своей протяженности. В памяти тех, кто пережил страшные дни

чумы, они остались не в образе грозного и беспощадного пожара, а скорее уж

как нескончаемое топтание на месте, все подминающее под себя.

 Нет, чума не имела ничего общего с теми впечатляющими картинами,

которые преследовали доктора Риэ в самом начале эпидемии. Прежде всего чума

была неким административным механизмом, осмотрительным, безупречным, во

всяком случае функционирующим безукоризненно. Рассказчик, заметим в скобках,

боясь погрешить против истины, а главное -- погрешить против самого себя,

стремился в первую очередь к обективности. Почти ничем не поступился огради

красот стиля, если, конечно, не считать примитивных требований связности

изложения. И как раз обективность велит ему сейчас сказать, что если самым

великим страданием этой эпохи, самым общим для всех и самым глубоким была

разлука, если необходимо дать с полной чистосердечностью новое описание этой

стадии чумы, то все же не надо скрывать, что страдания эти уже теряли свой

первоначальный пафос.

 Уж не начали ли привыкать наши сограждане, хотя бы те, что сильнее

всего страдали от этой беды, к своему положению? Было бы несправедливо

утверждать это со всей категоричностью. Куда точнее будет сказать, что не

только в физическом, но и моральном смысле они страдали в первую очередь от

бесплотности своих представлений. В начале эпидемии воображение четко

рисовало себе близкое существо, с которым они расстались и о котором

тосковали. Но если они ясно помнили любимое лицо, знакомый смех, тот или

иной день, впоследствии осознанный как день счастья, то они с трудом

представляли себе, что могут любимые делать там, в таком далеком краю, как

раз в ту минуту, когда о них думают. В общем, в этот период у них работала

память, но сдавало воображение. А на второй стадии чумы угасла и память. Не

то чтобы они забыли дорогое лицо, нет, но образ стал бесплотным, что, в

сущности, одно и то же, и они уже не находили его в глубинах своей души. В

первые недели эпидемии они жаловались, что их любовь со всем ее

многообразием обращена к теням, а потом вдруг убедились, что и тени-то

могут, оказывается, стать еще более бесплотными, что тускнеет все, вплоть до

мельчайших оттенков, свято хранимых памятью. Так что к концу этой

бесконечной разлуки они уже не в силах были представить себе ни былой

близости, ни того, как они жили раньше подле милого существа, которого в

любую минуту можно было коснуться рукой.

 Если смотреть на дело с этой точки зрения, они включились в распорядок

чумы, вполне будничный и поэтому особенно действенный. Ни у кого из нас уже

не сохранилось великих чувств. Зато все в равной мере испытывали чувства

бесцветные. "Скорее бы все это кончилось", -- говорили наши сограждане,

потому что в период бедствий вполне естественно желать конца общих

страданий, а еще и потому, что они действительно хотели, чтобы это

кончилось. А говорилось это без прежнего пыла и без прежней горечи, и

обосновывалось это мотивами, уже малоубедительными, но пока еще понятными.

На смену яростному порыву первых недель пришло тупое оцепенение, которое не

следует путать с покорностью, хотя оно все же было чем-то вроде временного

приятия.

 Наши сограждане подчинились или, как принято говорить, приспособились,

потому что иного выхода не было. Понятно, внешне они -выглядели людьми,

сраженными горем и страданиями, но уже не чувствовали первоначальной их

остроты. Впрочем, Доктор Риэ, например, считал, что именно это-то и есть

главная беда и что привычка к отчаянию куда хуже, чем само отчаяние. Раньше

жившие в разлуке были несчастны не до конца, в их муках было какое-то

озарение, ныне уже угасшее. А теперь где бы их ни встречали: на перекрестке,

у друзей или в кафе, невозмутимых и немного рассеянных, взгляд у них был

такой скучающий, что весь наш город казался сплошным залом ожидания. Те, у

которых были какие-то занятия, выполняли их в ритме самой чумы -- тщательно

и без блеска. Все стали скромниками. Впервые разлученные без всякого

неприятного осадка беседовали со знакомыми о своем отсутствующем,

пользовались стертыми словами, оценивали свою разлуку под тем же углом, что

и цифры смертности. Даже те, кто до сих пор яростно старался не смешивать

своих страданий с общим горем, даже те шли теперь на это уравнительство.

Лишенные памяти и надежды, они укоренялись в настоящем, в сегодняшнем дне.

По правде говоря, все в их глазах становилось сегодняшним. Надо сказать, что

чума лишила всех без исключения способности любви и даже дружбы. Ибо любовь

требует хоть капельки будущего, а для нас существовало только данное

мгновение.

 Само собой разумеется, все это несколько огрублено. Ибо если верно, что

все тоскующие в разлуке дошли до этого состояния, то справедливости ради

добавим, что дошли не все в одно и то же время, что, хотя они сжились со

своим новым положением, порой внезапные озарения, неожиданные возвраты,

случайные просветления вновь и вновь возрождали всю свежесть и ранимость

чувств. Им необходимы были эти минуты, когда, отвлекшись от злобы дня, они

строили планы так, словно чума уже прекратилась. Необходимы были внезапные

уколы беспредметной ревности, и это было благодеянием. Да и другие тоже

переживали эту неожиданную полосу возрождения, скидывали с себя

оцепенелость, хотя бы в известные дни недели, конечно в первую очередь в

воскресенье и в субботний вечер, потому что дни эти во времена

отсутствующего были связаны с каким-нибудь семейным ритуалом. Или,

случалось, тоска, охватывавшая их к вечеру, давала им надежду, впрочем не

всегда оправдывавшуюся, что к ним вернется память. Тот вечерний час, когда

верующие католики придирчиво вопрошают свою совесть, этот вечерний час тяжел

дляЪ узникаЪ или изгнанника,Ъ которымЪ некого вопрошать, кромеЪ пустоты.Ъ На

какой-тоЪ мигЪ ониЪ воспряли,Ъ ноЪ затемЪ ониЪЪ сноваЪ впадалиЪ вЪ состояние

бесчувственности, замыкались в чуме.

ЪЪЪЪ Читатель, очевидно,Ъ уже догадался, что этоЪ означалоЪ полный отказЪ от

самогоЪ личного.Ъ Тогда,Ъ вЪ первые дни эпидемии,Ъ ихЪ уязвляли какие-нибудь

пустяки, не имевшиеЪ дляЪ других никакого смысла,Ъ и именноЪ благодаря сумме

этихЪ пустяков, стольЪ важных дляЪ них, они накапливали опыт личной жизни, а

теперь, напротив, их интересовало лишь то, что интересовало всех прочих, они

вращались в кругеЪ общих идей иЪ даже самаЪ любовьЪ приобреталаЪ абстрактное

обличье.Ъ ОниЪ до такой степениЪ предалиЪ себяЪ вЪ рукиЪ чумы,Ъ чтоЪ подчас,

случалось,Ъ надеялисьЪ только наЪ даруемый еюЪ сонЪ иЪ ловили себя на мысли:

"Пусть бубоны, только бы все кончилось". Но они уже и так спали, и весь этот

долгий этап был фактически долгим сном.Ъ Город был заселен полупроснувшимися

сонями, которым удавалосьЪ вырыватьсяЪ из путЪ судьбыЪ лишь изредка,Ъ обычно

ночью,Ъ когдаЪ ихЪ сЪ видуЪ затянувшиесяЪ раныЪ вдругЪ открывались.Ъ И грубо

пробужденные,Ъ ониЪ как-тоЪ рассеянно касались воспаленных губ, обнаруживая,

словноЪ приЪ вспышкеЪ молнии,Ъ своеЪ омоложенное страдание, а вместеЪ сЪ ним

растревоженныйЪ ликЪ своейЪ любви. АЪ поутруЪ ониЪ покорноЪ подставлялиЪ шею

бедствию, то есть рутине.

ЪЪЪЪ Но,Ъ спроситЪ читатель, какЪ выгляделиЪ эти мученики разлуки?Ъ Да очень

простоЪ -- никак. Или, если угодно, как и все, приобрели некий общий для нас

вид. Они, как и весь город, жили в состоянии ребячливого благодушия и суеты.

Они утратилиЪ видимость критического чувства, приобретя приЪ этомЪ видимость

хладнокровия.Ъ Например, нередкоЪ можно былоЪ наблюдать, как самые, казалось

бы, светлые головы притворялись, будто по примеру всех прочих ищут в газетах

или вЪ радиопередачах обнадеживающиеЪ намеки на близкое окончаниеЪ эпидемии,

загорались химерическими надеждами или же, напротив, испытывали ни на чем не

основанныйЪ страх,Ъ читаяЪ рассужденияЪ какого-нибудьЪ досужегоЪ журналиста,

написанныеЪ просто так, с зевком на губах. А во всем остальном они пили свое

пиво или выхаживали своих больных, ленились или лезли вон из кожи, составляя

статистическиеЪ таблицы, или ставили пластинки и только этим отличались друг

отЪ друга.Ъ Иными словами,Ъ ониЪ ужеЪ ничегоЪ неЪ выбирали.Ъ ЧумаЪ лишила их

способности оценочных суждений. И это было видно хотя бы по тому, чтоЪ никто

уже не интересовался качеством покупаемой одежды или пищи. Принимали все без

разбора.

ЪЪЪЪ Чтобы покончить с этим вопросом, добавим, что мученики разлуки лишились

любопытнойЪ привилегии, поначалуЪ служившейЪ им защитой. Они утратили эгоизм

любви и всеЪ вытекающиеЪ отсюда преимущества.Ъ Зато теперьЪ положениеЪ стало

ясным,Ъ бедствиеЪ касалосьЪЪ всехЪ безЪЪ изъятия.ЪЪ ВсеЪ мыЪЪ подЪ стрельбу,

раздававшуюся у городскихЪ ворот, под хлопанье штемпелей, определяющихЪ ритм

нашей жизни и наших похорон, среди пожаров и регистрационных карточек, ужаса

и формальностей, осужденные на постыдную,Ъ однако зарегистрированную по всей

формеЪ кончину, средиЪ зловещих клубовЪ дымаЪ и невозмутимыхЪ сиренЪ "скорой

помощи", -- все мы вЪ равной степениЪ вкушали хлеб изгнания, ожидая неведомо

дляЪ себяЪ потрясающего душуЪ воссоединения и умиротворения.Ъ Понятно,Ъ наша

любовьЪ была по-прежнему с нами,Ъ только она былаЪ ни кЪ чему неЪ приложима,

давила всех нас тяжелым бременем, вяло гнездилась в наших душах, бесплодная,

как преступление или смертный приговор. НашаЪ любовь была долготерпением без

будущегоЪ и упрямым ожиданием.Ъ ИЪ с этой точки зрения поведение кое-кого из

наших сограждан приводилоЪ на память длинныеЪ очереди,Ъ собиравшиеся во всех

концахЪ городаЪ перед продовольственными магазинами.Ъ И тут и тамЪ -- таЪ же

способность смирятьсяЪ иЪ терпеть,Ъ одновременноЪ беспредельнаяЪ иЪ лишенная

иллюзий. Надо только умножить это чувство в тысячуЪ раз, ибо здесь речь идет

о разлуке, об ином голоде, способном пожрать все.

ЪЪЪЪ ВоЪ всякомЪ случае,Ъ еслиЪ кто-нибудьЪ захочетЪ иметьЪ точнуюЪЪ картину

умонастроенияЪ нашихЪ мучениковЪЪ разлуки,ЪЪ прощеЪ всегоЪ вновьЪ вызватьЪ в

воображении эти пыльно-золотые нескончаемые вечера, спускавшиеся на лишенный

зелениЪ юрод, меж тем как мужчины иЪ женщины растекались по всем улицам. Ибо

как это ни странно, но из-заЪ отсутствия городского транспорта и автомобилей

вечерамиЪ к еще позлащенным солнцемЪ террасам подымался уже не прежний шорох

шин и металлическое треньканье -- обычная мелодия городов, -- а равномерный,

нескончаемый шорох шагов и приглушенный гул голосов, скорбное шарканье тысяч

подошв вЪ ритм свисту бича в душномЪ небе,Ъ непрерывное, хватающееЪ за горло

топтание, которое мало-помалу заполняло весь Оран и которое вечер за вечером

становилось голосом, точным и унылым голосом слепого упорства, заменившего в

наших сердцах любовь.

Часть четвертая

 В течение сентября и октября чума по-прежнему подминала под себя город.

Поскольку мы уже упоминали о топтании, следует заметить, что многие сотни

тысяч людей топтались так в течение бесконечно долгих недель. Небо слало то

туман, то жару, а то дождевые тучи. Безмолвные стаи дроздов и скворцов,

летевших с юга, проносились где-то высоко-высоко, но упорно обходили

стороной наш город, словно тот самый бич, о котором говорил отец Панлю, это

деревянное копье, со свистом крутящееся над крышами домов, держало их на

почтительном расстоянии от Орана. В начале октября ливневые дожди начисто

смыли пыль с улиц. И в течение всего этого периода ничего существенного не

произошло, если не считать тупого, неутихающего топтания.

 Тут только обнаружилось, до какой степени устали Риэ и его друзья. И в

самом деле, члены санитарных дружин уже не в силах были справиться с этой

усталостью. Доктор Риэ заметил это, наблюдая, как прогрессирует в нем самом,

да и во всех его друзьях, какое-то странное безразличие. Так, к примеру, эти

люди, которые раньше с живейшим интересом прислушивались ко всем новостям

касательно чумы, вовсе перестали интересоваться этим. Рамбер -- ему временно

поручили один из карантинов, расположенный в их отеле, -- с закрытыми

глазами мог назвать число своих подопечных. Мог он также в мельчайших

подробностях рассказать о системе экстренной перевозки, организованной им

для тех, у кого внезапно обнаруживались симптомы заболевания. Статистические

данные о действии сыворотки на людей, содержащихся в карантине, казалось,

навсегда врезались в его память. Но он не был способен назвать ежедневную

цифру жертв, унесенных чумой, он действительно не имел представления, идет

ли болезнь на убыль или нет. И вопреки всему этому он лелеял надежду на

побег из города в самые ближайшие дни.

 Что касается других, отдававших работе и дни и ночи, то они уже не

читали газет, не включали радио. И если им сообщали очередные статистические

данные, они притворялись, что слушают с интересом, на самом же деле

принимали эти сведения с рассеянным безразличием, какое мы обычно числим за

участниками великих войн, изнуренных бранными трудами, старающихся только не

ослабеть духом при выполнении своего ежедневного долга и уже не надеющихся

ни на решающую операцию, ни на скорое перемирие.

 Гран, продолжавший вести столь важные во время чумы подсчеты, был явно

не способен назвать общие итоги. В отличие от Тарру, Рамбера и Риэ, еще не

окончательно поддавшихся усталости, здоровьем Гран никогда похвастаться не

мог. А ведь он совмещал свои функции в мэрии с должностью секретаря у Риэ да

еще трудился ночью для себя самого. Поэтому он находился в состоянии полного

упадка сил, и поддерживали его две-три почти маниакальные идеи, в частности,

он решил дать себе после окончания эпидемии полный отдых хотя бы на неделю и

трудиться только ради своего "шапки долой" -- по его словам, дело уже идет

на лад. Временами на него накатывало необузданное умиление, и в этих случаях

он долго и много говорил с доктором Риэ о своей Жанне, старался догадаться,

где она может находиться сейчас и думает ли она о нем, читая газеты. Именно

беседуя с ним, доктор Риэ поймал себя на том, что и сам говорит о своей жене

какими-то удивительно пошлыми словами, чего за ним, до сих пор не

водилось... Не слишком доверяя успокоительным телеграммам жены, он решил

протелеграфировать непосредственно главному врачу санатория, где она

находилась на излечении. В ответ он получил извещение, что состояние больной

ухудшилось, и одновременно главный врач заверял супруга, что будут приняты

все меры, могущие приостановить развитие болезни. Риэ хранил эту весть про

себя и только состоянием крайней усталости мог обяснить то, что решился

рассказать о телеграмме Грану. Сначала Гран многословно говорил о своей

Жанне, потом спросил Риэ о его жене, и тот ответил. "Знаете, -- сказал Гран,

-- в наше время такие болезни прекрасно лечат". И Риэ подтвердил, что лечат

действительно прекрасно, и добавил, что разлука, по его мнению, слишком

затянулась и что его присутствие, возможно, помогло бы жене успешнее

бороться с недугом, а что теперь она, должно быть, чувствует себя ужасно

одинокой. Потом он замолк и уклончиво отвечал на дальнейшие расспросы Грана.

 Другие находились примерно в таком же состоянии. Тарру держался более

стойко, чем остальные, но его записные книжки доказывают, что если его

любознательность и не потеряла своей остроты, то, во всяком случае, круг

наблюдений сузился. Так, в течение всего этого периода он интересовался,

пожалуй, одним лишь Коттаром. Вечерами у доктора -- Тарру пришлось

переселиться к Риэ после того, как их отель отвели под карантин, только из

вежливости он слушал Грана или доктора, сообщающих о результатах своей

работы. И старался поскорее перевести разговор на незначительные факты

оранской жизни, которые обычно его интересовали.

 В тот день, когда Кастель пришел к Риэ обявить, что сыворотка готова,

и они после обсуждения решили испробовать ее впервые на сынишке следователя

Отона, только что доставленном в лазарет, -- хотя Риэ лично считал, что

случай безнадежный, хозяин дома, сообщая своему престарелому другу последние

статистические данные, вдруг заметил, что его собеседник забылся глубоким

сном, привалившись к спинке кресла. И, вглядываясь в эти черты, вдруг

утратившие обычное выражение легкой иронии, отчего Кастель казался не по

возрасту молодым, заметив, что из полуоткрытого рта стекает струйка слюны,

так что на этом сразу обмякшем лице стали видны пометы времени, старость,

Риэ почувствовал, как болезненно сжалось его гор-то.

 Именно такие проявления слабости показывали Риэ, до чего он сам устал.

Чувства выходили из повиновения. Туго стянутые, зачерствевшие и иссохшие,

они временами давали трещину, и он оказывался во власти эмоций, над которыми

уже не был хозяином. Надежным способом защиты было укрыться за этой броней

очерствелости и потуже стянуть этот давящий где-то внутри узел. Он отлично

понимал, что это единственная возможность продолжать. А что касается всего

прочего, то у него уже почти не оставалось иллюзий, и усталость разрушала

те, что еще сохранялись. Ибо он сознавал, что на данном этапе, границ

которого и сам не сумел бы установить, он покончил с функцией целителя.

Теперь его функцией стала диагностика. Определять, видеть, описывать,

регистрировать, потом обрекать на смерть -- вот какое у него было сейчас

занятие. Жены хватали его за руки, вопили: "Доктор, спасите его!" Но он

приходил к больному не затем, чтобы спасать его жизнь, а чтобы распорядиться

о его изоляции. И ненависть, которую он читал на лицах, ничего не могла

изменить. "У вас нет сердца!" -- однажды сказали ему. Да нет же, сердце у

него как раз было. И билось оно затем, чтобы помогать ему в течение двадцати

часов в сутки видеть, как умирают люди, созданные для жизни, и назавтра

начинать все сначала. Отныне сердца только на это и хватало. Как же могло

его хватить на спасение чьей-то жизни?

 Нет, в течение дня не помощь он давал, а справки. Разумеется, трудно

назвать такое занятие ремеслом человека. Но кому в конце концов среди этой

запуганной, изрядно поредевшей толпы дана была роскошь заниматься своим

человеческим ремеслом? Счастье еще, что существовала усталость. Будь Риэ не

так замотан, этот запах смерти, разлитый повсюду, возможно, способен был

пробудить в нем сентиментальность. Но когда спишь по четыре часа в сутки,

тут уж не до сантиментов. Тогда видишь вещи в их истинном свете, иными

словами, в свете справедливости, этой мерзкой и нелепой справедливости. И

те, другие, обреченные, те тоже хорошо это чувствовали. До чумы люди

встречали его как спасителя. Сейчас он даст пяток пилюль, сделает укол -- и

все будет в порядке, и, провожая доктора до дверей, ему благодарно жали

руку. Это было лестно, однако чревато опасностями. А теперь, напротив, он

являлся в сопровождении солдат, и приходилось стучать в двери прикладом,

чтобы родные больного решились наконец отпереть. Им хотелось бы его, да и

все человечество, утащить с собой в могилу. Ох! Совершенно верно, не могут

люди обходиться без людей, верно, что Риэ был так же беспомощен, как эти

несчастные, и что он вполне заслуживал того же трепета жалости, который

беспрепятственно рос в нем после ухода от больных.

 Таковы, по крайней мере в течение этих бесконечно долгих недель, были

мысли, которым предавался доктор Риэ, перемежая их другими, порожденными

состоянием разлуки. Отблески тех же мыслей он читал на лицах своих друзей.

Однако самым роковым следствием истощения и усталости, завладевшей

постепенно всеми, кто боролся против бедствия, было даже не безразличие к

событиям внешнего мира и к эмоциям других, а общее для всех небрежение,

какому они поддавались. Ибо все они в равной степени старались не делать

ничего лишнего, а только самое необходимое и считали, что даже это выше их

сил. Поэтому-то борцы с чумой все чаще и чаще пренебрегали правилами

гигиены, которую сами же ввели, по забывчивости манкировали дезинфицирующими

средствами, подчас мчались, не приняв мер предосторожности против инфекции,

к больным легочной чумой, только потому, что их предупредили в последнюю

минуту, а им казалось утомительным заворачивать по дороге еще и на

медицинский пункт, где бы им сделали необходимое вливание. Именно здесь

таилась подлинная опасность, так как сама борьба с чумой делала борцов

особенно уязвимыми для заражения. В сущности, они ставили ставку на случай,

а случай он и есть случай.

 И все же в городе оставался один человек, который не выглядел ни

усталым, ни унылым и скорее даже являл собой олицетворенный образ

довольства. И человеком этим был Коттар. Он по-прежнему держался в стороне,

но отношений с людьми не порывал. Особенно он привязался к Тарру и при

первой же возможности, когда тот бывал свободен от своих обязанностей,

старался его повидать, потому что, с одной стороны, Тарру находился в курсе

всех его дел и, с другой, потому что Тарру умел приветить комиссионера своей

неистощимой сердечностью. Пожалуй, это было чудо, и чудо не кончавшееся, но

Тарру, несмотря на свой адов труд, был, как всегда, доброжелателен и

внимателен к собеседнику. Если даже иной раз к вечеру он буквально валился с

ног от усталости, то утрами просыпался с новым запасом энергии. "С ним, --

уверял Коттар Рамбера, -- можно говорить, потому что он настоящий человек.

Все всегда понимает".

 Вот почему в этот период в записных книжках Тарру все чаще и чаще

возвращается к Коттару. Тарру пытался воспроизвести полную картину

переживаний и размышлений Коттара в том виде, как Коттар ему их поведал, или

так, как сам Тарру их воспринял. Под заголовком "Заметки о Коттаре и о чуме"

эти описания заняли несколько страниц записной книжки, и рассказчик считает

небесполезным привести их здесь в выдержках. Свое общее мнение о Коттаре

Тарру сформулировал так: "Вот человек, который растет". Впрочем, рос не

столько он, сколько его бодрость духа. Он был даже доволен поворотом

событий. Нередко он выражал перед Тарру свои заветные мысли в следующих

словах: "Конечно, не все идет гладко. Но зато хоть все мы в одной яме

сидим".

 "Разумеется, -- добавлял Тарру, -- ему грозит та же опасность, что и

другим, но, подчеркиваю, именно что и другом. И к тому же он вполне серьезно

считает, что зараза его не возьмет. По-видимому, он, что называется, живет

идеей, впрочем не такой уж глупой, что человек, больной какой-нибудь опасной

болезнью или находящийся в состоянии глубокого страха, в силу этого защищен

от других недугов или от страхов. "А вы заметили, -- как-то сказал он, --

что болезни вместе не уживаются? Предположим, у вас серьезный или

неизлечимый недуг, ну рак, что ли, или хорошенький туберкулез, так вот, вы

никогда не подцепите чумы или тифа -- это исключено. Впрочем, можно пойти

еще дальше: видели ли вы хоть раз в жизни, чтобы больной раком погибал в

автомобильной катастрофе!" Ложная эта идея или верная, но она неизменно

поддерживает в Коттаре бодрое расположение духа. Единственное, чего он

хочет, -- это не отделяться от людей. Он предпочитает жить в осаде вместе со

всеми, чем стать арестантом в единственном числе. Во время чумы не до

секретных расследований, досье, тайных инструкций и неизбежных арестов.

Собственно говоря, полиции больше не существует, нет старых или новых

преступлений, нет виновных, а есть только осужденные на смерть, неизвестно

почему ожидающие помилования, в том числе сами полицейские". Таким образом,

по словам Тарру, Коттар склонен смотреть на симптомы страха и растерянности,

пример коих являли наши сограждане, с каким-то снисходительным пониманием и

удовлетворением, которое можно бы выразить следующей формулой: "Что ни

говори, а я еще до вас все эти удовольствия имел".

 "Напрасно я ему твердил, что единственный способ не отделяться от людей

-- это прежде всего иметь чистую совесть. Он злобно взглянул на меня и

ответил: "Ну, знаете, если так, то люди всегда врозь": И добавил: "Говорите

что хотите, но я вам вот что скажу: единственный способ обединить людей --

это наслать на них чуму. Да вы оглянитесь вокруг себя!" И, откровенно

говоря, я прекрасно понимаю, что он имеет в виду и какой, должно быть,

удобной кажется ему наша теперешняя жизнь. Он на каждом шагу видит, что

реакция других на события вполне совпадает с тем, что пережил он сам; так,

каждому хочется, чтобы все были с ним заодно; отсюда любезность, с какой

подчас обясняешь дорогу заблудившемуся прохожему, и неприязнь, какую

проявляешь к нему в других случаях, и толпы, спешащие попасть в роскошные

рестораны, и удовольствие сидеть и сидеть себе за столиком; беспорядочный

наплыв публики в кино, бесконечные очереди за билетами, переполненные залы

театров и даже дансингов. Одним словом, девятый вал во всех увеселительных

заведениях; боязнь любых контактов и жажда человеческого тепла, толкающая

людей друг к другу, локоть к локтю, один пол к другому. Ясно, Коттар испытал

все это раньше прочих. За исключением, пожалуй, женщин, потому что с таким

лицом, как у него... Я подозреваю даже, что ему не раз приходила охота

отправиться к девочкам, но он отказывал себе в этом удовольствии потому, что

все это, мол, неблаговидно и может сослужить ему впоследствии плохую службу.

