Альбер Камю. Размышления о гильотине

---------------------------------------------------------------

Бумажный оригинал:

 *Камю А.* Изнанка и лицо: Сочинения. -- М.: ЗАО Изд-во

ЭКСМО-Пресс; Харьков: Изд-во "Фолио", 1998. -- 864 с. (Серия

"Антология мысли"). С. 577--624, 860.

---------------------------------------------------------------

 Незадолго до первой мировой войны некий убийца, чье

преступление было на редкость зверским (он зарезал крестьянскую

чету вместе с детьми), был приговорен к смертной казни в городе

Алжире. Преступник был батраком, которого обуял какой-то

кровавый бред; преступление отягчалось тем, что, расправившись

со своими жертвами, он еще и ограбил их. Дело получило широкую

огласку. Общее мнение сводилось к тому, что смерть под ножом

гильотины слишком мягкое наказание для такого чудовища. Так

думал, как мне говорили, и мой отец, которому убийство детей

казалось особенно гнусным. Отца я почти не помню, но точно

знаю: он самолично хотел присутствовать при казни. Ему пришлось

встать затемно, чтобы поспеть на место экзекуции на другой

конец города вместе с огромной толпой. Но о том, что отец

увидел в то утро, он не проронил ни слова -- никому. Мать

рассказывала: он с перекошенным лицом опрометью влетел в дом,

бросился на кровать, тут же вскочил -- и тут его вырвало. Ему

открылась жуткая явь, таившаяся под личиной напыщенных формул

приговора. Он не думал о зарезанных детях -- перед глазами у

него маячил дрожащий человек, которого сунули под нож и

отрубили ему голову.

 Надо полагать, что этот ритуал оказался слишком чудовищным

и не превозмог возмущение простого и прямодушного человека:

кара, которую он считал более чем заслуженной, в конце концов

только вывернула его самого наизнанку. Когда высшее правосудие

вызывает лишь тошноту у честного человека, которого оно

призвано защищать, трудно поверить в то, что оно призвано

поддерживать мир и порядок в стране. Становится очевидным, что

оно не менее возмутительно, чем само преступление, и что это

новое убийство вовсе не изглаживает вызов, брошенный обществу,

и только громоздит одну мерзость на другую. Это столь очевидно,

что никто не решает напрямую говорить об этой церемонии.

Чиновники и газетчики, которым волей-неволей приходится о ней

распространяться, прибегают по этому случаю к своего рода

ритуальному языку, сведенному к стереотипным формулам, словно

они понимают, что в ней есть нечто одновременно вызывающее и

постыдное. Вот так и получается, что за завтраком мы читаем

где-нибудь в уголке газетного листа, что осужденный "отдал свой

долг обществу", что он "искупил свою вину" или что "в пять утра

правосудие свершилось". Чиновники упоминают об осужденном как о

"заинтересованном лице", "подопечном" или обозначают его

сокращением "ПВМН" -- "приговоренный к высшей мере наказания".

О самой же "высшей мере" пишут, если можно так выразиться, лишь

вполголоса. В нашем цивилизованнейшем обществе о тяжелой

болезни принято упоминать только обиняками. В буржуазных семьях

полагалось говорить, что старшая дочь "слаба грудью" или что

отца "беспокоит опухоль", ибо туберкулез и рак считались

болезнями в известном смысле постыдными. Тем более это

справедливо по отношению к смертной казни, поскольку все и

каждый исхитрялись выражаться на сей счет только посредством

эвфемизмов. По отношению к общественному телу она все равно что

рак по отношению к телу отдельного человека, с тою лишь

разницей, что отдельный человек не станет говорить о

необходимости рака, а вот смертная казнь обычно рассматривается

как печальная необходимость, оправдывающая узаконенное

убийство, потому что без него не обойтись, и замалчивающая его,

потому что оно достойно сожаления.

 Я же, напротив, намерен говорить о ней безо всяких

околичностей. Но не из любви к скандалам и, мне кажется, не

из-за врожденной порочности моей натуры. Как писателю мне

всегда претили такого рода самооправдания; как человек я

считаю, что отталкивающим явлениям нашей действительности, уж

коли они неизбежны, нужно сопротивляться только молча. Но если

умолчание или словесные уловки потворствуют заблуждениям,

которые можно искоренить, или бедам, которые можно отвратить, у

нас нет иного средства, кроме прямой и ясной речи. раскрывающей

все бесстыдство, таящееся под прикрытием пустословия. Франция

разделяет с Испанией и Англией сомнительную честь быть одной из

последних стран по сю сторону железного занавеса, где в

арсенале наказаний числится смертная казнь. Сохранение этого

варварского пережитка стало у нас возможным лишь благодаря

безответственности или глухоте общественного мнения, привыкшего

обходиться навязанными ему условными фразами. Когда воображение

спит, слова лишаются смысла: пораженный глухотою народ

рассеянно внимает сообщению о казни того или иного человека. Но

покажите ему машину смерти, заставьте его коснуться дерева и

железа, из которых она состоит, и услышать стук отрубленной

головы -- и внезапно пробужденное общественное мнение устыдится

и собственного пустословия, и самой казни.

 Когда в Польше нацисты проводили прилюдные казни

заложников, они затыкали рты жертв повязками, пропитанными

гипсом, опасаясь, что из уст казнимых прозвучат призывы к

сопротивлению и свободе. Нельзя цинично сравнивать участь этих

невинных жертв с участью осужденных преступников. Но --

исключая то обстоятельство, что у нас идут на гильотину не одни

лишь преступники, -- метод остается тем же самым. Мы скрываем

медоточивыми речами правду о высшей мере наказания, о

законности которой можно рассуждать лишь после того, как

вникнешь в ее действительную суть. Прежде чем говорить о

необходимости смертной казни, а затем ее замалчивать, нужно

сначала сказать о том, чем она является на самом деле, а уж

потом решать, необходима ли она.

 Что касается меня, то я считаю ее не только бесполезной,

но и по-настоящему вредоносной, и, перед тем, как перейти к

сути дела, обосную свое убеждение. Бесчестно было бы

утверждать, будто я пришел к этому заключению после

многодневных расспросов и поисков, посвященных данной проблеме.

Но столь же непорядочно было бы приписывать это заключение

одному только всплеску эмоций. Я, как никто другой, чужд

дряблому умилению, до которого так падки всякого рода

человеколюбцы, и в котором стираются грани между достоинством и

ответственностью, все виды преступлений приравниваются один к

другому, а невиновность в конце концов лишается всех прав.

Вопреки мнению многих знаменитых современников, я не считаю,

что человек по природе своей -- общественное животное. Правду

сказать, я думаю совсем иначе. Другое дело, что, как мне

кажется, он уже не может жить вне общества, чьи законы

необходимы для его физического существования. Из этого следует,

что шкала его ответственностей должна быть установлена таким

образом, чтобы отвечать велениям разума и приносить пользу

обществу. Но высшее оправдание закона -- в том благе, которое

он приносит или не приносит обществу в данном месте и в данное

время. Много лет я видел в смертной казни всего лишь кару,

невыносимую для воображения и нерадивый разлад, неприемлемый

для моего рассудка. При этом я готов был согласиться, что моя

позиция определялась воображением. Но, сказать по правде, мои

многодневные поиски не увенчались чем-то таким, что пошатнуло

бы мои убеждения или изменило ход моих размышлений. Как раз

наоборот: к аргументам, с которыми я давно сжился, прибавлялись

все новые и новые. И теперь я целиком разделяю убеждение

Кестлера: смертная казнь позорит наше общество и ее сторонникам

не под силу найти для нее разумные оправдания. Не пересказывая

его резкую обвинительную речь, не нагромождая факты и цифры,

которые можно повернуть так и этак -- тем более, что Жан

Блок-Мишель с убийственной точностью обосновал их бесполезность

-- я только разовью положения Кестлера, призывающие к

немедленной отмене высшей меры наказания.

 Главный аргумент защитников смертной казни общеизвестен:

она служит острасткой для других. Головы рубят не только затем,

чтобы наказать тех, кто носил их на плечах, но и затем, чтобы

этот устрашающий пример по действовал на тех, кто решился бы

подражать убийцам. Общество не мстит, а лишь предупреждает и

предотвращает. Оно потрясает головой казненного перед лицом

кандидатов в убийцы, чтобы они прочли в его чертах свою судьбу

и одумались.

 Этот аргумент был бы неотразим, если бы мы не были

вынуждены констатировать:

 1) Общество само не верит в "острастку", о которой

говорит;

 2) Никем не доказано, будто смертная казнь заставила

отступить хотя бы одного человека, решившего стать убийцей,

тогда как яснее ясного, что она не оказала никакого эффекта,

кроме завораживающего, на тысячи преступников;

 3) Во многих отношениях она являет собой отталкивающий

пример, последствия которого непредсказуемы.

 Итак, прежде всего общество не верит в то, что само

провозглашает. Если бы верило, оно и впрямь демонстрировало бы

отрубленные головы. Оно воспользовалось бы казнями для

рекламной шумихи, которую обыкновенно поднимают вокруг

государственных займов или новых марок аперитива. На деле все

обстоит как раз наоборот: казни у нас уже не совершаются

публично, они происходят во дворе тюрьмы перед узким кругом

специалистов. Менее известно, почему и с каких пор так

происходит. Речь идет о сравнительно недавнем нововведении.

Последняя прилюдная экзекуция состоялась в 1939 году: казнили

некоего Вейдмана, совершившего несколько убийств; его "подвиги"

получили широкую огласку. Тем утром в Версале собралась

огромная толпа, в которой было несколько фотографов. Пока

Вейдман был перед казнью выставлен на обозрение, фотографы

успели сделать множество снимков. Несколько часов спустя

"Пари-суар" опубликовала целую страницу фотографий,

иллюстрирующих это пикантное событие. Добрый парижский люд смог

таким образом удостовериться, что легкая и точная машина,

которой пользовался палач, столь же отличается от знакомой ему

по истории гильотины, как автомобиль марки "ягуар" от

допотопного "дион-бутона". Противу всякого ожидания,

администрация и правительство весьма неодобрительно отнеслись к

этой великолепной рекламе и заявили, что газетчики хотели

подогреть кровожадные инстинкты читателей. Поэтому было решено,

что экзекуции больше не будут производиться публично; это

распоряжение чуть позже значительно облегчило деятельность

оккупационных властей.

 Логика в данном случае изменила законодателям. Ведь нужно

было бы, напротив, наградить лишним орденом директора

"Пари-суар", чтобы в следующий раз он действовал с еще большим

размахом. И в самом деле: если мы хотим, чтобы казнь

действительно была показательной, следовало бы не только

размножить снимки, но и установить эшафот с гильотиной посреди

площади Согласия не на рассвете, а в два часа дня, зазвать туда

весь парижский люд, а для отсутствующих произвести телесемку.

Вот что надо было сделать -- или же прекратить болтовню о

показательных казнях. Как может быть показательным убийство,

свершающееся ночью, тайком, во дворе тюрьмы?

 Сообщения о такого рода казнях могут, самое большее,

периодически напоминать гражданам, что их ждет смерть, решись

они на убийство; то же самое можно обещать и тем, кто никакого

убийства не совершал. Чтобы быть по-настоящему показательной,

казнь должна быть устрашающей. Тюо де Ла Буври, представитель

народа, оказался куда логичнее наших теперешних правителей,

когда в 1791 году провозгласил в Национальном собрании: "Чтобы

сдерживать народ, надлежит устраивать для него ужасающие

зрелища".

 А сегодня мы лишены каких бы то ни было зрелищ, их

заменили слухи да редкие сообщения в прессе, приукрашенные

обтекаемыми формулировками. Каким образом преступник в момент

убийства может помнить о грозящей ему санкции, которую власти

исхитрились сделать как можно более абстрактной? И уж если они

в самом деле хотят, чтобы санкция эта накрепко засела у него в

памяти, чтобы она могла сперва поколебать, а затем и пересилить

его безрассудное решение, не следовало ли бы запечатлеть эту

санкцию в каждой душе всеми средствами образности и словесной

убедительности?

 Вместо того, чтобы туманно напоминать о долге, который в

это самое утро кто-то возвратил обществу, не стоило ли бы

воспользоваться подходящим случаем, расписав перед каждым

налогоплательщиком подробности той кары, которая может ожидать

и его? Вместо того, чтобы твердить "Если вы совершите убийство,

вас ждет эшафот", не лучше ли сказать ему без обиняков: "Если

вы совершите убийство, вам придется провести в тюрьме долгие

месяцы, а то и годы, терзаясь то недостижимой надеждой, то

непрестанным ужасом, и так -- вплоть до того утра, когда мы на

цыпочках проберемся к вам в камеру, чтобы схватить вас во сне,

наконец-то сморившем вас, после полной кошмаров ночи. Мы

набросимся на вас, заломим вам руки за спину, отрежем ножницами

ворот рубахи, а заодно и волосы, если в том будет

необходимость. Мы скрутим вам локти ремнем, чтобы вы не могли

распрямиться и чтобы затылок ваш был на виду, а потом двое

подручных волоком потащат вас по коридорам. И, наконец,

оказавшись под темным ночным небом, один из палачей ухватит вас

сзади за штаны и швырнет на помост гильотины, второй подправит

голову прямо в лунку, а третий обрушит на вас с высоты двух

метров двадцати сантиметров резак весом в шестьдесят кило -- и

он бритвой рассечет вашу шею".

 Чтобы этот пример был еще убедительнее, чтобы наводимый им

ужас обратился в каждом из нас в столь слепую и могучую силу,

что она могла хотя бы на миг противостоять необоримой тяге к

убийству, следовало бы пойти еще дальше. Вместо того, чтобы со

свойственной нам бессознательной кичливостью бахвалиться столь

молниеносным и человечным орудием [*1] уничтожения смертников,

нужно было бы распечатать в тысячах экземпляров, огласить в

школах и университетах медицинские свидетельства и отчеты

касательно состояния тела после экзекуции. Особенно желательным

было бы издание и распространение недавнего отчета Академии

медицинских наук, составленного докторами Пьедельевром и

Фурнье. Эти мужественные медики, приглашенные -- в интересах

науки -- для осмотра тел после казни, сочли своим долгом

подвести следующий итог своим чудовищным наблюдениям: "Если нам

позволительно высказать свое мнение на сей счет, признаемся:

зрелища такого рода невыносимо тягостны. Кровь хлещет ручьем из

рассеченных артерий, затем она мало-помалу сворачивается. Мышцы

судорожно сокращаются, ошеломляя наблюдателя; кишечник

опорожняется, сердце работает с перебоями, через силу. Губы по

временам искажаются страдальческой гримасой. Глаза отрубленной

головы неподвижны, зрачки расширены; их невидящий взгляд еще не

отуманен трупной поволокой, он ясен, как у живых, но смертельно

пристален. Все это может длиться много минут, а у субектов с

крепким здоровьем -- и часов: смерть наступает отнюдь не

мгновенно... Таким образом, все жизненные отправления

продолжаются и после обезглавливания. Этот кошмарный опыт

производит на медика впечатление убийственной вивисекции, за

которой следует поспешное погребение" [*2].

 ----------

 [*1] Осужденный, согласно обнадеживающему мнению доктора

Гильотена, не должен ничего чувствовать. Разве что "легкий

холодок в области шеи".

 [*2] "Правосудие без палача", № 2, июнь 1956 г.

 ----------

 Думаю, найдется немного читателей, которые могли бы

бесстрастно ознакомиться со столь ужасным отчетом. Стало быть,

можно рассчитывать на его впечатляющую силу и способность к

устрашению. Ничто не мешает дополнить его сообщениями

свидетелей, лишний раз подтверждающими наблюдения медиков.

Говорят, искаженное лицо Шарлотты Корде залилось краской от

пощечины палача. Стоит ли этому удивляться, принимая во

внимание рассказы более современных наблюдателей? Один

подручный палача, чья должность не очень-то располагает к

романтике и чувствительности, следующим образом описывает то,

чему он был свидетелем: "Человек, которого мы швырнули под

резак, казался одержимым, его сотрясал настоящий приступ

/delirium tremens/. Отрубленная голова тут же перестала

подавать признаки жизни, но тело буквально подпрыгивало в

корзине, словно его дергали за веревочки. Двадцать минут

спустя, на кладбище, оно все еще содрогалось" [*1]. Теперешний

капеллан тюрьмы Санте, преподобный отец Девуайо, вроде бы не

являющийся противником смертной казни, в своей книге

"Преступники" идет еще дальше, как бы воскрешая историю

осужденного Лангийя, чья отрубленная голова подавала признаки

жизни, когда к ней обращались по имени [*2]. "В утро казни

осужденный пребывал в сквернейшем расположении духа и отказался

от исповеди и причастия. Зная, что в глубине души он таил

привязанность к жене, ревностной католичке, мы обратились к

нему: "Послушайте, соберитесь с духом хотя бы из любви к жене!"

Осужденный последовал нашему совету. Он долго предавался

сосредоточенным раздумьям перед распятием, а потом перестал

обращать на нас внимание. Во время казни мы находились

неподалеку от него; голова осужденного скатилась в лоток перед

гильотиной, а тело было тут же уложено в корзину, но, вопреки

обыкновению, ее закрыли крышкой, забыв поместить туда голову.

Подручному палача, принесшему голову, пришлось немного

подождать, пока корзину снова откроют. Так вот, в течение этого

короткого промежутка времени мы успели заметить, что оба глаза

казненного смотрят на нас с умоляющим выражением, словно взывая

о прощении. В безотчетном порыве мы осенили голову крестным

знамением, и тогда ее веки затрепетали, выражение глаз

смягчилось, а потом красноречивый взгляд окончательно потух..."

Читатель может принять предложенное священником обяснение

сообразно со степенью своей религиозности. Но "красноречивый

взгляд" не нуждается ни в каком толковании.

 ----------

 [*1] Опубликовано Роже Гренье в книге "Чудовища", изд.

