Философия: Энциклопедический словарь / Под ред. А.А. Ивина. — М.: Гардарики, 2004. — 1072 с.
ISBN 5-8297-0050-6 (в пер.)
В Словаре, включающем более 1500 статей, рассматриваются понятия и проблемы современной философии, ее главные направления и основные разделы. Большое число статей посвящено истории философии и философам, оказавшим существенное влияние на развитие философии и всей общественной мысли. Особое место занимают материалы об отечественной философии и ее наиболее видных представителях. Ряд статей касается терминов социальных и гуманитарных наук, тесно связанных с философией. Введены также статьи, показывающие взаимосвязь философии с такими науками, как социология, политология, история, лингвистика, экономическая наука.
Словарь снабжен Тематическим рубрикатором статей.
Рассчитан на широкий круг читателей.
УДК 1(03)
ББК 87я2
Ф51
Научные консультанты:
д-р филос. наук В. Д. Губин (онтология, антропология);
д-р филос. наук И.П. Меркулов (эпистемология);
д-р филос. наук А.Л. Никифоров (философия науки);
д-р филос. наук Р.Г. Апресян (аксиология, этика);
д-р филос. наук А.С. Панарин (социальная философия);
д-р филос. наук В.В. Бычков (эстетика);
д-р филос. наук А.С. Карпенко (логика);
д-р филос. наук А. Л. Доброхотов (история философии);
д-р филос. наук Л. М. Руткевич (история философии)
Справочное издание
ФИЛОСОФИЯ
Энциклопедический словарь
Редакторы Л. Б. Родкина, О.М. Фролова
Художественный редактор И.С. Соколов
Корректоры О.В. Мехоношина, Е.К. Шарикова
Компьютерная верстка Т.А. Антоновой
Гигиенический сертификат 77.99.02.953.Д.001977.03.02 от 21.03.02
Изд. лиц. № 066160 от 02.11.98.
Подписано в печать 24.09.2003. Формат 84x108/16.
Печать офсетная. Усл. печ. л. 112,56. Гарнитура Ньютон.
Тираж 3000 экз. Заказ 678
УИЦ «Гардарики»
101000, Москва, Лубянский пр., д. 7, стр. 1
Тел.:(095)921-0289, 925-6840
Факс:(095)921-1169
Отпечатано с готовых диапозитивов
в ОАО «Можайский полиграфкомбинат»
143200, г. Можайск, ул. Мира, 93
© «Гардарики», 2004
© Коллектив авторов, 2004
«Философский энциклопедический словарь» содержит около 1500 статей, включающих как основные философские термины, так и большое число персоналий.
Предыдущий «Философский энциклопедический словарь», написанный отечественными авторами, был издан в 1983 г. (переиздан в 1989 г.). С тех пор и страна, и отечественная философия кардинально изменились. Назрела потребность в новом универсальном словаре, охватывающем в одном томе всю мировую философию, начиная с античности и кончая последними десятилетиями 20 в. В предлагаемом издании основное внимание уделяется понятиям и проблемам современной философии.
При отборе статей за основу принято обычное деление философии на онтологию, эпистемологию, аксиологию, антропологию, социальную философию, этику, эстетику, философию религии и историю философии (западноевропейская античная философия, западноевропейская средневековая философия, западноевропейская философия Нового времени, современная западная философия, русская философия, китайская философия, индийская философия и др.). Из проблем логики и теории аргументации в Словаре рассматриваются только темы, представляющие непосредственный философский интерес.
В Словаре применена единая система отсылок: отсылочными являются все слова, набранные в статьях курсивом.
Состав статей о ныне живущих отечественных философах определен независимой экспертной комиссией, сформированной издательством.
Список сокращений
австр. — австрийский
амер. — американский
англ. — английский
антич. — античный
араб. — арабский
букв. — буквально
в., вв., — век, века
вост. — восточный
в т.ч. — в том числе
втор. пол.... в. — вторая половина ... века (и т.п.)
газ. — газета
г., гг. — год, годы
гл. обр. — главным образом
гос-во — государство
греч. — греческий
дат. — датский
Др. — Древний (Рим и т.п.)