 Короче, чума ему на руку. Человека одинокого и в то же время

тяготящегося своим одиночеством она превращает в сообщника. Ибо он явный

сообщник, сообщник, упивающийся своим положением. Он соучастник всего, что

попадает в поле его зрения: суеверий, непозволительных страхов, болезненной

уязвимости встревоженных душ, их маниакального нежелания говорить о чуме и

тем не менее говорить только о ней, их почти панического ужаса и бледности

при пустяковой мигрени, потому что всем уже известно, что чума начинается с

головной боли, и, наконец, их повышенной чувствительности, раздражительной,

переменчивой, истолковывающей забывчивость как кровную обиду, а потерю

пуговицы от брюк чуть ли не как катастрофу".

 Теперь Тарру часто случалось проводить вечера с Коттаром. Потом он

записывал, как они вдвоем ныряли в толпу, обесцвеченную сумерками или

мраком, зажатые чужими плечами, погружались в эту бело-черную массу, лишь

кое-где прорезанную светом фонарей, и шли вслед за человеческим стадом к

жгучим развлечениям, защищающим от могильного холода чумы. Те мечты, которые

лелеял Коттар всего несколько месяцев назад и не мог их удовлетворить, то,

чего он искал в общественных местах, а именно роскошь и широкую жизнь,

возможность предаваться необузданным наслаждениям, -- как раз к этому и

стремился сейчас целый город. И хотя теперь цены буквально на все неудержимо

росли, у нас никогда еще так не швыряли деньгами, и, хотя большинству не

хватало предметов первой необходимости, никто не жалел средств на различные

ненужности и пустяки. Широко распространились азартные игры, на которые так

падка праздность. Однако в нашем случае праздность была просто безработицей.

Иной раз Тарру с Коттаром долго шагали за какой-нибудь парочкой, которая

раньше пыталась бы скрыть свои чувства, а теперь и он и она упорно шли через

весь город, тесно прижавшись друг к другу, не видя окружающей толпы, с

чуточку маниакальной рассеянностью, свойственной великим страстям. Коттар

умилялся. "Ну и штукари!" -- говорил он. Он повышал голос, весь расцветал

среди этой всеобщей лихорадки, королевских чаевых, звенящих вокруг, и

интрижек, завязывающихся на глазах у всех.

 Между тем Тарру отмечал, что в поведении Коттара никакой особой

злобности не чувствовалось. Его "Я все это еще до них знал" -- свидетельство

скорее о несчастье, чем о торжестве. "Думаю даже, -- писал Тарру, -- что он

постепенно начинает любить этих людей, заточенных между небом и стенами их

родного города. К примеру, он бы охотно обяснил им, конечно если бы мог,

что вовсе это не так уж страшно. "Нет, вы только их послушайте, -- говорил

он мне, -- после чумы я, мол, то-то и то-то сделаю... Сидели бы спокойно, не

отравляли бы себе жизнь. Своей выгоды не понимают. Вот я, разве я говорил:

"После ареста сделаю то-то и то-то"? Арест -- это самое начало, а не конец.

Зато чума... Хотите знать мое мнение? Они несчастливы потому, что не умеют

плыть по течению. Я-то знаю, что говорю".

 И в самой деле, он знает, -- добавлял Тарру. -- Он совершенно правильно

оценивает противоречия, раздирающие наших оранцев, которые ощущают

глубочайшую потребность в человеческом тепле, сближающем людей, и в то же

самое время не могут довериться этому чувству из-за недоверия, отдаляющего

их друг от друга. Слишком нам хорошо известно, что не следует чересчур

полагаться на соседа, который, того гляди, наградит вас чумой, воспользуется

минутой вашей доверчивости и заразит вас. Если проводить время так, как

проводил его Коттар, то есть видеть потенциальных осведомителей во всех тех

людях, общества которых ты сам добивался, то можно понять это состояние.

Нельзя не сочувствовать людям, живущим мыслью, что чума не сегодня завтра

положит руку тебе на плечо и что, может, как раз в эту самую минуту она

готовится к прыжку, а ты вот радуешься, что пока еще цел и невредим. В той

мере, в какой это возможно, он чувствует себя вполне уютненько среди

всеобщего ужаса. Но так как все это он перечувствовал задолго до нас, думаю,

он не способен в полной мере осознать вместе с нами всю жестокость этой

неуверенности. Короче, в обществе всех нас, пока еще не умерших от чумы, он

прекрасно ощущает, что его свобода и жизнь ежедневно находятся накануне

гибели. Но коль скоро он сам прошел через это состояние ужаса, он считает

вполне естественным, чтобы и другие тоже узнали его. Или, точнее, если бы он

был один в таком положении, переносить это состояние ужаса ему было бы куда

мучительнее. Тут он, конечно, не прав, и понять его труднее, чем прочих. Но

именно в этом пункте он больше, чем прочие, заслуживает труда быть понятым".

 Записи Тарру оканчиваются рассказом, ярко иллюстрирующим это особое

умонастроение, которое возникало одновременно и у Коттара, и у зачумленных.

Рассказ этот в какой-то мере воссоздает тяжкую атмосферу этого периода, и

вот почему рассказчик считает его важным.

 Оба они отправились в городской оперный театр, где давали глюковского

"Орфея"[27]. Коттар пригласил с собой Тарру. Дело в том, что весной, перед

самым началом эпидемии, в наш город приехала оперная труппа, рассчитывавшая

дать несколько спектаклей. Отрезанная чумой от мира, труппа, по согласованию

с дирекцией нашей оперы, вынуждена была давать спектакль раз в неделю. Таким

образом, в течение нескольких месяцев каждую пятницу наш городской театр

оглашали мелодичные жалобы Орфея и бессильные призывы Эвридики. Однако

спектакль неизменно пользовался успехом у зрителей и давал полные сборы.

Усевшись на самые дорогие места в бенуаре, Тарру с Коттаром могли сверху

любоваться переполненным партером, где собрались наиболее элегантные наши

сограждане. Входящие явно старались как можно эффектнее обставить свое

появление. В ослепительном свете рампы, пока музыканты под сурдинку

настраивали свои инструменты, четко вырисовывались силуэты, двигающиеся от

ряда к ряду, грациозно раскланивающиеся со знакомыми. Под легкий гул

светских разговоров мужчины разом обретали уверенность, какой им так не

хватало всего час назад на темных улицах города. Чума отступала перед

фраком.

 Все первое действие Орфей легко, не форсируя голоса, жаловался на свой

удел, несколько девиц в античных туниках изящными жестами комментировали его

злосчастье, и любовь воспевалась в ариеттах. Зал реагировал тепло, но

сдержанно. Вряд ли публика заметила, что в арию второго действия Орфей

вводит не предусмотренное композитором тремоло и с чуть повышенным пафосом

молит владыку Аида тронуться его слезами. Кое-какие чересчур судорожные

жесты знатоки сочли данью стилизации, что, по их мнению, обогащало

интерпретацию певца.

 Только во время знаменитого дуэта Орфея с Эвридикой в третьем акте

(когда Эвридика ускользает от своего возлюбленного) легкий трепет удивления

прошел по залу. И словно певец специально ждал этого тревожного шевеления в

публике, или, вернее, невнятный рокот голосов, дошедший из партера до сцены,

внезапно подтвердил то, что он смутно чувствовал, только выбрал этот момент,

чтобы нелепейшим образом шагнуть к рампе, растопырив под своей античной

туникой руки и ноги, и рухнуть среди пасторальных декораций, которые и

всегда-то казались анахронизмом, но сейчас в глазах зрителей впервые стали

по-настоящему зловеще анахроничными. Ибо в то же самое время оркестр вдруг

смолк, зрители партера, поднявшись с мест, стали медленно и молча выходить

из зала, как выходят после мессы из церкви или из комнаты, где лежит

покойник, к которому приходят отдать последний долг: дамы -- подобрав юбки,

опустив головы, а кавалеры -- поддерживая своих спутниц за локоть, чтобы

уберечь их от толчков откидных стульев. Но мало-помалу движение ускорилось,

шепот перешел в крик, и толпа хлынула к запасным выходам. У дверей началась

давка, послышались вопли. Коттар и Тарру только поднялись и стояли теперь

лицом к лицу с тем, что было одним из аспектов нашей теперешней жизни: чума

на сцене в облике бившегося в судорогах лицедея, а в зале вся ненужная

теперь роскошь в образе забытых вееров и кружевных косынок, цеплявшихся за

алый бархат кресел.

 В течение первой недели сентября Рамбер всерьез впрягся в работу и

помогал Риэ. Он только попросил доктора дать ему выходной в тот день, на

который была назначена встреча у здания мужского лицея с Гонсалесом и

братьями.

 В полдень Гонсалес и журналист еще издали увидели братьев, чему-то на

ходу смеявшихся. Братья заявили, что в прошлый раз им ничего не удалось

сделать, что, впрочем, не было неожиданным. Так или иначе, на этой неделе

они не дежурят. Придется подождать следующей. Тогда и начнем все сначала.

Рамбер сказал, что вот именно сначала. Тут Гонсалес предложил встретиться в

будущий понедельник. Но тогда уж Рамбера поселят у Марселя и Луи. "Мы с

тобой только вдвоем встретимся. Если я почему-либо не приду, топай прямо к

ним. Сейчас тебе обяснят, куда идти". Но Марсель, а может, Луи, сказал, что

проще всего отвести сейчас же их приятеля к ним. Если Рамбер не слишком

переборчивый, его там и накормят, еды хватит на четверых. А он таким образом

войдет в курс дела. Гонсалес подтвердил: мысль и в самом деле блестящая, и

все четверо двинулись к порту.

 Марсель и Луи жили в самом конце Флотского квартала, возле ворот,

выходивших на приморское шоссе. Домик у них был низенький, в испанском

стиле, с толстыми стенами, с ярко раскрашенными деревянными ставнями, а в

комнатах было пусто и прохладно. Мать мальчиков, старуха испанка, с

улыбчатым, сплошь морщинистым лицом, подала им вареный рис. Гонсалес

удивился: в городе рис уже давно пропал. "У ворот всегда чего-нибудь

добудешь", -- пояснил Марсель. Рамбер ел и пил. Гонсалес твердил, что это

свой парень, а свой парень слушал и думал только о том, что ему придется

торчать здесь еще целую неделю.

 На самом же деле пришлось ждать не одну, а две недели, так как теперь

сократили число караулов и стражники сменялись раз в полмесяца. И в течение

этих двух недель Рамбер работал не щадя сил, работал как заведенный, с зари

до ночи, закрыв на все глаза. Ложился он поздно и сразу забывался тяжелым

сном. Резкий переход от безделья к изнурительной работе почти лишал его

сновидений и сил. О своем скором освобождении он не распространялся.

Примечательный факт: к концу первой недели он признался доктору, что впервые

за долгий срок прошлой ночью здорово напился. Когда он вышел из бара, ему

вдруг померещилось, будто железы у него в паху распухли и что-то под мышками

мешает свободно двигать руками. Он решил, что это чума. И единственной его

реакцией -- он сам согласился с Риэ, весьма безрассудной реакцией, -- было

то, что он бросился бежать к возвышенной части города, и там, стоя на

маленькой площади, откуда и моря-то не было видно, разве что небо казалось

пошире, он громко крикнул, призывая свою жену через стены зачумленного

города. Вернувшись домой и не обнаружив ни одного симптома заражения, он

устыдился своего внезапного порыва. Риэ сказал, что он отлично понимает

такой поступок. "Во всяком случае, -- добавил доктор, -- желание так

поступить вполне обяснимо"

 -- Кстати, сегодня утром мсье Огон говорил со мной о вас, -- вдруг

добавил Риэ, когда Рамбер с ним прощался. -- Спросил, знаю ли я вас. "А раз

знаете, -- это он мне сказал, -- так посоветуйте ему не болтаться среди

контрабандистской братии. Его засекли".

 -- Что все это значит?

 -- Значит, что вам следует поторопиться.

 -- Спасибо, -- сказал Рамбер, пожимая доктору руку. Уже стоя на пороге,

он неожиданно обернулся. Риэ отметил про себя, что впервые с начала эпидемии

Рамбер улыбается.

 -- А почему бы вам не помешать моему отезду? У вас же есть такая

возможность.

 Риэ характерным своим движением покачал головой и сказал, что это дело

его, Рамбера, что он, Рамбер, выбрал счастье и что он, Риэ, в сущности, не

имеет в своем распоряжении никаких веских аргументов против этого выбора. В

таких делах он чувствует себя не способным решать, что худо и что хорошо.

 -- Почему же в таком случае вы советуете мне поторопиться?

 Тут улыбнулся Риэ:

 -- Возможно потому, что и мне тоже хочется сделать что-нибудь для

счастья.

 На другой день они уже не возвращались к этой теме, хотя работали

вместе. На следующей неделе Рамбер перебрался наконец в испанский домик. Ему

устроили ложе в общей комнате. Так как мальчики не приходили домой обедать и

так как Рамбера просили не выходить без крайней нужды, он целыми днями сидел

один или болтал со старухой испанкой, матерью Марселя и Луи. Эта худенькая

старушка, вся в черном, со смуглым морщинистым лицом под белоснежными, до

блеска промытыми седыми волосами, была на редкость деятельна и подвижна. Она

обычно молчала, и, только когда она смотрела на Рамбера, в глазах ее

расцветала улыбка.

 Иногда она спрашивала его, не боится ли он занести заразу жене, Рамбер

отвечал, что имеется, конечно, некоторый риск, но он не так уж велик, а если

ему оставаться в городе, они, чего доброго, вообще никогда не увидятся.

 -- А она милая? -- улыбаясь, спросила старуха.

 -- Очень.

 -- Хорошенькая?

 -- По-моему, да.

 -- Ага, значит, поэтому, -- сказала старуха.

 Рамбер задумался. Конечно, и поэтому, но невозможно же, чтобы только

поэтому.

 -- Вы в Господа Бога не верите? -- спросила старуха, она каждое утро

аккуратно ходила к мессе.

 Рамбер признался, что не верит, и старуха добавила, что и поэтому тоже.

 -- Тогда вы правы, поезжайте к ней. Иначе что же вам остается?

 Целыми днями Рамбер кружил среди голых стен, побеленных известкой.

Трогал по дороге прибитые к стене веера или же считал помпоны на шерстяном

коврике, покрывавшем стол. Вечером возвращались мальчики. Разговорчивостью

они не отличались, сообщали только, что еще не время. После обеда Марсель

играл на гитаре и все пили анисовый ликер. Казалось, Рамбер все время о

чем-то думает.

 В среду Марсель, вернувшись, сказал: "Завтра в полночь, будь готов

заранее". Один из двух постовых, дежуривших с ними, заболел чумой, а

другого, который жил с заболевшим в одной комнате, взяли в карантин. Таким

образом, дня два-три Марсель и Луи будут дежурить одни. Нынче ночью они

сделают последние приготовления. Видимо, завтра удобнее всего. Рамбер

поблагодарил. "Рады?" -- спросила старушка. Он сказал, да, рад, но сам думал

о другом.

 На следующий день с тяжко нависавшего неба лился душный влажный зной.

Сведения о чуме были неутешительны. Только одна старушка испанка не теряла

ясности духа. "Нагрешили мы, -- говорила она. -- Чего ж тут удивляться".

Рамбер по примеруЪ Марселя и Луи скинул рубашку. Но это неЪ помогало,Ъ между

лопатками и поЪ голой грудиЪ струйкамиЪ стекалЪ пот.Ъ В полумраке комнатыЪ с

плотно закрытыми ставнямиЪ их обнаженные торсы казались коричневыми,Ъ словно

отлакированными. РамберЪ молчаЪ кружилЪ поЪ комнате.Ъ ВдругЪ вЪ четыреЪ часа

пополудни он оделся и заявил, что уходит.

ЪЪЪЪ --Ъ Только смотри -- ровноЪ в полночь,Ъ -- сказалЪ Марсель. --Ъ Все уже

готово.

ЪЪЪЪ Рамбер направился кЪ Риэ.Ъ МатьЪ доктораЪ сообщила Рамберу, чтоЪ тотЪ в

лазаретеЪ вЪ верхнемЪ городе.Ъ ПередЪ лазаретом уЪ караулкиЪ все по-прежнему

топтались люди. "А ну, проходи", -- твердил сержант с глазами навыкате. Люди

проходили, но, описав круг,Ъ возвращались обратно.Ъ "Нечего тутЪ ждать!"Ъ --

говорилЪ сержантЪ вЪЪ пропотевшейЪ отЪ потаЪЪ куртке.ЪЪ ТакогоЪЪ жеЪЪ мнения

придерживалась и толпа, ноЪ все же не расходилась,Ъ несмотря на убийственный

зной. Рамбер предъявил сержанту пропуск, и тот направил его в кабинет Тарру.

В кабинет попадали прямо со двора.Ъ Рамбер столкнулся с отцом Панлю, который

как раз выходил из кабинета.

ЪЪЪЪ В тесной грязной комнатенке с побеленными стенами, пропахшей аптекойЪ и

волглым бельем, сидел за чернымЪ деревяннымЪ столом Тарру; он засучил рукава

сорочки и вытирал скомканным носовым платком пот, стекавшийЪ в углубление на

сгибе локтя.

ЪЪЪЪ -- Еще здесь? -- удивился он.

ЪЪЪЪ -- Да. Мне хотелось бы поговорить с Риэ.

ЪЪЪЪ -- Он в палате.Ъ Но если делоЪ можноЪ уладитьЪ безЪ него, лучше егоЪ не

трогать.

ЪЪЪЪ -- Почему?

ЪЪЪЪ -- Он еле на ногах держится. Я стараюсь избавить его от лишних хлопот.

ЪЪЪЪ РамберЪ взглянулЪ наЪ Тарру.Ъ Он тоже исхудал. В глазах, в чертахЪ лица

читаласьЪ усталость.ЪЪ ЕгоЪ широкиеЪ сильныеЪ плечиЪЪ ссутулились.Ъ ВЪ дверь

постучали,Ъ и вошел санитарЪ в белойЪ маске. Он положил наЪ письменныйЪ стол

передЪ Тарру пачкуЪ карточек, Ъсказал толькоЪ "шесть"Ъ глухим из-за марлевой

повязки голосом и удалился. Тарру поднял глаза на журналиста и указал ему на

карточки, которые веером держал в руке.

ЪЪЪЪ --Ъ МиленькиеЪ карточки, а? Да нет,Ъ яЪ шучу -- это умершие.Ъ Умерли за

ночь.

ЪЪЪЪ Лоб его прорезала морщина. Он сложил карточки в пачку.

ЪЪЪЪ -- Единственное, чтоЪ нам осталось,Ъ -- это отчетность. Тарру поднялся,

оперся ладонями о край стола.

ЪЪЪЪ -- Скоро уезжаете?

ЪЪЪЪ -- Сегодня в полночь.

ЪЪЪЪ Тарру сказал, что онЪ сердечно этомуЪ рад иЪ чтоЪ РамберуЪ следует быть

поосторожнее.

ЪЪЪЪ -- Вы это искренне?

ЪЪЪЪ Тарру пожал плечами:

ЪЪЪЪ -- В мои годы хочешь не хочешь приходится быть искренним. Лгать слишком

утомительно.

ЪЪЪЪ --Ъ Тарру,Ъ --Ъ произнесЪ журналист,Ъ -- мнеЪ хотелось быЪ повидаться с

доктором. Простите меня, пожалуйста.

ЪЪЪЪ -- Знаю, знаю. Он человечнее меня. Ну пойдем.

ЪЪЪЪ -- Да нет, не поэтому, -- с трудом сказал Рамбер. И замолчал.

ЪЪЪЪ Тарру посмотрел на него и вдруг улыбнулся.

ЪЪЪЪ Они прошлиЪ узенькимЪ коридорчиком,Ъ стены которогоЪ былиЪ выкрашеныЪ в

светло-зеленый цвет, и поэтомуЪ казалось, будто они идут по дну аквариума. У

двойныхЪ застекленных дверей, за которыми нелепоЪ суетилисьЪ какие-тоЪ тени,

Тарру повернул и ввел Рамбера в крохотную комнату, сплошь в стенных Ъшкафах.

Он открыл шкаф,Ъ вынул из стерилизатора две гигроскопические маски, протянул

однуЪ Рамберу иЪ посоветовалЪ ее надеть. Журналист спросил,Ъ предохраняет ли

маска хотьЪ от чего-нибудь, и Тарру ответил: нет,Ъ затоЪ действует на других

успокоительно.

 ЪЪЪЪОни открыли стеклянную дверь. И попали в огромную палату, где, несмотря

на жару, все окна были наглухо закрыты. На стенах под самым потолком жужжали

вентиляторы, и их скошенные лопастиЪ месили горячий жирныйЪ воздух, гоня его

надЪ стоявшимиЪ в дваЪ ряда серыми койками. ИзЪ всех углов шлиЪ приглушенные

стоны, иногда прерываемые пронзительным вскриком, иЪ все эти звуки сливались

вЪ одну нескончаемуюЪ однообразную жалобу.Ъ ЛюдиЪ в белыхЪ халатахЪ медленно

двигалисьЪ по палате под яркимЪ до резкости светом, лившимся в высокие окна,

забранныеЪ решеткой. Рамберу стало не по себе в этой душной до одури палате,

и он с трудомЪ узнал Риэ, который склонился над распластавшейся на постели и

стонущейЪ фигурой. Доктор вскрывал бубоны в пахуЪ больного, а две санитарки,

стояЪ поЪ бокамЪ койки,Ъ держалиЪЪ тогоЪ вЪ позеЪ человека,Ъ подвергающегося

четвертованию.Ъ Выпрямившись,Ъ РиэЪ бросилЪ инструменты наЪ поднос,Ъ который

подставилЪ фельдшер, сЪ минутуЪ постоялЪ неЪ шевелясь и глядяЪ наЪ больного,

которому делали перевязку.

ЪЪЪЪ -- Что новенького? -- спросил он подошедшего к нему Тарру.

ЪЪЪЪ -- Панлю согласился замещать Рамбера в карантине. Он уже многое сделал.

Теперь надо только организовать третьюЪ дружину,Ъ инспекционную,Ъ раз Рамбер

уезжает.

ЪЪЪЪ Риэ молча кивнул.

ЪЪЪЪ -- Кастель уже приготовил первые препараты. Предлагает испытать.

ЪЪЪЪ -- Ото, вот это славно! -- сказал Риэ.

ЪЪЪЪ -- И наконец, здесь Рамбер.

ЪЪЪЪ Риэ обернулся. Разглядывая журналиста,Ъ онЪ прищурил глаза, не закрытые

маской.

ЪЪЪЪ -- А выЪ почему здесь? -- спросил он.Ъ --Ъ Вам полагаетсяЪ бытьЪ далеко

отсюда.

ЪЪЪЪ ТарруЪ сказал,Ъ чтоЪ нынче вечеромЪ РамберЪ будет далеко, а самЪ Рамбер

добавил: "Теоретически".

ЪЪЪЪ ВсякийЪ разЪ приЪ разговоре маскаЪ пучилась, промокала у рта.Ъ Разговор

поэтому получался какой-то нереальный, как диалог статуй.

ЪЪЪЪ -- Мне хотелось бы поговорить с вами, -- сказал Рамбер.

ЪЪЪЪ -- ЕслиЪ угодно,Ъ давайтеЪ вместеЪ выйдем.Ъ Подождите меняЪ в комнате у

Тарру.

ЪЪЪЪ ЧерезЪ несколькоЪ минутЪ РамберЪ иЪ Риэ ужеЪ сиделиЪ на заднемЪ сиденье

докторского автомобиля. Вел машину Тарру.

ЪЪЪЪ -- Бензин кончается, -- сказал он, включая скорость. -- Завтра придется

топать на своих двоих.

ЪЪЪЪ -- Доктор, -- проговорил Рамбер, -- я не еду, я хочу остатьсяЪ здесь, с

вами.

ЪЪЪЪ ТарруЪ даже не шелохнулся. Он по-прежнему велЪ машину. А Риэ, казалось,

уже был не в силах вынырнуть из недр усталости.

ЪЪЪЪ -- А как же она? -- глухо спросил он.

ЪЪЪЪ Рамбер ответил, что он еще и еще думал,Ъ что он по-прежнему верит в то,

во что верил, но, если он уедет, ему будетЪ стыдно. Ну, короче, это помешает

ему любить ту, которую он оставил. Но тут Риэ вдруг выпрямился и твердо

ЪЪЪЪ сказал,Ъ чтоЪ этоЪ глупо иЪ что ничутьЪ не стыдноЪ отдатьЪ предпочтение

счастью.

ЪЪЪЪ -- Верно, --Ъ согласился Рамбер.Ъ -- Но все-таки стыдно быть счастливым

одному.

ЪЪЪЪ МолчавшийЪ доЪ этогоЪ Тарру сказал,Ъ не поворачивая головы,Ъ что,Ъ если

РамберуЪ угодно разделятьЪ людское горе,Ъ ему никогдаЪ неЪ урватьЪ свободной

минуть! для счастья. Надо выбирать что-нибудь одно.

ЪЪЪЪ -- Тут другое, Ъ--Ъ проговорил Рамбер. -- Я раньше считал, чтоЪ чужой в

этом городе и что мне здесьЪ у васЪ нечего делать.Ъ Но теперь, когда я видел

то, что видел,Ъ я чувствую,Ъ что яЪ тожеЪ здешний,Ъ хочу я того или нет. Эта

история касается равно всех нас.

ЪЪЪЪ Никто ему не ответил, и Рамбер нетерпеливо шевельнулся.

ЪЪЪЪ -- И выЪ ведь сами это отлично знаете!Ъ Иначе чтоЪ бы вы делали в вашем

лазарете? Или вы тоже сделали выбор и отказались от счастья?

ЪЪЪЪ НиЪ Тарру,Ъ ниЪ РиэЪ не ответили наЪ этот вопрос. Молчание затянулось и

длилось почти до самого дома Риэ. И тутЪ Рамбер снова повторилЪ свой вопрос,

ноЪ ужеЪ болееЪ настойчиво.Ъ ИЪ опятьЪ толькоЪ один РиэЪ повернулся кЪ нему.

Чувствовалось, что даже этот жест дался ему с трудом.

ЪЪЪЪ -- ПроститеЪ меня,Ъ Рамбер,Ъ --Ъ проговорил он,Ъ -- но яЪ самЪ не знаю.