"Галлимар". Все собранные в ней свидетельства -- подлинные.

 [*2] Изд. "Мато-Брэн", Реймс.

 ----------

 Я мог бы привести другие, не менее впечатляющие

свидетельства, но не хочу заходить слишком далеко. Как бы там

ни было, я не считаю смертную казнь назидательной, это

мучительство представляется мне грубой хирургической операцией,

производимой в условиях, сводящих на нет весь ее поучительный

характер. А вот обществу и государству, насмотревшимся и не на

такие операции, легче легкого переносить подобные детали.

Будучи поборниками назидания, они должны приучать к тому же и

своих граждан, чтобы никто не оставался в неведении

относительно кары и чтобы раз и навсегда устрашенное население

обрело кротость Святого Франциска. Но на кого рассчитывают они

нагнать страху этим невнятным примером, угрозой наказания

мягкого, мгновенною и, в общем, более сносного, чем раковая

опухоль, -- наказания, увенчанного риторическими цветочками? Уж

во всяком случае не на тех, что слывут порядочными людьми (и,

конечно же, таковыми являются), поскольку в час казни, не

возвещенной им заранее, они спят сном праведников, в час

поспешного погребения уписывают бутерброды и узнают о

свершившемся правосудии только из слащавых газетных сообщений,

которые растают в их памяти, как сахар. И однако именно эти

кроткие создания поставляют наибольший процент убийц. Многие из

этих порядочных людей не подозревают, что они -- потенциальные

преступники. По мнению одного судьи, подавляющее большинство

душегубов, с которыми ему довелось сталкиваться, утром, во

время бритья, даже не предполагали, что вечером посягнут на

человеческую жизнь. Значит, в целях острастки и ради

общественной безопасности следовало бы не накладывать грим на

лицо казненного, а сунуть его отрубленную голову прямо в лицо

всем обывателям, мирно бреющимся по утрам.

 Но ничего подобного нет и в помине. Государство

представляет казни в розовом свете и замалчивает тексты и

свидетельства вроде тех, что приведены выше. Стало быть, оно

само не верит в назидательную ценность смертной казни, а если и

верит, то разве что по привычке и лености мысли. Преступника

убивают потому, что так делалось столетиями, да и сами эти

убийства совершаются в той форме, что установилась в конце

XVIII века. В силу своей косности мы повторяем аргументы,

бывшие в ходу столетия назад, обессмысливая их мерами, которые

стали необходимыми с ростом общественной чувствительности. Мы

прибегаем к закону, который уже не способны осмыслить, и наши

смертники становятся жертвами вызубренных наизусть параграфов и

гибнут во имя теории, в которую давно не верят их палачи.

Верили бы -- у них сжималось бы сердце. Что же касается

гласности, то она, и впрямь пробуждая кровожадные инстинкты,

непредсказуемые последствия которых могут разрешиться новым

убийством, может, кроме того, вызвать гнев и отвращение

общества. Было бы куда труднее производить казни одну за

другой, как это по сей день и делается у нас, если бы каждая

запечатлевалась в народном восприятии в виде животрепещущих

образов. Того, кто прихлебывает кофе, почитывая заметку о

"свершившемся правосудии", стошнило бы от упоминания малейшей

детали. А приведенные мною тексты наверняка вызвали бы кислую

мину у тех профессоров уголовного права, которые, будучи

неспособными оправдать эту устаревшую меру наказания,

утешаются, повторяя вслед за социологом Тардом, что лучше уж

претерпеть безболезненную казнь, чем всю жизнь казниться.

Именно поэтому заслуживает одобрения позиция Леона Гамбетта,

который, будучи противником высшей меры наказания, голосовал

против проекта закона, отменявшего публичные экзекуции, заявив

при этом: "Отменив это ужасное зрелище, совершая казни за

стенами тюрем, вы подавите всплеск народного возмущения,

проявившегося за последние годы, и тем самым будете

способствовать упрочению смертной казни".

 И в самом деле, следует либо казнить прилюдно, либо

признать, что никто не давал нам права на казнь. Если общество

оправдывает ее необходимостью устрашения, ему следовало бы

оправдаться и перед самим собой, позаботившись о необходимой

публичности. Пусть оно обяжет палача после казни выставлять

напоказ руки, пусть принудит смотреть на них чересчур

чувствительную толпу -- и в первую очередь тех, кто вблизи или

издали подзуживал этого палача. В противном случае ему придется

признать, что оно убивает, либо не ведая, что творит, либо

сознавая, что эти отвратительные церемонии не только не могут

устрашить общество, но, напротив, способны породить новые

преступления или стать причиной растерянности и разброда. Кто

мог бы прочувствовать все это лучше, чем судья в конце своей

карьеры, -- я имею в виду господина советника Фалько, чье

мужественное заявление стоит того, чтобы над ним поразмыслить:

"Был у меня единственный за всю жизнь случай, когда я

высказался против смягчения приговора, за казнь подсудимого.

Мне казалось, что присутствие на экзекуции не лишит меня

душевного равновесия. Преступник, кстати сказать, был личностью

вполне заурядной: он всего-навсего замучил свою маленькую дочь

и швырнул ее тело в колодец. И что же? Спустя недели и даже

месяцы после казни, она продолжала преследовать меня по

ночам... Я, как и многие, прошел войну, видел, как гибнут ни в

чем не повинные молодые люди, но могу сказать, что при виде

этого ужасного зрелища не испытывал таких угрызений совести,

какие пережил, став соучастником организованного убийства,

именуемого высшей мерой наказания" [*].

 ----------

 [*] Журнал "Realites". № 105, октябрь 1954 г.

 ----------

 Но почему же, в конце концов, общество продолжает верить в

назидательность таких примеров, -- ведь они не в силах

остановить волну преступлений, а их воздействие, если оно и

есть, остается незримым? Прежде всего, высшая мера не способна

смутить человека, не подозревающего о том, что его ждет участь

убийцы, того, кто решается на убийство в считанные секунды,

готовит роковой шаг с лихорадочной поспешностью или под

влиянием навязчивой идеи; не остановит она и того, что

отправляется на встречу с кем-то для выяснения отношений. Он

прихватывает с собою оружие, только чтобы запугать отступника

или противника, и пускает его в ход, сам того не желая или

думая, что не желает. Словом, угроза смертной казни -- не

препона для человека, попавшего в преступление, как попадают в

беду. То есть угроза эта в большинстве случаев оказывается

бессильной. Справедливости ради заметим, что в подобных случаях

она осуществляется лишь изредка. Но само слово "изредка"

способно бросить нас в дрожь.

 Отпугивает ли она хотя бы тех, против кого главным образом

и направлена, тех, кто живет преступлением. Маловероятно. У

Кестлера можно прочесть, что в ту пору, когда в Англии вешали

карманников, оставшиеся на свободе воры изощрялись в своем

ремесле среди толпы, окружавшей виселицу, на которой

вздергивали их собрата. Согласно статистическим данным,

опубликованным в начале нашего века в той же Англии, из 250-и

повешенных 170 ранее сами присутствовали при двух-трех смертных

казнях. Еще в 1886 году 164 из 167-и смертников, прошедших

Бристольскую тюрьму, были свидетелями по меньшей мере одной

экзекуции. Такого рола статистика стала теперь невозможна во

Франции по причине покрова тайны, окутывающей смертные казни.

Но собранные и Англии данные наводят на мысль, что среди зевак,

стоявших рядом с моим отцом в то утро казни, было предостаточно

будущих преступников -- и уж их-то не мучили приступы тошноты.

Устрашение действует только на боязливых, которые и не

помышляют о преступлении, но отступает перед сорвиголовами,

которых она как раз при звана обуздывать. У Кестлера и в других

специальных грудах можно отыскать еще более убедительные цифры

и факты, относящиеся к данному вопросу.

 При всем при том невозможно отрицать -- люди боятся

смерти. Лишение жизни -- тягчайшее из наказаний, источник

невыразимого ужаса. Страх перед смертью, за родившийся в самых

темных глубинах человеческого существа, пожирает и опустошает

его; жизненный инстинкт, поставленный под угрозу, безумствует и

корчится в мучительном смятении. Законодатели, стало быть,

руководствовались мыслью, что их закон воздействует на один из

самых тайных и мощных рычагов человеческой натуры. Но закон

всегда неизмеримо проще натуры. И когда, стремясь возобладать

над нею, он сбивается с пути в слепых пространствах

человеческой души, ему более, чем когда-либо, грозит опасность

оказаться бессильным перед той сложностью, которую он намерен

одолеть.

 Страх перед смертью, таким образом, очевиден, но

существует и другая очевидность: как бы ни был силен этот

страх, ему не пересилить страстей человеческих. Прав был Бэкон,

говоря, что даже самая слабая страсть способна преодолеть и

укротить страх перед смертью. Жажда прощения, любовь, чувство

чести, скорбь, какой-то другой страх -- все они торжествуют над

страхом перед смертью. А если это под силу таким чувствам, как

любовь к тому или иному человеку или стране, не говоря уже о

безумной тяге к свободе, то почему бы то же самое не доступно

алчности, ненависти, зависти? Век за веком смертная казнь,

подчас сопряженная с изощренными мучительствами, пыталась взять

верх над преступлением, но ей это так и не удалось. Почему же?

Да потому, что инстинкты, ведущие между собой борьбу в

человеческой душе, не являются, как того хотелось бы закону,

неизменными силами, пребывающими в состоянии равновесия. Это

изменчивые сущности, поочередно терпящие поражение или

одерживающие победу; их взаимная неустойчивость питает жизнь

духа, подобно тому, как электрические колебания порождают ток в

сети. Представим себе ряд психических колебаний, от желания

похудеть до страсти к самоотречению, я которые все мы

испытываем в течение одного дня. Умножим эти вариации до

бесконечности -- и получим представление о нашей

психологической многомерности. Эти противоборствующие силы

обычно слишком мимолетны, так что ни одна из них не может

целиком взять власть над другой. Но бывает, что какая-то из

них, словно срываясь с цепи, завладевает всемЪ полемЪ сознания;

тогда ни один инстинкт, включая волюЪ кЪ жизни,Ъ ужеЪ неЪ может

противостоять тирании этой неодолимойЪ силы.Ъ ДляЪ того,Ъ чтобы

смертная казнь и впрямь была устрашающей, следовало бы изменить

человеческую натуру, сделать ее столь жеЪ устойчивойЪ иЪ ясной,

как сам закон. Но это была бы мертвая натура.

ЪЪЪЪ МеждуЪ темЪ онаЪ полнаЪ жизни.Ъ ВотЪ отчего,Ъ скольЪ быЪ я

поразительным это ни казалось тому, ктоЪ неЪ прослеживалЪ иЪ не

испытывал на себе всю сложность человеческой натуры, убийца,Ъ в

большинствеЪ случаев,Ъ вЪ моментЪ преступленияЪ чувствуетЪ себя

невиновным.Ъ Каждый преступник оправдывает себя еще до суда. Он

поступает так если не по праву, то хотя быЪ вЪ силуЪ смягчающих

обстоятельств.Ъ Он ни о чем не думает и ничего не предвидит,Ъ а

если и думает, то лишь для того, чтобы предвидеть свое полное и

окончательное оправдание.Ъ С какой же стати емуЪ боятьсяЪ того,

что представляется емуЪ вЪ высшейЪ степениЪ невероятным?Ъ Страх

смерти овладевает им только после суда, но не доЪ преступления.

Посему необходимо,Ъ чтобыЪ закон,Ъ стремясьЪ кЪ устрашению,Ъ не

оставлял убийцеЪ ниЪ малейшегоЪ шанса,Ъ чтобыЪ онЪ былЪ заранее

неумолим и не учитывал никаких смягчающих обстоятельств. Но кто

из нас решился бы требовать такое?

ЪЪЪЪ А если бы и решился, ему пришлосьЪ быЪ столкнутьсяЪ ещеЪ с

одним парадоксомЪ человеческойЪ натуры:Ъ тягаЪ кЪ жизни,Ъ сколь

фундаментальным инстинктом ееЪ ниЪ считай,Ъ неЪ фундаментальнее

другого инстинкта, о котором помалкивают записные психологи, --

тяги к смерти, направленнойЪ подчасЪ наЪ самоуничтожениеЪ иЪ на

уничтожениеЪ других.Ъ ВполнеЪ вероятно,Ъ чтоЪ тягаЪ кЪ убийству

нередко совпадает со стремлением к самоубийству, саморазрушению

[*]. Таким образом, инстинкт самосохранения уравновешивается, в

разныхЪ пропорциях,Ъ инстинктомЪ саморазрушения.ЪЪ ТолькоЪЪЪ он

полностью объясняет разнообразныеЪ порокиЪ --Ъ отЪ пьянстваЪ до

наркомании, -- помимоЪ волиЪ человекаЪ ведущиеЪ егоЪ кЪ гибели.

Человек хочет жить, но бесполезно надеяться, что этимЪ желанием

будут продиктованы его поступки.Ъ Ведь он в то же времяЪ жаждет

небытия, стремится к непоправимому, к самой смерти.Ъ Вот такЪ и

получается,Ъ чтоЪ преступникЪ зачастуюЪ тяготеетЪ неЪ толькоЪ к

преступлению, но и к вызванному имЪ собственномуЪ несчастью,Ъ и

чем оно безмернее, тем вожделенней.Ъ КогдаЪ этоЪ дикоеЪ желание

разрастаетсяЪ иЪ становитсяЪ всепоглощающим,Ъ тоЪЪЪ перспектива

смертной казни уже не толькоЪ неЪ сдерживаетЪ преступника,Ъ но,

может статься, сЪ особойЪ силойЪ влечетЪ егоЪ кЪ всепоглощающей

бездне.Ъ И тогда, в известном смысле, он решается наЪ убийство,

чтобы погибнуть самому.

ЪЪЪЪ ----------

ЪЪЪЪ [*] В прессеЪ каждуюЪ неделюЪ сообщаетсяЪ оЪ преступниках,

которые колебались между убийством и самоубийством.

ЪЪЪЪ ----------

ЪЪЪЪ СЪ учетомЪ всехЪ этихЪ странныхЪ особенностейЪЪ становится

понятно,Ъ отчегоЪ мераЪ наказания,Ъ задуманнаяЪ дляЪЪ острастки

нормальных людей, лишается всей своей силы приЪ столкновенииЪ с

обычной психологией. Вся без исключения статистика, относящаяся

к тем странам, где смертная казнь отменена, и коЪ всемЪ прочим,

показывает, что не существует никакой связи между ее отменойЪ и

уровнем преступности [*]. Последняя не растет и не сокращается.

Гильотина существует сама поЪ себе,Ъ преступлениеЪ --Ъ самоЪ по

себе; их связывает только закон.

ЪЪЪЪ ----------

ЪЪЪЪ [*]Ъ ВЪ отчетеЪ английскогоЪ SelectЪ CommitteeЪ (1930)ЪЪ и

КоролевскойЪ комиссии,Ъ недавноЪЪ продолжившейЪЪЪ исследования,

говорится:Ъ "ВсеЪ изученныеЪЪЪ намиЪЪЪ статистическиеЪЪЪ данные

свидетельствуют о том, что отмена смертной качни неЪ влечетЪ за

собой увеличения числа преступлений".

ЪЪЪЪ ----------

ЪЪЪЪ Все, что мы можем заключить из цифр статистики, сводится к

следующему: веками смертной казнью каралось не только убийство,

но и другие преступления, однако постоянноЪ применяемаяЪ высшая

мера не помогла искоренить ни одного из них.Ъ Теперь ониЪ давно

уже не караются смертью, тем не менее, число их не возросло,Ъ а

кое-какие из них даже пошли на убыль.Ъ Равным образом, карой за

человекоубийство столетиями служила казнь, но несмотря наЪ это,

Каинов род не перевелся до сих пор.Ъ ВЪ тридцатиЪ трехЪ странах

высшая мера либо отменена, либо не применяется на практике,Ъ но

в результате количество убийств нисколько неЪ увеличилось.Ъ Кто

решится заключить из всего этого, что смертная казнь и вЪ самом

деле служит устрашением?

ЪЪЪЪ Консерваторы не в состоянии отрицать эти факты и цифры. Но

их последний и решающий довод против подобных выкладокЪ самЪ по

себе знаменателен и служит объяснением ЪпарадоксальнойЪ позиции

общества, тщательно скрывающего казни, которые оноЪ жеЪ считает

назидательными. "Ничем, в самомЪ деле,Ъ неЪ подтверждается,Ъ --

говорят они, -- что смертная казнь назидательна; ясно как день,

что она не сумела устрашить тысячи и тысячиЪ убийц.Ъ НоЪ мыЪ не

можем судить иЪ оЪ том,Ъ сколькихЪ онаЪ все-такиЪ отвратилаЪ от

преступления; посему мнение о ее неэффективности тоже ни на чем

не основано".Ъ Выходит, что страшнейшее из наказаний,Ъ влекущее

за собой бесповоротноеЪ уничтожениеЪ осужденногоЪ иЪ являющееся

наивысшим правом общества, основываетсяЪ лишьЪ наЪ вероятности,

которая не поддается проверке.Ъ А ведь смертьЪ неЪ знаетЪ ниЪ о

какихЪ степеняхЪ иЪ вероятностях.Ъ Все,Ъ чегоЪ онаЪЪ коснулась,

застывает вЪ непоправимомЪ окоченении. ЪТемЪ неЪ менее,Ъ уЪ нас

прибегают кЪ ней,Ъ руководствуясьЪ одновременноЪ иЪ случаем,Ъ и

расчетом.Ъ Даже будь этотЪ расчетЪ разумным,Ъ неЪ следовалоЪ бы

подкрепить его достоверностью, прежде чем посылать когоЪ быЪ то

ниЪ былоЪ наЪ самуюЪ вернуюЪ изЪ смертей?Ъ АЪ покаЪ преступника

рассекают надвое не столькоЪ заЪ совершенноеЪ имЪ преступление,

сколько во имя всех преступлений, которые могли быЪ совершиться

иЪ неЪ совершились,Ъ которыеЪ ещеЪ могутЪ произойти,ЪЪ ноЪЪЪ не

произойдут. Самая зыбкая неопределенность торжествует здесь над

самой неколебимой достоверностью.