др.-греч. — древнегреческий
др.-евр. — древнееврейский
др. — другой
евр. — еврейский
жур. — журнал
зап. — западный
изд. — издание
инд. — индийский
иран. — иранский
ин-т — институт
ирл. — ирландский
исп. — испанский
ит. — итальянский
к.-л. — какой-либо
кит. — китайский
кн. — книга
к.-н. — какой-нибудь
лат. — латинский
млн — миллион
млрд — миллиард
напр. — например
нач. — начало
нидер. — нидерландский
н.э. — наша эра
пер. — перевод
пол. — польский
проф. — профессор
РАН — Российская академия наук
р. — родился
рус. — русский
санскр. — санскрит
сер. — середина
с. — страница
см. — смотри
собр. — собрание
соч. — сочинение
ср. — сравни
ст. — статья
т., тт. — том, тома
т.е. — то есть
т.зр. — точка зрения
т.н. — так называемый
т.о. — таким образом
тыс. — тысяча
ун-т — университет
филос. — философский
фин. — финский
фр. — французский
центр. — центральный
чеш. — чешский
ч.-л. — что-либо
чл.-корр. — член-корреспондент
швейц. — швейцарский
шотл. — шотландский
юж. — южный
яп. — японский
АББАНЬЯНО (Abbagnano) Никола (1901 —1990) — ит. философ, основоположник «позитивного экзистенциализма», представляющего собой оригинальное переосмысление основных тем нем. и фр. экзистенциализма — концепций М. Хайдеггера, К. Ясперса, Г. Марселя, Ж.П. Сартра и др. А. как бы снимает упреки и обвинения в адрес традиционного экзистенциализма в антиинтеллектуализме, иррационализме или идеализме, полагая, что те элементы экзистенциализма, которые дают основание для критики, в его собственной концепции превращаются в элементы положительного и конкретного анализа, без которых нельзя понять рациональности мира. «Позитивный экзистенциализм», по мнению А., становится своеобразной «вечной философией» человеческого существования, которая помогает человеку понять самого себя, др. людей, существующий мир. Она не сводится лишь к выработке понятий, к конструированию систем, но означает также фундаментальный выбор, решение, заботу, страдание, т.е., согласно А., благодаря философии человек может жить подлинной жизнью и быть самим собой. Неопределенность и свобода, по А., составляют подлинное бытие человека, субстанцию человеческого Я, которая является и условием реальности, и условием человеческой судьбы, а также основой сосуществования с др. людьми. Только благодаря сосуществованию человек может реализовать свое Я. А. считает, что самой существенной характеристикой природы и конституции человека является время, поскольку оно раскрывает перед ним бесконечное количество возможностей. Взаимопереливы прошлого и будущего образуют историчность человеческого бытия, которая реализует одновременно человеческое Я и субстанцию экзистенции, или субстанцию существования. Историчность рождается из напряжения между текущим и преходящим временем и вечностью, которые
одновременно и связаны с историчностью, и противопоставляются ей. Проблемы истории — это не проблемы исторической реальности или исторического суждения, а проблемы существования сущего, или человека. Благодаря истории человек рождается и формируется как истинная личность. Центральное место в философии А. занимает проблема свободы. Свобода существования имеет смысл лишь в отношении к бытию. Быть или не быть свободным — человек решает в ходе своего свободного выбора, который помогает ему стать самим собой. С т.зр. А., человек как существование есть органическая часть мира как тотальности. Неприятие мира есть отказ от подлинного существования, принятие же мира создает, по А., подлинную основу чувственности как условия телесности. Природу А. считал объективным порядком вещей, в котором совпадают реальность и инструментальность, ибо человек взаимодействует с вещами и непосредственно, и опосредованно, при помощи техники. Настоящая техника, по А., представляет собой «встречу» между природой и человеком. Но если техника, по А., лишь инструмент воздействия человека на вещи, то искусство — это возвращение к природе, и в качестве такового оно есть история. Возвращаясь к природе, полагает А., человек спасает природу от времени и «встраивает» ее в историю. Искусство как возвращение к природе является подлинно свободным выбором, следовательно, в искусстве человек утверждает свою свободу. «Позитивный экзистенциализм», с т.зр. А., раскрывает перед человеком безграничные горизонты возможностей. В этом смысле «позитивный экзистенциализм» А. считает подлинным гуманизмом.
Мудрость философии и проблемы нашей жизни. СПб., 1998; La structura dell'existenza. Torino, 1939, L'existenzialismo positive Torino, 1948; Storia del pensiero scientifico. Torino, 1951-1953. Vol. 1-3; Fra il tutto e il nulla. Milano, 1973, L'uomo: progettoduemila. Roma, 1980; La saggezza della filosofia. Milano, 1987.