Оставайтесь с нами, раз вы хотите.

ЪЪЪЪ ОнЪ замолчал,Ъ так какЪ машинаЪ резко свернулаЪ вЪ сторону. Потом снова

заговорил, глядя в ветровое стекло.

ЪЪЪЪ --Ъ Разве естьЪ на свете хоть что-нибудь, ради чего можно отказаться от

того, что любишь? Однако я тоже отказался, сам не знаю почему.

ЪЪЪЪ Он снова откинулся на спинку сиденья.

ЪЪЪЪ --Ъ Просто я констатируюЪ факт, вотЪ иЪ все, -- устало произнесЪ он. --

Примем это к сведению и сделаем выводы.

ЪЪЪЪ -- Какие выводы? -- спросил Рамбер.

ЪЪЪЪ -- Эх, нельзяЪ одновременно лечить и знать, -- ответилЪ Риэ. -- Поэтому

будем стараться излечивать как можно скорее. Это самое неотложное.

ЪЪЪЪ В полночьЪ ТарруЪ и РиэЪ вручилиЪ РамберуЪ план квартала,Ъ которыйЪ ему

предстояло инспектировать, и вдруг Tapру поглядел на часы. Подняв голову, он

встретил взгляд Рамбера.

ЪЪЪЪ -- Вы предупредили?

ЪЪЪЪ Журналист отвел глаза.

ЪЪЪЪ -- Послал записку, -- с трудом проговорил он, -- еще прежде, чем прийти

сюда, к вам.

ЪЪЪЪ СывороткуЪ Кастеля испробовали только в конце октября. ПрактическиЪ эта

сыворотка былаЪ последней надеждой Риэ. ДокторЪ былЪ твердоЪ убежден,Ъ что в

случае новойЪ неудачи городЪ окончательно попадет под властьЪ капризовЪ чумы

независимоЪ отЪ того,Ъ будет ли хозяйничать эпидемияЪ еще долгиеЪ месяцы или

вдруг ни с того ни с сего пойдет на убыль.

ЪЪЪЪ Накануне того дня, когда Кастель зашел к Риэ, заболел сын мсье Огона, и

всю семью полагалось отправить в карантин. Мать, сама только что вышедшая из

карантина,Ъ вынужденаЪ былаЪ возвратитьсяЪ тудаЪ снова.Ъ СвятоЪ чтяЪ приказы

властей, следовательЪ вызвалЪ доктора Риэ,Ъ какЪ толькоЪ обнаружилЪ наЪ теле

ребенка первые пометы болезни. Когда Риэ явился, родителиЪ стоялиЪ у изножья

постели. Девочку удалили из дома. Мальчик находился в первой стадии болезни,

характеризующейся полным упадком сил,Ъ иЪ покорно далЪ себя осмотреть. Когда

доктор поднялЪ голову, он встретил взгляд отца, увиделЪ бледное лицо матери,

стоявшей чуть поодаль; прижимая к губам носовой платок, она широко открытыми

глазами следила за манипуляциями врача.

ЪЪЪЪ -- То самое, не так ли? -- холодно спросил следователь.

ЪЪЪЪ -- Да, -- ответил Риэ, снова посмотрев на ребенка.

ЪЪЪЪ ГлазаЪЪ материЪ расширилисьЪ отЪ ужаса,Ъ ноЪ онаЪ ничегоЪ неЪЪ сказала.

Следователь тоже молчал, потом вполголоса произнес:

ЪЪЪЪ -- Что ж, доктор, мы обязаныЪ сделатьЪ то,Ъ чтоЪ предписывается в таких

случаях.

ЪЪЪЪ Риэ старался не смотретьЪ наЪ мать, которая по-прежнему стояла поодаль,

зажимая рот платком.

ЪЪЪЪ --Ъ ЕслиЪЪ яЪ сейчасЪ позвоню,Ъ всеЪ сделаютЪ быстро,Ъ --Ъ нерешительно

проговорил он.

ЪЪЪЪ Мсье Отон вызвался проводить его к телефону. Но доктор повернулся к его

жене:

ЪЪЪЪ --Ъ ЯЪ оченьЪ огорчен. Вам придетсяЪ собратьЪ кое-какиеЪ вещи. ВедьЪ вы

знаете, как все это делается.

ЪЪЪЪ Мадам Отон в каком-то оцепенении выслушала его. Глаз она не подняла.

ЪЪЪЪ -- Да, знаю, -- сказала она, кивнув головой. -- Сейчас соберу.

ЪЪЪЪ Прежде чемЪ уйтиЪ от них, Риэ,Ъ не удержавшись, спросил, не нужно ли им

чего-нибудь.Ъ Мать по-прежнему молча смотрела наЪ него. Но на сей разЪ отвел

глаза следователь.

ЪЪЪЪ --Ъ Нет,Ъ спасибо, -- сказал он, сЪ трудом проглотивЪ слюну, --Ъ только

спасите моего ребенка.

ЪЪЪЪ Вначале карантинЪ былЪ простой формальностью, но, когда за дело взялись

РиэЪ с Рамбером,Ъ все правила изоляции стали соблюдатьсяЪ неукоснительно.Ъ В

частности, они потребовали, чтобы члены семьи больного помещались непременно

раздельно. ЕслиЪ одинЪ из них уже заразился, сам того неЪ подозревая, тоЪ не

следует увеличивать риск.Ъ Риэ изложил эти соображения следователю,Ъ который

признал их весьмаЪ разумными. Однако они с женой переглянулись, и, поймав их

взгляд,Ъ докторЪ понял,Ъ какЪ убитыЪ оба предстоящей разлукой.Ъ Мадам Отон с

дочкойЪ решеноЪ былоЪ устроитьЪ вЪ отеле,Ъ отведенном подЪ карантин, которым

руководил Рамбер. НоЪ мест там было в обрез, иЪ наЪ долю следователя остался

толькоЪ такЪ называемый лагерьЪ дляЪ изолируемых,Ъ этотЪ лагерь устроилаЪ на

городском стадионеЪ префектура, взяв заимообразноЪ дляЪ этой целиЪ палатки у

дорожного ведомства.Ъ Риэ извинился заЪ несовершенство лагеря, ноЪ мсье Отон

сказал, что правила существуютЪ для всех, и вполнеЪ справедливо, что всеЪ им

подчиняются.

ЪЪЪЪ А мальчикаЪ перевезли во вспомогательныйЪ лазарет, которыйЪ устроилиЪ в

бывшейЪ классной комнате, поставив десять коек. После двадцатичасовой борьбы

РиэЪ понял,Ъ чтоЪ случайЪ безнадежен.Ъ МаленькоеЪ тельцеЪ безЪ сопротивления

отдалосьЪ воЪ властьЪ пожиравших егоЪ микробов.Ъ На хрупких суставах набухли

совсем небольшие,Ъ но болезненные бубоны, сковывавшие движения.Ъ Мальчик был

заранее побежден недугом. Вот почему Риэ решил испробовать наЪ нем сыворотку

Кастеля. В тотЪ же деньЪ подЪ вечерЪ они сделалиЪ ему капельное вливание. Но

ребенок даже не реагировал. А на заре следующего дня все собрались у постели

ребенка, чтобы проверить результаты решающего опыта.

ЪЪЪЪ ВыйдяЪЪ изЪ состоянияЪ первоначальногоЪ оцепенения,Ъ мальчикЪ судорожно

ворочался подЪ одеялом.Ъ СЪ четырехЪ часовЪ утра доктор КастельЪ и ТарруЪ не

отходилиЪ от егоЪ постели,Ъ ежеминутно следя заЪ усилениемЪ илиЪ ослаблением

болезни. Тарру стоял в головах, чуть нагнув над посте лью свой могучий торс.

РиэЪ тоже стоял, но вЪ изножье, а рядом сидел КастельЪ и сЪ видом полнейшего

спокойствия читал какой-то старый медицинский труд. Но когда начало светать,

в бывшем школьном классе постепенно собрались и другие. Первым пришел Панлю,

онЪ всталЪ напротивЪ ТарруЪ иЪ прислонилсяЪ кЪ стене.Ъ На лицеЪ егоЪ застыло

страдальческое выражение, а многодневная усталость,Ъ связанная сЪ постоянной

угрозой заражения, прочертила морщины наЪ егоЪ багровом лбу. ПришелЪ и Жозеф

Гран. Было уже семь часов, и Гран попросил извинения, что ещеЪ не отдышался.

Он толькоЪ на минутку, простоЪ забежалЪ узнать, нетЪ ли какихЪ новостей. Риэ

молчаЪ указалЪ ему на ребенка,Ъ который, зажмурив веки, сжав зубы, насколько

позволяли емуЪ силенки, неподвижно лежал с искаженным больюЪ лицомЪ и только

все перекатывалЪ голову справа налевоЪ поЪ валику подушки безЪ наволочки.Ъ А

когда уже стало совсем светло и наЪ черной классной доске, которуюЪ так и не

удосужились снять, можно было различить нестертые столбики уравнения, явился

Рамбер. Он прислонился к стене вЪ изножье соседней койкиЪ и вытащил былоЪ из

кармана пачку сигарет. Но, посмотрев на мальчика, сунул ее обратно.

ЪЪЪЪ Кастель, не вставая с места, бросил поверх очков взгляд на Риэ.

ЪЪЪЪ -- Об отце что-нибудь известно?

ЪЪЪЪ -- Нет, -- ответил Риэ, -- он в карантине, в лагере.

ЪЪЪЪ ДокторЪ изоЪ всехЪ силЪ сжалЪ перекладину кровати,Ъ наЪ которойЪ стонал

мальчик.Ъ ОнЪ не спускалЪ глаз сЪ больного ребенка,Ъ которыйЪ внезапноЪ весь

напрягсяЪ и, сноваЪ сжав зубки, как-то странно прогнулся в талииЪ и медленно

раскинулЪ рукиЪ иЪ ноги. ОтЪ маленького голенькогоЪ тела, прикрытогоЪ грубым

солдатским одеялом,Ъ шелЪ острый запах пота иЪ взмокшей шерсти.Ъ Мало-помалу

телоЪ мальчикаЪ обмякло,Ъ онЪ свел рукиЪ иЪ ногиЪ и,Ъ по-прежнемуЪ ничего не

видевший, ничего не говоривший, как будто задышал быстрее. Риэ поймал взгляд

Тарру, но тот сразу же отвел глаза.

ЪЪЪЪ ОниЪ уже неЪ разЪ виделиЪ смертьЪ детей, коль скороЪ ужас, бушевавший в

городеЪ в течение нескольких месяцев, не выбирал своих жертв,Ъ но впервые им

пришлосьЪ наблюдать мученияЪ ребенка минутаЪ заЪ минутой, как нынче утром. И

разумеется, недуг,Ъ поражавшийЪ невинныеЪ создания, ониЪ воспринимали именно

так, какЪ оноЪ и былоЪ на самомЪ деле, -- как нечто постыдное. Но до сих пор

стыд этот был в какой-то мере отвлеченный, потому что еще ни разу не следили

они так долго за агонией невинного младенца, не смотрели ей прямо в лицо.

ЪЪЪЪ Но тут мальчик, словно его укусили вЪ живот, снова скорчился,Ъ тоненько

пискнув.Ъ ТакЪ он,Ъ скорчившись,Ъ пролежал несколько долгих секунд, его била

дрожь, его сотрясалиЪ конвульсии, как будтоЪ маленький хрупкий костяк гнулся

под яростнымЪ шквалом чумы, трещал под налетающими порывами лихорадки. Когда

шквалЪ прошел,Ъ тело егоЪ чутьЪ обмякло, казалось,Ъ лихорадка отступиласьЪ и

бросилаЪ его,Ъ задыхающегося на этом влажном отЪ пота,Ъ зараженном микробами

одре, где даже эта короткая передышка уже походила на смерть. Когда в третий

раз его накрылаЪ жгучаяЪ волна,Ъ приподнялаЪ сЪ постели, мальчикЪ скрючился,

забилсяЪ в уголок, напуганный сжигавшим его жаром, и яростно затряс головой,

отбрасывая одеяло.Ъ КрупныеЪ слезыЪ брызнулиЪ из-подЪ егоЪ воспаленныхЪ век,

поползлиЪ поЪ свинцовому личику, аЪ когда приступ кончился,Ъ он,Ъ обессилев,

развелЪ костлявыеЪ ножонки иЪ ручки,Ъ которые за двое сутокЪ превратилисьЪ в

палочки, обтянутые кожей, и улегся в нелепой позе распятого.

ЪЪЪЪ Тарру нагнулся иЪ отер своейЪ тяжелой ладонью пот иЪ слезы с маленького

личика. Кастель захлопнул книгу и с минуту смотрел на больного. Он заговорил

было, но в середине фразы ему пришлось откашляться, так как голос сорвался и

прозвучал неестественно.

ЪЪЪЪ -- Утренней ремиссии не было, Риэ?

ЪЪЪ ЪРиэ сказал,Ъ чтоЪ не было, однако ребенокЪ сопротивляется болезни много

дольшеЪ обычного.Ъ Панлю,Ъ устало привалившийсяЪ кЪ стене,Ъ произнесЪ глухим

голосом:

ЪЪЪЪ -- Если ему суждено умереть, он будет страдать много дольше обычного.

ЪЪЪЪ ДокторЪ резкоЪ повернулся к нему,Ъ открыл былоЪ рот, ноЪ заставилЪ себя

промолчать, что, видимо, стоило ему немалого труда,Ъ и снова устремил взгляд

на мальчика.

ЪЪЪЪ По палате все шире разливался дневной свет.Ъ Стоны, которые шлиЪ с пяти

соседнихЪЪ коек,ЪЪ гдеЪЪЪ беспокойноЪЪ ворочалисьЪЪЪ человеческиеЪЪЪ фигуры,

свидетельствовалиЪ оЪ какой-то сознательной сдержанности. Только из дальнего

угла несся крик, который через равные промежутки сменялся короткими охами, в

них было большеЪ удивления, чем страдания. Казалось даже,Ъ сами больныеЪ уже

притерпелись и не испытываютЪ страха, как в начале эпидемии. В их теперешнем

отношении кЪ болезни чувствовалосьЪ что-тоЪ вродеЪ ееЪ приятия. ОдинЪ только

ребенок бился с недугом изо всех своихЪ сил. Риэ время от времениЪ щупал ему

пульс, впрочем безЪ особойЪ надобности, аЪ скорее чтобыЪ выйтиЪ из состояния

одолевавшегоЪ егоЪ цепенящегоЪ бессилия,Ъ иЪ когдаЪ онЪ закрывалЪ глаза,Ъ то

чувствовал,Ъ какЪ ему самому передаетсяЪ чужойЪ трепет, стучитЪ в егоЪ жилах

вместеЪ с собственнойЪ его кровью. ВЪ такие мгновения он как бы отождествлял

себяЪ с истязуемым болезнью ребенком и старался поддержатьЪ его всеми своими

еще не сдавшими силами. НоЪ проходила минута -- и два этих сердца бились уже

неЪ в унисон, ребенок ускользал отЪ Риэ, и усилия врачаЪ рушились в пустоту.

Тогда он отпускал тоненькое запястье и отходил на место.

ЪЪЪЪ РозоватыйЪ свет, падавшийЪ изЪ оконЪ наЪ стены,Ъ выбеленныеЪ известкой,

постепенноЪ принималЪ желтыйЪ оттенок.ЪЪ Там,Ъ заЪ оконнымиЪЪ стеклами,Ъ уже

потрескивало знойное утро. ВрядЪ ли они, собравшиеся у постели, слышали, как

ушел Гран, пообещав заглянуть еще. Они ждали. Ребенок, лежавшийЪ с закрытыми

глазами,Ъ казалось,Ъ стал чутьЪ поспокойнее. Пальцы его,Ъ похожие на коготки

птицы,Ъ осторожноЪЪ перебиралиЪ крайЪ койки.Ъ ПотомЪ ониЪЪ всползлиЪ кверху,

поцарапали одеяло на уровне колен, и внезапно мальчик скрючил ноги, подтянул

ихЪ к животуЪ иЪ застылЪ вЪ неподвижности. ТутЪ он впервыеЪ открылЪ глазаЪ и

посмотрелЪ прямо на Риэ, стоявшего рядом. На лицо его, изглоданное болезнью,

как бы легла маска из серой глины, рот приоткрылся,Ъ и почтиЪ сразу же с туб

сорвалсяЪ крик,Ъ один-единственный,Ъ протяжный,Ъ чутьЪ замиравшийЪ воЪ время

вздохов и заполнившийЪ всю палату монотонной надтреснутой жалобой, протестом

до того нечеловеческим, что, казалось,Ъ исходит он ото всех людей разом. Риэ

стиснулЪ зубы,Ъ ТарруЪ отвернулся. РамберЪ шагнулЪ впередЪ иЪ сталЪ рядомЪ с

Кастелем,Ъ которыйЪ закрылЪ лежавшую уЪ него наЪ коленяхЪ книгу. ОтецЪ Панлю

посмотрелЪ на этот обметанныйЪ болезнью рот, из которогоЪ рвалсяЪ не детский

крик,Ъ а крикЪ вне возраста. Он опустился на колени, иЪ всеЪ остальные сочли

вполнеЪ естественнымиЪ слова,Ъ чтоЪ онЪ произнесЪ отчетливо,Ъ ноЪ сдавленным

голосом, неЪ заглушаемымЪ этимЪ никомуЪ неЪ принадлежавшим жалобнымЪ стоном:

"Господи, спаси этого ребенка!"

ЪЪЪЪ НоЪ ребенокЪ не замолкал,Ъ иЪ больныеЪ вЪ палатеЪ заволновались. Тот, в

дальнем углу, по-прежнемуЪ вскрикивавший время от времени, вскрикивал теперь

в ином, учащенном ритме, и скоро отдельные его возгласы тоже превратилисьЪ в

настоящий вопль, сопровождаемый все усиливавшимсяЪ стоном других больных. Со

всех углов палатыЪ к нимЪ подступала волна рыданий,Ъ заглушаяЪ молитвуЪ отца

Панлю, иЪ Риэ, судорожно вцепившись пальцами в спинку кровати, закрыл глаза,

он словно опьянел от усталости и отвращения.

ЪЪЪЪ Когда он поднял веки, рядом с ним стоял Тарру.

ЪЪЪЪ -- Придется мне уйти, -- сказал Риэ. -- Не могу этого выносить.

ЪЪЪЪ Но вдруг больные, как по команде, замолчали. И тут только доктор понял,

чтоЪ крикиЪ мальчикаЪ слабеют, слабеют сЪ каждым мгновениемЪ иЪ вдруг совсем

прекратились. Вокруг сноваЪ послышались стоны, но глухие,Ъ будтоЪ отдаленное

эхо той борьбы, которая только что завершилась. Ибо она завершилась. Кастель

обошелЪ койку иЪ сказал, что это конец. Не закрыв молчавшего уже теперь рта,

ребенок тихо покоился среди сбитыхЪ одеял, он вдруг стал совеем крохотный, а

на щеках его так и не высохли слезы.

ЪЪЪЪ ОтецЪ ПанлюЪ приблизился кЪ постелиЪ иЪ перекрестилЪ покойника.Ъ Потом,

подобрав полы сутаны, побрел по главному проходу.

ЪЪЪЪ -- Значит, опять все начнем сызнова? -- обратился к Кастелю Тарру.

ЪЪЪЪ Старик доктор покачал головой.

ЪЪЪЪ -- Возможно, -- криво улыбнулся он. --Ъ В концеЪ концов мальчик боролся

долго.

ЪЪЪЪ ТемЪ временемЪ Риэ уже вышел из палаты; шагал онЪ так быстро и сЪ таким

странным лицом,Ъ что отецЪ Панлю,Ъ которого он перегнал вЪ коридоре, схватил

доктора за локоть и удержал.

ЪЪЪЪ -- Ну-ну, доктор, -- сказал он.

ЪЪЪЪ Все так же запальчиво Риэ обернулся и яростно бросил в лицо Панлю:

 ЪЪЪЪ-- У этого-то, надеюсь, не было грехов -- вы сами это отлично знаете!

ЪЪЪЪ Потом он отвернулся, обогнал отца Панлю и направился в глубьЪ школьного

сада. Там онЪ уселся наЪ скамейку, стоявшую средиЪ пыльных деревцев, иЪ стер

ладонью пот, стекавший со лба на веки. Ему хотелось кричать, вопить, лишь бы

лопнулЪ наконец этот проклятый узел,Ъ перерезавшийЪ ему надвое сердце.Ъ Зной

медленно просачивался сквозь листья фикусов. Бирюзовое утреннееЪ небо быстро

заволакивало, как бельмом,Ъ белесойЪ пленкой, и воздух стал еще душнее.Ъ Риэ

тупо сидел на скамье. Он глядел на ветки, на небо, и постепенно дыханиеЪ его

налаживалось, уходила усталость.

ЪЪЪЪ -- ПочемуЪ выЪ говорили со мной такЪ гневно? --Ъ раздался за его спиной

чей-то голос. -- Я тоже с трудом вынес это зрелище.

ЪЪЪЪ Риэ обернулся к отцу Панлю.

ЪЪЪЪ --Ъ ВыЪ правы, простите меня, -- сказалЪ он. -- Но усталость это тоЪ же

сумасшествие, иЪ вЪ иные часы для меня вЪ этомЪ городе не существует ничего,

кроме моего протеста.

ЪЪЪЪ --Ъ Понимаю, -- пробормотал отецЪ Панлю. -- ЭтоЪ действительно вызывает

протест, ибо превосходит всеЪ наши человеческиеЪ мерки.Ъ Но бытьЪ может,Ъ мы

обязаны любить то, чего не можем объять умом.

ЪЪЪЪ Риэ резко выпрямился. Он посмотрел на отца Панлю, вложив вЪ свой взгляд

всю силу и страсть, отпущенные ему природой, и тряхнул головой.

ЪЪЪЪ -- Нет, отец мой,Ъ -- сказал он.Ъ -- У меня лично иноеЪ представление о

любви. И даже наЪ смертном одре яЪ неЪ приму этотЪ мирЪ Божий, гдеЪ истязают

детей.

ЪЪЪЪ Лицо Панлю болезненно сжалось, словно по нему прошла тень.

ЪЪЪЪ -- Теперь, доктор, --Ъ грустно произнесЪ он,Ъ -- я понял,Ъ чтоЪ зовется

благодатью.

ЪЪЪЪ Но Риэ уже сноваЪ обмякЪ наЪ своей скамейке.Ъ Вновь подняласьЪ из самых

глубин усталость, и он проговорил более мягко:

ЪЪЪЪ -- У меня ее нет, яЪ знаю. Но я не хочуЪ вступать с вами в такие споры.

МыЪ вместе трудимсяЪ радиЪ того,Ъ чтоЪ объединяет нас, иЪ этоЪ заЪ пределами

богохульства и молитвы! Только одно это и важно.

ЪЪЪЪ Отец Панлю опустился рядом с Риэ. Вид у него был взволнованный,

ЪЪЪЪ -- Да, -- сказал он, -- и вы, вы тоже трудитесь ради спасения человека.

ЪЪЪЪ Риэ вымученно улыбнулся:

ЪЪЪЪ -- Ну, знаете ли, для меня такиеЪ слова, какЪ спасение человека, звучат

слишкомЪ громко.Ъ Так далекоЪ яЪ неЪ заглядываю.Ъ МеняЪ интересуетЪ здоровье

человека, в первую очередь здоровье.

ЪЪЪЪ Отец Панлю нерешительно молчал.

ЪЪЪЪ -- Доктор, -- наконец проговорил он.

ЪЪЪЪ НоЪ сразу осекся. По его лбуЪ тоже каплями стекал пот. ОнЪ буркнул: "До

свидания", поднялся со скамьи, глаза его блестели. Он уже шагнул было прочь,

но тут Риэ, сидевший в задумчивости, тоже встал и подошел к нему.

ЪЪЪЪ -- ЕщеЪ раз проститеЪ меня, пожалуйста, -- сказал он. -- Поверьте,Ъ эта

вспышка не повторится;

ЪЪЪЪ Отец Панлю протянул доктору руку и печально произнес:

ЪЪЪЪ -- И однако я вас не переубедил!

ЪЪЪЪ --Ъ А чтоЪ бы этоЪ дало?Ъ -- возразил Риэ.Ъ -- ВыЪ самиЪ знаете, чтоЪ я

ненавижу зло иЪ смерть.Ъ И хотите ли вы или нет, мыЪ здесь вместе дляЪ того,

чтобы страдать от этого и с этим бороться.

ЪЪЪЪ Риэ задержал руку отца Панлю в своей.

ЪЪЪЪ -- ВотЪ видите, -- добавил он, избегая глядеть на него, -- теперь и сам

Господь Бог не может нас разлучить.

ЪЪЪЪ С тогоЪ самого дня, какЪ отец Панлю вступил в санитарную дружину, он не

вылезал из лазаретов и пораженныхЪ чумой кварталов. Среди членов дружиныЪ он

занял место, которое, на его взгляд, больше всего подходило ему по рангу, то

естьЪ первое. СмертейЪ он нагляделсяЪ с избытком. И хотя теоретически он был

защищен отЪ зараженияЪ предохранительнымиЪ прививками, мысльЪ оЪ собственной

смертиЪ неЪ была ему чуждой.Ъ ВнешнеЪ он приЪ всех обстоятельствахЪ сохранял

спокойствие. Но с того дня,Ъ когда он в течение нескольких часов смотрелЪ на

умирающегоЪ ребенка,Ъ что-тоЪ в немЪ надломилось.Ъ НаЪ лицеЪ всеЪ явственнее

читалось внутреннее напряжение. И когда он как-то с улыбкой сказал Риэ,Ъ что

какЪ разЪ готовитЪ небольшуюЪЪ работуЪ --ЪЪ трактатЪЪ наЪ тему:Ъ "ДолженЪ ли

священнослужитель обращаться к врачу?", докторуЪ почудилось,Ъ будто за этими

словами скрывается нечто большее, чем хотел сказать святой отец. Риэ выразил

желаниеЪ ознакомитьсяЪ сЪ этимЪ трудом,Ъ ноЪ ПанлюЪ заявил,Ъ чтоЪ вскореЪ он

произнесет воЪ времяЪ мессыЪ проповедь и постарается изложить в нейЪ хотя бы

отдельные свои соображения.