ЪЪЪЪ НеЪ одногоЪ меняЪ поражаетЪ стольЪ опасноеЪЪ противоречие.

Государство также осуждает его, иЪ этиЪ мукиЪ совести,Ъ вЪ свой

черед, объясняютЪ всюЪ противоречивостьЪ егоЪ позиции.Ъ ОноЪ не

предаетЪ гласностиЪ совершениеЪ казней,Ъ посколькуЪ неЪЪЪ может

утверждать перед лицом фактов, что казни эти когда-либо служили

для устрашения преступников.Ъ Оно не в силах разрешить дилемму,

которуюЪ поставилЪ передЪ ним ЪещеЪ Беккариа,Ъ писавший:Ъ "Если

необходимо почаще являть народуЪ доказательстваЪ власти,Ъ нужно

совершать побольше казней, но тогда и преступлений должноЪ быть

больше, а это доказывает,Ъ чтоЪ смертнаяЪ казньЪ неЪ производит

ожидаемого впечатления, изЪ чегоЪ следует,Ъ чтоЪ онаЪ стольЪ же

бесполезна, сколь и необходима".Ъ А чтоЪ делатьЪ государствуЪ с

бесполезной и все же необходимой карой, как не скрывать ее,Ъ но

и не отменять? Вот оно иЪ сохраняетЪ ееЪ где-тоЪ наЪ задворках,

делаяЪ этоЪ неЪ безЪ смущения,Ъ вЪ слепойЪ надежде,Ъ чтоЪЪ хоть

кто-нибудь, хоть когда-нибудь будетЪ арестованЪ изЪ уваженияЪ к

наказанию и его смертной сути иЪ темЪ самым,Ъ втайнеЪ отЪ всех,

оправдаетЪ существованиеЪ закона,Ъ никомуЪ неЪ нужногоЪ иЪЪЪ не

понятного.Ъ УпорствуяЪ вЪ своемЪ утверждении,Ъ будтоЪ гильотина

служит для острастки,Ъ государствоЪ вынуждено,Ъ такимЪ образом,

множить вполне реальныеЪ убийстваЪ радиЪ того,Ъ чтобыЪ избежать

одного-единственного кровопролития, оЪ которомЪ оноЪ ничегоЪ не

знает и никогда не узнало бы, не выпади емуЪ шансЪ совершиться.

Что за странныйЪ закон,Ъ учитывающийЪ толькоЪ обусловленныеЪ им

самим убийства и знать не знающийЪ оЪ тех,Ъ которымЪ онЪ должен

воспрепятствовать!

ЪЪЪЪ Что же в результате остается от этой показательной власти,

если доказано, чтоЪ смертнаяЪ казньЪ наделенаЪ другойЪ властью,

причем вполне реальной, которая доводит людейЪ доЪ бесстыдства,

безумия и убийства?

ЪЪЪЪ Можно без труда проследить показательные последствияЪ этих

ритуалов на общественное мнение --Ъ всплескиЪ распаляемогоЪ ими

садизма, мелкое и мерзкое тщеславие, которое ониЪ возбуждаютЪ у

части уголовников.Ъ У эшафота неЪ найтиЪ никакогоЪ благородного

чувстваЪ --Ъ толькоЪ отвращение,Ъ презрениеЪ даЪ самоеЪЪ низкое

злорадство.Ъ ЭтиЪ последствияЪ общеизвестны.Ъ Благопристойности

ради гильотину перенеслиЪ сЪ РатушнойЪ площадиЪ заЪ специальные

загородки, а потомЪ --Ъ заЪ стеныЪ тюрьмы.Ъ МеньшеЪ известноЪ о

чувствах людей, которые по долгу службы обязаныЪ присутствовать

наЪ такогоЪ родаЪ представлениях.Ъ ПрислушаемсяЪ жеЪ кЪЪ словам

директораЪ английскойЪ тюрьмы,Ъ которыйЪ признаетсяЪ вЪ "остром

чувствеЪ личногоЪ стыда",Ъ илиЪ тюремногоЪ капеллана,ЪЪ который

вспоминаетЪ обЪ "ужасе,Ъ стыдеЪ иЪ унижении"Ъ [*1].ЪЪ Попробуем

представить себеЪ чувстваЪ человека,Ъ вынужденногоЪ убиватьЪ по

распоряжению, -- я имею в виду палача. А что прикажете думать о

тех чиновниках, которыеЪ называютЪ гильотинуЪ "драндулетом",Ъ а

казнимогоЪ --Ъ "клиентом"Ъ илиЪЪ "посылкой"?ЪЪЪ ТутЪЪЪ поневоле

согласишься со священником Белой Жюстом, которыйЪ присутствовал

приЪ трехЪ десяткахЪ казнейЪ иЪ впоследствииЪ писал:ЪЪЪ "Жаргон

вершителей правосудия не уступаетЪ поЪ вульгарностиЪ иЪ цинизму

блатной фене" [*2].Ъ А вот откровения одного подручного палача,

касающиеся его поездок в провинцию:Ъ "ЭтоЪ неЪ командировки,Ъ а

настоящие пикники. И такси к нашим услугам, и лучшие рестораны"

[*3].Ъ ТотЪ жеЪ типЪ говорит,Ъ бахвалясьЪЪ сноровкойЪЪЪ палача,

нажимающего на пусковую кнопку резака: "МожноЪ /позволитьЪ себе

удовольствие/ потаскать клиента за волосы".Ъ СквозящаяЪ вЪ этих

словах моральная разнузданность имеет и другие, болееЪ глубокие

аспекты.Ъ ОдеждаЪ казненныхЪ вЪ принципеЪЪ достаетсяЪЪЪ палачу.

Дейблер-старший развешивал эти тряпки в дощатом бараке и /время

от времени заходил полюбоваться на них/.Ъ Но и это еще неЪ все.

ВотЪ чтоЪ сообщаетЪ нашЪ подручныйЪЪ палача:ЪЪЪ "НовыйЪЪЪ палач

окончательно чокнулся: сидит возлеЪ гильотиныЪ целымиЪ днямиЪ в

полной готовности, в пальто и шляпе, сидитЪ иЪ ждетЪ вызоваЪ из

министерства" [*4].

ЪЪЪЪ ----------

ЪЪЪЪ [*1] Отчет Select Committee, 1930.

ЪЪЪЪ [*2] /Бела Жюст/. "Виселица и Распятие", изд. "Фаскелль".

ЪЪЪЪ [*3] /Роже Гренье/. "Чудовища", изд. "Галлимар".

ЪЪЪЪ [*4] Там же.

ЪЪЪЪ ----------

ЪЪЪЪ Да, вот он каков, этот человек, о котором ЖозефЪ деЪ Местр

говорил, что егоЪ существованиеЪ немыслимоЪ безЪ особогоЪ указа

высших сил, иначе "порядок обернетсяЪ хаосом,Ъ троныЪ падут,Ъ а

общество погибнет".Ъ ВотЪ он,Ъ этотЪ человек,Ъ сЪ чьейЪ помощью

общество полностьюЪ избавляетсяЪ отЪ преступников,Ъ ибоЪ именно

палач подписывает бумагуЪ обЪ освобожденииЪ осужденногоЪ из-под

стражиЪ и,Ъ такимЪ образом,Ъ получаетЪ вЪЪ своеЪЪЪ распоряжение

свободногоЪ человека.Ъ ВеликолепныйЪ иЪ назидательныйЪЪ пример,

придуманный нашими законодателями, влечет за собойЪ поЪ меньшей

мереЪ одноЪ неоспоримоеЪ следствие:Ъ принижениеЪ иЪ уничтожение

человеческойЪ сутиЪ иЪ разумаЪ уЪ всех,Ъ ктоЪЪЪ непосредственно

участвует во всей этой мерзости.Ъ Кое-кто мог быЪ сказать,Ъ что

здесь мы имеем дело с диковиннымиЪ существами,Ъ нашедшимиЪ свое

призвание в столь гнуснойЪ профессии.Ъ ОнЪ поостерегсяЪ быЪ так

говорить, если бы узнал, что сотни человекЪ набиваютсяЪ наЪ эту

должность, не требуя никакойЪ платы.Ъ ЛюдейЪ нашегоЪ поколения,

своимиЪ глазамиЪ видевшихЪ историюЪЪ последнихЪЪЪ лет,ЪЪЪ такой

информацией не удивишь.Ъ Им ли не знать, что за фасадамиЪ самых

мирных,Ъ самыхЪ добродушныхЪ лицЪ пороюЪ дремлетЪЪ страстьЪЪЪ к

истязаниям иЪ убийствам.Ъ Кара,Ъ якобыЪ устрашающаяЪ возможного

преступника, на самом деле -- только повод для того, чтобы иные

чудовища,Ъ кудаЪ болееЪ реальные,Ъ осуществилиЪ своеЪ призвание

головорезов.Ъ И раз уж мы привыкли оправдыватьЪ самыеЪ жестокие

законы соображениями вероятности, не усомнимся вЪ том,Ъ чтоЪ из

этихЪ сотенЪ отвергнутыхЪ претендентовЪ наЪ должностьЪЪ палача,

сыщетсяЪ хотяЪ быЪ один,Ъ ктоЪ сумеетЪ наЪ инойЪ ладЪЪЪ утолить

кровожадные инстинкты, разбуженные в нем гильотиной.

ЪЪЪЪ Если общество хочет и дальше цепляться за смертнуюЪ казнь,

то пусть нас хотя бы избавят от ее лицемерного и показательного

оправдания.Ъ ОткроемЪ жеЪ подлинноеЪ имяЪ этойЪ кары,ЪЪ которой

отказываютЪ вЪ какойЪ быЪ тоЪ ниЪ былоЪ гласности,Ъ этойЪЪ меры

устрашения, которая бессильна против честных людей, покудаЪ они

остаются таковыми,Ъ ноЪ зачаровываетЪ тех,Ъ ктоЪ пересталЪ быть

людьми, которая унижает и растлевает всех,Ъ ктоЪ становитсяЪ ее

пособниками.Ъ Она, что и говорить, наистрашнейшее наказание, но

иных уроков, кроме деморализующих,Ъ вЪ себеЪ неЪ содержит.Ъ Она

осуществляет кару, но ничего не предотвращает, лишьЪ подстрекая

жажду к убийству.Ъ Ее как бы не существует -- и в тоЪ жеЪ время

она реальна для того, кто год за годом казнится еюЪ вЪ душе,Ъ а

затем претерпеваетЪ ееЪ всемЪ своимЪ телеснымЪ составомЪ вЪ тот

отчаянный и жуткий миг, когда его, неЪ лишаяЪ жизни,Ъ рассекают

надвое.Ъ Огласим настоящее имя этой кары -- оно,Ъ заЪ неимением

лучшего, способно хотя бы намекнуть на ееЪ подлинноеЪ существо;

имя это -- месть.

ЪЪЪЪ НаказаниеЪ карающее,Ъ ноЪ неЪ предотвращающееЪ иЪЪЪ впрямь

заслуживает имя мести.Ъ Это квазиарифметический ответ Ъобщества

тому, кто посягает на его изначальные законы.Ъ Этот ответ столь

же стар, какЪ иЪ самЪ человек:Ъ онЪ называетсяЪ расплатой.Ъ Кто

причинил мне зло -- должен пострадать отЪ зла,Ъ ктоЪ выбилЪ мне

глаз -- должен окриветь, кто убил -- должен умереть.Ъ Речь идет

не оЪ принципе,Ъ аЪ оЪ чувстве,Ъ причемЪ необычайноЪ неистовом.

Расплата относится к области природы и инстинкта, а не кЪ сфере

закона.Ъ Закон,Ъ поЪ определению,ЪЪ неЪЪЪ подлежитЪЪЪ темЪЪЪ же

установлениям, что и природа.Ъ Если убийство заложено в природе

человека, закон установлен не для того,Ъ чтобыЪ подражатьЪ этой

природеЪ илиЪ воспроизводитьЪ ее.Ъ ОнЪ призванЪ ееЪЪ исправить.

Расплата же ограничивается тем, что потакаетЪ чистоЪ природному

чувствуЪ иЪ придаетЪ емуЪ силуЪ закона.Ъ ВсеЪ мы,Ъ нередкоЪЪЪ к

собственномуЪ стыду,Ъ знакомыЪ сЪ этимЪ чувством,Ъ знаемЪЪЪ его

могущество: оно пришло с нами из чащи первобытных лесов. В этом

отношении мы, французы,Ъ свысокаЪ посматривающиеЪ наЪ нефтяного

короляЪ СаудовскойЪ Аравии,Ъ которыйЪЪ проповедуетЪЪЪ всемирную

демократию и в то же время прибегает к услугамЪ мясника,Ъ чтобы

отрубитьЪ рукуЪ воришке,Ъ --Ъ мыЪ тожеЪ пребываемЪЪ вЪЪЪ некоем

Средневековье, только лишенном религиознойЪ благодати.Ъ МыЪ все

еще определяем наше правосудиеЪ вЪ соответствииЪ сЪ простейшими

правиламиЪ арифметикиЪ [*].Ъ НоЪ можноЪ лиЪ поЪ крайнейЪЪЪ мере

утверждать, что эта арифметика точна иЪ чтоЪ правосудие,Ъ пусть

даже самое элементарное, даже ограниченное узаконеннойЪ местью,

должно обеспечиваться ценою смертной казни? Ответ один -- нет.

ЪЪЪЪ ----------

ЪЪЪЪ [*] Несколько лет назадЪ яЪ подалЪ петициюЪ оЪ помиловании

шестерых тунисцев, приговоренных к смерти за убийство воЪ время

беспорядков трех французских жандармов. Обстоятельства убийства

затрудняли определениеЪ степениЪ виныЪ каждогоЪ изЪ участников.

Ответ, полученный мноюЪ изЪ канцелярииЪ ПрезидентаЪ республики,

гласил, что моя просьба является вмешательством вЪ деятельность

компетентных органов. За две недели до получения ответа я узнал

из газет, что приговор по этому делу уже приведен в исполнение.

ТроеЪ осужденныхЪ былиЪ казнены,Ъ троеЪ другихЪ --Ъ помилованы.

Причины осуждения одних иЪ помилованияЪ другихЪ неЪ определены.

Просто нужно было казнить именно троих,Ъ посколькуЪ жертвЪ было

столько же.

ЪЪЪЪ ----------

ЪЪЪЪ Оставим в стороне тот факт, что закон расплатыЪ неприложим

на практике: расправляться с поджигателем, обращая вЪ головешки

его собственный дом, такЪ жеЪ глупо,Ъ какЪ иЪ наказыватьЪ вора,

снимаяЪ сЪ егоЪ банковскогоЪ счетаЪ сумму,ЪЪЪ равноценнуюЪЪЪ им

украденной.Ъ Предположим, однако, чтоЪ былоЪ быЪ справедливоЪ и

необходимо компенсировать убийство жертвыЪ смертьюЪ убийцы.Ъ Но

смертная казнь -- не просто смерть.Ъ По сути своей онаЪ такЪ же

отличается от лишения жизни, как концлагерь от тюрьмы. Она есть

убийство,Ъ споруЪ нет,Ъ арифметическаяЪ расплатаЪЪ заЪЪЪ другое

убийство.Ъ Но онаЪ присовокупляетЪ кЪ смертиЪ некийЪ регламент,

публичную иЪ заранееЪ известнуюЪ осужденномуЪ преднамеренность,

организованность,Ъ наконец,Ъ котораяЪ самаЪ поЪ себеЪЪ является

источником моральныхЪ страданий,Ъ болееЪ ужасных,Ъ чемЪ смерть.

Короче, ни о какой равноценности не может быть иЪ речи.Ъ Многие

законодатели считаютЪ предумышленноеЪ преступлениеЪ кудаЪ более

тяжким, чем спонтанное.Ъ Но что такое смертная казнь,Ъ еслиЪ не

наиболее предумышленное изЪ убийств,Ъ сЪ которымЪ неЪ сравнится

самоеЪ расчетливоеЪ злодеяние?Ъ ЕслиЪ ужЪЪ соблюдатьЪЪЪ принцип

равноценности, следовало бы приговаривать к смертной казни лишь

тогоЪ преступника,Ъ которыйЪ заблаговременноЪ предупредилЪ свою

жертву о дне и часе, когда его настигнетЪ ужаснаяЪ смерть,Ъ так

что начиная с этого момента обреченный на смерть человек должен

месяцами цепенеть в ожидании своей участи.Ъ Но такие чудовища в

природе не встречаются.

ЪЪЪЪ И вот еще что: когда нашиЪ официальныеЪ юристыЪ твердятЪ о

безболезненной смерти осужденных, они не сознают, о чем говорят

и, что самое главное, им не хватает воображения. Опустошающий и

разлагающий страх,Ъ которыйЪ становится ЪуделомЪ осужденногоЪ в

течение долгих месяцев или лет [*1], --Ъ этоЪ наказаниеЪ похуже

смерти, наказание, подобногоЪ которомуЪ жертваЪ неЪ испытывает.