ЪЪЪЪ -- БудуЪ очень рад, доктор, если вы тоже придете;Ъ уверен,Ъ что вас это

заинтересует.

ЪЪЪЪ ВтораяЪ проповедьЪ отцаЪ ПанлюЪ пришлась на ветреныйЪ день.Ъ Откровенно

говоря,Ъ рядыЪ присутствующихЪ поЪ сравнениюЪЪ сЪ первымЪ разомЪ значительно

поредели.Ъ ГлавноеЪ потому,Ъ чтоЪ подобныеЪ зрелищаЪ уже потерялиЪ для наших

согражданЪ прелестьЪ новизны.Ъ ДаЪ иЪ словоЪ "новизна"Ъ тожеЪ утратилоЪ свой

первоначальный смысл в те трудные дни,Ъ какие переживал наш город. К тому же

большинство нашихЪ сограждан, если дажеЪ они еще не окончательно отвернулись

от выполнения религиозных обязанностей или не сочетали их слишком открыто со

своей личной, глубоко безнравственной жизнью,Ъ восполнялиЪ обычные посещения

церкви довольно-такиЪ нелепымиЪ суевериями.Ъ ОниЪ предпочиталиЪ неЪ ходить к

мессе, зато носили наЪ шееЪ медальоны,, обладающие свойством предохранять от

недугов, или амулеты с изображением святого Роха.

ЪЪЪЪ ВЪ качествеЪ иллюстрации можноЪ привестиЪ неумеренноеЪ увлечениеЪ наших

согражданЪ различнымиЪ пророчествами.Ъ Так, весной все мы с минуты на минуту

дружно ждали прекращения чумы иЪ никомуЪ неЪ приходило в голову выспрашивать

соседа его мнение оЪ срокахЪ эпидемии, поскольку все старались себя убедить,

что она вот-вот затухнет. Но шли дни, и люди начади бояться, что беда вообще

никогда не кончится, и тогда-то прекращение эпидемии стало объектом всеобщих

чаяний. Тут-то и стали ходитьЪ по рукам различные прорицания, почерпнутые из

высказыванийЪЪ католическихЪ святыхЪЪ илиЪ пророков.ЪЪ ВладельцыЪЪ городских

типографийЪ быстренькоЪ смекнули,ЪЪ какуюЪ выгодуЪ можноЪ извлечьЪ изЪ этого

поголовногоЪ увлечения,Ъ иЪ отпечаталиЪЪ воЪ множествеЪ экземпляровЪ тексты,

циркулировавшиеЪ по всему Орану.Ъ Но, заметив,Ъ что это неЪ насытило жадного

любопытстваЪ публики,Ъ дельцы предпринялиЪ розыски,Ъ перерыли всеЪ городские

библиотеки и, обнаружив подходящие свидетельства такого рода, рассыпанные по

местным летописям, распространяли их по городу. НоЪ поскольку летопись скупа

на подобные прорицания, их стали заказывать журналистам, которые, по крайней

мере вЪ этомЪ пункте,Ъ выказали себяЪ столь же сведущими, какЪ их учителяЪ в

минувших веках.

ЪЪЪЪ Некоторые из этих пророчествЪ печатались подваламиЪ в газетах. Читатели

набрасывались на них с такой же жадностью, как на сентиментальные историйки,

помещавшиесяЪ наЪ последнейЪ страницеЪ вЪ благословенныеЪ временаЪ здоровья.

Некоторые из этих прорицанийЪ базировались на весьмаЪ причудливых подсчетах,

гдеЪ все было вперемешку: и непременно цифра тысяча, и количество смертей, и

подсчет месяцев,Ъ прошедшихЪ под властью чумы. ДругиеЪ проводили сравнения с

великими чумными морами, именуемыми в предсказаниях константными, и из своих

болееЪ или менее причудливых подсчетов извлекалиЪ данные оЪ нашем теперешнем

испытании.Ъ Но особенно высокоЪ ценилаЪ публикаЪ прорицания, составленныеЪ в

стиле пророчеств Апокалипсиса иЪ возвещавшие оЪ чередеЪ событий,Ъ каждоеЪ из

которых можноЪ было без трудаЪ применить кЪ нашему городу и до того путаных,

чтоЪ любойЪ мог толковать их сообразно своемуЪ личномуЪ вкусу.Ъ КаждыйЪ день

ворошили творения Нострадамуса[28] и святой Одилии[29] и всякий раз собирали

обильную жатву. Все эти пророчества объединяла общая черта -- утешительность

их итогов. И только одна чума не обладала этим свойством.

ЪЪЪЪ Итак,Ъ суеверия прочно заменили нашимЪ согражданам религию, и именно по

этой причине церковь, где читалЪ свою проповедьЪ отецЪ Панлю, была заполнена

всего на триЪ четверти.Ъ КогдаЪ вечером Риэ зашелЪ в собор, ветер со свистом

просачивалсяЪ междуЪ створками входныхЪ дверей,Ъ свободноЪ разгуливалЪ среди

присутствующих. И в этом промозглом, скованном тишиной храме, гдеЪ собрались

одни лишьЪ мужчины, РиэЪ присел на скамьюЪ и увидел, как на кафедру поднялся

преподобный отец. Заговорил он более кротким иЪ более раздумчивым тоном, чем

вЪ первый раз,Ъ иЪ молящиеся отмечали проЪ себя,Ъ чтоЪ он неЪ без некоторого

колебанияЪ приступил к делу. И еще одна любопытная деталь: теперь он говорил

не "вы", а "мы".

ЪЪЪЪ Но мало-помалу голос его окреп.Ъ Для начала он напомнил о том, что чума

царит в нашем городе вот уже несколько долгих месяцев и что теперь мы узнали

ее лучше, ибо множество раз видели, как присаживалась она к нашему столу или

кЪ изголовьюЪ постелиЪ близкого намЪ человека,Ъ какЪ шагалаЪ рядомЪ сЪ нами,

поджидала нашего выхода с работы; итак, теперь мы, возможно,Ъ способны лучше

внимать тому,Ъ чтоЪ говорит она нам беспрестанно и к чему мы в первые минуты

растерянности прислушивались, видимо, недостаточно. То, о чем уже вещал отец

Панлю сЪ этой самой кафедры, остается верным -- или поЪ крайней мереЪ таково

былоЪ тогдаЪ его убеждение.Ъ Но возможно, как и всеЪ мы --Ъ тутЪ отецЪ Панлю

сокрушенно ударил себя в грудь, -- быть может, он иЪ думал и говорил об этом

без должного сострадания. Но все же в речи его было и зерно истины: из всего

и всегда можно извлечь поучение. Самое жестокое испытание -- и оно благо для

христианина.Ъ АЪ христианин какЪ раз в данном случае и долженЪ стремитьсяЪ к

этому благу, искать его, понимать, в чем оно и как его найти.

ЪЪЪЪ В эту минуту люди,Ъ сидевшие вокруг Риэ, откинулись на спинки скамеек и

расположилисьЪ со всемиЪ возможнымиЪ в церквиЪ удобствами.Ъ ОднаЪ из створок

обитой войлоком двери, тихонько хлопалаЪ от ветра. Кто-тоЪ из присутствующих

поднялся с места и придержал ее. И Риэ, отвлеченный этим движением, почти не

слышал того, о чем заговорил после паузы отец Панлю. АЪ тот говорил примерно

так:Ъ неЪ следуетЪ пытатьсяЪ объяснятьЪ являемоеЪ чумой зрелище,Ъ аЪ следует

пытаться усвоить то,Ъ что можно усвоить. Короче, по словам проповедника, так

по крайнейЪ мере истолковал ихЪ про себяЪ рассеянно слушавший Риэ, выходило,

чтоЪ объяснятьЪ здесь нечего. Но онЪ стал слушать с большим интересом, когда

проповедникЪ неожиданноЪ громкоЪ возгласил, что многое объяснимо перед лицом

Господа Бога, а иное так и не объяснится. Конечно, существуют добро и зло, и

обычно каждыйЪ без трудаЪ видит различие между ними. Но когдаЪ мы доходим до

внутренней сущности зла, здесь-то и подстерегают насЪ трудности. Существует,

к примеру,Ъ зло, внешнеЪ необходимое, и зло, внешне бесполезное. Имеется Дон

Жуан, ввергнутый в преисподнюю, и кончина невинного ребенка. Ибо если вполне

справедливо,Ъ чтоЪ распутникЪ сраженЪ десницейЪ Божьей,Ъ тоЪЪ трудноЪ понять

страданияЪ дитяти. ИЪ впрямь, нетЪ наЪ светеЪ ничегоЪ болееЪ значимого,Ъ чем

страдание дитяти и ужас,Ъ который влекут за собойЪ этиЪ страдания, и причины

этого страдания, кои необходимо обнаружить. Вообще-то Бог все облегчает нам,

и с этой точки зрения наша вера не заслуживает похвалы -- она естественна. А

тут он,Ъ Бог, напротив,Ъ припирает нас к стене.Ъ Таким образом, мы находимся

под стенамиЪ чумыЪ иЪ именноЪ из ееЪ зловещей сени обязаныЪ извлечь для себя

благо. Отец Панлю отказывался даже от тех льгот и поблажек, что позволили бы

перемахнутьЪ черезЪ этуЪ стену.Ъ ЕмуЪ ничего неЪ стоило сказать, чтоЪ вечное

блаженство, ожидающееЪ ребенка,Ъ можетЪ сторицей вознаградитьЪ его за земные

муки, но, по правдеЪ говоря, он иЪ сам не знает, так лиЪ это. И впрямь,Ъ кто

возьметсяЪ утверждать, что векаЪ райского блаженстваЪ могут оплатить хотя бы

мигЪЪ человеческихЪ страданий?Ъ УтверждающийЪ такЪЪ неЪЪ былЪЪ бы,Ъ конечно,

христианином, ибо наш Учитель познал страдания плотью своейЪ и духомЪ своим.

Нет,Ъ отецЪ ПанлюЪ останется уЪ подножия стены, верный образу четвертования,

символом коего является крест, и пребудет лицом кЪ лицу с муками младенца. И

безбоязненно скажет он тем, кто слушаетЪ егоЪ ныне: "Братия, пришел час. Или

надо во все верить, или все отрицать... АЪ ктоЪ среди вас осмелится отрицать

все?.."

ЪЪЪЪ УЪ РиэЪ на мгновение мелькнула мысль,Ъ чтоЪ святой отец договорилсяЪ до

прямойЪ ереси. НоЪ тут оратор продолжал с новойЪ силой доказывать,Ъ чтоЪ это

предписание свыше,Ъ это ясное требование идетЪ на благо христианину. ОноЪ же

зачтетсяЪ ему как добродетель. Он, Панлю, знает,Ъ что та добродетель, речь о

коей пойдет ниже, возможно,Ъ содержит нечтоЪ чрезмерноеЪ и покоробитЪ многие

умы,Ъ привыкшиеЪ к более снисходительнойЪ иЪ более классическойЪ морали.Ъ Но

религия времен чумыЪ неЪ может остаться нашей каждодневной религией, и ежели

ГосподьЪЪ способенЪЪ попустить,Ъ дажеЪ возжелать,Ъ чтобыЪ душаЪ покоиласьЪ и

радовалась во времена счастья, то возжелал он также, чтобы религияЪ в годину

испытанияЪ стала неистовой.Ъ НынеЪ БогЪ проявилЪ милость кЪ творениям своим,

наслав на них неслыханныеЪ беды,Ъ дабы могли ониЪ обрести иЪ взять на рамена

свои высшую добродетель, каковая есть Все или Ничего.

ЪЪЪЪ МногоЪ вековЪ назадЪ некийЪ светскийЪ мыслительЪ утверждал, чтоЪ ему-де

открыта тайна церкви, заключавшаяся в том,Ъ что чистилища не существует. Под

этими словами он разумел, что полумеры исключены, что есть только рай и ад и

что человеку, согласно собственному его выбору, уготовано райское блаженство

или вечные муки.Ъ По словам отца Панлю,Ъ этоЪ было чистейшей ересью, каковая

моглаЪ родитьсяЪ лишьЪ вЪ душе вольнодумца.Ъ ИбоЪ чистилищеЪ существует.Ъ Но

разумеется, бывают эпохи, когда нельзя говорить о мелких грехах. Всякий грех

смертей, и всяческое равнодушие преступно. Или все, или ничего.

ЪЪЪЪ Отец Панлю замолк, и до слуха Риэ отчетливееЪ донеслись жалобныеЪ стоны

разгулявшегосяЪ ветра, соЪ свистомЪ просачивающегося в щельЪ под дверью.Ъ Но

святой отец тут же заговорил снова и сказал, что добродетель безоговорочного

приятия, о коей он упомянулЪ выше, не может быть понята в рамках того узкого

смысла, какой придается ей обычно, что речь шла не оЪ банальной покорности и

даже не о труднодостигаемом уничижении. Да, он имел в виду уничижение, но то

уничижение, на какое добровольно идет уничижаемый. Безусловно,Ъ муки ребенка

уничижительныЪ для ума иЪ сердца.Ъ НоЪ именноЪ поэтомуЪ необходимо через них

пройти. Именно поэтомуЪ -- и тутЪ отец Панлю заверил свою аудиторию, что ему

нелегко будет произнести эти слова, поэтому нужно желать их, раз их возжелал

Господь. Только так христианин идет на то, чтобы ничего не щадить, и раз все

выходыЪ для него заказаны,Ъ дойдетЪ доЪ главного, главенствующего выбора.Ъ И

выберет он безоговорочную веру,Ъ дабы не быть вынужденным кЪ безоговорочному

отрицанию.Ъ И подобно тем славнымЪ женщинам, которые, узнав,Ъ что набухающие

бубоны свидетельствуютЪ о том, что тело естественным путем изгоняет изЪ себя

заразу,Ъ молятЪ сейчасЪ вЪ церквах: "Господи, пошли ему бубоны",Ъ такЪ вот и

христианин должен уметь отдать себя вЪ распоряжение воли Божьей, пустьЪ даже

онаЪ неисповедима.Ъ НельзяЪ говорить:Ъ "ЭтоЪ яЪ понимаю,ЪЪ аЪ этоЪ дляЪ меня

неприемлемо";Ъ надоЪ броситьсяЪ в сердцевинуЪ этогоЪ неприемлемого,Ъ которое

предложено нам именноЪ дляЪ того,Ъ дабы совершилиЪ мы свой выбор.Ъ Страдания

ребенка -- это наш горький хлеб, но,Ъ не будь этого хлеба, душа наша зачахла

бы от духовного голода.

ЪЪЪЪ Тут приглушенныйЪ шум, обычноЪ сопровождавший каждуюЪ паузу в проповеди

отцаЪ Панлю,Ъ стал громче,Ъ но святойЪ отецЪ заговорил сЪ внезапной силой и,

словно поставив себя на местоЪ своих слушателей, вопрошал, как следует вести

себя. ОнЪ уверен,Ъ что первойЪ мысльюЪ иЪ первым словом будет страшное слово

"фатализм". Так вотЪ онЪ не отступит перед этимЪ словом, ежелиЪ ему дозволят

добавитьЪ кЪЪ словуЪ "фатализм"Ъ эпитетЪ "активный".Ъ Разумеется,Ъ онЪ хочет

напомнитьЪ еще раз,Ъ что не следует брать пример с абиссинцевЪ христианского

вероисповедания, оЪ которыхЪ онЪ ужеЪ говорилЪ вЪ предыдущей проповеди. И не

следует дажеЪ в мыслях подражать персам,Ъ которые воЪ время чумы кидали свое

тряпьеЪЪ вЪ христианскиеЪ санитарныеЪ пикеты,Ъ громогласноЪ призываяЪ небеса

ниспослатьЪ чумуЪ наЪ этихЪ неверных,Ъ осмелившихсяЪ боротьсяЪ противЪ бича,

посланного Богом. НоЪ сЪ другойЪ стороны,Ъ не надо братьЪ примерЪ также иЪ с

каирских монахов, которые при чумной эпидемии, разразившейся в прошлом веке,

брали во время причастия облатки щипчиками, дабы избежатьЪ соприкосновения с

влажнымиЪ горячечными устами, гдеЪ моглаЪ притаитьсяЪ зараза.Ъ И зачумленные

персы и каирские монахиЪ равноЪ совершилиЪ грех. ИбоЪ дляЪ первыхЪ страдания

ребенка были ничто, а для вторых, напротив,Ъ вполне человеческий страх перед

мукамиЪ заглушилЪ всеЪ прочиеЪ чувства.Ъ ВЪ обоихЪ случаяхЪ извращалась сама

проблема. ИЪ те иЪ другиеЪ осталисьЪ глухи к гласуЪ Божьему. Но естьЪ и иные

примеры,Ъ какиеЪ хотелЪ быЪ напомнитьЪ собравшимся отецЪ Панлю.Ъ Если верить

стариннойЪ хронике,Ъ повествующейЪ оЪ великойЪЪ марсельскойЪ чуме,ЪЪ тоЪ там

говорится,Ъ чтоЪ из восьмидесятиЪ одногоЪ монахаЪ обителиЪ Мерси[30]Ъ только

четверых пощадила злая лихорадка. И из этих четверых трое бежали кудаЪ глаза

глядят.Ъ ТакЪ гласитЪ летопись,ЪЪ аЪ летопись,Ъ какЪ известно,ЪЪ неЪ обязана

комментировать.Ъ Но, читая хронику, отецЪ Панлю думал о том, что остался там

одинЪ вопрекиЪ семидесятиЪ семиЪ смертям,Ъ вопрекиЪ примеру троихЪ уцелевших

братьев.Ъ И,Ъ ударивЪ кулаком о крайЪ кафедры, преподобныйЪ отец воскликнул:

"Братья мои, надо быть тем, который остается!"

ЪЪЪЪ Конечно,ЪЪ этоЪЪ неЪЪ значит,ЪЪ чтоЪЪ следуетЪЪ отказыватьсяЪЪ отЪЪ мер

предосторожности, от разумногоЪ порядка, которыйЪ вводит общество,Ъ борясь с

беспорядком стихийного бедствия. Не следует слушать тех моралистов,Ъ которые

твердят,Ъ что надо-де пасть наЪ колени иЪ предоставить событиямЪ идтиЪ своим

чередом. Напротив, надоЪ потихонькуЪ пробиратьсяЪ в потемках,Ъ возможно даже

вслепую,Ъ иЪ пытатьсяЪ делатьЪ добро. Но чтоЪ касаетсяЪ всего прочего,Ъ надо

оставаться на месте, положиться со смирением на Господа даже в кончине малых

детей и не искать для себя прибежища.

ЪЪЪЪ Здесь отец Панлю поведал собравшимся историю епископа Бельзенса[31]Ъ во

времяЪ марсельскойЪ чумы.Ъ ПроповедникЪ напомнилЪ слушателям,Ъ чтоЪ кЪ концу

эпидемии епископ, свершив .все, что повелевал ему долг, и считая, что помочь

уже ничем нельзя, заперся в своем доме, кудаЪ снес запасы продовольствия,Ъ и

велелЪЪ замуроватьЪЪ ворота;Ъ иЪ вотЪЪ марсельцыЪ сЪ непостоянством,Ъ вполне

закономерным,Ъ когдаЪ чаша страданий бывает переполнена, возненавидели того,

когоЪЪ почиталиЪ ранееЪ своимЪ кумиром,Ъ обложилиЪ егоЪ домЪ трупами,Ъ желая

распространить заразу, и даже перебрасывали мертвецов через стены, дабы чума

сгубила его вернее. Итак, епископ,Ъ поддавшисьЪ последней слабости, надеялся

найти убежище среди разгула смерти, а мертвые падалиЪ ему на голову сЪ неба.

Так и мы должны извлечь изЪ этого примера урок: нет во время чумы и не может

быть островка.Ъ Нет, середины не дано. НадоЪ принять постыдное, ибоЪ каждому

надлежит сделатьЪ выборЪ между ненавистью кЪ БогуЪ и любовьюЪ кЪ нему. А кто

осмелится избрать ненависть к Богу?

ЪЪЪЪ "БратьяЪ мои,Ъ --Ъ продолжалЪ Панлю,Ъ иЪ поЪ егоЪ интонациямЪ прихожане

догадались, что проповедьЪ подходитЪ к концу, -- любовьЪ к БогуЪ --Ъ трудная

любовь.Ъ ЛюбовьЪЪ кЪЪ немуЪ предполагаетЪЪ полноеЪЪ забвениеЪЪ самогоЪ себя,

пренебрежение к своей личности. Но один лишь он может смыть ужас страдания и

гибелиЪ детей,Ъ во всякомЪ случаеЪ лишьЪ одинЪ онЪ можетЪ превратитьЪ егоЪ в

необходимость,Ъ ибоЪ человек не способенЪ этоЪ понять, он можетЪ лишь желать

этого. Вот тот трудный урок, который я желал усвоить вместе с вами. Вот она,

вера,Ъ жестокая в глазахЪ человека и единственно ценная в глазахЪ Господа, к

которойЪ мы и должны приблизиться. Пред лицом столь страшного зрелища все мы

должныЪ стать равными.Ъ На этойЪ вершине всеЪ сольетсяЪ и все сравняется,Ъ и

воссияет истинаЪ изЪ видимой несправедливости. Вот почему во многихЪ церквах

ЮгаЪ ФранцииЪ погибшиеЪ отЪ чумы покоятсяЪ подЪ плитамиЪ церковныхЪ хоровЪ и

священнослужители обращаются к своей пастве сЪ высоты этих могил,Ъ и истины,

которые они проповедуют, воссияют из этогоЪ пепла, куда,Ъ увы,Ъ внеслиЪ свою

лепту и малые дети".

ЪЪЪЪ Когда Риэ выходилЪ из церкви, шквальный ветерЪ ворвался вЪ полуоткрытые

двери, ударил в лицо расходившимся по домам прихожанам. Ветер нагнал в собор

запахиЪ дождя, мокрого асфальта, и молящиеся, ещеЪ не достигнув паперти, уже

знали, какимЪ откроется перед их глазами город. Впереди доктора шли старичок

священникЪ с молодым диаконом, обаЪ боролисьЪ сЪ порывами ветра, норовившего

унести их шляпы. Старичок даже во времяЪ этой неравной борьбы неЪ переставал

обсуждатьЪ проповедь.Ъ ОнЪ отдавалЪ должное красноречию отцаЪ Панлю, ноЪ его

заделаЪ смелостьЪ высказанныхЪ проповедникомЪ мыслей.Ъ ОнЪ находил,Ъ чтоЪЪ в

проповеди звучала не столько сила, сколько тревога и что священнослужитель в

возрастеЪ отцаЪ ПанлюЪ не имеетЪ права тревожиться.Ъ МолодойЪ диаконЪ нагнул

голову, надеясь уклониться от ударов ветра, и заверил, что он часто бывает у

отца Панлю, что он в курсе происшедшей с ним эволюции, что трактат его будет

еще более смелым и, возможно, даже не получит imprimature‡.

ЪЪЪЪ --Ъ КакаяЪ уЪ негоЪ все-такиЪ главнаяЪ идея?Ъ --Ъ допытывалсяЪ старичок

священник.

ЪЪЪЪ Они вышлиЪ ужеЪ на паперть, ветер с воем накинулся на них,Ъ и диакон не

сразу ответил. Воспользовавшись минутой затишья, он сказал только:

ЪЪЪЪ --Ъ ЕслиЪ священнослужитель обращаетсяЪ за помощью кЪ врачу,Ъ тут явное

противоречие.

ЪЪЪЪ Тарру, которому РиэЪ пересказал проповедь отцаЪ Панлю,Ъ заметил, что он

самЪ лично зналЪ священника, который воЪ время войныЪ потерялЪ веру,Ъ увидев

юношу, лишившегося глаз.

ЪЪЪЪ --Ъ ПанлюЪ прав, -- добавил Тарру. -- КогдаЪ невинное существо лишается

глаз,Ъ христианинЪ можетЪ толькоЪ илиЪ потерять веру,Ъ илиЪ согласиться тоже

остаться без глаз. Панлю не желает утратить веры, он пойдет до конца. Это-то

он и хотел сказать.

ЪЪЪЪ Возможно,ЪЪ замечаниеЪ ТарруЪ прольетЪ известныйЪ светЪ наЪ последующие

злосчастныеЪ событияЪ иЪ на поведение самого отца Панлю, загадочное даже для

близких ему людей. Пусть читатель судит об этом сам.

ЪЪЪЪ Так вот,Ъ черезЪ несколькоЪ днейЪ после ЪпроповедиЪ отец ПанлюЪ задумал

перебраться наЪ новуюЪ квартиру.Ъ КакЪ раз в это время в связиЪ сЪ усилением

эпидемии весь город,Ъ казалось, менял своиЪ привычные жилища.Ъ И так жеЪ как

Тарру пришлось выехать изЪ отеля иЪ поселиться у доктора Риэ, точно так же и

отецЪ ПанлюЪ вынужденЪ был выехать из отведеннойЪ ему их орденомЪ квартиры и

перебраться к одной старушке, завзятой богомолке, пока еще пощаженной чумою.

Отец Панлю перебирался на новое жилище с чувством все возраставшей усталости

и страха. И поэтому он сразу же потерялЪ уважение своей квартирохозяйки. Ибо

когда старушка стала горячоЪ восхвалять чудесные прорицанияЪ святойЪ Одилии,

священникЪ выказалЪ легкоеЪЪ нетерпение,ЪЪ чтоЪЪ объяснялось,Ъ конечно,Ъ его

усталостью. ИЪ как ни старался онЪ впоследствии добиться от старушки хотя бы

благожелательногоЪЪ нейтралитета,Ъ емуЪ этоЪ неЪ удалось.ЪЪ СлишкомЪЪ плохое

впечатлениеЪ произвел онЪ тогда,Ъ поначалу.Ъ ИЪ каждыйЪ вечер,Ъ удаляясьЪ из

гостинойЪ вЪ отведенную ему комнату, утопавшую вЪ кружевах, Ъсобственноручно

связанныхЪ хозяйкой,Ъ онЪ виделЪ только ее спину иЪ уносилЪ в памятиЪ сухое:

"Покойной ночи,Ъ отец мой", брошенное через плечо. И одним из таких вечеров,

уже ложасьЪ в постель, он почувствовал, как в висках,Ъ в запястьях, в голове

забушевали, заходили волны лихорадки, таившейся в нем уже несколько дней.

ЪЪЪЪ Все последующее удалось узнать только из рассказов его квартирохозяйки.

Утром она, как обычно, поднялась очень рано. Напрасно прождав своего жильца,

она,Ъ удивленная тем,Ъ что преподобный отец не выходилЪ из спальни, решилась

осторожненькоЪ постучать в дверь. Она обнаружила, чтоЪ онЪ не вставалЪ после

бессонной ночи. Он тяжело дышал, и лицо у него было еще краснее, чем всегда.

ПоЪ ееЪ словам,Ъ онаЪ вполнеЪ вежливоЪ предложилаЪ емуЪЪ вызватьЪ врача,Ъ но

предложение это было отвергнуто с прискорбной резкостью, как она выразилась.

ЕйЪ осталось толькоЪ одно -- уйти прочь. АЪ через некоторое время отец Панлю

позвонил и попросил ее зайти к нему. Он извинился за свою невольную резкость

и заявил,Ъ чтоЪ о чуме не может быть и речи, что он неЪ обнаружилЪ у себя ни

одногоЪ изЪ симптомов, очевидно,Ъ все делоЪ в чрезмернойЪ усталости, ноЪ это

пройдет.Ъ НаЪ что стараяЪ дама с достоинствомЪ возразила,Ъ чтоЪ ежели онаЪ и

предложилаЪ вызвать врача, тоЪ отнюдь не потому,Ъ что встревожилась за себя,

чтоЪ бояться ейЪ нечего, коль скоро ее животЪ и смерть в руке Божьей, просто

онаЪ обеспокоилась состояниемЪ преподобногоЪ отца, такЪ какЪ считает себяЪ в

какой-тоЪ мере ответственной заЪ него.Ъ Но так какЪ он промолчал,Ъ она снова

предложилаЪ вызватьЪ врача, считая, что выполняет свойЪ прямой долг.Ъ Святой

отец сноваЪ отказался, но на сейЪ разЪ присовокупил к своему отказу какие-то

весьма туманные, поЪ словам старой дамы, объяснения. ПонялаЪ она как раз то,

что, на ее взгляд, было непонятным из всей его тирады, а именно: святой отец

отказался призватьЪ врача, потому что это, мол, противоречит егоЪ принципам.

Естественно, она сочла, что разум ее жильца несколько помутилсяЪ отЪ жара, и

ограничилась тем, что принесла ему чашку лекарственного настоя.

ЪЪЪЪ Решившись какЪ можно аккуратнее выполнять свои обязанности,Ъ раз уж так

всеЪ получилось,Ъ квартирохозяйка заглядывала к жильцуЪ регулярно каждые два

часа. БольшеЪ всегоЪ ее поразило лихорадочноеЪ возбуждение,Ъ неЪ оставлявшее

больного вЪ течениеЪ всего дня. Он то откидывалЪ одеяло, тоЪ снова натягивал

его,Ъ всеЪ времяЪ проводилЪ ладоньюЪ поЪ влажномуЪ лбуЪ и, приподнявшисьЪ на

подушках, пытался откашляться, кашель у него был какой-то странный, хриплый,

сдавленныйЪ и в то же время влажный, словно все внутри у него отрывалось. Со

стороныЪ казалось,Ъ будто он стараетсяЪ выхаркнуть изЪ гортани душившиеЪ его

кускиЪ ваты.Ъ ПослеЪ этихЪ приступовЪ он падал наЪ подушки,Ъ видимо,Ъ совсем

обессилев. Потом он снова приподнимался и несколько секунд смотрел куда-то в

стену,Ъ иЪ смотрелЪ сЪ неестественнойЪ пристальностью,ЪЪ пожалуйЪ ещеЪ более

лихорадочной,Ъ чем предшествующее возбуждение.Ъ НоЪ стараяЪ дамаЪ все еще не

решаласьЪЪ вызватьЪЪ врача,ЪЪ боясь ЪЪраздражитьЪ больного.ЪЪ Впрочем,ЪЪ эта

действительно устрашающая на вид болезньЪ могла оказаться приступами обычной

лихорадки.

ЪЪЪЪ ОднакоЪ к вечеру онаЪ набраласьЪ храбрости еще разЪ поговорить сЪ отцом

ПанлюЪ иЪ получилаЪ весьмаЪ невразумительныйЪЪ ответ.Ъ ОнаЪЪ повторилаЪ свое

предложение, но тутЪ святой отецЪ приподнялся на .постели и, хотя задыхался,

вполне раздельноЪ проговорил, что не желает показываться врачам. ПослеЪ этих

словЪ хозяйкаЪ решилаЪ подождатьЪ утраЪ и,Ъ еслиЪ состояниеЪ отцаЪ ПанлюЪ не

улучшится,Ъ позвонить поЪ телефону в агентство Инфдок, благо соответствующий

номер десяткиЪ разЪ наЪ день повторялиЪ по радио. Все такЪ же неукоснительно

выполняяЪ своиЪЪ обязанности,Ъ онаЪ решилаЪ заходитьЪЪ кЪ больномуЪ ночьюЪ и

присматривать за ним. Но вечером, дав ему чашку свежего настоя, она прилегла

наЪ минуткуЪ иЪ проснуласьЪ толькоЪ наЪ заре.Ъ Первым деломЪ она побежалаЪ к

больному.

ЪЪЪЪ ОтецЪ ПанлюЪ лежал без движения.Ъ Вчерашняя багровостьЪ кожиЪ сменилась

мертвенной бледностью, темЪ болееЪ впечатляющей, что чертыЪ лица не потеряли

своей округлости. Больной неЪ отрываясь смотрел наЪ лампочку с разноцветными

хрустальнымиЪЪЪ подвесками,ЪЪ висевшуюЪЪЪ надЪЪ кроватью.ЪЪЪ ПриЪЪ появлении

квартирохозяйки он повернулЪ к нейЪ голову.Ъ По ееЪ словам, Ъвид у негоЪ был

такой,Ъ будто всюЪ ночьЪ егоЪ билиЪ и к утруЪ онЪ отЪ слабостиЪ ужеЪ потерял

способностьЪ реагироватьЪ на происходящее.Ъ Она осведомилась,Ъ какЪ онЪ себя

чувствует.Ъ ИЪ онЪ ответилЪ сЪ тойЪ жеЪ странной,ЪЪ поразившейЪ старуюЪ даму

отрешенностью, что чувствует себя плохо, но что врача звать нет надобности и

пустьЪ его просто отправят в лазарет, согласно существующим правилам. Старая

дама в испуге бросилась к телефону.

ЪЪЪЪ Риэ прибыл в полдень. Выслушав рассказ старушки, он сказал только,Ъ что

отец Панлю совершенно прав, но что, к сожалению, его позвали слишком поздно.

ОтецЪ ПанлюЪ встретилЪ егоЪ всеЪ такЪ жеЪ безучастно.Ъ Риэ освидетельствовал

больного и,Ъ к великому своему изумлению, неЪ обнаружил никакихЪ характерных

симптомовЪ бубонной или легочной чумы, кромеЪ удушья и стеснения в груди. Но

так или иначе, пульс был такой слабый, а общееЪ состояние такоеЪ угрожающее,

что надежды почти не оставалось.

ЪЪЪЪ -- У вас нет никаких характерных симптомов этой болезни,Ъ -- сказал Риэ

отцу Панлю. -- Но поскольку нет и полной ясности, я обязан вас изолировать.

ЪЪЪЪ ОтецЪ ПанлюЪ как-тоЪ странноЪ улыбнулся, словноЪ быЪ изЪ любезности,Ъ и

промолчал. Риэ вышелЪ вЪ соседнююЪ комнатуЪ позвонитьЪ поЪ телефонуЪ и снова

вернулся в спальню. Он взглянул на отца Панлю.

ЪЪЪЪ -- Я останусь при вас, -- ласково проговорил он.

ЪЪЪЪ Больной, казалось,Ъ приободрился при этихЪ словахЪ и поднял наЪ доктора

чуть потеплевшие глаза. Потом он произнес, так мучительно выговаривая слова,

что доктор не понял, звучит ли в его голосе печаль или нет.

ЪЪЪЪ --Ъ Спасибо,Ъ -- сказалЪ Панлю. --Ъ НоЪ уЪ священнослужителей не бывает

друзей. Все свои чувства они вкладывают в свою веру.

ЪЪЪЪ ОнЪ попросилЪ датьЪ ему распятие, висевшее в головах кровати, и,Ъ когда

просьба его была выполнена, отвернулся и стал смотреть на распятие.

ЪЪЪЪ В лазарете отецЪ Панлю не открылЪ рта.Ъ Словно бесчувственная вещь,Ъ он

подчинялся всем предписанным процедурам, но распятия из рук уже не выпускал.

Однако случайЪ его был неясен. Риэ терзался сомнениями. Это была чума, и это

неЪЪ былоЪ чумой.Ъ Впрочем,Ъ вЪ течениеЪ последнегоЪ времениЪ ей,Ъ казалось,

доставляетЪ удовольствие путатьЪ карты диагностики. НоЪ в случае отца Панлю,

как выяснилось в дальнейшем, эта неопределенность особого значения не имела.

ЪЪЪЪ Температура подскочила. КашельЪ стал еще более хриплым и мучил больного

весь день. Наконец к вечеру отцу Панлю удалось выхаркнуть душившую его вату.

МокротаЪ былаЪ окрашенаЪ кровью.Ъ КакЪ ниЪ бушевалаЪ лихорадка,Ъ отецЪ Панлю

по-прежнему безучастноЪ глядел вокруг,Ъ и, когда на следующееЪ утро санитары

обнаружилиЪ ужеЪ застывшееЪ тело,Ъ наполовину сползшееЪ с койки, взглядЪ его

ничего не выражал. На карточке написали: "Случай сомнительный".

ЪЪЪЪ В том году ДеньЪ всехЪ святых[32] прошел совсем не так, как проходил он

обычно. Конечно, сыгралаЪ тут свою роль и погода. Погода резко переменилась,

иЪ наЪ смену запоздалой жареЪ неожиданно пришла осенняяЪ прохлада.Ъ КакЪ и в

предыдущие годы, не переставая свистел холодный ветер. Через все небо бежали

пухлые облака, погружая в тень попадавшиеся наЪ их пути дома, но,Ъ стоило им

проплыть, все снова заливал холодный золотистыйЪ свет ноябрьского солнца. На

улицах появились первые непромокаемыеЪ плащи. Удивительное дело, вскоре весь

город шуршал от прорезиненных блестящих тканей. Оказалось, газеты напечатали

сообщение о том, что двести лет назадЪ в годину великой чумы на юге Франции,

врачи, стремясь уберечься от заразы, ходили в промасленной одежде. Владельцы

магазиновЪ сумели использовать этоЪ обстоятельство иЪ выбросилиЪ на прилавки

всякую вышедшую из модыЪ заваль, с помощью которой наши сограждане надеялись

защитить себя от бацилл.

ЪЪЪЪ НоЪ какЪ ни очевидны былиЪ приметыЪ осени, все мы помнилиЪ и знали, что

кладбищаЪ вЪ этотЪ день покинуты. ВЪ прошлые годы трамваи были полны пресным

запахом хризантем, и женщины группкамиЪ направлялись туда, где покоилисьЪ их

близкие, чтобы украситьЪ цветамиЪ родные могилы. РаньшеЪ вЪ этотЪ день живые

пыталисьЪ вознаградить покойного за то одиночество иЪ забвение, в котором он

пребывалЪ столькоЪ месяцев подряд.Ъ Но в этомЪ годуЪ никто не желал думать о

мертвых. Ведь о них и без того думали слишком много. И странно было бы снова

навещать родную могилу, платить дань легкомуЪ сожалению и тяжкой меланхолии.

Теперь покойники не были, как прежде, просто чем-то забытым, к кому приходят

разЪ в году ради очисткиЪ совести. Они стали непрошеными втирушами,Ъ которых

хотелосьЪ поскорееЪ забыть.Ъ ВотЪ почемуЪ праздник всехЪ святых в этомЪ году

получилсяЪ какой-тоЪ неестественный.Ъ Коттар,Ъ который,Ъ поЪ мнениюЪЪ Тарру,

становилсяЪ все ядовитееЪ наЪ язык,Ъ сказал, чтоЪ теперь уЪ нас каждыйЪ день

праздник мертвых.

ЪЪЪЪ ИЪ действительно,Ъ все веселееЪ в печи крематорияЪ разгорался фейерверк

чумы.Ъ Правда,Ъ смертность вроде бы стабилизовалась. Но казалось, будто чума

уютненькоЪ расположилась наЪ высшей точке и отнынеЪ вносит в свои ежедневные

убийства старательность и аккуратность исправного чиновника. По мнению людей

компетентных,Ъ этоЪ был, поЪ сути дела, добрыйЪ знак.Ъ Так, например, доктор

Ришар считалЪ крайне обнадеживающим тот факт, что криваяЪ смертности,Ъ резко

поднявшись, пошлаЪ потомЪ ровно. "Прекрасная,Ъ чудесная кривая",Ъ -- твердил

Ришар.Ъ ОнЪ уверял, что эпидемия уже достигла, как он выражался, потолка.Ъ И

поэтомуЪ ей остается только падать. В этом он видел заслугу доктора Кастеля,

вернее, его новойЪ сыворотки,Ъ которая и на самомЪ деле вЪ некоторых случаях

неожиданноЪ давала прекрасные результаты. Старик Кастель не перечил,Ъ но, по

его мнению, ничегоЪ предсказывать еще нельзя,Ъ так как из историиЪ известно,

что эпидемия неожиданно делает резкие скачки. Префектура, уже давно горевшая

желаниемЪ внести успокоение вЪ умыЪ оранцев, что было весьма затруднительно,

принимаяЪ воЪ внимание чуму,Ъ предложила собратьЪ врачей ЪсЪ тем, чтобыЪ они

составилиЪ соответствующийЪ доклад,Ъ как вдругЪ чумаЪ унесла также и доктора

Ришара, и именно тогда, когда кривая достигла потолка.

ЪЪЪЪ Узнав об этом безусловноЪ впечатляющем случае,Ъ впрочем ровно ничего не

доказывавшем,Ъ городскиеЪ властиЪ сразуЪ жеЪ впалиЪ лЪ пессимизм,Ъ стольЪ же

необоснованный, как и оптимизм, которому за неделю доЪ того они предавались.

Кастель же стал просто-напростоЪ готовить свою сыворотку еще тщательнее, чем

прежде. Так илиЪ иначе,Ъ не осталосьЪ ниЪ одногоЪ общественногоЪ здания,Ъ не

превращенного вЪ больницу или в лазарет,Ъ и если до сих пор неЪ посягнули на

префектуру, то лишь потому, что надо было иметь какое-то место для различных

сборищ. Не в общем-то, и именно в силу относительной стабилизации эпидемии в

этот период, санитарная служба,Ъ организованнаяЪ Риэ,Ъ вполне справлялась со

своимиЪ задачами. Врачи и санитары, трудившиесяЪ на износ,Ъ могли надеяться,

что ужЪ больших усилий от них не потребуется. Им надо былоЪ только как можно

аккуратнее,Ъ еслиЪ уместноЪ употребитьЪ здесьЪ этоЪЪ слово,Ъ выполнятьЪ свой

нечеловеческий долг.Ъ Легочная форма чумыЪ -- сначалаЪ было зарегистрировано

лишь несколько ее случаев -- теперь быстро распространилась по всему городу,

так,Ъ словноЪ ветерЪ разжигалЪ иЪ поддерживал пожар в грудиЪ людей. Больные,

которых мучилаЪ кровавая рвота, погибали значительноЪ скорее. При этой новой

формеЪ болезни следовалоЪ ждать более быстрогоЪ распространенияЪ заразы.Ъ Но

мненияЪ специалистовЪ на сей счет расходились.Ъ В целях большей безопасности

медицинскийЪЪ персоналЪЪЪ продолжалЪЪ работатьЪЪЪ вЪЪЪ масках,ЪЪ пропитанных

дезинфицирующим составом. На первый взгляд эпидемия должна была бы шириться.

НоЪЪ посколькуЪЪ случаиЪЪ заболеванияЪЪ бубоннойЪЪ чумойЪ сталиЪ реже,Ъ итог

сбалансировался.

ЪЪЪЪ МеждуЪ прочим, городским властям иЪ без того было о чем тревожиться ---

продовольственныеЪ затрудненияЪ все больше росли.Ъ Спекулянты,Ъ понятно,Ъ не

осталисьЪ вЪ сторонеЪ иЪ предлагали поЪ баснословным ценамЪ продуктыЪ первой

необходимости, уже исчезнувшие с рынка. Бедные семьи попали в весьма тяжелое

положение,Ъ тогдаЪ какЪ богатыеЪ почтиЪ ни в чем неЪ испытывалиЪ недостатка.

КазалосьЪЪ бы,ЪЪ чумаЪ должнаЪ былаЪ укрепитьЪ узыЪ равенстваЪ междуЪ нашими

согражданамиЪ именно из-заЪ тойЪ неумолимойЪ беспристрастности,Ъ с какой она

действовала по своему ведомству,Ъ а получилось наоборот -- эпидемияЪ вЪ силу

обычной игры эгоистическихЪ интересов ещеЪ больше обострилаЪ в сердцах людей

чувствоЪ несправедливости.Ъ Разумеется,Ъ за нами сохранялосьЪ совершеннейшее

равенствоЪ смерти,Ъ но вот его-тоЪ никтоЪ неЪ желал. Бедняки, страдавшиеЪ от

голода, тоскливо мечтали о соседних городах и деревнях, где живут свободно и

где хлеб не стоит таких бешеных денег. РазЪ ихЪ не могутЪ досытаЪ накормить,

пустьЪ тогда позволятЪ уехатьЪ -- таковы были их чувства, возможно не совсем

разумные. Словом, кончилось тем, что на стенах домов стал появляться лозунг.

"Хлеба илиЪ воли",Ъ а иной раз его выкрикивали вслед проезжавшемуЪ префекту.

Эта ироническая фраза послужила сигналом к манифестациям, и, хотяЪ их быстро

подавили, все понимали, насколько дело серьезно.

ЪЪЪЪ Естественно,Ъ газеты поЪ приказуЪ свыше действовалиЪ в духеЪ оголтелого

оптимизма. Если верить им, то наиболее характерным для годиныЪ бедствия было

"исключительное спокойствие и хладнокровие, волнующий пример которого давало

население". Но в наглухо закрытом городе, гдеЪ ничто не оставалосьЪ в тайне,

никто не обманывалсяЪ насчет "примера", даваемогоЪ нашим сообществом.Ъ Чтобы

составитьЪ себеЪЪ верноеЪ представлениеЪЪ оЪ вышеуказанномЪЪ спокойствииЪЪ и

хладнокровии, достаточно было заглянуть в карантин или вЪ "лагерь изоляции",

организованныйЪ нашимиЪ властями. СлучилосьЪ так,Ъ чтоЪ рассказчик,Ъ занятый

другимиЪ делами,Ъ сам вЪ нихЪ не бывал. Потому-тоЪ онЪ можетЪ лишьЪ привести

свидетельство Тарру.

ЪЪЪЪ ТарруЪ иЪ в самомЪ деле рассказалЪ в своем дневнике оЪ посещении такого

лагеря, устроенного на городском стадионе, кудаЪ он ходил вместе с Рамбером.

Стадион расположен почти у самых городских ворот и одной стороной выходит на

улицу,Ъ где бегают трамваи, аЪ другойЪ -- на обширные пустыри,Ъ тянущиеся до

границыЪ плато,Ъ наЪ которомЪ возведенЪ город.Ъ Он обнесен бетоннойЪ высокой

оградой, и достаточноЪ поэтому было поставить у всех четырех воротЪ часовых,

чтобыЪ затруднить побеги.Ъ Кроме того, отделенные высокойЪ стеной отЪ улицы,

несчастные,Ъ угодившиеЪ в карантин,Ъ могли неЪ боятьсяЪ досужего любопытства

прохожих. Зато в течение всего дня на стадионе слышно было, как совсем рядом

проходятЪ сЪ грохотомЪ невидимые отсюда трамваи, и по тому,Ъ какЪ крепчалЪ в

определенныеЪ часы гул толпы,Ъ отрезанные от мира бедолаги догадывались, что

народ идет с работы или на работу. Таким образом, они знали, что жизнь, куда

им нынеЪ заказан доступ, продолжается всего в нескольких метрах от них и что

бетонные стены разделяют две вселенные, более чуждые друг другу, чем если бы

даже они помещались на двух различных планетах.

ЪЪЪЪ Тарру и Рамбер решили отправиться на стадион в воскресенье после обеда.

СЪ нимиЪ увязалсяЪ Гонсалес,Ъ тот самый футболист;Ъ РамберЪ разыскалЪ егоЪ и

уговорил взять на себя наблюдение за сменой караула у ворот стадиона. Рамбер

обещал представить его начальнику лагеря. Встретившись со своими спутниками,

ГонсалесЪ сообщил,Ъ чтоЪ какЪ разЪ в этотЪ час, ясно,Ъ доЪ чумы, онЪ начинал

переодеваться,Ъ готовясь к матчу. Теперь,Ъ когда все стадионы реквизировали,

податься былоЪ некуда, и Гонсалес чувствовалЪ себя чутьЪ ли не бездельником,

даже вид у негоЪ был соответствующий. Именно по этой причине он и согласился

взять на себя дежурство в лагере,Ъ но при условии, что работать будет только

в последние дни недели. Небо затянулоЪ облаками, и Гонсалес,Ъ задрав голову,

печально заметил, что такая погодка --Ъ не дождливаяЪ и не солнечнаяЪ -- для

футболаЪ самоеЪ милоеЪ дело. В меру отпущенного емуЪ природой красноречия он

старался передать слушателям запах втираний, стоявший в раздевалке, давку на

трибунах,Ъ яркиеЪ пятнаЪ маек наЪ буромЪ поле,Ъ вкусЪ лимонаЪ илиЪ шипучки в

перерыве,Ъ покалывающейЪ пересохшую глоткуЪ тысячьюЪ ледяных иголочек. Тарру

отмечает, чтоЪ во время всегоЪ путиЪ по выбитым улочкам предместья футболист

беспрерывно гнал перед собойЪ первыйЪ попавшийся камешек. Он пытался послать

егоЪ прямо в решеткуЪ водосточной канавы и, если это удавалось,Ъ громогласно

возглашал: "Один ноль в мою пользу". ДокуривЪ сигарету,Ъ он ловко выплевывал

ее в воздух и старался на лету подшибить ногой. У самого стадиона игравшие в

футбол ребятишки запустили в их сторону мяч, и Гонсалес не поленился сбегать

за ним и вернул его обратно точнейшим ударом.

ЪЪЪЪ НаконецЪ ониЪ вошлиЪ наЪ стадион. Все трибуны былиЪ полны.Ъ Но наЪ поле

тесными рядами стояло несколькоЪ сотен красных палаток, внутри которых,Ъ они

заметили еще издали, находилисьЪ носилки и узлы сЪ пожитками. Трибуны решено

было не загромождать, чтобы интернированные могли посидетьЪ там в укрытии от

дождяЪ илиЪ палящегоЪ солнца.Ъ НоЪ сЪ закатом им полагалосьЪ расходитьсяЪ по

палаткам. Под трибунами помещалось душевое отделение, егоЪ подремонтировали,

аЪЪ раздевалкиЪ переоборудовалиЪ подЪ канцеляриюЪ иЪ медпункты.Ъ Большинство

интернированныхЪ облюбовалиЪ трибуны.Ъ НекоторыеЪ бродилиЪ поЪЪ проходам.Ъ А

кое-кто, присевЪ наЪ корточкиЪ у входаЪ вЪ свою палатку, рассеянноЪ озирался

вокруг. У сидевших на трибунах был пришибленный вид, казалось, ониЪ все ждут

чего-то.

ЪЪЪЪ -- А что они делают целыми днями? -- обратился Тарру к Рамберу.

ЪЪЪЪ -- Ничего не делают.

ЪЪЪЪ И действительно, почтиЪ всеЪ сидели вяло, опустив руки,Ъ раскрыв пустые

ладони. Странное впечатление производилоЪ это огромное скопище неестественно

молчаливых людей.

ЪЪЪЪ -- В первые дни здесь оглохнуть можно было, --Ъ пояснил Рамбер. -- Ну а

потом, со временем, почти перестали разговаривать.

ЪЪЪЪ Если верить записям Тарру, то он вполне понимал этих несчастных, он без

трудаЪ представилЪ себе,Ъ какЪ вЪ первыеЪ дни,Ъ набившисьЪ вЪ палатки,ЪЪ они

вслушиваютсяЪ в нудноеЪ жужжаниеЪ мухЪ или скребут себя чуть не до крови,Ъ а

когда попадается сочувствующаяЪ пара ушей, вопят о своем гневе или страхе...

Но с тех пор как лагерь переполнился народом, таких сочувствующих попадалось

всеЪ меньше. Поэтому приходилось молчать и подозрительно коситься на соседа.

Казалось, что и в самом деле с серенького, ноЪ все жеЪ лучистого неба кто-то

сеет на этот алый лагерь подозрительность и недоверие.

ЪЪЪЪ Да, вид уЪ всех у нихЪ был недоверчивый.Ъ Раз их отделили от остального

мира, значит,Ъ этоЪ неспроста, иЪ лицаЪ у нихЪ всех стали одинаковые,Ъ как у

людей, которые в чем-то пытаютсяЪ оправдатьсяЪ и мучатся страхом. На кого бы

ни падал взглядЪ Тарру, каждыйЪ праздно озирался вокруг,Ъ видимо, страдая от

все абстрагирующей разлуки с тем, что составляло смысл егоЪ жизни. И так как

они не могли с утраЪ до ночи думать о смерти, они вообще ни о чем не думали.

Они были как бы в отпуску. "Но самое страшное, -- записал Тарру, -- что они,

забытые, понимают это. Тот, кто их знал, забыл, потому что думал о другом, и

этоЪ вполне естественно.Ъ АЪ тот,Ъ кто их любит, тожеЪ их забыл, потомуЪ что

сбилсяЪ с ног, хлопоча об их же освобождении и выискивая разные ходы. Думая,

как быЪ поскорее освободитьЪ своихЪ близкихЪ из пленения, он уже не думает о

том,Ъ когоЪ надоЪ освободить. И этоЪ тоже вполне в порядке вещей. ИЪ в конце

концов видишь, что никто неЪ способен по-настоящему думать ни о ком,Ъ даже в

часыЪ самых горьких испытаний. ИбоЪ думать по-настоящемуЪ о ком-то -- значит

думатьЪ оЪ немЪ постоянно,Ъ минутаЪ заЪ минутой,Ъ ничем отЪ этихЪ мыслейЪ не

отвлекаясь:Ъ ниЪ хлопотамиЪ поЪ хозяйству,Ъ ниЪ пролетевшей мимоЪ мухой,Ъ ни

принятиемЪ пищи,Ъ ни зудом.Ъ НоЪ всегда были и будут мухи и зуд.Ъ Вот почему

жизнь очень трудная штука. И вот они-то прекрасно знают это".