Даже ошеломленная грубым посягательством на ееЪ жизнь,Ъ она,Ъ в

большинстве случаев, гибнет,Ъ такЪ иЪ неЪ осознав,Ъ чтоЪ сЪ нею

происходит. Вряд ли она мучится ужасным сознанием того, сколько

именно ей ещеЪ остаетсяЪ житьЪ иЪ естьЪ лиЪ уЪ нееЪ надеждаЪ на

спасение.Ъ Зато осужденный испытывает весь этот ужас вплотьЪ до

мелочей.Ъ ПыткаЪ надеждойЪ сменяетсяЪЪЪ приступамиЪЪЪ животного

отчаяния.Ъ АдвокатЪ иЪ священникЪ изЪ чистогоЪЪЪ человеколюбия,

тюремщики -- для того, чтобы узник не буйствовал, -- все в один

голос уверяют его, что он будет помилован.Ъ ОнЪ тоЪ всемЪ своим

существомЪ доверяетсяЪ им,Ъ тоЪ отказываетсяЪ верить.Ъ ДнемЪ он

надеется, а ночьюЪ теряетЪ надеждуЪ [*2].Ъ НеделяЪ проходитЪ за

неделей, отчаянье и безнадежность растут и становятся вЪ равной

мере невыносимыми.Ъ ПоЪ словамЪ всехЪ очевидцев,Ъ цветЪ лицаЪ у

осужденных меняется, страх действует на ЪнегоЪ словноЪ кислота.

"Знать, что умрешь, это еще полбеды, -- сказал один изЪ узников

тюрьмы Френ. -- Не знать, суждено ли тебе остаться в живых,Ъ --

вот страшнейшая пытка". "Подумаешь, поганаяЪ четвертьЪ часика!"

-- говорил о смертной казни Картуш.Ъ Но ведьЪ речьЪ идетЪ неЪ о

минутах, а о целых месяцах.Ъ Задолго наперед осужденныйЪ знает,

чтоЪ будетЪ убитЪ иЪ чтоЪ спастиЪ егоЪ можетЪ толькоЪ указЪЪЪ о

помиловании, столь же вероятный, какЪ гласЪ небесный.Ъ ВЪ любом

случае он не может самолично что-то изменить, выступить вЪ свою

защиту, убедить кого-то.Ъ Все свершается помимоЪ егоЪ воли.Ъ Он

перестал быть человеком, превратился в неодушевленныйЪ предмет,

которым палачи могут вертеть, как им вздумается. Он пребывает в

царстве абсолютной необходимости, в царствеЪ инертнойЪ материи,

наделенной, однако, сознанием, -- своим злейшим врагом.

ЪЪЪЪ ----------

ЪЪЪЪ [*1] Ремен, приговоренный к смерти во времяЪ Освобождения,

доЪ казниЪ провелЪ семьсотЪ сутокЪЪ вЪЪЪ кандалахЪЪЪ --ЪЪЪ факт

возмутительный! Осужденные наЪ смертьЪ уголовникиЪ обычноЪ ждут

казниЪ отЪ трехЪ месяцевЪ доЪ полугода.Ъ ЭтуЪ отсрочкуЪЪ трудно

сократитьЪ ввидуЪ возможностиЪ помилования.Ъ Впрочем,Ъ яЪЪ могу

засвидетельствовать, что рассмотрениеЪ прошенийЪ оЪ помиловании

производитсяЪ воЪ ФранцииЪ соЪ ЪвсейЪЪЪ ответственностью,ЪЪЪ не

исключающей явного стремления к милосердию в той мере, сЪ какой

это позволяют закон и нравы.

ЪЪЪЪ [*2] ПосколькуЪ поЪ воскресеньямЪ казниЪ неЪ производятся,

субботняя ночь считается среди смертников самой спокойной.

ЪЪЪЪ ----------

ЪЪЪЪ Когда должностные лица, чье ремесло предписывает имЪ убить

этогоЪ человека,Ъ называютЪ егоЪ "посылкой",Ъ ониЪ знают,ЪЪ что

говорят.Ъ НеЪ иметьЪ возможностиЪ противитьсяЪ рукам,ЪЪ которые

перемещают тебя с места на место, держат илиЪ бросают,Ъ --Ъ это

ведь и значит быть просто вещью, пакетомЪ или,Ъ лучшеЪ сказать,

стреноженной скотиной.Ъ Но скотина может хотя бы отказатьсяЪ от

кормежки.Ъ А смертник такой возможности лишен. Его ублажают так

называемым "спецрационом" (в тюрьме Френ стол №Ъ 4Ъ включаетЪ в

себя молоко, сахар, сладости, вино, сливочное масло); тюремщики

следят за тем, чтобы он питался как следует. Скотина, идущая на

бойню, должна быть в хорошейЪ /форме/.Ъ ЭтаЪ вещьЪ илиЪ скотина

имеет одно-единственное право -- право на мелкиеЪ поблажки,Ъ на

удовлетворение прихотей. "Какие они все привередливые!" --Ъ без

тени иронии восклицаетЪ начальникЪ тюрьмыЪ Френ,Ъ имеяЪ вЪ виду

смертников.Ъ Спору нет,Ъ ноЪ какЪ иначеЪ сочетатьЪ этоЪ подобие

свободы с достойным выбором,Ъ безЪ которогоЪ человекЪ неЪ может

обойтись? Привередливый или непритязательный, начиная с момента

вынесения приговора, осужденный попадает вЪ чревоЪ бесстрастной

машины.Ъ Неделю за неделей он крутитсяЪ вЪ колесномЪ механизме,

управляющем всеми его действиями, и в конце концов передающем в

руки, которые уложат егоЪ наЪ машинуЪ дляЪ убийства.Ъ "Посылка"

подчинена не случайностям, управляющим жизнью живогоЪ существа,

аЪ механическимЪ законам,Ъ которыеЪ позволяютЪ ейЪЪ безошибочно

предвидеть день собственной казни.

ЪЪЪЪ Этот день подводит итогЪ всемуЪ предыдущемуЪ существованию

смертника в роли предмета. В те три четверти часа, что отделяют

егоЪ отЪ казни,Ъ неотвратимостьЪ смертиЪ подавляетЪ все;Ъ перед

связаннымЪ иЪ покорнымЪ зверемЪ разверзаетсяЪ адЪ --Ъ иЪ чтоЪ в

сравнении с ним та преисподняя, которой его пугают! ВЪ конечном

счете древние греки с ихЪ цикутойЪ былиЪ кудаЪ человечнее:Ъ они

предоставлялиЪ смертникамЪ относительнуюЪ свободу,Ъ возможность

отсрочить или приблизить час собственного конца. Они признавали

за ними право выбора между самоубийством и казнью.Ъ МыЪ же,Ъ из

пущей предосторожности,Ъ вершимЪ правосудиеЪ сами.Ъ Впрочем,Ъ о

настоящем правосудии можно было бы говорить лишьЪ тогда,Ъ когда

осужденный, за много месяцев наперед оповестивЪ своюЪ жертвуЪ о

том,Ъ чтоЪ онЪ намеренЪ сЪ неюЪ сделать,Ъ входилЪ быЪ кЪЪЪ ней,

крепко-накрепко связывал ее, сообщал, что она будет убита ровно

через час и посвящал этот час наладке аппарата для убийства. Но

найдется ли преступник, который повергал бы свою жертву в столь

безнадежное и беспомощное состояние?

ЪЪЪЪ Этим, без сомнения, объясняется та странная безропотность,

что обычно овладевает смертниками непосредственно перед казнью.

Эти люди, которым уже нечего терять,Ъ моглиЪ быЪ идтиЪ ва-банк,

предпочесть смерть от пули "при попытке к бегству" илиЪ угодить

подЪ резакЪ гильотиныЪ послеЪ отчаяннойЪ схватки,ЪЪ помрачающей

сознание.Ъ В некотором смысле то был бы свободный выбор смерти.

Однако, за редчайшими исключениями, осужденный идетЪ наЪ смерть

покорно, в каком-то тупомЪ оцепенении.Ъ ВотЪ это,Ъ вероятно,Ъ и

имеют в виду журналисты, когда пишут, что осужденныйЪ "встретил

смерть мужественно". А речь идет всего-навсего о том, что он не

наделал шума, не вышел из роли "посылки", и чтоЪ всеЪ наЪ свете

признательны ему за это.Ъ Участвуя в стольЪ гнусномЪ спектакле,

"заинтересованноеЪЪЪ лицо"ЪЪЪ доказалоЪЪЪ своюЪЪЪЪЪЪ похвальную

благопристойность, способствуя тому, чтобы вся эта гнусность не

слишком затянулась.Ъ Но и похвалы, и свидетельстваЪ оЪ мужестве

составляют часть общей мистификации, окружающей смертную казнь.

Ибо смертник часто ведет себя тем благопристойнее, чемЪ больший

страх его мучает.Ъ Он заслуживает похвал со стороны прессы лишь

потому, чтоЪ егоЪ страхЪ илиЪ чувствоЪ беспомощностиЪ настолько

сильны, что полностью лишают его воли.Ъ Поймите меня правильно.

Некоторые осужденные, политическиеЪ илиЪ уголовники,Ъ встречают

смертьЪ достойно,Ъ иЪ оЪ нихЪ следуетЪ говоритьЪ сЪЪ подобающим

уважением.Ъ НоЪ большинствоЪ изЪЪ нихЪЪЪ неЪЪЪ разжимаютЪЪЪ рта

просто-напросто от страха и кажутся невозмутимыми лишьЪ потому,

что скованы ужасом,Ъ и,Ъ по-моему,Ъ этаЪ дышащаяЪ жутьюЪ немота

достойнаЪ ещеЪ большегоЪ уважения.Ъ КогдаЪ отецЪ БелаЪ ЖюстЪ за

несколько минут до казни предложил молодому смертникуЪ написать

письмо близким, он услышал в ответ: "У меня не хватит духу даже

на это".Ъ Мог ли этот священник, услышав подобноеЪ признаниеЪ в

слабости, не склониться перед тем, что есть вЪ человекеЪ самого

жалкого и самого святого? Кто посмеет сказать,Ъ будтоЪ трусливо

умирают те, кто до самого конца так и не разжал рта,Ъ иЪ только

оставленная ими лужица под ногами может поведать о том, что они

испытали? И что в этом случае прикажете думать о тех, кто довел

их до такого состояния? В конце концов, каждый убийцаЪ идетЪ на

риск ужаснейшей из смертей, тогда как те, кто убиваетЪ его,Ъ не

рискует ничем, кроме разве что повышения по службе.

ЪЪЪЪ Нет, то, что этот человек испытывает в свой смертныйЪ час,

вне всякой морали, ниЪ добродетель,Ъ ниЪ мужество,Ъ ниЪ ум,Ъ ни

сознание собственной невиновности уже не играютЪ здесьЪ никакой

роли.Ъ ВЪ егоЪ лицеЪ обществоЪ разомЪ отбрасываетсяЪ вЪ область

первобытного страха, где уже ничтоЪ неЪ подлежитЪ суду.Ъ Всякая

справедливость,Ъ всякоеЪ достоинствоЪ обращаютсяЪЪЪ вЪЪЪ ничто.

"Сознание невиновности не служит защитой от насилия... Я видел,

как мужественно умирали отпетые головорезы и какаяЪ дрожьЪ била

невиновных, идущих на казнь" [*1].Ъ Добавляя, чтоЪ слабостьЪ во

время казни выказывают чаще всего интеллектуалы, тотЪ жеЪ автор

не делаетЪ отсюдаЪ вывод,Ъ будтоЪ этаЪ категорияЪ людейЪ лишена

мужества, -- просто у нее больше воображения.Ъ Оказавшись лицом

к лицу с неотвратимой смертью, любой человек, каковы бы ни были

его убеждения, чувствует себя опустошенным иЪ разореннымЪ дотла

[*2].Ъ ОщущениеЪ беспомощностиЪЪ иЪЪЪ одиночества,ЪЪЪ владеющее

осужденным на виду у сборища, которое жаждет егоЪ смерти,Ъ само

по себе является невыразимо тяжким наказанием.Ъ ВЪ этомЪ смысле

тоже было бы лучше, если бы казни совершались прилюдно.Ъ Актер,

таящийся в любомЪ человеке.Ъ могЪ быЪ тогдаЪ прийтиЪ наЪ помощь

загнанному зверю, придать ему значения в собственных глазах. Но

от ночи и тайны нет спасения.Ъ Мужество,Ъ душевнаяЪ сила,Ъ даже

вера -- все превращается в игру случайности, когда наЪ человека

наваливается такая беда. Как правило, человек гибнет в ожидании

казни гораздо раньше своейЪ физическойЪ смерти.Ъ Его,Ъ убившего

всегоЪ раз,Ъ приговариваютЪ кЪ двумЪ смертям,Ъ изЪ коихЪ первая

страшнее второй.Ъ В сравнении с этой пыткой кажется мягким даже

закон мести.Ъ Ведь онЪ никогдаЪ неЪ требовал,Ъ чтобыЪ человека,

выколовшего брату своему один глаз, полностью лишили зрения.

ЪЪЪЪ ----------

ЪЪЪЪ [*1] Бела Жюст, op. cit.

ЪЪЪЪ [*2] Один видный хирург, католик, признавался мне, что он,

исходя из опыта, никогда не сообщает пациентам, дажеЪ верующим,

что они неизлечимо больны раком. Это потрясение могло бы лишить

их всего, даже веры.

ЪЪЪЪ ----------

ЪЪЪЪ Эта коренная несправедливость отзывается к томуЪ жеЪ иЪ на

родственниках осужденного.Ъ У жертвы есть близкие, чьи мукиЪ не

поддаются описанию,Ъ --Ъ естественно,Ъ чтоЪ ониЪ вЪ большинстве

случаев жаждут отмщения. Оно свершается, но тогда родственникам

осужденного приходится познать горе, карающееЪ ихЪ безжалостнее

любого правосудия.Ъ Ожидание, длящееся целыми месяцами, каморка

для свиданий, пустые разговоры, которыми не заполнишьЪ недолгие

минуты, проведенные сЪ узником,Ъ неотвязчивыеЪ картиныЪ будущей

казни --Ъ такиеЪ мученияЪ выпадаютЪ наЪ долюЪ отцаЪ илиЪ матери

осужденного, мучения, которые неведомы родственникам жертвы.Ъ И

каковы бы ни былиЪ чувстваЪ этихЪ родственников,Ъ ониЪ едваЪ ли

захотят, чтобы месть намного превосходилаЪ преступление,Ъ чтобы

она терзала людей, испытывающих такие же страдания, какЪ иЪ они

сами. "Святой отец, меня помиловали, -- пишет одинЪ осужденный,

-- и я еще не могу осознать, что за счастье на меняЪ свалилось.

Указ был подписан 30 апреля, а огласили его мне в среду,Ъ когда

я вернулся со свидания.Ъ Я тут же дал знать папеЪ иЪ маме,Ъ они

былиЪ ещеЪ здесь,Ъ вЪ Санте.Ъ ВообразитеЪЪЪ себе,ЪЪЪ какЪЪЪ они

обрадовались!" [*] Вообразить себе это нетрудно, но лишь вЪ той

мере, в какой возможноЪ предоставитьЪ ихЪ бесконечныеЪ терзания

вплоть до момента помилования, а такжеЪ бесповоротноеЪ отчаянье

тех, кто получил новость совсемЪ иногоЪ рода,Ъ котораяЪ жестоко

измывается над их непричастностью к преступлениюЪ иЪ усугубляет

их горе.

ЪЪЪЪ ----------

ЪЪЪЪ [*] Преп. отец Девуайо, op.Ъ cit.Ъ НевозможноЪ читатьЪ без

слезЪ просьбыЪ оЪ помиловании,Ъ поданныеЪ отцомЪ илиЪЪЪ матерью

осужденного,Ъ которые,Ъ скорееЪ всего,Ъ неЪ осознают,Ъ чтоЪЪ за

страшная напасть их постигла.

ЪЪЪЪ ----------

ЪЪЪЪ Чтобы покончить с законом расплаты, необходимоЪ упомянуть,

что в изначальной форме он мог относиться лишьЪ кЪ двумЪ людям,

один из коих был абсолютно невиновным, аЪ другойЪ --Ъ абсолютно

повинным.Ъ НевиновнойЪ была,Ъ разумеется,Ъ жертва.Ъ НоЪЪЪ разве

общество, представляющее ееЪ наЪ суде,Ъ можетЪ претендоватьЪ на

невиновность?Ъ РазвеЪ оноЪ неЪ несет,ЪЪ хотяЪЪЪ быЪЪЪ частично,

ответственность за преступление, котороеЪ такЪ жестокоЪ карает?

ЭтаЪ темаЪ обсуждаласьЪ неоднократно,Ъ иЪ посемуЪ яЪ неЪЪ стану

повторять аргументы, которые, начиная с XVIII века,Ъ излагались

на сей счет людьми самых разных взглядов.Ъ Все ониЪ сводятсяЪ к

тому, что каждое общество порождает такихЪ преступников,Ъ каких

оно заслужило.Ъ Но коли ужЪ речьЪ идетЪ оЪ Франции,Ъ нельзяЪ не

упомянуть о некоторых обстоятельствах, способных сбить спесьЪ с

наших законодателей.Ъ Отвечая в 1952 году наЪ анкетуЪ "Фигаро",

посвященнуюЪ смертнойЪ казни,Ъ одинЪ полковникЪ утверждал,Ъ что

замена ее пожизненными каторжными работами привела бы толькоЪ к

созданиюЪ рассадниковЪ преступности.Ъ ЭтотЪЪ высокопоставленный

офицер видимо не знал -- и я рад за него, -- что у насЪ сколько

угодноЪ такихЪ рассадников,Ъ отличающихсяЪЪЪ отЪЪЪ тюремЪЪЪ тем

немаловажным обстоятельством, что из них можноЪ выйтиЪ вЪ любое

время дняЪ иЪ ночи:Ъ этоЪ кабакиЪ иЪ трущобы,Ъ украшениеЪ нашей

Республики. О них невозможно говорить спокойно.