ЪЪЪЪ КЪ ним подошелЪ начальник лагеря иЪ сказал, что их желает видетьЪ некий

мсьеЪ Отон. Усадив Гонсалеса в своем кабинете, начальникЪ отвелЪ остальных к

трибуне,Ъ где в стороне сидел мсье Отон, поднявшийся приЪ их приближении. Он

был одет как и на воле, даже не расстался с туго накрахмаленным воротничком.

Одну только перемену обнаружилЪ в нем Тарру -- пучкиЪ волос уЪ висков нелепо

взъерошилисьЪ и шнурок наЪ одном ботинкеЪ развязался. Вид уЪ следователя был

усталый, и ни разу он не поглядел собеседникам в лицо. Он сказал, что рад их

видеть и что он просит передатьЪ свою благодарность доктору Риэ заЪ все, что

тот сделал.

ЪЪЪЪ Рамбер и Тарру промолчали.

ЪЪЪЪ -- Надеюсь, --Ъ добавилЪ следователь после короткой паузы, --Ъ надеюсь,

что Жак не слишком страдал.

ЪЪЪЪ Впервые Тарру услышал, как мсье Отон произносит имя сына, и понял, что,

значит, естьЪ ещеЪ и другие перемены. Солнце катилось к горизонту,Ъ иЪ лучи,

прорвавшисьЪ в щелку между двухЪ облачков, косо освещали трибуныЪ и золотили

лица разговаривавших.

ЪЪЪЪ -- Правда, правда, -- ответил Тарру, -- он совсем не мучился.

ЪЪЪЪ Когда ониЪ ушли,Ъ следовательЪ такЪ иЪ остался стоять,Ъ глядя в сторону

заходящего солнца.

ЪЪЪЪ Они заглянули в кабинетЪ начальникаЪ попрощатьсяЪ с Гонсалесом, который

изучал график дежурств. Футболист пожал им руки и рассмеялся.

ЪЪЪЪ -- Хоть в раздевалку-то попал, -- сказал он, -- и то ладно.

ЪЪЪЪ НачальникЪ повелЪ гостейЪ кЪ выходу,Ъ но ЪвдругЪ надЪ трибунамиЪ что-то

оглушительно затрещало.Ъ ПотомЪ громкоговорители,Ъ те самые,Ъ чтоЪ вЪ лучшие

временаЪ сообщалиЪ публикеЪ результатыЪ матчаЪ илиЪ знакомилиЪ ее с составом

команд, гнусавоЪ потребовали, чтобы интернированные расходились по палаткам,

такЪ как сейчас начнут раздавать ужин. Люди не спеша спускались с трибунЪ и,

еле волоча ноги, направлялисьЪ к палаткам.Ъ Когда всеЪ разбрелись, появились

два небольших электрокара, такие бывают на вокзалах, и медленно поползлиЪ по

проходу междуЪ палатками,Ъ неся на себе дваЪ больших котла. Люди протягивали

навстречуЪ им обе руки, дваЪ черпакаЪ нырялиЪ вЪ дваЪ котлаЪ иЪ выплескивали

содержимое вЪ двеЪ протянутые тарелки. ЗатемЪ электрокарЪ двигался дальше. У

следующей палатки повторялась та же процедура.

ЪЪЪЪ -- Научная постановка дела, -- сказал Тарру начальнику.

ЪЪЪЪ -- А как же, -- самодовольно подтвердил начальник,Ъ пожимая посетителям

на прощание руки, -- конечно, по-научному.

ЪЪЪЪ Сумерки уже спустились, небо очистилось. На лагерь лилсяЪ мягкий, ясный

свет. ВЪ мирный вечерний воздух соЪ всех сторонЪ подымалось звяканье ложек и

тарелок.Ъ НизкоЪ надЪ палаткамиЪ скользили летучиеЪ мыши иЪ исчезалиЪ так же

внезапно, какЪ появлялись.Ъ По туЪ сторону оградыЪ проскрежеталЪ наЪ стрелке

трамвай.

ЪЪЪЪ -- Бедняга следователь, -- пробормотал Тарру, выходя за ворота. -- Надо

бы для него что-нибудь сделать. Да как помочь законнику?

ЪЪЪЪ Были в нашемЪ городе ещеЪ и другиеЪ лагеря,Ъ и в немалом количестве, но

рассказчикЪ неЪ будетЪ оЪ нихЪ говоритьЪ поЪ вполнеЪЪ понятнымЪ соображениям

добросовестностиЪ иЪ за отсутствием точной информации. Единственное, чтоЪ он

можетЪ сказать,Ъ --Ъ такЪ этоЪ то,ЪЪ чтоЪ самосуществованиеЪ такихЪ лагерей,

доносящийсяЪЪ оттудаЪЪЪ запахЪЪЪ людскойЪЪЪ плоти,ЪЪЪ оглушительныйЪЪЪ голос

громкоговорителейЪ наЪ закате, стены, скрывающие тайнуЪ и страхЪ передЪ этим

окаяннымЪ местом, -- все это тяжелым грузом ложилось на души наших сограждан

иЪ еще большеЪ увеличивало смятение,Ъ тяготило всех своимЪ присутствием. Все

чаще возникали стычки с начальством, происходили различные инциденты.

ЪЪЪЪ Тем временем, к концу ноября, уже начались холодные утренники. Ливневые

дожди,Ъ неЪ скупясь, обмылиЪ плиты мостовой, чистенькиеЪ безоблачныеЪ небеса

лежали над доведенными до блескаЪ улицами.Ъ Солнце,Ъ ужеЪ потерявшееЪ летнюю

силу, каждоеЪ утро заливало нашЪ город холодным ярким светом.Ъ АЪ кЪ вечеру,

напротив, воздух сноваЪ теплел. Как-то вЪ один из таких вечеров ТарруЪ решил

приоткрыть свою душу доктору Риэ.

ЪЪЪЪ Часов в десять вечера, после длинного утомительного дня, Тарру вызвался

проводить Риэ, решившегоЪ навестить старика астматика.Ъ НадЪ крышами старого

кварталаЪ кроткоЪ поблескивало небо. МягкийЪ ветерок бесшумно пробегал вдоль

темныхЪ перекрестков.Ъ СтарикЪ астматикЪЪ встретилЪ ихЪ болтовней,Ъ чутьЪ не

оглушившей гостейЪ после тишины улиц. Старик сразу же заявил, что многиеЪ не

согласны, что куски пожирнее всегда достаютсяЪ одним и тем же, что повадился

кувшин по воду ходить,Ъ тут ему и голову сломить,Ъ что; возможно, -- и он от

удовольствия дажеЪ рукиЪ потерЪ --Ъ будет хорошенькаяЪ заваруха. Пока доктор

осматривал его, он болтал без умолку, комментируя последние события.

ЪЪЪЪ НадЪ головойЪ уЪ них послышались шаги. Поймав удивленный взглядЪ Тарру,

старушка, жена астматика, объяснила, что, должно быть, это на крыше, то есть

на террасе, сошлись соседки. И тут же им было сообщено, что оттуда, с крыши,

очень красивый вид и что многие террасы примыкают вплотную друг к другу, так

что местные женщины ходят к соседям в гости, не спускаясь в комнаты.

ЪЪЪЪ -- Верно, --Ъ подхватил старик. --Ъ Если хотите, подымитесь. Воздух там

свежий.

ЪЪЪЪ На террасе, где стояло три стула, было пусто. Справа,Ъ насколько хватал

глаз,Ъ видны были сплошные террасы, примыкавшиеЪ вдалеке к чему-тоЪ темному,

каменистому,Ъ вЪ чемЪ обаЪ призналиЪ первый прибрежныйЪ холм.Ъ Слева,Ъ бегло

скользнув по двум-трем улочкам и невидимому отсюдаЪ порту, взгляд упирался в

линию горизонта, где в еле заметном трепетании море сливалось с небом. А над

тем, что,Ъ какЪ ониЪ знали,Ъ былоЪ грядойЪ утесов,Ъ через ровныеЪ промежутки

вспыхивал свет, самого источника света отсюда не было видно: это еще с весны

продолжали вращатьсяЪ фары маяка, указываяЪ путь судам, которые направлялись

теперьЪ в другиеЪ порты. ВЪ чистомЪ после шквальных ветров, глянцевитом небе

горели первозданнымЪ блеском звезды, и далекийЪ свет маякаЪ время от времени

примешивал к ним свой преходящий пепельный луч. Ветер нес запахи пряностей и

камня. Кругом стояла ничем не нарушаемая тишина.

ЪЪЪЪ -- Хорошо, -- сказал Риэ, усевшись на стул, -- такое впечатление, будто

чума никогда сюда не добиралась.

ЪЪЪЪ Тарру стоял, повернувшись к нему спиной, и смотрел на море.

ЪЪЪЪ -- Да, -- ответилЪ онЪ неЪ сразу. --Ъ Хорошо. ОнЪ шагнул, селЪ рядомЪ с

докторомЪ и внимательно посмотрел емуЪ в лицо. Трижды поЪ небуЪ пробежал луч

маяка. ИзЪ глубокой щелиЪ улицы доносилсяЪ грохотЪ посуды.Ъ В соседнемЪ доме

тихонько скрипнула дверь.

ЪЪЪЪ -- Риэ, -- самым естественным тоном проговорил Тарру, -- вы никогдаЪ не

пытались узнать, что я такое? Надеюсь, вы мне друг?

ЪЪЪЪ -- Да, -- ответил доктор, -- яЪ вамЪ друг. Только доЪ сих пор нам обоим

все как-то времени не хватало.

ЪЪЪЪ --Ъ Прекрасно,Ъ теперьЪ яЪ спокоен.Ъ Не возражаете посвятитьЪ этотЪ час

дружбе?

ЪЪЪЪ Вместо ответа Риэ улыбнулся.

ЪЪЪЪ -- Так вот, слушайте...

ЪЪЪЪ Где-то, неЪ по их улице, проехала машина, и казалось, она слишком долго

катитсяЪ поЪ мокрой мостовой.Ъ Наконец шорох шин стих,Ъ но воцарившуюся было

тишину нарушили далекие невнятные крики. И только потом тишина всей тяжестью

звездЪ и неба обрушилась на обоихЪ мужчин.Ъ Тарру снова поднялся, подошелЪ к

перилам террасы, оперся о них какЪ раз напротив Риэ, который сидел на стуле,

усталоЪ привалившись к спинке. ОнЪ видел неЪ фигуруЪ Тарру, а что-то темное,

большое,Ъ выделявшеесяЪ наЪ фонеЪ неба.ЪЪ НаконецЪ ТарруЪ заговорил,Ъ иЪ вот

приблизительный пересказ его исповеди.

ЪЪЪЪ "ДляЪ простоты начнем,Ъ Риэ,Ъ с того, чтоЪ я был уже чумой пораженЪ еще

прежде, чем попал в ваш город в разгарЪ эпидемии.Ъ Достаточно сказать, что я

такой же, какЪ и все. Но существуют люди, которые не знаютЪ этого, или люди,

которые сумели сжиться с состоянием чумы, и существуют люди, которые знают и

которым хотелось бы вырваться. Так вот, мне всегда хотелось вырваться.

ЪЪЪЪ В юности яЪ жил сЪ мысльюЪ о своейЪ невиновности,Ъ то естьЪ безЪ всяких

мыслей. Я не принадлежу к разряду беспокойных, наоборот,Ъ вступил я в жизнь,

какЪ положеноЪ всем юношам.Ъ ВсеЪ мнеЪ удавалось,Ъ наукиЪ давались легко,Ъ с

женщинами я ладил прекрасно, и если накатывало на меня облачко беспокойства,

оно быстро исчезало. Но в один прекрасный день я начал думать. И тогда...

ЪЪЪЪ Надо сказать, чтоЪ в отличие от вас бедности яЪ неЪ знал. Мой отецЪ был

помощником прокурора, тоЪ есть занимал достаточно видный пост. Внешне это на

нем не отражалось.Ъ Он от природы был человекЪ благодушный, добряк. Мать моя

былаЪ женщинаЪ простая,Ъ передЪ всемиЪ тушевалась,Ъ я ее любил иЪ люблю,Ъ но

предпочитаюЪ оЪ ней неЪ говорить. Отец многоЪ со мнойЪ возился, любилЪ меня,

думаю, даже пытался меня понять.Ъ У него наЪ стороне -- теперь-тоЪ я вЪ этом

уверен -- были интрижки, и, представьте, я ничуть этим не возмущаюсь. Вел он

себяЪ именно так, как полагаетсяЪ себя вести в подобныхЪ случаях, никогоЪ не

шокируя. Короче, человек он был не слишком оригинальный, и теперь, после его

смерти, я понимаю, что прожилЪ он жизнь не как святой, но и дурным человеком

тожеЪ не был. Просто придерживался середины, а кЪ такому сортуЪ людей обычно

испытывают разумную привязанность, и надолго.

ЪЪЪЪ ОднакоЪ имелась у него одна слабость: его настольной книгой был большой

железнодорожный справочникЪ Шэкса. ОнЪ дажеЪ иЪ не путешествовал,Ъ разве что

проводил отпуск вЪ Бретани, гдеЪ у него было маленькое поместьице. Но он мог

вам без запинкиЪ назвать часыЪ прибытияЪ и отбытия поезда ПарижЪ --Ъ Берлин,

порекомендовать наиболее простойЪ маршрут, скажем, изЪ Лиона вЪ Варшаву,Ъ не

говоря ужеЪ о том, что наизусть знал расстояние с точностью до полукилометра

междуЪ любыми столицами, какуюЪ бы выЪ ни назвали. Вот вы, например, доктор,

можетеЪ выЪ сказать,Ъ как проехатьЪ изЪ Бриансона[33] вЪ Шамоникс[34]?Ъ Даже

начальник вокзала и тот задумается.Ъ А отец не задумывался. Каждый свободный

вечер он старался расширить свои знания в этой области и очень ими гордился.

МеняЪ это ужасно забавляло, и я нередко экзаменовал его, проверял ответыЪ по

справочникуЪ и радовался, что он никогда неЪ ошибается. Эти невинные занятия

нас сблизили, так как онЪ ценил воЪ мнеЪ благодарного слушателя. А я считал,

что его превосходство вЪ областиЪ железнодорожных расписаний былоЪ ничуть не

хуже всякого другого.

ЪЪЪЪ Но я увлекся и боюсь преувеличить значение этого честного человека. Ибо

скажуЪ вам,Ъ чтобыЪ покончитьЪ сЪ этимЪ вопросом,Ъ прямогоЪ влиянияЪ наЪ мое

становление отец не имел. Самое большее -- он дал мнеЪ окончательный толчок.

Когда мне исполнилось семнадцать, отецЪ позвал меня в суд послушать его[35].

ВЪ суде присяжных разбиралось какое-то важное дело, и он, вероятно,Ъ считал,

что покажется мне в самом выгодном свете. Думаю также,Ъ он надеялся, что эта

церемония,Ъ способнаяЪ поразитьЪЪ юноеЪ воображение,Ъ побудитЪ меняЪ избрать

профессию,Ъ которую вЪ своеЪ времяЪ выбралЪ себеЪ он.Ъ ЯЪ охотно согласился,

во-первых, хотелЪ сделать отцу удовольствие,Ъ аЪ во-вторых, мне самомуЪ было

любопытно посмотреть и послушать егоЪ в иной роли, не в той,Ъ какую он играл

дома. ВотЪ и все, ни о чем другом я не думал. Все,Ъ что происходит в суде, с

самогоЪ раннего детстваЪ казалось мне вполне естественным и неизбежным, как,

скажем, праздникЪ 14 июля[36]Ъ илиЪ выдача наград приЪ переходеЪ из класса в

класс.Ъ Словом,Ъ представлениеЪ оЪ юстицииЪ уЪ меня было самое расплывчатое,

отнюдь не мешавшее мне жить.

ЪЪЪЪ ОднакоЪ отЪ тогоЪ дняЪ мояЪ память удержала лишьЪ один образЪ --Ъ образ

подсудимого. Думаю, что он и в самом деле былЪ виновен, в чем -- неважно. Но

этотЪ человечекЪ с рыжими редкими волосами, лет примерно тридцати, казалось,

был готовЪ признатьсяЪ во всем, доЪ тогоЪ искреннеЪ страшило его то,Ъ что он

сделал, и то,Ъ что сделают сЪ ним самим,Ъ -- так что через несколько минут я

видел только его, только его одного. Он почему-то напоминал сову, испуганную

чересчурЪ яркимЪ светом. Узел галстука сполз куда-тоЪ под воротничок. Он все

времяЪ грыз ногти,Ъ только наЪ однойЪ руке, наЪ правой...Ъ Короче,Ъ неЪ буду

размазывать, вы,Ъ должно быть, уже поняли, чтоЪ я хочуЪ сказать,Ъ -- онЪ был

живой.

ЪЪЪЪ А я, яЪ как-то вдругЪ заметил,Ъ что до сих пор думал о немЪ толькоЪ под

угломЪ весьмаЪ удобной категорииЪ -- толькоЪ как обЪ "обвиняемом".Ъ НеЪ могу

сказать, что я совсем забыл обЪ отце, но что-то до такой степени сдавило мне

нутро, что при всем желанииЪ я не мог отвести глазЪ отЪ подсудимого. Я почти

ничего не слушал,Ъ яЪ чувствовал, что здесь хотятЪ убитьЪ живого человека, и

какой-тоЪ неодолимыйЪ инстинктЪ подобно волнеЪ влек меняЪ к немуЪ соЪ слепым

упрямством. Я очнулся, только когда отец начал обвинительную речь.

ЪЪЪЪ Непохожий на себя в красной прокурорской мантии, уже не тот добродушный

иЪ сердечныйЪ человек,Ъ которогоЪ яЪ знал,Ъ онЪЪ громоздилЪЪ громкиеЪ фразы,

выползавшиеЪ из егоЪ уст,Ъ какЪ змеи. И я понял, чтоЪ он отЪ имениЪ общества

требуетЪ смертиЪ этого человека, большеЪ того -- просит, чтобыЪ ему отрубили

голову.Ъ Правда, сказалЪ он только: "Эта голова должна упасть".Ъ НоЪ в конце

концовЪ разницаЪ неЪ такЪ ужЪ велика.ЪЪ ИЪ выходитЪ одноЪ наЪ одно,Ъ разЪ он

действительноЪ получилЪ этуЪ голову.Ъ Просто не онЪ самЪ выполнялЪ последнюю

работу.ЪЪ АЪ я,Ъ следившийЪ теперьЪ заЪЪ ходомЪЪ судоговоренияЪЪ вплотьЪЪ до

заключительного слова, яЪ чувствовал, какЪ связывает меня с этимЪ несчастным

умопомрачительная близость,Ъ какой у меня никогдаЪ не былоЪ с отцом. А отец,

согласноЪ существующим обычаям,Ъ обязанЪ былЪ присутствоватьЪ приЪ том,Ъ что

вежливоЪ именуется "последними минутами"Ъ преступника,Ъ ноЪ что следовало бы

скорее назвать самым гнусным из убийств.

ЪЪЪЪ С этогоЪ дня я не мог видеть безЪ дрожиЪ отвращения справочник Шэкса. С

этогоЪЪ дняЪ яЪ заинтересовалсяЪ правосудием,Ъ испытываяЪЪ приЪЪ этомЪ ужас,

заинтересовался смертными приговорами, казнямиЪ и вЪ каком-тоЪ умопомрачении

твердилЪ себе,Ъ что отецЪ поЪ обязанностиЪ множествоЪ разЪ присутствовал при

убийствеЪ и как раз в этиЪ дни вставал до зари.Ъ Да-да, вЪ таких случаяхЪ он

специально заводилЪ будильник.Ъ Я не посмел заговорить об этом с матерью, но

стал за ней исподтишка наблюдать и понял, чтоЪ мои родители чужие друг другу

и что жизнь ее была сплошным самоотречением. ПоэтомуЪ я простил ее сЪ легкой

душой, какЪ я говорил тогда. ПозжеЪ я узнал,Ъ чтоЪ и прощать-то ее не за что

было, до замужестваЪ онаЪ всю жизньЪ прожилаЪ в бедности, и именноЪ бедность

приучила ее к покорности.

ЪЪЪЪ Вы,Ъ очевидно,Ъ надеетесь услышать от меня, чтоЪ я, мол,Ъ сразуЪ бросил

родительский кров. Нет, я прожил дома ещеЪ долго, почти целый год. Но сердце

у меня щемило.Ъ Как-то вечером отец попросил у материЪ будильник, потому что

завтраЪ емуЪ надоЪ рано вставать. ВсюЪ ночь я не сомкнулЪ глаз. На следующий

день, когдаЪ онЪ вернулся, я ушел из дому. Добавлю, чтоЪ отец разыскал меня,

чтоЪ я виделся с ним, ноЪ никаких объяснений между нами не было: яЪ спокойно

сказал ему, что, если он вернет меня домой силой, я покончу с собой. В конце

концов он уступил, так как нрава он был скорее мягкого, произнес целую речь,

причем назвал блажью мое намерение жить своей жизнью (так онЪ объяснялЪ себе

мой уход, и я, конечно, не стал его разубеждать), надавал мне тысячу советов

и с трудом удержался от вполне искренних слез. После этой беседы я в течение

довольно долгогоЪ времениЪ аккуратноЪ ходил навещатьЪ мать иЪ тогда встречал

отца. Эти взаимоотношения вполне егоЪ устраивали,Ъ как мнеЪ кажется. Я лично

противЪ негоЪ злаЪ неЪ имел, толькоЪ на сердце у меня было грустно. Когда он

умер, я взял к себе мать, и она до сих пор жила быЪ со мной, если бы тоже не

умерла.

ЪЪЪЪ ЯЪ затянулЪ начало только потому, что и в самом деле это сталоЪ началом

всего.Ъ ДальнейшееЪ я изложу короче. В восемнадцать лет я, живший до тогоЪ в

достатке, узнал нищету. Чего только я не перепробовал, чтобы заработать себе

на жизнь. И представьте, в значительнойЪ мере преуспел. Но единственное, что

меня интересовало, -- это смертные приговоры. Мне хотелось уплатить по счету

той рыжей соне. ИЪ естественно,Ъ я стал,Ъ какЪ принятоЪ говорить, заниматься

политикой. ПростоЪ не хотелЪ быта"Ъ зачумленным, вот и все.Ъ Я думал, что то

самоеЪ общество, где яЪ живу"Ъ базируетсяЪ на смертных приговорахЪ и, борясь

противЪ него, я борюсьЪ такимЪ образом сЪ убийством.Ъ ТакЪ ж думал,Ъ так мне

говорили другие,Ъ и,Ъ еслиЪ хотите,Ъ это в достаточной степениЪ справедливо.

Таким образом, Ъя встал вЪ рядыЪ тех, когоЪ яЪ любил иЪ до сих нор люблю.Ъ Я

оставался сЪ нимиЪ долго,Ъ иЪ не было в Европе такойЪ страны,Ъ где быЪ яЪ не

участвовал в борьбе. Ну да ладно...

ЪЪЪЪ Разумеется,Ъ яЪ знал,Ъ чтоЪ приЪ случаеЪ и мыЪ тожеЪ выносилиЪ смертные

приговоры. НоЪ меняЪ уверяли,Ъ чтоЪ этиЪ несколько смертей необходимы,Ъ дабы

построен"Ъ мир,Ъ где никого не будут убивать. До известнойЪ степени эта было

правдой, но я, должно быть, просто не способен держаться такого рода правды.

Единственное, что бесспорно, -- это то, что я колебался. Но я вспоминал сову

иЪ могЪ такимЪ образомЪ житьЪ дальше.Ъ ВплотьЪ доЪ того дна, когдаЪ &Ъ лично

присутствовалЪ приЪ смертнойЪ казни (былоЪ этоЪ вЪ Венгрии), и тоЪ жеЪ самое

умопомрачение, застлавшее глазаЪ подростка,Ъ каким яЪ былЪ некогда, застлало

глаза ухе взрослого мужчины.

ЪЪЪЪ Вы никогда не видели, какЪ расстреливают человека? Да нет, конечно, без

особого приглашенияЪ туда не попадешь, да и публикуЪ подбираютЪ заранее. И в

результатеЪ все вы пробавляетесьЪ вЪ этом отношенииЪ картинкамиЪ иЪ книжными

описаниями. Повязка на глазах, столбу и вдалеке несколько солдат.Ъ Как бы не

так!Ъ А знаете, чтоЪ как разЪ наоборот, взводЪ солдат выстраивают в полутора

метрахЪ от расстреливаемого? Знаете, что, если осужденный сделаетЪ хоть шаг,

онЪ упретсяЪ грудью в дулаЪ винтовок? Знаете,Ъ что с этойЪ предельно близкой

дистанции ведут прицельный огонь в область сердца, аЪ такЪ как пули большие,

получаетсяЪ отверстие,Ъ куда можно кулак засунуть? Нет, ничего выЪ этогоЪ не

знаете, потому что оЪ таких вотЪ деталяхЪ не принято говорить.Ъ Сон человека

куда более священная вещь, чем жизнь для зачумленных. Не следует портить сон

честным людям. ЭтоЪ былоЪ бы дурным вкусом,Ъ а вкус какЪ раз и заключается в

том,Ъ чтобы ничего не пережевывать -- это всем известно. Но с тех пор я стал

плохоЪ спать.Ъ ДурнойЪ вкусЪ осталсяЪЪ уЪ меняЪ воЪ рту,Ъ иЪ яЪ неЪ перестал

пережевывать, другими словами, думать.

ЪЪЪЪ Вот тут я и понял, чтоЪ я, по крайней мере в течение всехЪ этихЪ долгих

лет, какЪ был, такЪ и остался зачумленным,Ъ а самЪ всеми силамиЪ души верил,

будто как раз борюсь сЪ чумой. Понял, чтоЪ пусть косвенно, ноЪ яЪ осудилЪ на

смерть тысячи людей,Ъ что яЪ дажеЪ сам способствовалЪ этим смертям,Ъ одобряя

действия и принципы, неизбежно влекшие ее за собой. Прочих, казалось, ничуть

не смущало это обстоятельство, или, во всяком случае, они никогда об этом по

добройЪ волеЪ неЪ заговаривали.Ъ АЪ яЪ жилЪ сЪ такимЪ ощущением,Ъ будтоЪ мне

перехватилоЪ глотку. Я былЪ с нимиЪ иЪ вЪ то же времяЪ былЪ один. КогдаЪ мне

случалосьЪ выражатьЪ своиЪ сомнения,Ъ те говорили,Ъ что следуетЪ смотретьЪ в

корень, и подчасЪ приводили достаточно впечатляющие доводы, чтобы помочь мне

проглотить то,Ъ что застряло уЪ меня вЪ глотке. НоЪ я возражал, чтоЪ главные

зачумленные -- это те, что напяливают на себя красные мантии, что и они тоже

приводят вЪ подобном случае весьмаЪ убедительныеЪ доводы, и, если я принимаю

чрезвычайныеЪ и вызванныеЪ необходимостью доводы мелкихЪ зачумленных,Ъ яЪ не

вправе отбрасыватьЪ доводыЪ главных.Ъ На это мне говорили, что лучший способ

признать доводы красных мантий -- это оставитьЪ за ними исключительное право

на вынесение смертныхЪ приговоров. НоЪ яЪ думалЪ про себя, что если уступить

хоть раз,Ъ то где предел?Ъ Похоже, что история человечества подтвердилаЪ мою

правоту,Ъ сейчас убивают наперегонки.Ъ ВсеЪ они охвачены яростьюЪ убийства и

иначе поступать не могут.

ЪЪЪЪ Не знаю, как другие, но я лично исходил не из рассуждений. Для меня все

делоЪ былоЪ вЪ тойЪ рыжейЪ сове,Ъ вЪ тойЪ грязнойЪ истории,Ъ когдаЪ грязные,

зачумленные устаЪ объявили закованномуЪ вЪ кандалы человеку,Ъ что онЪ должен

умереть,Ъ и действительноЪ аккуратненькоЪ сделалиЪ все,Ъ чтобы он умер после

бесконечно длинных ночейЪ агонии,Ъ пока он с открытыми глазами ждал, что его

убьют.Ъ НеЪ знаю, как дляЪ других, ноЪ для меня все делоЪ было в этойЪ дыре,

зиявшей вЪ груди.Ъ ИЪ яЪ сказалЪ себе, что, воЪ всякомЪ случае,Ъ лично яЪ не

соглашусьЪЪ ниЪ сЪ одним,Ъ слышите,ЪЪ ниЪ сЪ однимЪ доводомЪ вЪ пользуЪ этой

омерзительнейшей бойни.Ъ Да,Ъ я сознательноЪ выбралЪ этуЪ упрямуюЪ слепоту в

ожидании того дня, когда буду видеть яснее.

ЪЪЪЪ С тех пор я не изменился. Уже давно мне стыдно, до смерти стыдно, что и

я,Ъ хотя бы косвенно,Ъ хотя бы из самых лучших побуждений, тоже был убийцей.

Со временемЪ я не мог не заметить,Ъ что дажеЪ самые лучшие не способны нынче

воздержатьсяЪ от убийства своими или чужими руками, потому что такова логика

их жизни,Ъ иЪ в этомЪ миреЪ мы неЪ можемЪ сделать ни одного жеста, не рискуя

принести смерть.Ъ Да, мне по-прежнему было стыдно, я понял, что все мы живем

вЪ чумной скверне,Ъ и я потерялЪ покой.Ъ Даже теперь яЪ все ещеЪ ищуЪ покоя,

пытаюсьЪ понять их всех, пытаюсьЪ неЪ быть ничьим смертельным врагом. Я знаю

только,Ъ что надо делать, чтобыЪ перестатьЪ бытьЪ зачумленным, иЪ лишь таким

путем мы можем надеяться на воцарение мира или за невозможностью такового --

хотя быЪ наЪ славную кончину.Ъ Вот каким путемЪ можно облегчить душу людям и

если не спасти их, то хотя бы, на худой конец, причинять им как можно меньше

зла, а порой даже приносить немножко добра. Вот почему я решил отринуть все,

что хотя бы отдаленно, по хорошимЪ или по дурным доводам приносит смерть или

оправдывает убийство.

ЪЪЪЪ Вот почему, кстати, эта эпидемия ничегоЪ нового мнеЪ не открыла,Ъ разве

только одно -- надо бороться против нееЪ рука об руку с вами. Мне доподлинно

известно (а вы самиЪ видите, Риэ, что я знаю жизнь воЪ всех ее проявлениях),

что каждый носит ее, чуму, в себе, ибо не существует такого человека в мире,

да-да,Ъ неЪ существует,Ъ которогоЪ быЪ онаЪ неЪ коснулась.Ъ ИЪ надоЪ поэтому

безостановочно следитьЪ за собой, чтобы,Ъ случайноЪ забывшись, неЪ дохнуть в

лицо другомуЪ иЪ неЪ передать емуЪ заразы.Ъ ПотомуЪ что микроб --Ъ это нечто

естественное. Все прочее: здоровье, неподкупность, если хотите даже чистота,

--Ъ всеЪ этоЪ уже продуктЪ воли,Ъ иЪ воли,Ъ котораяЪ неЪ должнаЪ давать себе

передышки. Человек честный, никому не передающий заразы, -- это как раз тот,

которыйЪ ниЪ наЪ мигЪ не смеет расслабиться.Ъ АЪ сколькоЪ требуетсяЪ волиЪ и

напряжения,Ъ Риэ,Ъ чтобыЪ неЪ забыться!Ъ Да,Ъ Риэ,Ъ бытьЪ зачумленным весьма

утомительно. Но еще более утомительно не желать им быть. Вот почему все явно

устали, ведь нынче всеЪ немножко зачумленные. Но именно поэтому те немногие,

чтоЪ неЪ хотятЪ жить в состоянии зачумленности,Ъ доходят до крайних пределов

усталости, освободить от коей может их только смерть.

ЪЪЪЪ Теперь я знаю, что яЪ ничего не стоюЪ для вотЪ этого мира иЪ что с того

времени,Ъ какЪ яЪ отказалсяЪ убивать,Ъ самЪЪ себяЪ осудилЪ наЪ бесповоротное

изгнанничество.Ъ ЪИсториюЪ будутЪ делатьЪ другие.Ъ ИЪ яЪЪ знаюЪ также,Ъ что,

по-видимому,ЪЪ неЪЪ годенЪЪ судитьЪ этихЪЪ других.ЪЪ ДляЪ тогоЪ чтобыЪ стать

здравомыслящимЪ убийцей,Ъ уЪ меняЪ простоЪ неЪ хватаетЪ какого-тоЪ качества.

Следовательно, этоЪ не превосходство. Но теперьЪ яЪ примирился сЪ тем, что я

таков, каковЪ есть, я научился скромности. ЯЪ толькоЪ считаю,Ъ чтоЪ на нашей

планетеЪ существуют бедствия и жертвы и что надо по возможности стараться не

встать на сторону бедствия. Боюсь, мои рассужденияЪ покажутся вамЪ несколько

упрощенными, не знаю, такЪ ли это просто, знаюЪ только, что это правильно. Я

столько наслушался разных рассуждений, что у меня самого чутьЪ было не пошла

голова кругом, а сколько эти рассуждения вскружили вообще голов,Ъ склоняя их

принять убийство, такЪ чтоЪ в концеЪ концов я понял одноЪ -- всяЪ беда людей

происходит оттого, что они не умеют пользоваться ясным языком. Тогда я решил

воЪ что бы то ни сталоЪ и говорить иЪ действоватьЪ ясно, чтобыЪ выбраться на

правильныйЪ путь. И вот я говорю: существуютЪ бедствияЪ иЪ жертвы, иЪ ничего

больше. Если, сказав это, я сам становлюсь бедствием, то по крайней мере без

моего согласия. Я стараюсь быть невинным убийцей. Как видите, притязаниеЪ не

такое уж большое.

ЪЪЪЪ Разумеется, должна существовать и третья категория, категория настоящих

врачей, но такое встречается редко, и,Ъ очевидно, это очень и очень нелегко.

Вот почему я решил во всехЪ случаях становиться на сторону жертв, чтобы хоть

как-нибудьЪ ограничитьЪ размахЪ бедствия.Ъ ОчутившисьЪ в рядах жертв, я могу

попытаться нащупать дорогу к третьей категории, другимиЪ словами -- прийти к

миру".

ЪЪЪЪ Закончив фразу, Тарру переступил с ноги наЪ ногуЪ иЪ негромкоЪ постукал

подметкойЪ оЪ поя террасы. НаступилоЪ молчание, Ъзатем докторЪ выпрямился на

стуле и спросил Тарру, имеет ли онЪ представление, какой надоЪ выбрать путь,

чтобы прийти к миру,

ЪЪЪЪ -- Да, имею -- сочувствие.

ЪЪЪЪ Где-то, вдалеке дважды прогудела санитарнаяЪ карета. Разрозненный рокот

голосовЪ слилсяЪЪ теперь.Ъ кЪ сплошнойЪ гулЪ где-тоЪ наЪ окраинеЪ города,Ъ у

каменистогоЪ холма.Ъ Почти одновременно раздалисьЪ дваЪ хлепка,Ъ похожиеЪ на

выстрелы.Ъ ПотомЪ снова наступила тишина. РиэЪ настигал двеЪ вспышкиЪ маяка.

Ветер набирался силы, и в этот же миг дуновением с моря принесло запах соли.

Теперь стали внятно слышны глухие вздохи волн, бившихся о скалу.

ЪЪЪЪ -- В сущности, одно лишьЪ мен" интересует, -- простоЪ сказалЪ Тарру, --

знать, как становятся святым.

ЪЪЪЪ -- Но вы же в Бога не верите.

ЪЪЪЪ --Ъ Правильно.Ъ СейчасЪ длиЪ меняЪ существуетЪ толькоЪ однаЪ конкретная

проблема -- возможно ли стать святым без Бога.

ЪЪЪЪ Внезапно яркий свет брызнул с той стороны, откудаЪ доносились крики,Ъ и

сюда к ним течением ветра принесло смутный гул голосов. Свет внезапно погас,

и только там,, где последняяЪ терраса лепилась к скале,Ъ еще лежала узенькая

багровая полоска. Порыв ветра сноваЪ донесЪ доЪ них отчетливыеЪ крики толпы,

потом грохот залпа и. негодующийЪ рокот..Ъ Тарру поднялся., прислушался. Все

смолкло.

ЪЪЪЪ -- Опять у ворот дрались.

ЪЪЪЪ -- Уже кончили, -- сказал. Риэ.

ЪЪЪЪ ТарруЪ буркнул, что такое никогда неЪ кончается и сноваЪ будутЪ жертвы,

потому что таков порядок вещей.

ЪЪЪЪ -- Возможно,Ъ -- согласился доктора -- но,Ъ как выЪ знаете, яЪ чувствую

себя скорее заодно сЪ побежденными,Ъ а не со святыми. Думаю, я. просто лишен

вкусаЪ к героизмуЪ и святости.Ъ Единственное,. чтоЪ мнеЪ важно, -- это быть.

человеком.

ЪЪЪЪ -- Да, обаЪ мыЪ ищемЪ одно иЪ тоЪ же, толькоЪ яЪ неЪ имею столь высоких

притязаний.

ЪЪЪЪ Риз Ъподумал, чтоЪ Тарру шутит, иЪ поднялЪ наЪ него глаза. НоЪ в слабом

свете,Ъ лившемся с неба,Ъ он увидел грустное, серьезнее лицо. Снова поднялся

ветер,Ъ и РиэЪ почувствовал всейЪ кожейЪ его теплоеЪ дыханиеЪ ТарруЪ тряхнул

головой.

ЪЪЪЪ -- А знаете, что бы следовало сделать, чтобы закрепить нашу дружбу?

ЪЪЪЪ -- Согласен на все, что вам угодно, -- сказал Риэ.

ЪЪЪЪ --Ъ ПойдемЪ выкупаемсяЪ вЪ море.Ъ Удовольствие,Ъ вполне достойноеЪ даже

будущего святого.

ЪЪЪЪ Риэ улыбнулся.

ЪЪЪЪ -- Пропуска у нас есть, до дамбы мы доберемся без труда. В конце концов

глупоЪ житьЪ толькоЪ одной чумой!Ъ Разумеется,Ъ человекЪ обязанЪ бороться на

стороне жертв. Но если его любовь замкнется только в эти рамки, к чему тогда

и бороться.

ЪЪЪЪ -- Хорошо, пойдем, -- сказал Риэ.

ЪЪЪЪ Через Ънесколько минут машина остановилась у воротЪ порта.Ъ УжеЪ взошла

луна. Небесный свод затянуло молочной дымкой, и тени былиЪ бледные, неяркие.

ЗаЪ их спиной громоздился город,Ъ и долетавшееЪ оттуда горячее,Ъ болезненное

дыхание гналоЪ их к морю.Ъ Они предъявилиЪ стражникуЪ пропуска, иЪ тот долго

вертелЪ ихЪ в пальцах.Ъ Наконец он посторонился, иЪ они направилисьЪ к дамбе

через какие-то площадки, заваленные бочками, откуда шел запах вина и рыбы. А

ещеЪ черезЪ несколькоЪ шагов запах йода и водорослейЪ известил их о близости

моря. Только потом они его услышали.

ЪЪЪЪ Оно негромкоЪ шелестело уЪ подножия огромных каменных уступов, и, когда

ониЪ поднялисьЪ еще немного, перед ними открылось море, плотное, как бархат,

гибкое иЪ блестящее, как хребет хищника. Они облюбовали себеЪ утес, стоявший

лицом кЪ морю.Ъ ВолныЪ медленноЪ взбухалиЪ иЪ откатывалисьЪ назад.Ъ От этого

спокойного дыханияЪ наЪ поверхностиЪ воды рождалисьЪ и исчезалиЪ маслянистые

блики. А впереди лежала бескрайняяЪ мгла.Ъ ОщущаяЪ под ладоньюЪ изрытыйЪ как

оспойЪ лик скалы,Ъ Риэ испытывалЪ чувствоЪ какого-тоЪ удивительного счастья.

ПовернувшисьЪ кЪ Тарру,Ъ онЪ прочелЪ наЪ серьезном, невозмутимомЪ лице друга

выражение того же счастья, которое не забывало ничего, даже убийства.

ЪЪЪЪ ОниЪ разделись, Риэ первым вошел в воду.Ъ ПоначалуЪ вода показалась ему

ужасно холодной, но,Ъ когда он поплыл,Ъ емуЪ стало теплее. Проплыв несколько

метров, он уже знал, что море нынче вечером совсем теплое той особой осенней

теплотою, когда вода отбирает от земли весь накопленный ею заЪ лето зной. Он

плыл ровно, не спеша. От его бьющих по воде ступней вскипала пенная борозда,

водаЪ струилась поЪ предплечьюЪ иЪ плотноЪ льнулаЪ к ногам.Ъ Позади раздался

тяжелый плеск, и Риэ понял,Ъ что Тарру бухнулся в воду.Ъ Риэ перевернулся на

спину иЪ лежал неЪ шевелясь,Ъ глядяЪ наЪ опрокинутый надЪ ним небесный свод,

полный звезд и луны. Он глубокоЪ вздохнул. Плеск вспененной мощными взмахами

рук водыЪ стал ближеЪ и казался удивительноЪ ясным вЪ молчании и одиночестве

ночи.Ъ Тарру приближался, вскоре докторЪ различилЪ егоЪ шумное дыхание.Ъ Риэ

перевернулсяЪ на живот и поплыл рядом с другом в том же ритме. ТарруЪ плавал

быстрее,Ъ и докторуЪ пришлось подналечь. НесколькоЪ минутЪ ониЪ продвигались

вперед в том же темпе, теми же мощными рывками, одни, далекие от всего мира,

освободившиеся наконец от города и чумы. Риэ сдался первым, ониЪ повернули и

медленно поплыли к берегу; только когда путь их пересекла ледяная струя, они

ускорилиЪ темп. Не обменявшись ни словом, оба поплыли скорее, подстегиваемые

этим неожиданным сюрпризом, который уготовило им море.

ЪЪЪЪ Они молча оделись и молча направились домой. Но сердцем они сроднились,

и воспоминание об этой ночиЪ стало им мило. Когда же они еще издали заметили

часового чумы, Риэ догадался, о чемЪ думает сейчас Тарру, --Ъ он, как иЪ сам

Риэ, думал,Ъ что болезнь забыла о них, что это хорошоЪ и что сейчас придется

снова браться за дело.

ЪЪЪЪ Да,Ъ пришлось сноваЪ братьсяЪ заЪ дело,Ъ иЪ чумаЪ ниЪ о комЪ надолго не

забывала. Весь декабрь она пылала в груди наших сограждан, разжигалаЪ печи в

крематории,Ъ заселяла лагеряЪ бездействующимиЪ тенямиЪ --Ъ словом, все время

терпеливоЪ продвигаласьЪ впередЪ ровненькими короткимиЪ прыжками.Ъ Городские

власти возлагалиЪ надежду наЪ холодные дни, рассчитывая, что холод остановит

это продвижение, ноЪ чумаЪ невредимо прошлаЪ сквозь первыеЪ испытанияЪ зимы.

ПриходилосьЪ сноваЪ ждать.Ъ Но когдаЪ ждешь слишкомЪ долго, то ужЪ вообще не

ждешь, и весь наш город жил без будущего.

ЪЪЪЪ КоротенькийЪ миг дружбы и покоя, выпавший на долюЪ доктора Риэ, не имел

завтрашнего дня. Открыли еще один лазарет, и Риэ оставался наединеЪ только с

тем или другим больным. ОднакоЪ онЪ заметил,Ъ что на этойЪ стадииЪ эпидемии,

когда чумаЪ все чащеЪ и чаще проявлялась вЪ легочной форме, больныеЪ какЪ бы

стараютсяЪ помочьЪ врачу.Ъ ЕслиЪ вЪ первыеЪ дниЪ болезньЪЪ характеризовалась

состояниемЪ прострацииЪ илиЪ вспышками безумия,Ъ тоЪ теперьЪ пациентыЪ яснее

отдавали себе отчет в том, что идет им на пользу,Ъ и по собственномуЪ почину

требовали именно то, что могло облегчить их страдания. Так, они беспрестанно

просилиЪ питьЪ иЪ всеЪ безЪ исключенияЪ искалиЪ тепла.Ъ ИЪ хотяЪ докторЪ Риэ

по-прежнему валился с ног от усталости, все жеЪ в этих новых обстоятельствах

он чувствовал себя не таким одиноким, как прежде.

ЪЪЪЪ Как-то,Ъ былоЪ этоЪ ужеЪ кЪ концу декабря,Ъ докторЪ получилЪ письмоЪ от

следователя мсьеЪ Огона, который еще до сих пор находился в лагере; в письме

говорилось, чтоЪ карантинЪ уже кончился, но что начальствоЪ никакЪ неЪ может

обнаружитьЪ вЪ спискахЪ датуЪ егоЪ поступленияЪ вЪЪ карантинЪ иЪ потомуЪ его

задерживаютЪ здесьЪ явно по ошибке.Ъ Его жена, недавно отбывшая свой срокЪ в

карантине,Ъ ходилаЪ жаловаться вЪ префектуру, гдеЪ ееЪ встретилиЪ в штыкиЪ и

заявили, что ошибок у них не бывает. РиэЪ попросил Рамбера уладить это дело;

и черезЪ несколькоЪ дней к нему явился сам мсье Огон.Ъ Действительно,Ъ вышла

ошибка, и Риэ дажеЪ немного рассердился. НоЪ еще больше похудевший мсье Огон

вяло махнулЪ рукойЪ и сказал,Ъ веско упирая наЪ каждоеЪ слово, что все могут

ошибаться. Доктор отметил про себя, что следователь в чем-то изменился.

ЪЪЪЪ -- А что вы собираетесь делать, господин следователь? Вас ждут дела, --

сказал Риэ.

ЪЪЪЪ -- ДаЪ ничегоЪ не собираюсь,Ъ --Ъ ответил следователь.Ъ --Ъ Хотелось бы

получить отпуск.

ЪЪЪЪ -- Верно, верно, отдохнуть вам не мешает.

ЪЪЪЪ -- Нет, не для этого. Я хотел бы вернуться в лагерь.

ЪЪЪЪ Риз не мог скрыть удивления:

ЪЪЪЪ -- Но вы же только что оттуда вышли!

ЪЪЪЪ --Ъ Вы меня неЪ такЪ поняли. Мне говорили, что в этот лагерь начальство

вербует добровольцев.

ЪЪЪЪ Следователь перекатилЪ справаЪ налевоЪ свои круглыеЪ глазаЪ и допытался

пригладить хохол у виска.

ЪЪЪЪ -- Я хочу,Ъ чтобы выЪ меняЪ поняли. Во-первых, у меня будет занятие.Ъ А

во-вторых, возможно, мои слова и покажутся вам глупыми, но там я буду меньше

чувствовать разлуку с моим мальчиком.

ЪЪЪЪ Риэ взглянул на следователя. Может ли быть, чтоЪ в этих жестких, ничего

не выражающих глазахЪ вдругЪ вспыхнулаЪ нежность.Ъ НоЪ они затуманились, они

утратили свой ясный металлический блеск.

ЪЪЪЪ --Ъ Разумеется,Ъ я займусь вашимЪ делом, разЪ вы сами тогоЪ хотите,Ъ --

сказал доктор Риэ.

ЪЪЪЪ И действительно,Ъ доктор взялЪ на себя хлопотыЪ поЪ делуЪ мсье Огона, и

вплотьЪ доЪ РождестваЪ жизньЪ зачумленногоЪ города шлаЪ своимЪ ходом.Ъ Тарру

по-прежнему появлялся повсюду, и его неизменное спокойствиеЪ действовалоЪ на

людейЪЪ какЪЪ лекарство.ЪЪ РамберЪЪ призналсяЪЪ доктору,ЪЪ чтоЪЪ приЪ помощи

братьев-часовых емуЪ удалось наладить тайнуюЪ переписку сЪ женой.Ъ ВремяЪ от

времениЪЪ онЪ получаетЪЪ отЪЪ нееЪЪ весточку.ЪЪ РамберЪЪ предложилЪЪ доктору

воспользоваться его каналами, и РиэЪ согласился. Впервые за долгие месяцы он

взялся заЪ перо,Ъ но писание далосьЪ ему с трудом. Что-тоЪ из егоЪ лексикона

исчезло.ЪЪ ПисьмоЪЪ отправили.ЪЪ НоЪЪ ответЪЪ задерживался.ЪЪ ЗатоЪЪЪ Коттар

благоденствовал и богател на своихЪ махинациях.Ъ А вотЪ Грану рождественские

каникулы не принесли удачи.

ЪЪЪЪ ВЪ этом годуЪ Рождество походилоЪ скорее на адский, чем на евангельский

праздник.Ъ НичтоЪ неЪ напоминалоЪ былых рождественскихЪ каникулЪ --Ъ пустые,

неосвещенные магазины, вЪ витринахЪ бутафорскийЪ шоколад,Ъ в трамваях хмурые

лица. Раньше этот праздник объединял всех,Ъ и богатого иЪ бедного,Ъ а теперь

только привилегированныеЪ особыЪ могли позволить себеЪ отгороженную от людей

постыдную роскошьЪ праздничногоЪ пира,Ъ раздобываяЪ заЪ бешеныеЪ деньгиЪ все

необходимоеЪ сЪ черногоЪ ходаЪ грязныхЪ лавчонок.ЪЪ ДажеЪЪ вЪ церквахЪ слова

благодарственного молебна заглушал плач. Только ребятишки, еще не понимавшие

нависшей над ними угрозы, резвились наЪ улицах угрюмого, схваченного холодом

города. Но никто не осмеливалсяЪ напомнить им о Боге, таком, каким был он до

чумы, о Боженьке,Ъ щедром дарителе, древнем, как человеческое горе, но вечно

новом, как юная надежда. ВЪ наших сердцахЪ оставалось место только для очень

древнейЪ угрюмойЪ надежды, дляЪ тойЪ надежды,Ъ котораяЪ мешает людям покорно

принимать смерть иЪ котораяЪ не надеждаЪ вовсе, а просто упрямое цепляние за

жизнь.

ЪЪЪЪ Накануне Гран не пришел в назначенный час.Ъ Риэ встревожился и заглянул

к нему рано утром, но дома не застал. Он поднял всех на ноги. В одиннадцатом

часу вЪ лазаретЪ к Риэ забежал Рамбер и сообщил, что видел издалиЪ Грана, но

тот прошел Ъмимо с убитым видом. И тут РамберЪ потерял егоЪ след.Ъ ДокторЪ и

Тарру сели в машину и отправились на розыски.

ЪЪЪЪ Уже в полдень, в морозныйЪ час,Ъ Риэ, выходя из машины, издалиЪ заметил

Грана, почти вжавшегося вЪ витринуЪ магазина, гдеЪ былиЪ выставленыЪ топорно

вырезанные из дерева игрушки. По лицу старика чиновника беспрерывно катились

слезы. И при виде этих льющихся слез у Риэ сжалось сердце -- он догадался об

их причине, иЪ кЪ горлуЪ егоЪ тожеЪ подступили рыдания. ИЪ онЪ тоже вспомнил

помолвкуЪ ГранаЪ перед такой жеЪ вот убраннойЪ кЪ празднику витриной, Жанну,

которая, запрокинувЪ головку, сказала, что она счастлива.Ъ Он не сомневался,

чтоЪ из глубин далекихЪ лет сюда,Ъ в цитадельЪ ихЪ общегоЪ безумия, до Грана

долетел свежийЪ ЖаннинЪ голосок. Риэ знал, о чем думает сейчас этот плачущий

старик, иЪ он тоже подумал, что нашЪ мир безЪ любви --Ъ этоЪ мертвыйЪ мирЪ и

неизбежно наступает час,Ъ когда,Ъ устав от тюрем, работы и мужества, жаждешь

вызвать в памяти родное лицо, хочешь, чтобы сердце умилялось от нежности.

ЪЪЪЪ Но Гран заметил его отражение в стекле. Не вытирая слез, онЪ обернулся,

оперся спиной о витрину, глядя на приближавшегося к нему Риэ.