ЪЪЪЪ Статистика насчитывает до 64 000 перенаселенныхЪ (отЪ трех

до пяти душ на комнату) квартир в одномЪ толькоЪ Париже.Ъ Спору

нет: детоубийца -- гнуснейшееЪ существо,Ъ неЪ заслуживающееЪ ни

малейшегоЪ снисхождения.Ъ ВозможноЪ такжеЪ (яЪ подчеркиваюЪЪ --

возможно), что ни один из моих читателей,Ъ оказавшисьЪ вЪ таких

чудовищных условиях, не дойдет доЪ детоубийства.Ъ ТакЪ чтоЪ нет

надобности преуменьшать степень вины отдельных извергов.Ъ НоЪ и

эти изверги, живи они в сносных квартирах, может быть, не зашли

бы так далеко.Ъ По крайней мере, надо признать, чтоЪ неЪ только

они во всем виноваты, а также что право карать их предоставлено

тем, ктоЪ вЪ первуюЪ очередьЪ субсидируетЪ разведениеЪ сахарной

свеклы, а в последнюю -- жилищное строительство [*].

ЪЪЪЪ ----------

ЪЪЪЪ [*] Франция занимает первое место вЪ миреЪ поЪ потреблению

алкоголя наЪ душуЪ населенияЪ иЪ пятнадцатоеЪ --Ъ поЪ жилищному

строительству.

ЪЪЪЪ ----------

ЪЪЪЪ Алкоголь делает эту проблему еще болееЪ жгучей.Ъ Известно,

что французскийЪ народ,Ъ чащеЪ всегоЪ вЪ самыхЪ гнусныхЪ целях,

спаивается своим парламентским большинством.Ъ Роль спиртногоЪ в

росте кровавойЪ преступностиЪ головокружительна.Ъ ОдинЪ адвокат

(г-нЪ Гийон)Ъ считает,Ъ чтоЪ 60%Ъ правонарушенийЪЪ связаноЪЪЪ с

алкоголем. Доктор Лагрифф полагает, что эта цифра составляет от

41,7%Ъ доЪ 72%.Ъ Исследование,Ъ проведенноеЪ вЪ 1951Ъ годуЪЪЪ в

пересыльнойЪ тюрьмеЪ Френ,Ъ выявилоЪ средиЪЪ уголовниковЪЪЪ 29%

хронических пьяниц и 24%Ъ потомственныхЪ алкоголиков.Ъ Наконец,

95% детоубийц -- алкоголики.Ъ Красноречивые цифры! Но мыЪ можем

привести цифру еще более красноречивую: декларацию однойЪ фирмы

по производству аперитивов, котораяЪ вЪ 1953Ъ годуЪ представила

налоговой комиссии отчет оЪ полученииЪ 410Ъ миллионовЪ прибыли.

СопоставлениеЪ этойЪ цифрыЪЪ сЪЪЪ вышеприведеннымиЪЪЪ позволяет

предположить, что акционеры данной фирмы вкупе сЪ "алкогольными

депутатами" спровадили на тот свет куда большеЪ детей,Ъ чемЪ им

кажется. Будучи противником смертной казни, я отнюдь не требую,

чтобы их отправили на гильотину.Ъ НоЪ дляЪ началаЪ мнеЪ кажется

необходимымЪ препроводитьЪ ихЪ подЪ конвоемЪ наЪ местоЪЪЪ казни

очередного детоубийцы, аЪ поЪ завершенииЪ экзекуцииЪ --Ъ выдать

каждомуЪ статистическийЪ бюллетеньЪ сЪ цифрами,Ъ оЪ которыхЪЪ я

говорил.

ЪЪЪЪ ЕслиЪ государствоЪ сеетЪ алкоголизм,ЪЪ тоЪЪЪ неЪЪЪ следует

удивляться, что оно пожинает преступность [*].Ъ Но ему это не в

диковину, оно знай себе рубитЪ головы,Ъ которыеЪ предварительно

само же и дурманит алкоголем. Оно бесстрастно вершит правосудие

и в то же время выступает в роли кредитора: его совестьЪ чиста.

Я считаю защитникомЪ алкоголяЪ того,Ъ кто,Ъ отвечаяЪ наЪ вопрос

"Фигаро", воскликнул: "ЯЪ знаю,Ъ чтоЪ сделалЪ быЪ самыйЪ рьяный

противник смертной казни, окажись он с оружием в руках лицомЪ к

лицу с убийцами, готовыми прикончить его отца,Ъ егоЪ мать,Ъ его

детей или его лучшего друга.Ъ ВотЪ так-то!"Ъ ЭтоЪ "вотЪ так-то"

явственноЪ припахиваетЪ алкоголем.Ъ СпоруЪ нет,Ъ самыйЪЪ рьяный

противник смертной казни не колеблясь открыл бы огоньЪ поЪ этим

убийцам, и правильно сделал бы, однако это вовсе неЪ превратило

бы его в рьяного поборника высшей меры наказания. Но если бы он

умелЪ чутьЪ болееЪ связноЪ мыслить,ЪЪ аЪЪЪ отЪЪЪ вышеупомянутых

потенциальныхЪ убийцЪ заметноЪ разилоЪЪЪ быЪЪЪ спиртным,ЪЪЪ он,

разделавшись с ними, занялсяЪ быЪ теми,Ъ ктоЪ спаиваетЪ будущих

убийц.Ъ ПростоЪ дивуЪ даешься,Ъ почемуЪЪ родственникамЪЪЪ жертв

алкогольного криминала не пришла в голову мысль потребоватьЪ от

депутатов парламента кое-каких разъяснений! НаЪ самомЪ жеЪ деле

происходитЪ нечтоЪ прямоЪ противоположное,ЪЪЪ иЪЪЪ государство,

облеченноеЪ всеобщимЪ доверием,Ъ поддерживаемоеЪЪЪ общественным

мнением, продолжает перевоспитывать убийц, в первую очередьЪ --

убийц-алкоголиков, точь-в-точь как инойЪ сутенерЪ поЪ мереЪ сил

перевоспитываетЪ неутомимыхЪ тружениц,ЪЪЪ обеспечивающихЪЪЪ его

пропитание.Ъ НоЪ сутенерЪ неЪ корчитЪ изЪ себяЪ моралиста,ЪЪЪ а

государствоЪ толькоЪ этимЪ иЪ занимается.Ъ ЕслиЪ правосудиеЪЪ и

признает,Ъ чтоЪЪЪ опьянениеЪЪЪ являетсяЪЪЪ иногдаЪЪЪ отягчающим

обстоятельством, то оно знать ничегоЪ неЪ знаетЪ оЪ хроническом

алкоголизме. Преступления, совершенные в подпитии, редко влекут

заЪ собойЪ смертнуюЪ казнь,Ъ тогдаЪ какЪ хроническийЪ алкоголик

способен на предумышленное убийство, за котороеЪ расплачивается

собственной жизнью.Ъ Государство, таким образом,Ъ сохраняетЪ за

собой право карать смертью в том единственном случае, когда оно

само разделяет ответственность за преступление.

ЪЪЪЪ ----------

ЪЪЪЪ [*] В конце прошлого века поборники смертной казни подняли

большой шум в связи с ростом преступности начиная с 1880Ъ года.

Но ведь именно в этом году был принятЪ закон,Ъ позволяющийЪ без

предварительного разрешения открывать винныеЪ погребки.Ъ ВотЪ и

доверяйте после этого статистике!

ЪЪЪЪ ----------

ЪЪЪЪ Значит ли это, что каждый алкоголик долженЪ бытьЪ избавлен

от ответственности государством,Ъ котороеЪ будетЪ битьЪ себяЪ в

грудь до тех пор, пока весьЪ народЪ неЪ приучитсяЪ питьЪ только

фруктовые соки?Ъ Конечно,Ъ нет.Ъ ДажеЪ генетическиеЪ законыЪ не

снимаютЪ сЪ насЪ всейЪЪ вины ЪЪЪзаЪЪЪ преступление.ЪЪЪ Реальную

ответственностьЪ правонарушителяЪ невозможноЪЪЪ определитьЪЪЪ с

математической точностью.Ъ Известно, что никакими расчетамиЪ не

установишь точное число всех наших предков, будь ониЪ пьяницами

или трезвенниками.Ъ Оно можетЪ вЪ 10**22Ъ разЪ превышатьЪ число

теперешних жителей земли.Ъ Стало быть,Ъ количествоЪ доставшихся

нам от них дурных или порочных склонностей вообще неЪ поддается

исчислению.Ъ МыЪ появляемсяЪ наЪ свет,ЪЪ обремененныеЪЪЪ грузом

беспредельной неизбежности.Ъ Но в таком случае следует говорить

и о столь же беспредельной безответственности.Ъ Логика требует,

чтобы ни наказание, ниЪ воздаяниеЪ никогдаЪ неЪ применялись,Ъ в

результате чего общество пересталоЪ быЪ существовать.Ъ Инстинкт

сохранения обществ -- а следовательно, и отдельных личностей --

требует, напротив, признания индивидуальной ответственности. Ее

надлежитЪ применятьЪ какЪ должное,Ъ оставивЪ туманныеЪ грезыЪ о

всеобъемлющейЪ снисходительности,Ъ равнозначнойЪ гибелиЪ любого

общества.Ъ НоЪ тотЪ жеЪ ходЪ мыслейЪ долженЪ привестиЪ насЪЪЪ к

заключению, что не существует и тотальнойЪ ответственности,Ъ а,

следовательно, абсолютного наказания илиЪ воздаяния.Ъ НиктоЪ не

может претендовать на окончательное воздаяние, даже Нобелевские

лауреаты.Ъ НоЪ никтоЪ неЪ долженЪ иЪ претерпеватьЪЪЪ абсолютное

наказание, если он признан виновным, и уж темЪ более,Ъ еслиЪ он

может оказаться невиновным. Смертная казнь, не соотносимая ни с

острасткой, ни с предвзятым правосудием, присвоила себе, помимо

прочего, неслыханнуюЪ привилегиюЪ каратьЪ всегдаЪ относительную

вину окончательной и непоправимой мерой.

ЪЪЪЪ СпоруЪ нет,Ъ смертнаяЪ казньЪ --Ъ сомнительныйЪ примерЪЪ и

порождение хромающего правосудия, однако нужно согласиться с ее

защитниками:Ъ онаЪ естьЪ средствоЪ устранения.Ъ СмертнаяЪ казнь

окончательно устраняет осужденного.Ъ Уже одноЪ это,Ъ поЪ правде

говоря, должно было бы положить предел повторениюЪ сомнительных

аргументов,Ъ которые,Ъ какЪ мыЪЪ видели,ЪЪЪ можноЪЪЪ оспаривать

бесконечно.Ъ Куда честнееЪ сказать,Ъ чтоЪ онаЪ необратима,Ъ ибо

именно такой и должна быть,Ъ иЪ признать,Ъ чтоЪ некоторыеЪ люди

нетерпимы в обществе, что ониЪ представляютЪ постояннуюЪ угрозу

для каждого гражданина иЪ всегоЪ общественногоЪ порядкаЪ иЪ что

необходимо, стало быть, покончить с этим злом, разЪ иЪ навсегда

устранив его.Ъ ВедьЪ никтоЪ неЪ станетЪ отрицатьЪ существование

хищников в человеческом обличье, энергию иЪ жестокостьЪ которых

неЪ сломитЪ ничто.Ъ СмертнаяЪ казнь,Ъ разумеется,Ъ неЪЪЪ решает

проблему, которую они ставят перед нами.Ъ НоЪ она,Ъ поЪ крайней

мере, устраняет ее.

ЪЪЪЪ Я еще вернусьЪ кЪ этимЪ людям.Ъ НоЪ развеЪ смертнаяЪ казнь

применяется только кЪ ним?Ъ КтоЪ возьметсяЪ доказать,Ъ чтоЪ все

казненные были в равной мере неисправимы?Ъ КтоЪ поручится,Ъ что

среди них не было невиновных? В обоих случаях следует признать,

что смертная казнь устраняет проблему вместе с человекомЪ --Ъ и

непоправимо. Вчера, 15 марта 1957 года, в Калифорнии был казнен

БартонЪ Аббот,ЪЪ приговоренныйЪЪЪ кЪЪЪ смертиЪЪЪ заЪЪЪ убийство

четырнадцатилетнейЪ девочки.Ъ Вот,Ъ какЪ мнеЪ кажется,ЪЪ пример

гнусного преступления, позволяющего причислить его виновникаЪ к

разряду неисправимых.Ъ Аббот был осужден,Ъ хотяЪ неЪ переставал

твердить о своей невиновности.Ъ Казнь была назначена наЪ десять

часов утра 15 марта.Ъ В десятьЪ минутЪ десятогоЪ былоЪ получено

известие об отсрочкеЪ казни,Ъ чтобыЪ защитникиЪ успелиЪ сделать

последнее заявление [*].Ъ В одиннадцать оно былоЪ отклонено.Ъ В

четверть двенадцатою Аббот вошел в газовуюЪ камеру.Ъ ЧерезЪ три

минуты он вдохнул первую порцию газа.Ъ А еще черезЪ двеЪ минуты

раздалсяЪ телефонныйЪ звонокЪ секретаряЪЪ комиссии,ЪЪЪ ведающей

помилованиями.Ъ Она пыталась связаться с губернатором,Ъ ноЪ тот

уехал на пляж, и тогда она решилаЪ позвонитьЪ прямоЪ вЪ тюрьму.

Аббота вытащили из камеры, но было уже слишком поздно.Ъ АЪ если

бы накануне погода вЪ КалифорнииЪ былаЪ похуже,Ъ губернаторЪ не

отправился бы на пляж.Ъ Он позвонил бы в тюрьму двумяЪ минутами

раньше, и Аббот остался бы в живых и, может быть, дожилЪ быЪ до

признания своей невиновности.Ъ ВсякоеЪ другоеЪ наказание,Ъ даже

самое суровое, оставлялоЪ емуЪ такуюЪ возможность.Ъ АЪ смертная

казнь не оставляла никакой.

ЪЪЪЪ ----------

ЪЪЪЪ [*] Следует заметить, чти в американских тюрьмахЪ накануне

казни осужденного обычноЪ переводятЪ вЪ другуюЪ камеру,Ъ заодно

сообщая ему о предстоящем исполнении приговора.

ЪЪЪЪ ----------

ЪЪЪЪ Кто-то может сказать, что это исключительный случай.Ъ Наша

жизнь столь же исключительна,Ъ иЪ однакоЪ вЪ этомЪ быстротечном

существованииЪ мы ЪстановимсяЪ свидетелямиЪ подобныхЪЪ случаев,

происходящих совсемЪ рядом,Ъ вЪ каких-нибудьЪ двенадцатиЪ часах

авиаполета.Ъ Трагедия Аббота -- не столько исключение,Ъ сколько

обычный фактЪ заурядныйЪ примерЪ оплошности,Ъ --Ъ стоитЪ только

почитать газеты (я имею в виду недавнее дело Деше,Ъ неЪ касаясь

остальных).Ъ В 1860 году,Ъ пользуясьЪ теориейЪ вероятностиЪ для

установленияЪ числаЪ возможныхЪЪЪ судейскихЪЪЪ ошибок,ЪЪЪ юрист

д'Оливекруа установил, что из 257-миЪ осужденныхЪ наЪ казньЪ по

меньшейЪ мереЪ одинЪ невиновен.ЪЪ СоотношениеЪЪЪ представляется

неубедительным? Да, оно было бы таковым, иди речьЪ оЪ заурядных

преступлениях.Ъ Но оно чудовищно по отношениюЪ кЪ высшейЪ мере.

Когда Гюго связывал гильотину с именем Лесюрка [*], он не хотел

сказать, что все осужденные так же невиновны, какЪ он,Ъ ноЪ что

достаточно одного Лесюрка, чтобы навсегда запятнать позором это

орудиеЪ казни.Ъ Неудивительно,ЪЪ чтоЪЪЪ БельгияЪЪЪ окончательно

отказалась от вынесения смертных приговоров послеЪ единственной

юридической ошибкиЪ иЪ чтоЪ АнглияЪ поднялаЪ вопросЪ обЪ отмене

смертной казни после дела Хайеса.Ъ Нет ничего удивительного и в

решенииЪ тогоЪЪ генеральногоЪЪЪ прокурора,ЪЪЪ которыйЪЪЪ писал,

ознакомившисьЪ сЪ просьбамиЪ оЪ помилованииЪ человека,ЪЪЪ почти

наверняка виновного в убийстве, хотя тело жертвы так и неЪ было

обнаружено: "Сохранение жизни г-на X. даст возможностьЪ властям

безЪ всякойЪ спешкиЪ разобратьсяЪ вЪ новыхЪ данных,Ъ касающихся

вопроса о том, осталась лиЪ вЪ живыхЪ егоЪ жена...Ъ АЪ смертная

казнь,Ъ устраняяЪЪЪ гипотетическуюЪЪЪ возможностьЪЪЪ дальнейших

расследований, может, яЪ опасаюсь,Ъ придатьЪ шаткимЪ аргументам

теоретическую ценность, силу раскаяния, которую я предпочелЪ бы

не вызывать".Ъ Стремление к истинеЪ иЪ справедливостиЪ выражено

здесь столь впечатляющим образом, что мнеЪ хотелосьЪ бы,Ъ чтобы

эта формула -- "сила раскаяния" -- почаще звучалаЪ наЪ судебных

процессах, так как в ней отчетливо выражена опасность, грозящая

каждому присяжному заседателю.Ъ Коль скоро казнь над невиновным

свершилась,Ъ емуЪ ужеЪ никтоЪ неЪ иЪ силахЪ помочь,Ъ развеЪ что

посмертно реабилитировать его, да и то лишь в том случае,Ъ если

кто-тоЪ возьметсяЪ хлопотатьЪ обЪ этом.Ъ ТогдаЪ емуЪ возвращают

невиновность, которую он,Ъ поЪ правдеЪ сказать,Ъ никогдаЪ иЪ не

терял. Но преследования, коим он подвергся, но его жуткие муки,

его ужасная смерть -- все это пребывает навеки. Остается только

позаботиться о будущих невиновных, чтобы ихЪ миновалиЪ всеЪ эти

немыслимые терзания.Ъ Так и было сделаноЪ вЪ Бельгии.Ъ УЪ наших

законников совесть еще не проснулась.