ЪЪЪЪ -- Ох, доктор, доктор! -- твердил он.

ЪЪЪЪ Риэ не мог вымолвитьЪ ниЪ слова и, желаяЪ приободрить старика,Ъ ласково

кивнул ему головой. Это отчаяние былоЪ и его отчаянием, душу ему выворачивал

неудержимый гнев, который охватывает человека приЪ виде боли, общей для всех

людей.

ЪЪЪЪ -- Да, Гран, -- произнес он.

ЪЪЪЪ -- Мне хотелось бы успеть написать ей письмо. ЧтобыЪ она знала... чтобы

была счастлива, не испытывая угрызений совести...

ЪЪЪЪ Риэ дажеЪ с какой-тоЪ яростьюЪ оторвал Грана от витрины. А тотЪ покорно

позволял себя тащить и все бормотал какие-то фразы без начала и конца.

ЪЪЪЪ -- Слишком ужЪ этоЪ затянулось. НеЪ хочется больше сопротивляться, будь

чтоЪ будет!Ъ Ох,Ъ доктор! ЭтоЪ только видЪ у меняЪ спокойный. НоЪ мнеЪ вечно

приходилось делать над собой невероятные усилия, лишь бы удержаться на грани

нормального. Но теперь чаша переполнилась.

ЪЪЪЪ Он остановился, трясясьЪ всем телом, и глядел на Риэ безумным взглядом.

Риэ взял его за руку. Она горела.

ЪЪЪЪ -- Пойдем-ка домой.

ЪЪЪЪ ГранЪЪ вырвался,Ъ бросилсяЪ бежать,ЪЪ ноЪЪ ужеЪ черезЪ несколькоЪ шагов

остановился, раскинул руки крестом и зашатался взадЪ и вперед. Потом, сделав

полный круг, упал на скованный льдом тротуар, а по грязному лицу его все еще

ползли слезы. Прохожие издали поглядывали на них, круто останавливались,Ъ не

решаясь подойти ближе. Пришлось Риэ донести Грана до машины на руках.

ЪЪ ЪЪКогда ГранаЪ уложилиЪ вЪ постель, онЪ начал задыхаться: очевидно,Ъ были

задеты легкие. Риэ задумался.Ъ РодныхЪ уЪ ГранаЪ нет. Зачем перевозить его в

лазарет? Пусть лежит себе здесь, а Тарру будет за ним присматривать...

ЪЪЪЪ Голова Грана глубокоЪ ушла в Ъподушки, кожа на лице приняла зеленоватый

оттенок,Ъ взор потух. Не отрываясь, он глядел на чахлое пламя, которое Тарру

разжег в печурке, кинув тудаЪ старый ящик. "Плохо дело", -- твердил он. И из

глубинЪ егоЪ охваченныхЪ огнемЪ легких вместе с каждым произнесеннымЪ словом

вылетал какой-то странный хрип. Риэ велел ему замолчать и сказал, что зайдет

попозже.Ъ СтраннаяЪ улыбка морщилаЪ губы больного,Ъ и одновременноЪ лицо его

выразило нежность. Он с трудомЪ подмигнул врачу: "Если я выкарабкаюсь, шапки

долой, доктор!" Но тут же впал в состояние прострации.

ЪЪЪЪ ЧерезЪ несколькоЪ часовЪ Риэ иЪ Тарру сноваЪ отправилисьЪ кЪ Грану,Ъ он

полусидел вЪ постели, иЪ врачЪ испугался, увидев, как за этотЪ недолгий срок

преуспелаЪ болезнь.Ъ НоЪ сознание,Ъ казалось,Ъ вернулось, иЪ сразуЪ жеЪ Гран

каким-то неестественно глухим голосом попросил дать ему рукопись, лежавшую в

ящике. Тарру подал емуЪ листки, и Гран, не глядя, прижал ихЪ к груди,Ъ потом

протянул доктору, показавЪ жестом, чтоЪ проситЪ его почитать вслух. Рукопись

была коротенькая, всего страниц пятьдесят. Доктор полистал ее иЪ увидел, что

каждыйЪ листок исписан одной иЪ тойЪ же фразой,Ъ бесконечными ее вариантами,

переделанными иЪ так иЪ эдак,Ъ то подлиннееЪ иЪ покрасивее,Ъ тоЪ покорочеЪ и

побледнее.Ъ СплошныеЪ месяцЪ май,Ъ амазонка иЪ аллеиЪ БулонскогоЪ леса, чуть

измененные,ЪЪ чутьЪ перевернутые.ЪЪ ТутЪ жеЪ находилисьЪЪ пояснения,Ъ подчас

невыносимоЪ длинные, а также различные варианты. НоЪ в самомЪ низу последней

страницыЪ было прилежно выведено всего несколькоЪ слов,Ъ видимо недавно, так

какЪ чернилаЪ былиЪЪ ещеЪ совсемЪ свежие:Ъ "ДорогаяЪЪ мояЪЪ Жанна,ЪЪ сегодня

Рождество..."Ъ АЪ вышеЪ --Ъ написанная каллиграфическимЪ почеркомЪ последняя

версия фразы. "Прочтите", -- попросил Гран. И Риэ стал читать:

ЪЪЪЪ -- "ПрекраснымЪ майским утром стройная амазонка наЪ великолепном гнедом

скакуне неслась среди цветов по аллеям Булонского леса.,."

ЪЪЪЪ -- Ну как получилось? -- лихорадочно спросил больной.

ЪЪЪЪ Риэ не смел поднять на него глаз.

ЪЪЪЪ --Ъ Знаю, знаю, -- беспокойно двигаясь на постели, пробормотал Гран, --

сам знаю. Прекрасным, прекрасным, нет, не то все-таки слово.

ЪЪЪЪ Риэ взял его руку, лежавшую поверх одеяла.

ЪЪЪЪ -- Оставьте, доктор. У меня времени не хватит...

ЪЪЪЪ Грудь его мучительно ходила, и вдруг он выкрикнул полным голосом:

ЪЪЪЪ -- Сожгите ее!

ЪЪЪЪ ДокторЪ нерешительно взглянул на Грана, но тот повторил свое приказание

таким страшным тоном, с такойЪ мукой в голосе, что Риэ повиновался и швырнул

листки в почти погасшую печурку. На мгновение комнату озарило яркое пламя, и

ненадолгоЪ сталоЪ теплее.Ъ Когда докторЪ подошелЪ к постели,Ъ больной лежал,

повернувшись спиной, почти упираясь лбом в стену. Тарру безучастно смотрел в

окно, будто егоЪ ничуть неЪ касалась эта сцена. Впрыснув больному сыворотку,

Риэ сказал своему другу, что вряд ли Гран дотянет до утра, и ТарруЪ вызвался

посидеть с ним. Доктор согласился.

ЪЪЪЪ Всю ночь он мучилсяЪ при мысли, чтоЪ ГрануЪ сужденоЪ умереть. НоЪ утром

следующего дняЪ Риэ,Ъ войдя к больному, увидел, что тот сидитЪ наЪ постели и

разговаривает сЪ Тарру.Ъ ТемператураЪ упала.Ъ Единственное, чтоЪ осталось от

вчерашнего приступа, -- это общая слабость.

ЪЪЪЪ --Ъ Ах,Ъ доктор, -- началЪ Гран, -- зряЪ я это. НоЪ ничего,Ъ начнуЪ все

заново. Я ведь все помню.

ЪЪЪЪ -- Подождем, -- обратился Риэ к Тарру.

ЪЪЪЪ Но и вЪ полдень положение больногоЪ не изменилось. К вечеру стало ясно,

что Гран спасен. Риэ ничего не понимал в этом воскресении из мертвых.

ЪЪЪЪ И между тем примерно в то же время к РиэЪ доставили больную, он счел ее

случайЪ безнадежнымЪ иЪ велел изолироватьЪ отЪ другихЪ больных.Ъ Молоденькая

девушкаЪ бредила,Ъ всеЪ признакиЪ легочнойЪ чумыЪ былиЪ налицо.Ъ НоЪ кЪ утру

температура упала. Доктор,Ъ как и вЪ случае с Граном, решил, что это обычная

утренняяЪ ремиссия, аЪ по его опытуЪ это было зловещимЪ признаком.Ъ Однако в

полденьЪ температураЪ неЪ поднялась. К вечеруЪ поднялась всего наЪ несколько

десятых,Ъ а еще через день совсем упала.Ъ Девушка, хотьЪ иЪ ослабла,Ъ дышала

ровноЪ и свободно. Риэ сказал Тарру, что она спаслась вопреки всем правилам.

НоЪ вЪ течениеЪ неделиЪ РиэЪ пришлосьЪ столкнутьсяЪ с четырьмяЪ аналогичными

случаями.

ЪЪЪЪ К концуЪ недели Риэ и Тарру, заглянувшие к старику астматику, нашли его

в состоянии небывалого возбуждения.

ЪЪЪЪ -- Ну и ну, -- твердил он. -- Опять лезут.

ЪЪЪЪ -- Кто?

ЪЪЪЪ -- Да крысы же!

ЪЪЪЪ С апреля никто ни разу не видел в городе ни одной дохлой крысы.

ЪЪЪЪ -- Неужели начнется все сызнова? -- спросил Тарру у Риэ.

ЪЪЪЪ Старик радостно потирал руки.

ЪЪЪЪ -- Вы бы только посмотрели, как они носятся! Одно удовольствие.

ЪЪЪЪ Он сам видел двух живых крыс, которые преспокойно вошли к нему с улицы.

АЪ соседиЪ рассказывали,Ъ что иЪ уЪ нихЪ тожеЪ появились грызуны. Кое-где на

стройках люди сноваЪ услышали ужеЪ давно забытыеЪ возню и писк. Риэ поджидал

последней сводкиЪ сЪ общим итогом --Ъ ееЪ обычноЪ печатали вЪ начале недели.

Согласно им, болезнь отступала.

Часть пятая

 Вопреки этому непредвиденному спаду эпидемии наши сограждане не спешили

предаваться ликованию. Долгие месяцы все росла их жажда освобождения, но за

тот же срок они превзошли науку осмотрительности и постепенно отучились

рассчитывать на близкий конец эпидемии. Между тем новость была у всех на

устах и в глубине каждого сердца зарождалась великая, потаенная надежда. Все

прочее отступало на задний план. Новые жертвы чумы казались чем-то

маловажным по сравнению с ошеломляющим фактом: кривая заболеваний пошла

вниз. Одним из характерных признаков ожидания эры здоровья -- открыто на нее

не надеялись, но втайне взывали, -- так вот, характерным признаком было то,

что в последнее время наши сограждане стали охотно строить планы о

после-чумном существовании, правда, внешне равнодушно.

 Все сходились на том, что былая жизнь со всеми ее удобствами вернется

не сразу, что легче разрушать, чем создавать. Просто считалось, что с

продовольствием, во всяком случае, будет легче и что хоть одной тягостной

заботой станет меньше. Но по сути, под этими внешне безобидными замечаниями

бушевала безумная надежда, и так сильно бушевала, что наши сограждане иной

раз все же спохватывались и выпаливали одним духом, что при всех

обстоятельствах избавление -- дело не завтрашнего дня.

 И впрямь, чума затихла не завтра, но по всем признакам она ослабевала

быстрее, чем позволительно было надеяться. В первые дни января наступили

необычно упорные для нас холода и, казалось, легли над городом хрустальным

куполом. И однако, никогда еще небо не было таким синим. С утра до вечера

его недвижное льдистое великолепие заливало наш город своим неугасающим

сиянием. В течение трех недель чума в этом очищенном воздухе, пройдя через

несколько спадов, по-видимому, истощила себя, ограничившись сильно

поредевшим строем мертвых тел. В короткое время чума растеряла почти всю

свою мощь, накопленную за долгие месяцы эпидемии. Уже по одному тому, как

выпускает она из своих когтей явно обреченные на смерть жертвы, скажем,

Грана или молоденькую пациентку доктора Риэ, бесчинствует в некоторых

кварталах в продолжение двух-трех дней, а в соседних уже исчезла полностью,

как в понедельник набрасывается она еще на свои жертвы, а в среду отступает

по всему фронту, уже по тому, как она запыхалась и суетится, можно было с

уверенностью сказать, как она издергана, устала, в чем-то разладилась, что,

теряя власть над собой, чума одновременно утеряла свою царственную,

математически неотвратимую действенность, бывшую источником ее силы. Если

прежде сыворотка Кастеля почти не знала удач, то теперь одна удача следовала

за другой. Любое врачебное мероприятие, бывшее прежде неэффективным, стало

теперь спасительным. Создавалось впечатление, будто сейчас травят уже шаг за

шагом саму болезнь и что внезапная слабость чумы придала силу притупившемуся

оружию, которым с ней пытались раньше бороться. Только временами чума,

отдышавшись, делала вслепую резкий скачок и уносила трех-четырех больных,

хотя врачи надеялись на их выздоровление. Это были, так сказать, неудачники

чумы, те, которых она убивала в самый разгар надежд. Такая судьба постигла,

например, мсье Огона, которого пришлось увезти из карантина, и Тарру

говорил, что следователю и в самом деле не повезло, при этом никто так и не

понял, что он имеет в виду -- смерть или жизнь следователя.

 Но в общем-то, чума отступала по всей линии, и сводки префектуры,

поначалу будившие в сердцах наших сограждан лишь робкую и тайную надежду,

теперь уже полностью поселили в нас убеждение, что победа одержана и чума

оставляет свои позиции. Откровенно говоря, трудно было утверждать,

действительно ли это победа или нет. Приходилось лишь констатировать, что

эпидемия уходит также неожиданно, как и пришла. Применявшаяся в борьбе с ней

стратегия не изменилась, вчера еще бесплодная, сегодня она явно приносила

успех. Так или иначе создавалось впечатление, будто болезнь сама себя

исчерпала или, возможно, отступила, поразив все намеченные обекты. В

каком-то смысле роль ее была сыграна.

 Тем не менее внешне город вроде не изменился. Днем было по-прежнему

тихо и пустынно, вечерами улицы заполняла все та же толпа, где теперь,

впрочем, преобладали теплые пальто и кашне. Кинотеатры и кафе по-прежнему

делали большие сборы. Но, приглядевшись попристальнее, можно было увидеть,

что лица не так напряженно-суровы и кое-кто даже улыбается. И именно это

дало повод заметить, что доныне никто на улицах не улыбался... И в самом

деле, в мутной дымке, уже долгие месяцы окутывавшей наш город, появился

первый просвет, и по понедельникам каждый, слушая радио, имел возможность

убедиться, что просвет этот с каждым днем становится шире и наконец-то нам

позволено будет вздохнуть свободно. Пока еще это было, так сказать, лишь

негативное облегчение, ничем не выражавшееся открыто. Но если раньше мы с

недоверием встретили бы весть об отбытии поезда, или прибытии судна, или о

том, что автомобилям вновь разрешается циркулировать по городу, то в

середине января, напротив, такие вести никого бы не удивили. Разумеется, это

не так уж много. Но на деле этот оттеночек свидетельствовал о том, как

далеко шагнули наши сограждане по пути надежды. Впрочем, можно также

сказать, что с той самой минуты, когда население позволяет себе лелеять хоть

самую крошечную надежду, реальная власть чумы кончается.

 Тем не менее в течение всего января наши сограждане воспринимали

происходящее самым противоречивым образом. Точнее, от радостного возбуждения

их тут же бросало в уныние. Именно в то время, когда статистические данные

казались более чем благоприятными, снова было зарегистрировано несколько

попыток к бегству. Это обстоятельство весьма удивило не только городские

власти, но и караульные посты, так как большинство побегов удалось. Но если

разобраться строго, люди, бежавшие из города как раз в эти дни, повиновались

вполне естественному чувству. В одних чума вселила глубочайший скептицизм,

от которого они не могли отделаться. Надежда уже не имела над ними власти.

Даже тогда, когда година чумы миновала, они все еще продолжали жить согласно

ее нормам. Они просто отстали от событий. И напротив, в сердцах других --

категория эта вербовалась в первую очередь из тех, кто жил в разлуке с

любимым, ~ ветер надежды, повеявший после длительного затвора и уныния,

разжег лихорадочное нетерпение и лишил их возможности владеть собой. Их

охватывала чуть ли не паника при мысли, что они, не дай Бог, погибнут от

чумы, когда цель уже так близка, что не увидят тех, кого они так безгранично

любили, и что долгие страдания не будут им зачтены. И хотя в течение месяцев

и месяцев они вопреки тюрьме и изгнанию мрачно и упорно жили ожиданием,

первого проблеска надежды оказалось достаточно, чтобы разрушить дотла то,

что не могли поколебать страх и безнадежность. Как безумные, бросились они

напролом, лишь бы опередить чуму, уже не в силах на финише приноравливаться

к ее аллюру.

 Впрочем, в то же самое время как-то непроизвольно стали проявляться

признаки оптимизма. Так, было отмечено довольно значительное снижение цен. С

точки зрения чистой экономики этот сдвиг был необясним. Трудности с

продовольствием остались прежние, у городских ворот все еще стояли

карантинные кордоны, да и снабжение не слишком-то улучшилось. Значит, мы

присутствовали при феномене чисто морального характера, так, словно бы

отступление чумы проецировалось на все. Одновременно оптимизм возвращался к

тем, кто до чумы жил общиной, а во время эпидемии был насильственно

расселен. Оба наши монастыря постепенно стали такими же, как прежде, и

братия снова зажила общей жизнью. То же самое можно сказать и о военных,

которых снова перевели в казармы, не занятые в свое время под лазарет, они

тоже вернулись к нормальному гарнизонному существованию. Два эти

незначительных факта оказались весьма красноречивыми знамениями.

 В этом состоянии внутреннего волнения пребывали наши сограждане вплоть

до двадцать пятого января. За последнюю неделю кривая смертности так резко

пошла вниз, что после консультации с медицинской комиссией префектура

обявила, что эпидемию можно считать пресеченной. Правда, в сообщении

добавлялось, что из соображений осторожности, а это, несомненно, будет

одобрено оранцами, город останется закрытым еще на две недели и

профилактические мероприятия будут проводиться в течение целого месяца. Если

за этот период времени появятся малейшие признаки опасности, "необходимо

будет придерживаться статус-кво со всеми вытекающими отсюда последствиями".

Однако наши сограждане склонны были' считать это добавление чисто

стилистическим ходом, и вечером двадцать пятого января весь город охватило

радостное волнение. Не желая оставаться в стороне от общей радости, префект

распорядился освещать город, как в дочумные времена. На залитые ярким светом

улицы, под холодное чистое небо высыпали группками наши сограждане,

смеющиеся и шумливые.

 Конечно, во многих домах ставни так и не распахнулись, и семьи в тяжком

молчании проводили это вечернее бдение, звенящее от возгласов толпы. Но и

тот, кто еще носил траур по погибшим, испытывал чувство глубочайшего

облегчения, то ли потому, что перестал бояться за жизнь пощаженных чумой

близких, то ли потому, что улеглась тревога за свою собственную жизнь. Но

конечно, особенно чурались всеобщего веселья те семьи, где в этот самый час

больной боролся с чумой в лазарете, или те, что находились в карантине или

даже дома, ожидая, что бич Божий покончит с ними, как покончил он и со

многими другими. Правда, и в этих семьях теплилась надежда, но ее на всякий

случай хранили про запас, запрещали себе думать о ней, прежде чем не

приобретут на нее полное право. И это ожидание, это немотствующее

бодрствование где-то на полпути между агонией и радостью казалось им еще

более жестоким среди всеобщего ликования.

 Но эти исключения не умаляли радость других. Разумеется, чума еще не

кончилась, она это еще докажет. Однако каждый уже заглядывал на несколько

недель вперед, представляя себе, как со свистом понесутся по рельсам поезда,

а корабли будут бороздить сверкающую гладь моря. На следующий день умы

поуспокоятся и снова родятся сомнения. Но в ту минуту весь город как бы

встряхнулся, выбрался на простор из мрачных стылых укрытий, где глубоко

вросли в землю его каменные корни, и наконец-то стронулся с места, неся груз

выживших. В тот вечер Тарру, Риэ, Рамбер и другие шагали с толпой и точно

так же, как и все, чувствовали, как уходит из-под их ног земля. Еще долго

Тарру и Риэ, свернув с бульваров, слышали у себя за спиной радостный гул,

хотя уже углубились в пустынные улочки и шли мимо наглухо закрытых ставен. И

все из-за той же проклятой усталости они не могли отделить страдания,

продолжавшиеся за этими ставнями, от веселья, заливавшего чуть подальше

центр города. Лик приближающегося освобождения был орошен слезами и сиял

улыбкой.

 В ту самую минуту, когда радостный гул особенно окреп, Тарру вдруг

остановился. По темной мостовой легко проскользнула тень. Кошка! В городе их

не видели с самой весны. На секунду кошка замерла посреди мостовой,

нерешительно присела, облизала лапку и, быстро проведя ею за правым ушком,

снова бесшумно двинулась к противоположному тротуару и исчезла во мраке.

 Тарру улыбнулся. Вот уж старичок напротив будет доволен!..

 Но именно теперь, когда чума, казалось, уходит вспять, заползает

обратно в ту неведомую нору, откуда она бесшумно выползла весной, нашелся в

городе один человек, которого, если верить записям Тарру, уход ее поверг в

уныние, и человеком этим был Коттар.

 Если говорить начистоту, то с того дня, когда кривая заболеваний пошла

вниз, записи Тарру приобрели какой-то странный характер. Было ли то

следствием усталости -- неизвестно, но почерк стал неразборчивым, да и сам

автор все время перескакивал с одной темы на другую. Более того, впервые эти

записи лишились своей былой обективности и, напротив, все чаще и чаще

попадались в них личные соображения. Среди довольно длинного рассказа о

Коттаре вкраплено несколько слов о старичке-кошкоплюе. По словам Тарру, чума

отнюдь не умалила его уважения к этому персонажу, он интересовался им после

эпидемии -так же, как и до нее, но, к сожалению, больше он уже не сможет им

интересоваться, хотя по-прежнему относится к старику весьма благожелательно.

Он попытался его увидеть. Через несколько дней после двадцать пятого января

он занял наблюдательный пост на углу их переулка. Кошки, памятуя о заветном

месте встреч, снова мирно грелись в солнечных лужицах. Но в положенный час

ставни упорно оставались закрытыми. И все последующие дни Тарру ни разу не

видел, чтобы их открывали. Из чего автор заключил, что старичок или

обиделся, или помер; если он обиделся, то потому, что считал себя правым, а

чума его опровергла, а если он помер, следовало бы поразмыслить о том, не

был ли он святым, как и их старик астматик. Сам Тарру так не думал, но

считал, что случай со старичком можно рассматривать как некое "указание".

"Возможно, -- гласят записные книжки, -- человек способен приблизиться лишь

к подступам святости. Если так, то пришлось бы довольствоваться скромным и

милосердным сатанизмом".

 Вперемешку с записями о Коттаре встречаются также многочисленные и

разбросанные в беспорядке замечания то о Гране, уже выздоровевшем и снова

взявшемся за работу, будто ничего и не случилось, то о матери доктора Риэ.

Скрупулезно, с мельчайшими подробностями записаны беседы ее с Тарру, что

неизбежно при совместном проживании под одной крышей; манеры старушки, ее

улыбка, ее замечания насчет чумы. Особенно Тарру подчеркивает ее

необыкновенную способность стушевываться, ее привычку изясняться только

самыми простыми фразами, ее особое пристрастие к окошку, выходящему на тихую

улочку, возле которого она просиживала все вечера, тихонько сложив руки на

коленях, чуть выпрямив стан, и все глядела, пока сумерки не затопят комнату,

а сама она не превратится в черную тень, еле выделяющуюся на .фоне серой

дымки, которая, постепенно сгущаясь, поглотит ее неподвижный силуэт; о

легкости, с которой она передвигается по квартире, о ее доброте, которой

светится все ее существо, каждый ее жест, каждое ее слово, хотя

непосредственно она вроде бы ничего особенною при Тарру не сделала, и,

наконец, он пишет, что старушка постигает все не умом, а сердцем и что,

оставаясь в тени, в молчании, она умеет быть равной любому свету, будьте

даже свет чумы. Впрочем, здесь почерк Тарру становится каким-то странным,

словно рука пишущего ослабла. Следующие за этим строчки почти невозможно

разобрать, и как бы в доказательство этой слабости последние слова записи

являются в то же время первыми личными высказываниями: "Моя мать была такая

же, я любил в ней эту способность добровольно стушевываться, и больше всего

мне хотелось бы быть с ней. Прошло уже восемь лет, но я никак не могу

решиться сказать, что она умерла. Просто стушевалась немного больше, чем

обычно, а когда я обернулся -- ее уже нет".

 Но вернемся к Коттару. С тех пор как эпидемия пошла на убыль, Коттар

под разными выдуманными предлогами зачастил к Риэ. Но в действительности

являлся он лишь затем, чтобы разузнать у врача прогнозы насчет дальнейшего

развития эпидемии. "Значит, вы считаете, что она может кончиться вот так,

сразу, ни с того ни с сего?" В этом отношении он был настроен скептически

или, во всяком случае, хотел показать, что настроен именно так. Но его

назойливость доказывала, что в душе он не так уж был в этом убежден. С

середины января Риэ стал отвечать на его вопросы более оптимистическим

тоном. И всякий раз ответы врача не только не радовали Коттара, но,

наоборот, вызывали в нем различные эмоции -- в иные дни уныние, в иные --

досаду. Потом уж доктор Риэ стал говорить ему, что, несмотря на

благоприятные признаки и статистические данные, рано еще кричать "ура".

 -- Другими словами, -- заметил Коттар, -- раз ничего не известно,

значит, не сегодня завтра все опять может начаться сначала?

 -- Да, но в равной мере может случиться, что эпидемия пойдет на убыль

еще быстрее.

 Эта неуверенность, причинявшая тревогу всем и каждому, явно приносила

успокоение Коттару, и в присутствии Тарру он не раз заводил разговоры с

соседними торговцами и старался как можно шире распространить мнение доктора

Риэ. Впрочем, особого труда это не представляло. Ибо после лихорадочного

возбуждения, вызванного первыми победными реляциями, многих снова охватило

сомнение, оказавшееся куда более стойким, нежели ликование по поводу

заявления префектуры. Зрелище растревоженного города успокаивало Коттара. Но

в иные дни он снова падал духом.

 -- Рано или поздно, -- твердил он Тарру, -- гор