ЪЪЪЪ ----------

ЪЪЪЪ [*] Имя невинно осужденного по делуЪ "ЛионскогоЪ почтового

поезда".

ЪЪЪЪ ----------

ЪЪЪЪ Они, надо полагать, тешат себяЪ мыслью,Ъ будтоЪ правосудие

идет по тому же пути прогресса, что и наука. Когда какой-нибудь

ученый-эксперт разглагольствует перед судом присяжных, кажется,

что слышишь проповедьЪ священника,Ъ аЪ присяжные,Ъ привыкшиеЪ к

обожествлению науки, только и делают, что поддакиваютЪ ему.Ъ И,

однако, недавние судебные процессы,Ъ главнымЪ изЪ которыхЪ было

дело Бенар, дали нам достаточное представление о том, что такое

фарс экспертов. Доказательства вины не становятся убедительнее,

если ихЪ определяютЪ вЪ пробирке,Ъ пустьЪ дажеЪ градуированной.

Исследования вЪ другойЪ пробиркеЪ приведутЪ кЪ противоположному

результату, личностная же оценка сохраняет все свое значениеЪ в

столь рискованных математическихЪ операциях.Ъ НастоящихЪ ученых

среди экспертов столько же, сколько подлинных психологовЪ среди

судей, то естьЪ немногимЪ больше,Ъ чемЪ средиЪ ответственныхЪ и

объективныхЪ присяжных.Ъ Сегодня,Ъ какЪ иЪ вчера,ЪЪ вероятность

судебнойЪ ошибкиЪ сохраняется.Ъ АЪ завтраЪ какая-нибудьЪЪ новая

экспертиза без труда докажет невиновность какого-нибудь Аббота.

Но этот Аббот все равно будет умерщвлен по-научному, а наука, с

одинаковым успехом берущаяся доказать как его невиновность, так

и вину, пока не в состоянии воскрешать тех, кого убивает.

ЪЪЪЪ Но возьмем безусловно виновных: можно лиЪ утверждать,Ъ что

все казненные былиЪ одинаковоЪ неисправимы?Ъ Те,Ъ кто,Ъ какЪ я,

когда-либо в силуЪ необходимостиЪ присутствовалиЪ наЪ заседании

присяжных,Ъ знают,Ъ чтоЪ вынесениеЪ приговора,Ъ дажеЪ смертного

приговора,Ъ зависитЪ отЪ многихЪ случайностей.Ъ ВыражениеЪ лица

обвиняемого, подробности его биографии (измены частоЪ считаются

отягчающим обстоятельством теми присяжными, в чьейЪ супружеской

верностиЪ позволительноЪ усомниться),Ъ егоЪ поведениеЪ наЪ суде

(поощряется и на пользу идет толькоЪ притворство),Ъ егоЪ манера

говорить (рецидивисты знают, что не следует ни мямлить, ни быть

излишнеЪ красноречивым),Ъ непредвиденныеЪ происшествияЪ вЪ зале

суда, воспринимаемые чисто эмоционально (а реальностьЪ --Ъ увы!

-- не всегда душещипательна), -- вот сколько случайностей может

повлиять на окончательное решение присяжных. В момент вынесения

приговора нельзяЪ упускатьЪ изЪ виду,Ъ чтоЪ онЪ былЪ обусловлен

стечением многих случайных обстоятельств. Памятуя о том, что он

зависит от оценки, данной присяжными этимЪ обстоятельством,Ъ не

забывая и о том, что судебная реформа 1832 года далаЪ присяжным

возможностьЪ толковатьЪЪ этиЪЪЪ обстоятельстваЪЪЪ /произвольным

образом/,Ъ нетрудноЪ представитьЪ себе,Ъ какойЪЪ просторЪЪЪ для

изменчивой игры настроения у них остается.Ъ Здесь уже неЪ закон

со всей точностью определяет,Ъ ктоЪ долженЪ бытьЪ приговоренЪ к

смертной казни, а суд присяжных, который, кстати сказать, может

верно оценить свой приговорЪ толькоЪ послеЪ егоЪ исполнения.Ъ А

посколькуЪ нетЪ двухЪ одинаковыхЪЪ присяжныхЪЪЪ коллегий,ЪЪЪ то

преступник, отправленный на гильотину одной из них, вполнеЪ мог

бы быть помилован другой.Ъ Неисправимый с точки зренияЪ честных

граждан Иль-и-Вилена, онЪ вполнеЪ можетЪ оказатьсяЪ поддающимся

исправлению в глазах почтенных жителейЪ Вара.Ъ КЪ сожалению,Ъ в

обоих этих департаментах на шею смертника падает один и тотЪ же

нож гильотины. А уж он-то никогда не вникает в детали.

ЪЪЪЪ Случайности, обусловленныеЪ временем,Ъ присовокупляютсяЪ к

случайностямЪ географическогоЪ порядка,Ъ усиливаяЪЪ изначальную

абсурдность правосудия.Ъ Французский рабочий-коммунист, недавно

гильотированный в Алжире заЪ то,Ъ чтоЪ онЪ подложилЪ бомбуЪ (ее

обнаружили до взрыва) в заводскую раздевалку,Ъ былЪ осужденЪ не

столько за свое преступление, сколькоЪ поЪ велениюЪ времени.Ъ В

теперешней политической атмосфере АлжираЪ нужноЪ былоЪ доказать

арабской общине, что на гильотину можно отправить и француза, и

вместе с тем успокоить французскую общину,Ъ возмущеннуюЪ ростом

терроризма.Ъ В то жеЪ самоеЪ времяЪ министр,Ъ взявшийЪ наЪ себя

ответственность за казнь, собирал голосаЪ коммунистовЪ вЪ своем

избирательномЪ округе.Ъ ПриЪ иныхЪ обстоятельствахЪЪ обвиняемый

отделался бы легким испугом и,Ъ ставЪ депутатомЪ отЪ компартии,

вполне мог бы пользоваться той жеЪ кормушкой,Ъ чтоЪ иЪ министр,

пославший его на казнь.Ъ Все это горькие мысли, но хотелось бы,

чтобы они остались в сознании тех, кто намиЪ правит.Ъ Правители

должны знать, что времена и нравы меняются и что можетЪ настать

день, когда слишком поспешно казненный человекЪ будетЪ казаться

не таким уж злодеем.Ъ А сейчас поздноЪ что-либоЪ предпринимать,

можно лишь терзаться раскаянием или предать это делоЪ забвению.

Но общество так или иначе страдает. Безнаказанное преступление,

как считалиЪ древниеЪ греки,Ъ отравляетЪ город,Ъ гдеЪ оноЪ было

совершено.Ъ НоЪ осуждениеЪ невиновногоЪ илиЪ чересчурЪЪЪ строго

наказанное преступление таят в себе не меньше отравы. И нам ли,

во Франции, не знать этого?

ЪЪЪЪ Таково уж, скажут мне, человеческоеЪ правосудие:Ъ несмотря

на все его недостатки, оно все-таки предпочтительнее произвола.

Но эта меланхолическая оценка терпима поЪ отношениюЪ кЪ обычным

наказаниям, но онаЪ невыносима,Ъ когдаЪ речьЪ идетЪ оЪ смертных

приговорах.Ъ ВЪ одномЪ классическомЪ французскомЪЪЪ трудеЪЪЪ по

уголовному правуЪ какЪ быЪ извиняющимсяЪ тономЪ говорится,Ъ что

высшаяЪ мераЪ наказанияЪ неЪ поддаетсяЪ делениюЪ наЪЪЪ степени:

"Человеческое правосудие не претендуетЪ наЪ подобныеЪ операции.

Почему? Да потому, что оно сознает свою ущербность". Следует ли

отсюда, что именно она дает нам право на бесспорные сужденияЪ и

что, будучи не в силах осуществлять правосудие вЪ чистомЪ виде,

общество должно, с величайшей для себя опасностью,Ъ устремиться

кЪ высшейЪ несправедливости?Ъ ЕслиЪ правосудиеЪ сознаетЪЪЪ себя

ущербным, ему следовало бы быть поскромнее и оставлять на полях

приговоров достаточно местаЪ дляЪ исправленияЪ ошибок,Ъ которые

могут в них закрасться [*].Ъ ИЪ неЪ должноЪ лиЪ оно,Ъ постоянно

находя для себяЪ смягчающиеЪ обстоятельстваЪ вЪ этойЪ слабости,

находить ихЪ такжеЪ иЪ дляЪ преступника?Ъ СудЪ присяжныхЪ может

вежливейшим образом заявить: "Если мы отправим вас на смерть по

ошибке, простите нас, принимая в соображение слабостиЪ нашейЪ с

вами общей натуры, но мы-то приговариваем вас к смерти,Ъ отнюдь

не считаясь с этими слабостями".Ъ Все людиЪ солидарныЪ вЪ своих

ошибках и слабостях.Ъ Но справедливо ли, чтоЪ этаЪ солидарность

играет на руку трибуналу, а обвиняемому в ней отказывают?Ъ Нет,

и если правосудие имеет в нашем мире хоть какой-тоЪ смысл,Ъ оно

не означает ничего другого, кроме признания этойЪ солидарности;

оноЪ неЪ может,Ъ поЪ сутиЪ своей,Ъ отрешитьсяЪ отЪЪ сочувствия.

Сочувствие же здесь, в свою очередь, не может быть ничемЪ иным,

как истинным состраданием, а неЪ бездумнойЪ снисходительностью,

которой нет дела до мучений жертвы и ее прав.Ъ Оно не исключает

наказания, но не прибегает к высшей его мере.Ъ ЕмуЪ претитЪ эта

окончательная, непоправимая мера, творящая несправедливостьЪ по

отношению ко всему естеству человека, поскольку она непричастна

к невзгодам нашего общего существования.

ЪЪЪЪ ----------

Ъ ЪЪЪ[*] Как не порадоваться известиюЪ оЪ помилованииЪ Силлона,

убившего недавно свою четырехлетнюю дочь, чтобы не отдаватьЪ ее

жене, которая собиралась с ним разводиться.Ъ Дело в том, что во

время заключенияЪ обнаружилось:Ъ СиллонЪ страдаетЪ отЪ мозговой

опухоли, чем можно объяснить все безумие его поступка.

ЪЪЪЪ ----------

ЪЪЪЪ Надо признать, что некоторым присяжнымЪ известныЪ всеЪ эти

соображения, иначе они неЪ принималиЪ быЪ вЪ расчетЪ смягчающих

обстоятельств при разборе таких преступлений, где их простоЪ не

может быть.Ъ Смертная казнь кажется им столь крайней мерой, что

ониЪ предпочитаютЪ недостаточноЪ суровоеЪ наказаниеЪЪ наказанию

чрезмерному.Ъ ИзбыточнаяЪ суровостьЪ карыЪ вЪЪЪ такомЪЪЪ случае

покровительствуетЪ преступлениюЪ вместоЪЪ того,ЪЪЪ чтобыЪ ЪЪего

пресекать.Ъ Ни одно судебное заседание не обходитсяЪ безЪ того,

чтобыЪ вЪ прессеЪ неЪ сообщалось,ЪЪ чтоЪЪЪ приговорЪЪЪ страдает

непоследовательностью иЪ что,Ъ вЪ соответствииЪ сЪ фактами,Ъ он

должен быть мягче или строже.Ъ Но ведьЪ иЪ самиЪ присяжныеЪ это

сознают. Причина в том, что, столкнувшись со всем ужасом высшей

меры, они предпочитают, как это сделали бы наЪ ихЪ местеЪ иЪ мы

сами, прослыть за недоумков, чем всю дальнейшую жизньЪ мучиться

ночными кошмарами. Сознавая свою ущербность, они хотя бы делают

из нее достойные выводы.Ъ И подлинное правосудие на ихЪ стороне

именно в той мере, в какой с ними расходится логика.

ЪЪЪЪ Есть, однако, закоренелые преступники, которых осудилаЪ бы

коллегия присяжных любой страны и любой эпохи.Ъ Их преступления

очевидны, а доказательства обвинения согласуются сЪ признаниями

защиты.Ъ Все, чтоЪ вЪ нихЪ естьЪ ненормальногоЪ иЪ чудовищного,

позволяет без колебанийЪ отнестиЪ ихЪ вЪ разрядЪ патологии.Ъ Но

эксперты-психологи нередко говорят о невменяемости таких людей.

Недавно в Париже одинЪ молодойЪ человек,Ъ слабохарактерный,Ъ но

мягкий и сердечный, очень привязанный к своим близким, был,Ъ по

его словам, выведен из себя выговором, который сделал емуЪ отец

за позднее возвращение домой.Ъ Отец был погружен в чтение, сидя

за обеденным столом, когда юноша схватил топор и, подкравшись к

отцу сзади, нанес ему несколько смертельныхЪ ударов.Ъ ЗатемЪ он

таким же образом прикончил мать, оказавшуюся вЪ тотЪ моментЪ на

кухне.Ъ После этого он переоделся, спряталЪ своиЪ окровавленные

брюки в платяной шкаф и, как ни в чем не бывало,Ъ отправилсяЪ в

гости к невесте, а затем вернулся домой, позвонил вЪ полициюЪ и

заявил, что обнаружилЪ отцаЪ иЪ матьЪ убитыми.Ъ ПолицияЪ тотчас

отыскала окровавленные брюки иЪ безЪ трудаЪ получилаЪ отЪ юноши

невозмутимое признание в убийстве.Ъ Психиатры заключили, что он

вполнеЪЪ вменяем.ЪЪЪ ЕгоЪЪЪ поразительноеЪЪЪ бездушие,ЪЪЪ новые

доказательства которого проявились уже в тюрьмеЪ (онЪ былЪ рад,

что на похороны родителей пришло много народу, -- "ИхЪ всеЪ так

любили", -- сказал он адвокату), не можетЪ рассматриватьсяЪ как

нечто нормальное.Ъ Но умственные способностиЪ его,Ъ видимо,Ъ не

были затронуты.

ЪЪЪЪ МногиеЪ "изверги"Ъ представляютсяЪ личностямиЪ стольЪЪЪ же

непостижимыми.Ъ ОниЪ фактическиЪ вычеркнутыЪ из ЪсписковЪЪ рода

человеческого.Ъ Суть иЪ размахЪ совершенныхЪ имиЪ злодеянийЪ не

позволяет думать, что они способны к раскаянию или исправлению.

Нужно сделать так, чтобы они не натворили новых бед,Ъ аЪ посему

они должны быть вычеркнуты окончательно -- иногоЪ решенияЪ нет.

НаЪ этойЪ грани,Ъ иЪ толькоЪ наЪ ней,Ъ возможныЪ дискуссииЪЪЪ о

правомерности смертной казни.Ъ Во всех других случаях аргументы

ее защитников не выдерживают критики сторонников ееЪ отмены.Ъ А

на этой предельной грани, принимая воЪ внимание Ъневежество,Ъ в

котором мыЪ пребываем,Ъ полемикаЪ вполнеЪ естественна.Ъ Никакие

факты, никакие доводы не способны убедить ни тех, ктоЪ считает,

что последний шанс должен быть предоставлен даже последнемуЪ из

людей, ни тех, кто считает, что этот шанс иллюзорен.Ъ Но, может

быть, на этом роковом рубежеЪ возможноЪ разрешитьЪ затянувшийся

спор между сторонниками и противниками высшей меры и оценить ее

уместность в современной Европе.Ъ С меньшей долей уверенности я

попытаюсь ответить наЪ заявлениеЪ одногоЪ швейцарскогоЪ юриста,

профессора Жана Гревена, который писалЪ вЪ 1952Ъ годуЪ вЪ своей

замечательной работе, посвященной смертнойЪ казни:Ъ "...Пытаясь

разрешить эту проблему, вставшую перед нашей совестьюЪ иЪ нашим

разумом, мы должны понимать, что ее решение должно зависетьЪ не

от понятий, проблем иЪ аргументовЪ прошлого,Ъ неЪ отЪ надеждЪ и

теоретических обещании будущего, а от современных идей,Ъ фактов

и насущных нужд" [*].Ъ В самом деле, можно бесконечно спорить о

пользе иЪ вредеЪ смертнойЪ казниЪ наЪ протяженииЪ вековЪ илиЪ в

заоблачном мире идей. Но она играет свою роль здесь и сейчас, и

мы тоже должны определить свое отношение к ней здесь иЪ сейчас.

Что же значит смертная казнь для нас, людей середины XX века?

ЪЪЪЪ ----------

ЪЪЪЪ [*] "Журнал криминологии и полицейскойЪ техники",Ъ Женева,

специальный выпуск, 1952 г.

ЪЪЪЪ ----------

ЪЪЪЪ ЧтобыЪ упроститьЪ вопрос,Ъ скажем,Ъ чтоЪ нашаЪ цивилизация

утратила единственные ценности, которые могли бы оправдатьЪ эту

меру наказания, и, более того, страдает от зол, которыеЪ делают

необходимой ее отмену.Ъ Иначе говоря, заЪ упразднениеЪ смертной

казни должны выступить сознательные членыЪ нашегоЪ обществаЪ по

логическим и реальным причинам.

ЪЪЪЪ Прежде всего -- логика.Ъ Постановить, чтобы тотЪ илиЪ иной

человекЪ подвергсяЪ непоправимойЪ мереЪ наказания,Ъ --ЪЪ значит

решить, что у него нет никаких шансов наЪ исправление.Ъ ВЪ этом

случаеЪ аргументыЪ обеихЪ сторонЪЪ сталкиваютсяЪЪЪ вслепуюЪЪЪ и

кристаллизуются в бесплодное противостояние.Ъ И никто из нас не

в силах его разрешить, ибо все мы -- пристрастные судьи. Отсюда

наша неуверенность в праве на убийство и неспособностьЪ убедить

друг друга.Ъ Если неЪ существуетЪ абсолютнойЪ невиновности,Ъ не

можетЪ бытьЪ иЪ беспристрастных Ъсудей.Ъ АЪ ведьЪ всемЪ намЪ на

протяжении жизни случалосьЪ творитьЪ зло,Ъ дажеЪ еслиЪ оно,Ъ не

подпадая под статьиЪ УголовногоЪ кодекса,Ъ фактическиЪ являлось

преступлением.Ъ Нет праведников, но есть сердца, в большейЪ или

меньшей мере причастные к праведности.Ъ Жизнь помогает нам,Ъ во

всякомЪ случае,Ъ осознатьЪ этуЪ истинуЪЪ иЪЪЪ присоединитьЪЪЪ к

совокупности наших поступков ту малость добра, которая хотяЪ бы

отчасти компенсирует зло, посеянное нами в мире.Ъ Это правоЪ на

жизнь, равноценное шансу на исправление, являетсяЪ естественным

правом любого человека, даже наихудшего. Последний из злодеев и

праведнейший из судей стоят в этой жизни бок оЪ бок,Ъ вЪ равной

степени убогие и взаимно друг другу обязанные.Ъ Без этого права

моральнаяЪ жизньЪ решительноЪ невозможна.Ъ НикомуЪ изЪ нас,ЪЪ в

частности, не дозволено считать пропащимЪ ниЪ одногоЪ человека,

разве что после его смерти, когда жизнь обращается вЪ судьбуЪ и

тем самым позволяет вынести оЪ немЪ окончательноеЪ решение.Ъ Но

высказывать подобное решение до смерти, объявлятьЪ оЪ погашении

долга, когдаЪ заимодавецЪ ещеЪ жив,Ъ --Ъ такоеЪ непозволительно

никомуЪ наЪ свете.Ъ КтоЪ решаетсяЪ наЪ этойЪ граниЪЪЪ высказать

абсолютное суждение, тотЪ абсолютнымЪ образомЪ осуждаетЪ самого

себя.

ЪЪЪЪ Бернар Фалло, член бандыЪ Мази,Ъ состоявшийЪ наЪ службеЪ у

гестапо, приговоренный к смерти после того,Ъ какЪ призналЪ себя

виновным во множестве ужасных злодеяний, и принявшийЪ смертьЪ с

величайшим мужеством, заявил, что не может бытьЪ помилован.Ъ "У

меня руки поЪ локотьЪ вЪ крови",Ъ --Ъ призналсяЪ онЪ одномуЪ из

сокамерников [*].Ъ Его собственное мнение иЪ мнениеЪ егоЪ судей

свидетельствовалиЪ оЪ том,Ъ чтоЪ онЪЪ относитсяЪЪЪ кЪЪЪ разряду

неисправимых, и я готов был бы согласиться с этим, еслиЪ быЪ не

познакомилсяЪ сЪ однимЪ потрясающимЪ свидетельством.Ъ ВотЪЪ что

говорил Фалло тому же сокамернику, перед этим заявивЪ ему,Ъ что

хотел бы умереть с честью: "Хочешь, скажу, о чем я больше всего

жалею? Ну так вот: жалко, что я раньше не был знаком сЪ Библией

-- я впервые открыл ее только здесь, в тюрьме. Будь иначе, я не

угодилЪ быЪ сюда".Ъ НамЪ неЪ присталоЪЪ умилятьсяЪЪЪ картинными

условностямиЪ иЪ поминатьЪ добродетельныхЪ каторжниковЪ Виктора

Гюго.Ъ Века, что зовутся просвещенными,Ъ хотелиЪ быЪ упразднить

смертную казнь под тем предлогом,Ъ чтоЪ человек-деЪ поЪ природе

своей добр.Ъ Естественно, это совсем не так (на самомЪ делеЪ он

лучше или хуже).Ъ За последние двадцать лет нашей блистательной

истории мы прекрасно усвоили эту истину.Ъ Но именно потому, что

это совсем не так, никто из нас не вправе братьЪ наЪ себяЪ роль

абсолютного судьи и выносить окончательный приговор худшемуЪ из

злодеев,Ъ --Ъ ведьЪ никтоЪ изЪ насЪ неЪ можетЪ претендоватьЪ на

абсолютнуюЪ невиновность.ЪЪ НепреложноеЪЪЪ суждениеЪЪЪ нарушает

единственную неоспоримую человеческую солидарность --Ъ ту,Ъ что

противостоит смерти; оно может быть оправданоЪ лишьЪ сЪ помощью

истины или принципа, выходящих за рамки человеческого.

ЪЪЪЪ ----------

ЪЪЪЪ [*] /Жан Боконьяно/. Загон для хищников, тюрьма Френ, изд.

"Фюзо".

ЪЪЪЪ ----------

ЪЪЪЪ Высшая мера наказания веками былаЪ фактическиЪ религиозной

карой.Ъ Свершаемая лиЪ именемЪ короля,Ъ божьегоЪ наместникаЪ на

земле,Ъ илиЪ священниками,Ъ илиЪ отЪ имениЪ общества,ЪЪ которое

рассматривалось как некоеЪ мистическоеЪ тело,Ъ онаЪ вЪ туЪ пору

нарушалаЪ неЪ человеческуюЪ солидарность,ЪЪ аЪЪЪ принадлежность

виновногоЪ кЪ божественнойЪ общине,Ъ единственнойЪ подательнице

жизни.Ъ УЪ негоЪ отнималасьЪ земнаяЪ жизнь,Ъ ноЪ неЪ шансЪЪЪ на

исправление.Ъ ОкончательныйЪ приговорЪ ещеЪ неЪ произнесен,Ъ он

должен был прозвучать только на том свете. Религиозные ценности

и, в частности, вера в загробную жизнь, служили основаниемЪ для

высшего приговора, ибо, согласно их собственной логике,Ъ онЪ не

может быть окончательным иЪ непоправимым.Ъ ОнЪ оправданЪ вЪ той

мере, в какой является высшим.

ЪЪЪЪ КатолическаяЪ церковь,ЪЪ например,ЪЪЪ всегдаЪЪЪ признавала

необходимость смертнойЪ казни.Ъ ИЪ онаЪ щедроЪ поделиласьЪ этим

убеждением с другимиЪ эпохами.Ъ ПоЪ сейЪ деньЪ онаЪ оправдывает

смертную казнь и признает за государством правоЪ ееЪ применять.

Сколь бы неоднозначнойЪ ниЪ былаЪ ееЪ позиция,Ъ вЪ нейЪ сквозит

глубокое чувство,Ъ ясноЪ выраженноеЪ вЪ 1937Ъ годуЪ швейцарским

государственным советником из ФрибургаЪ воЪ времяЪ дискуссииЪ о

смертной казни.Ъ Согласно г-ну Гранду, худшийЪ изЪ преступников

передЪ лицомЪ грозящейЪ емуЪ карыЪ углубляетсяЪ вЪ себя.ЪЪЪ "Он

раскаивается в содеянном и тем облегчает свое приуготовлениеЪ к

смерти. Церковь спасла одного из членов своей паствы, выполнила

свою божественную миссию.Ъ Поэтому она всегда понимала смертную

казнь не только как средство законной защиты, /но и как могучее

орудие спасения.../Ъ [*].Ъ НеЪ оказываяЪ прямыхЪ услугЪ церкви,

смертнаяЪ казньЪ самаЪ поЪ себеЪЪЪ обладаетЪЪЪ полубожественной

действенностью, что роднит ее с войной".

ЪЪЪЪ ----------

ЪЪЪЪ [*] Курсив мой -- А. К.

ЪЪЪЪ ----------

ЪЪЪЪ Подтверждением подобных теорий можетЪ служитьЪ надписьЪ на

мече фрибургскогоЪ палача:Ъ "ГосподиЪ Иисусе,Ъ ТыЪ мойЪ Судия".

Палач,Ъ такимЪ образом,Ъ оказываетсяЪ исполнителемЪЪ сакральной

функции.Ъ Он истребляет тело, чтобы вверить душуЪ божественному

суду,Ъ чьеЪ решениеЪ предугадатьЪ неЪ вЪ силахЪ никто.ЪЪЪ Может

показаться, что подобные формулы таят в себе известный соблазн.

Для того, кто исповедует учение Христа, этотЪ великолепныйЪ меч

--Ъ ещеЪ одноЪ оскорблениеЪ ЕгоЪ личности.Ъ ОтсюдаЪЪ становится

понятнойЪ чудовищнаяЪ фразаЪ одногоЪ русскогоЪЪЪ революционера,

которого в 1905Ъ годуЪ велиЪ наЪ виселицуЪ царскиеЪ палачи.Ъ Он

решительно заявил священнику, вЪ знакЪ утешенияЪ протягивавшего

ему распятие: "Ступайте прочь и перестаньте кощунствовать!"Ъ Но

и неверующий тоже неЪ можетЪ отделатьсяЪ отЪ мысли,Ъ чтоЪ люди,

избравшие сердцевиной своей верыЪ потрясающуюЪ жертвуЪ судебной

ошибки, способны менее снисходительно относиться к узаконенному

убийству.Ъ А верующим можно напомнить, что императорЪ ЮлианЪ до

своегоЪ обращенияЪЪЪ отказывалсяЪЪЪ предоставлятьЪЪЪ христианам

государственныеЪ должности,ЪЪ посколькуЪЪЪ теЪЪЪ систематически

отказывалисьЪ отЪ вынесенияЪ смертныхЪ приговоровЪ илиЪ отЪЪ их

исполнения.Ъ Стало быть, в течение пяти веков христиане верили,

что точное соблюдение моральных заветов их Учителя несовместимо

с убийством.Ъ Но католическая вера питается неЪ толькоЪ личными

наставлениями Христа.Ъ Она подкрепляется также ВетхимЪ Заветом,

учениями апостола ПавлаЪ иЪ отцовЪ Церкви.Ъ БессмертиеЪ душиЪ и

всеобщее воскрешение тел составляет часть ееЪ догматов.Ъ Исходя

из них, смертнаяЪ казньЪ считаетсяЪ дляЪ верующегоЪ всегоЪ лишь

временнымЪ наказанием,ЪЪ заЪЪЪ которымЪЪЪ долженЪЪЪ последовать

окончательный приговор, -- действием,Ъ необходимымЪ толькоЪ для

поддержания земного порядка, административной мерой, которая не

толькоЪ неЪ сводитЪ последниеЪ счетыЪ сЪ осужденным,Ъ ноЪ может

способствовать его искуплению.Ъ Я не утверждаю, что именноЪ так

думают все верующие и без труда допускаю,Ъ чтоЪ католикиЪ могут

быть ближе к Христу, чем к Моисею и апостолуЪ Павлу.Ъ ЯЪ говорю

только,Ъ чтоЪ вераЪ вЪ бессмертиеЪ душиЪ позволилаЪ католицизму

поставить вопрос о смертной казни в совершенно особыхЪ терминах

-- и оправдать ее.

ЪЪЪЪ Но чтоЪ значитЪ этоЪ оправданиеЪ вЪ условияхЪ общества,Ъ в

котором мыЪ живем,Ъ гдеЪ всеЪ десакрализованоЪ --Ъ иЪ нравы,Ъ и

общественныеЪ установления?Ъ КогдаЪ судья-атеист,Ъ скептикЪ или

агностик оглашает смертный приговор неверующему подсудимому, он

выносит окончательное, неЪ подлежащееЪ пересмотруЪ решение.Ъ Он

узурпирует престол Бога [*], не обладая его властью,Ъ даЪ иЪ не

веря в нее.Ъ Он, можно сказать, убивает потому, что егоЪ предки

верили вЪ жизньЪ вечную.Ъ НоЪ общество,Ъ котороеЪ онЪ будтоЪ бы

представляет,Ъ наЪ самомЪЪ делеЪЪЪ озабоченоЪЪЪ просто-напросто

устранениемЪ осужденногоЪ изЪ своейЪ среды;ЪЪЪ оноЪЪЪ разрушает

человеческую общность, противостоящую смерти, и возводит себя в

рангЪ абсолютнойЪ ценности,Ъ посколькуЪ считает,Ъ чтоЪ наделено

абсолютной властью. Спору нет, оно по традиции все еще посылает

к осужденному священника.Ъ СвященникЪ вправеЪ небезосновательно

надеяться,Ъ чтоЪ страхЪ передЪ наказаниемЪ поможетЪЪЪ обращению

преступника. Но можно ли согласиться с тем, что подобный расчет

способен оправдать кару,Ъ назначеннуюЪ иЪ принятуюЪ чащеЪ всего

совсем в ином состоянии духа?Ъ ОдноЪ делоЪ --Ъ верить,Ъ ещеЪ не

испытывая страха, совсем другое -- обрести веру, познавЪ страх.

Обращение посредством огня и железа всегда вызывает подозрения,

поэтому немудрено, что церковь отказалась от применения силы по

отношению к неверным.Ъ Как бы тамЪ ниЪ было,Ъ десакрализованное

обществоЪ не ЪвЪ силахЪ извлечьЪ дляЪ себяЪ никакойЪ пользыЪ из

обращения, к которому оно относится сЪ явнымЪ равнодушием.Ъ Оно

предписываетЪ священнуюЪ кару,Ъ лишаяЪ ееЪ вЪ тоЪ жеЪ времяЪЪ и

оправдания, и смысла.Ъ ОноЪ упиваетсяЪ некоейЪ маниейЪ величия,

самовластно исторгая злодеев из своего лона, словно оно -- сама

добродетель.Ъ Так всеми уважаемый отец мог бы послать на смерть

своего заблудшегоЪ сына,Ъ воскликнувЪ приЪ этом:Ъ "НуЪ чтоЪ еще

остается с ним делать?"Ъ ОноЪ присваиваетЪ себеЪ правоЪ отбора,

словно является самой природой,Ъ даЪ ещеЪ отягчаетЪ этотЪ отбор

страшными муками, выступая в роли Бога-искупителя.

ЪЪЪЪ ----------

ЪЪЪЪ [*] Известно,Ъ чтоЪ решениеЪ судаЪ присяжныхЪ предваряется

формулой: "Пред Богом и нашею совестью..."

ЪЪЪЪ ----------

ЪЪЪЪ Утверждать, будто того или иного человека можно абсолютным

образом отсечь от общества, потому что он абсолютно зол, значит

признать, что общество представляет из себя абсолютное добро, а

этому сейчас не поверит ни один здравомыслящийЪ человек.Ъ Более

того, легче поверить обратному.Ъ Наше общество стало таким злым

и преступным лишь потому, что возвело себя в рангЪ первопричины

и озабочено только самосохранением да успехами вЪ истории.Ъ Оно

десакрализовано, в этом нет сомнений, но начиная с XIX века оно

начало создавать некий эрзац религии, навязывая себя в качестве

объекта для поклонения.Ъ Эволюционные доктрины иЪ сопутствующие

им идеи естественного отбора сделали высшей цельюЪ человечества

обществоЪ будущего.Ъ ПолитическиеЪ утопии,Ъ привитыеЪ кЪЪЪ этим

доктринам, предрекаютЪ вЪ концеЪ временЪ золотойЪ век,Ъ заранее

оправдывающий все общественные неурядицы.Ъ ОбществоЪ приучилось

обелять все, что способствует приближению этого будущего, в том

числе и смертную казнь, применяемую безЪ ограничений.Ъ СЪ этого

момента оно стало считать преступлениемЪ иЪ святотатствомЪ все,

что противоречит его замысламЪ иЪ недолговечнымЪ догмам.Ъ Иначе

говоря, палач из жрецаЪ превратилсяЪ вЪ функционера.Ъ Результат

налицо: общество середины XX века, утратившее, вЪ силуЪ простой

логики, правоЪ наЪ применениеЪ смертнойЪ казни,Ъ должноЪ теперь

отменить ее из реальных соображений.

ЪЪЪЪ Как, в самомЪ деле,Ъ можноЪ определитьЪ нашуЪ цивилизацию,

соотнося ее с преступлением? Ответ прост: вот уже тридцать лет,

какЪ преступленияЪ государства ЪдовлеютЪЪ надЪЪЪ преступлениями

отдельных лиц.Ъ Я уж не говорю о войнах,Ъ широкомасштабныхЪ или

локальных,Ъ хотяЪ кровьЪ --Ъ тожеЪЪ своегоЪЪЪ родаЪЪЪ алкоголь,

одурманивающий человека похлещеЪ самыхЪ забористыхЪ вин.Ъ Число

людей,ЪЪЪ убитыхЪЪЪ непосредственноЪЪЪ государством,ЪЪЪ приняло

астрономические размеры и бесконечно превосходит числоЪ обычных

"частных"Ъ убийств.Ъ СредиЪ заключенныхЪ всеЪ меньшеЪ иЪ меньше

уголовников, все больше и больше политическихЪ узников.Ъ ИЪ вот

тому доказательство: сегодня каждый изЪ нас,Ъ какЪ быЪ ниЪ была

чиста его совесть,Ъ неЪ исключаетЪ дляЪ себяЪ возможностиЪ быть

приговоренным кЪ смерти,Ъ тогдаЪ какЪ вЪ началеЪ векаЪ подобные

опасения показалисьЪ быЪ абсурдными.Ъ КаламбурЪ АльфонсаЪ Карра

"Пусть господа убийцы начинают" потерялЪ всякийЪ смысл.Ъ Больше

всего крови проливает тот, ктоЪ считает,Ъ чтоЪ наЪ егоЪ стороне

право, логика и сама история.

ЪЪЪЪ Не против отдельногоЪ человекаЪ должноЪ вЪ первуюЪ очередь

защищаться наше общество, а против государства.Ъ Возможно,Ъ лет

через тридцать положение изменится. Но в данный момент средства

законной обороны должны бытьЪ направленыЪ преждеЪ всегоЪ против

государства.Ъ Правосудие и здравый смысл требуют,Ъ чтобыЪ закон

защищал человека от государства, пораженного безумием фанатизма

или самомнения. "Пусть государство начинает сЪ отменыЪ смертной

казни", -- вот каким должен быть наш теперешний лозунг.

ЪЪЪЪ Кровавые законы, по известному присловью, делают кровавыми

и нравы. Но бывает, что общество переживает такую полосу позора

и бесчестья, когда, несмотря наЪ весьЪ царящийЪ вЪ немЪ разлад,

нравы егоЪ поЪ частиЪ кровавостиЪ далекоЪ отстаютЪ отЪ законов.

Половина Европы знакома с такойЪ полосой.Ъ Мы,Ъ французы,Ъ тоже

пережилиЪ ееЪ иЪ рискуемЪ пережитьЪ ещеЪ раз.Ъ КазниЪ воЪ время

оккупации повлекли за собойЪ казниЪ воЪ времяЪ Освобождения,Ъ а

друзьяЪ последнихЪ казненныхЪ мечтаютЪ теперьЪЪ оЪЪЪ возмездии.

Государства,Ъ запятнавшиеЪЪ себяЪЪЪ множествомЪЪЪ преступлений,

готовятся смыть с себя винуЪ новымиЪ потокамиЪ крови.Ъ Убийства

совершаются во имя обожествленной нацииЪ илиЪ класса.Ъ Убийства

совершаются во имя будущего общества, тоже обожествленного. Кто

полагает, что он все знает, тот считает, что ему все дозволено.

НедолговечныеЪ идолы,Ъ требующиеЪ абсолютнойЪ веры,ЪЪ неустанно

изрекают формулы абсолютныхЪ приговоров.Ъ АЪ религии,Ъ лишенные

трансцендентности,Ъ посылаютЪ наЪ смертьЪ множествоЪЪЪ узников,

лишенных надежды.

ЪЪЪЪ КакимЪ образомЪ надеетсяЪ выжитьЪЪ европейскоеЪЪЪ общество

серединыЪ XXЪ века,Ъ неЪ решаясьЪ встатьЪ наЪ защитуЪ отдельных

личностей, не стараясь всеми силами оборонить их от давления со

стороныЪ государства?Ъ ЗапретитьЪ смертнуюЪ казньЪ значилоЪЪ бы

прилюдноЪ заявить,Ъ чтоЪ обществоЪ иЪ государствоЪ неЪ являются

абсолютными ценностями, признать, что никто не дал им праваЪ на

бесповоротныйЪ суд,Ъ наЪ совершениеЪ непоправимого.Ъ НеЪЪЪ будь

смертнойЪ казни,Ъ ГабриельЪ ПериЪ иЪ БразийакЪ оставалисьЪЪ бы,

возможно, среди нас.Ъ И тогда мы могли быЪ судитьЪ ихЪ согласно

собственному разумению, открыто объявив им наш приговор,Ъ тогда

как теперь они судят нас, а мыЪ вынужденыЪ безмолвствовать.Ъ Не

будь смертной казни, труп Райка не отравил бы Венгрию, Германии

было бы легче войти в европейское сообщество, русская революция

не погрязла бы в бесчестьи, Европа не задыхалась быЪ отЪ смрада

бесчисленных трупов, погребенных за последние двадцать лет в ее

истощенной почве.Ъ Все ценности на нашем материке поставленыЪ с

ног на голову, поколеблены страхом и ненавистью между людьмиЪ и

целыми народами.Ъ Борьба идей вершится с помощью удавки иЪ ножа

гильотины.Ъ ЗаконыЪ подавленияЪ теперьЪ пускаетЪ вЪЪЪ ходЪЪЪ не

человеческое, естественное сообщество,Ъ аЪ правящаяЪ идеология,

котораяЪ требуетЪЪЪ человеческихЪЪЪ жертвоприношений.ЪЪЪ "Урок,

преподносимый эшафотом, состоит в том, чтоЪ человеческаяЪ жизнь

перестает быть священной, поскольку человека считаютЪ пригодным

для уничтожения" [*].Ъ ПригодностьЪ этаЪ становилсяЪ всеЪ более

явственной,Ъ примерЪ подхватывается,Ъ заразаЪ расползаетсяЪ все

шире.Ъ А вместе с неюЪ растетЪ угрозаЪ нигилизма.Ъ СталоЪ быть,

необходимо поставить ейЪ ощутимуюЪ препонуЪ иЪ воЪ всеуслышанье

заявить: человеческая личность вышеЪ государства.Ъ ЛюбаяЪ мера,

ослабляющая давление социальных сил на индивида, поможет Европе

избавитьсяЪ отЪ приливаЪ дурнойЪ крови,Ъ дастЪ ейЪЪ возможность

одуматься и позаботиться оЪ собственномЪ выздоровлении.Ъ Европа

больна тем, что ни во что не верит и в то же время притязает на

всезнайство.Ъ Но это далеко не так, ей не дано знать всего,Ъ и,

судя поЪ нашемуЪ негодованиюЪ иЪ нашейЪ надежде,Ъ онаЪ все-таки

продолжает верить во что-то: в то, чтоЪ предельнаяЪ униженность

человека на некоем мистическом рубеже смыкается с беспредельным

его величием.Ъ ВераЪ дляЪ большинстваЪ европейцевЪ потеряна,Ъ а

вместеЪ сЪ неюЪ утраченыЪ иЪ доводы,Ъ сЪ помощьюЪ которыхЪЪ она

оправдывает систему наказаний.Ъ Но большинство европейцев вЪ то

же время отвергло идолопоклонство передЪ государством,Ъ которое

тщилось заменить собою веру.Ъ И теперь мы,Ъ сбившиесяЪ сЪ пути,

полные решимости и мучимые сомнениями,Ъ ноЪ давшиеЪ себеЪ зарок

никогда никого не угнетать и не терпеть никакого угнетения,Ъ --

мы должны осознать и свою надежду,Ъ иЪ своеЪ неведение,Ъ должны

отвергнутьЪ абсолютныеЪ законыЪ вместеЪ сЪЪ ихЪЪЪ непоправимыми

решениями. Мы достаточно разбираемся в них и можем сказать, что

такой-тоЪ душегубЪ заслуживаетЪ бессрочнойЪ каторги.ЪЪ НоЪЪЪ мы

недостаточно сильны в этих законах и не можем заключить, чтоЪ у

негоЪ надоЪ отнятьЪ будущее,Ъ тоЪ естьЪ нашЪ общийЪЪ шансЪЪЪ на

исправление.Ъ Исходя из всегоЪ мноюЪ сказанного,Ъ вЪ завтрашней

объединенной Европе заявление о торжественнойЪ отменеЪ смертной

казниЪ должноЪ статьЪ первымЪ пунктомЪ всеевропейскогоЪЪЪ свода

законов, на создание которого все мы надеемся.

ЪЪЪЪ ----------

ЪЪЪЪ [*] Франкар.

ЪЪЪЪ ----------

ЪЪЪЪ От гуманистических идиллийЪ XVIIIЪ векаЪ рукойЪ податьЪ до

кровавых эшафотов, аЪ теперешниеЪ палачи,Ъ какЪ всемЪ известно,

сплошьЪ гуманисты.Ъ ПосемуЪ неЪЪ следуетЪЪЪ слишкомЪЪЪ доверять

гуманистическойЪ идеологии,Ъ когдаЪ речьЪ заходитЪЪЪ оЪЪЪ таких

проблемах,Ъ какЪ смертнаяЪ казнь.Ъ ВЪ заключениеЪ хотелосьЪЪ бы

повторить,Ъ чтоЪ неЪ иллюзииЪ относительноЪ врожденнойЪ доброты

человека и неЪ вераЪ вЪ грядущийЪ золотойЪ векЪ определяютЪ мое

неприятие смертной казни.Ъ Как раз наоборот: ее отменаЪ кажется

мне необходимой из соображений разумного пессимизма,Ъ логикиЪ и

реалистического подхода к действительности.Ъ Я пыталсяЪ вложить

душу во всеЪ сказанное.Ъ Тот,Ъ ктоЪ неЪ одинЪ месяцЪ общалсяЪ с

текстами,Ъ воспоминаниями,Ъ людьми,Ъ имеющимиЪ касательствоЪЪ к

эшафоту, не может выйти из этого чудовищного лабиринта прежним.

Но отсюда не следует, повторяю, что вЪ этомЪ миреЪ нетЪ никакой

ответственности и что мы должны идти наЪ поводуЪ уЪ современных

представлений, согласно которым можно все свалить в однуЪ кучу,

найтиЪ оправданиеЪ иЪ дляЪ жертвы,Ъ иЪ дляЪ убийцы.Ъ ЭтаЪ чисто

сентиментальная путаница замешана скорее наЪ трусости,Ъ чемЪ на

великодушии, и с ееЪ помощьюЪ нетрудноЪ вЪ концеЪ концовЪ найти

оправдание всему наихудшему на свете.Ъ Благословляя все иЪ вся,

можно благословить и концлагеря, иЪ цинизмЪ крупныхЪ политиков;

можно дойти и до предательства собственных братьев.Ъ Именно это

и совершается вокруг нас.Ъ Но приЪ теперешнемЪ положенииЪ вещей

истинные сыны века стремятся прежде всего к тому, чтобы им были

обеспечены средства для выздоровления,Ъ законыЪ иЪ организации,

которые сдерживали бы, но не стесняли их, влекли заЪ собой,Ъ но

не подавляли своей тяжестью.Ъ ВовлеченныеЪ вЪ разнузданныйЪ бег

истории, они нуждаютсяЪ вЪ какой-тоЪ точкеЪ опоры,Ъ вЪ каких-то

принципах равновесия.Ъ Короче говоря,Ъ имЪ необходимоЪ разумное

общество,Ъ аЪ неЪ таЪ анархия,Ъ вЪ которуюЪ ихЪ погрузилаЪЪЪ их

собственная гордыня и непомерные притязания государства.

ЪЪЪЪ Я убежден: отмена смертной казни поможет намЪ продвинуться

по пути к такому обществу. Взяв на себя эту инициативу, Франция

могла быЪ попытатьсяЪ распространитьЪ ееЪ средиЪ странЪ поЪ обе

стороны железного занавеса, где высшая мера еще сохранилась. Но

прежде всего она должна подать пример.Ъ Смертную казнь вЪ таком

случае нужноЪ заменитьЪ каторжнымиЪ работами,Ъ бессрочнымиЪ для

неисправимых преступников, ограниченными каким-то сроком -- для

всех других. Тем, кто считает, что такое наказание хуже смерти,

можноЪ возразить:Ъ отчегоЪ жеЪ выЪ оставляетеЪ егоЪ дляЪЪ таких

душегубов, как Ландрю, и вЪ тоЪ жеЪ времяЪ посылаетеЪ наЪ казнь

второстепенных правонарушителей? И еще им можно напомнить,Ъ что

каторжныеЪ работыЪ оставляютЪ осужденномуЪ возможностьЪЪ самому

выбирать смерть, тогда как гильотина закрывает им все путиЪ для

возвращения.Ъ Тем же, кто полагает, что каторга -- этоЪ слишком

легкое наказание,Ъ следуетЪ ответить,Ъ что,Ъ во-первых,Ъ имЪ не

хватает воображения, и, во-вторых, лишение свободыЪ кажетсяЪ им

пустяком лишь в силу того, что современное общество приучило их

презирать свободу [*].

ЪЪЪЪ ----------

ЪЪЪЪ [*] Заглянем в отчет Дюпона,Ъ представителяЪ Национального

собрания, от 31 мая 1791 года: "Убийцу снедает острое иЪ жгучее

беспокойство; чего он больше всего опасается,Ъ такЪ этоЪ покоя,

ведь тогда бы ему пришлось остаться наедине с собой. Поэтому он

постоянноЪ пренебрегаетЪ собственнойЪ смертьюЪЪЪ иЪЪЪ стремится

причинить ее другим; одиночество и сознаниеЪ этогоЪ одиночества

-- вот его подлинная казнь.Ъ Не наводит ли всеЪ этоЪ наЪ мысль,

какого рода наказанию должны мы его подвергнуть, чтобыЪ онЪ как

следует его прочувствовал? /Разве лекарство не должноЪ обладать

тойЪ жеЪ природой,Ъ чтоЪ иЪ болезнь,Ъ которуюЪЪ оноЪЪЪ призвано

исцелить?/"Ъ ПоследнююЪ фразуЪ выделилЪ курсивомЪ яЪ сам.ЪЪ Она

позволяетЪ видетьЪ вЪ этомЪ малоизвестномЪ депутатеЪ подлинного

предшественника современных психологов.

ЪЪЪЪ ----------

ЪЪЪЪ Пусть Каин останется в живых, но сохранит наЪ себеЪ печать

осуждения, -- вот урок, который нам надобно извлечь изЪ Ветхого

Завета, не говоря уже о Евангелии, а не вдохновляться жестокими

примерами закона Моисеева.Ъ Во всякомЪ случае,Ъ неЪ мешаетЪ нам

провести хотяЪ быЪ ограниченныйЪ временемЪ экспериментЪ (отмена

смертной казни лет на десять), еслиЪ нашЪ парламентЪ ещеЪ неЪ в

состоянии искупитьЪ своиЪ выступленияЪ вЪ защитуЪ алкоголяЪ той

великой цивилизаторской мерой,Ъ какойЪ сталаЪ быЪ окончательная

отмена высшей меры наказания.Ъ Если же наше общественное мнение

и его глашатаиЪ неЪ вЪ силахЪ отречьсяЪ отЪ этогоЪ неподъемного

закона, который устраняет то, чего не может исправить, тогда, в

ожидании лучшихЪ времен,Ъ постараемсяЪ сделатьЪ всеЪ возможное,

чтобы упразднить эту "торжественную бойню" [*], пятнающуюЪ наше

общество.Ъ Ведь смертная казнь в том виде, в какомЪ она,Ъ пусть

редко, но совершается,Ъ иЪ вЪ самомЪ делеЪ естьЪ отвратительная

бойня,Ъ вызов,Ъ брошенныйЪЪ душеЪЪЪ иЪЪЪ плотиЪЪЪ человеческой.

Перерубленная шея, отсеченная, но все еще живая голова,Ъ потоки

кровиЪ --Ъ всеЪ этоЪ наследиеЪ варварскойЪ эпохи,ЪЪЪ пытавшейся

подобными унизительнымиЪ зрелищамиЪ произвестиЪ впечатлениеЪ на

толпу.Ъ Но сегодня, когда эта гнусная казнь совершается тайком,

остался ли вЪ нейЪ хотьЪ какой-тоЪ смысл?Ъ ИстинаЪ вЪ том,Ъ что

убийство в атомном веке ничем не отличается от убийства вЪ веке

каменном.Ъ ИЪ сыщетсяЪ лиЪ человекЪ сЪ нормальнымиЪЪ чувствами,

которого не затошнило бы при однойЪ мыслиЪ обЪ этойЪ чудовищной

хирургии? /Если/ французскому государству не под силу сладить в

этомЪ вопросеЪ сЪ самимЪ собойЪ иЪ одаритьЪ ЕвропуЪ целительным

средством, в котором она сама так нуждается. пустьЪ оноЪ начнет

хотя бы с изменения процедуры смертной казни.Ъ Наука,Ъ сЪ таким

рвениемЪ помогающаяЪ убивать,Ъ моглаЪ бы,Ъ поЪ крайнейЪЪЪ мере,

посоветовать,Ъ какЪ убиватьЪЪЪ болееЪЪЪ пристойно.ЪЪЪ Снадобье,

превращающее сон узника в смерть и находящееся у него под рукою

хотяЪ быЪ вЪ течениеЪ суток,Ъ чтобыЪ онЪЪ могЪЪЪ свободноЪЪЪ им

воспользоваться,Ъ илиЪ ещеЪ какое-тоЪ средство,Ъ необходимоеЪ в

случае злой или ослабшей воли, обеспечат егоЪ устранение,Ъ если

оноЪ такЪ ужЪЪ необходимо,ЪЪЪ иЪЪЪ привнесутЪЪЪ хотьЪЪЪ малость

благопристойностиЪ вЪ то,Ъ чтоЪ сегодняЪ предстаетЪ гнуснымЪЪ и

бесстыдным балаганом.

ЪЪЪЪ ----------

ЪЪЪЪ [*] Тард.

ЪЪЪЪ ----------

ЪЪЪЪ Я указываю на это компромиссное решение, посколькуЪ иногда

кажутсяЪ несбыточнымиЪ всеЪ надеждыЪ наЪ то,Ъ чтоЪ мудростьЪЪ и

подлинная человечностьЪ осенятЪ людей,Ъ ответственныхЪ заЪ наше

будущее. Некоторым людям -- их куда больше, чем обычно считают,

-- физически невыносимо знать, что такое на самом деле смертная

казнь, и не иметь возможности помешать ееЪ применению.Ъ ОниЪ на

свой лад претерпевают ее, не нуждаясьЪ ниЪ вЪ какомЪ суде.Ъ Так

пусть же они избавятся от гнусных кошмаров, которые ЪихЪ томят,

-- обществу это ничего не будет стоить.Ъ Но поЪ большомуЪ счету

этого недостаточно. Ни в человеческих сердцах, ни в обществе не

воцарится постоянный мир, пока смертную казньЪ неЪ объявятЪ вне

закона.

ЪЪЪЪ /Перевод Ю. Стефанова/

Примечания

 Эссе, рассматривающее смертную казнь как проявление

социальной нетерпимости, связанное с абсолютным возмездием в

мире, где абсолютная вина невозможна, было опубликовано в 1957

году дважды: в "Нувель ревю франсез" и в книге, выпущенной

совместно с Артуром Кестлером, выступавшим против повешения.

 "Размышления о гильотине" соответствует третьему периоду

творчества А. Камю, связанному с формированием философии Бунта

как социально-исторического аспекта абсурдистского опыта.

 /А. Филоненко/