K.M. Долгов
АБЕЛЯР Пьер (Abelard, Abailard) (1079—1142) — фр. философ и теолог, сыгравший значительную роль в разработке схоластического метода философствования. Учился у Иоанна Росцелина, Гильома из Шампо и др.; преподавал в Мелене, Корбее, в школе Нотр-Дам и на холме св. Женевьевы в Париже. Учитель Петра Ломбардского, Иоанна Солсберийского, Арнольда Брешианского и др. После романа с Элоизой, окончившегося трагедией, он становится монахом ряда монастырей, основывает близ Ножан-сюр-Сен ораторий Параклет, возглавляет аббатство Сен-Жильд в Рюи (1125— 1132). Богословское учение А. было осуждено на соборах в Суасоне (1121) и Сансе (1140/41). Среди его главных трудов: «Теология «Высшего блага», «Да и Нет», «Этика, или Познай самого себя», «Диалог между философом, иудеем и христианином», «История моих бедствий» и др.
Поскольку, как полагал А., только разумное постижение догмата делает возможной веру в то, что он утверждает («нельзя верить в то, что предварительно не было нами понято»), мы не должны удовлетворяться лишь слепой, основанной на привычке и авторитете верой: «вера, не просветленная разумом, не достойна человека». Отсюда — основная максима теологии А.: «понимаю, чтобы веровать» («intelligo ut credam»). Применяя этот принцип в области трини-тарного учения, А. утверждает, что Бог может быть «высшим и совершеннейшим благом» только при условии, если он одновременно всемогущ, премудр и всеблагодатен — эти три момента единой божественной сущности и являют себя в лицах Троицы: соответственно в Отце, Сыне и Святом Духе. А. считал, что могущество Божества ограничено святостью его желаний и его мудростью (если Отец обладает абсолютным могуществом, то Сын — лишь частью могущества Отца, а Святой Дух совершенно лишен могущества). Это дало повод Бернару Клервоскому обвинить А. в установлении для божественной Троицы внутренней субординации, причем такой, которая разрушает субстанциональную связь Святого Духа с другими ипостасями.
Рассматривая вопрос о сущности греха, А. указывает, что порок (vitium) как склонность свободной воли ко злу грехом как таковым не является. Собственно грех (peccatum) заключается в сознательном согласии на зло, в невоздержании от реализации порочного желания; он есть внутреннее намерение субъекта, идущее вразрез с его совестью и возникающее в результате пренебрежения Божественной волей. Дурной же поступок (actio mala) является лишь внешним проявлением греха и сам по себе морально нейтрален. Из этого следует, что неведение человеком Божественной воли делает невозможным его виновность: «Евреи, распявшие Христа в уверенности, что тем угождают Богу, не имеют греха».
При решении вопроса о природе универсалий А., отвергая как номинализм Иоанна Росцелина, так и крайний реализм Гильома из Шампо, формулирует собственный концептуалистский подход, согласно которому универсалии, не обладая самостоятельной реальностью, получают — в результате абстрагирующей деятельности интеллекта — существование в человеческом разуме в качестве общих понятий (концептов). Поскольку общее не может быть реально существующей вещью и не может также заключаться в слове как некоем физическом звучании, универсальность должна приписываться лишь словам, имеющим определенный логический смысл, значение, т.е. словам, обладающим функцией сказуемого по отношению ко многим объектам, словам, выполняющим в суждениях роль предикатов этих объектов. В чувственном опыте нам дано лишь единичное; поэтому общему в объективной действительности соответствует то, что А. называл состоянием (status) вещей, т.е. то сходное или тождественное, что существует в единичных вещах и что делает возможным для них составлять один класс и называться одним и тем же именем.
История моих бедствий. М., 1959; Теологические трактаты. М., 1995; Opera. Paris, 1885; Philosophische Schnften. Minister, 1919—1933; Opera theologica. Turnhout, 1969.
Гаусрат А. Средневековые реформаторы. Т. 1: Абеляр. Арнольд Брешианский. СПб., 1900; Федотов Г.П. Абеляр. Пг, 1924; Ottaviano С. Pietro Abelardo: La vita, le opere, ll peusiero. Roma, 1931; Jolivet J. Arts du labgage et theologie chez Abelard. Paris, 1969; Petrus Abaelardus (1079—1142). Person, Werk und Wirkung. Trier, 1980.
АБСОЛЮТНОЕ (от лат. absolutus — безусловный) — 1) безотносительное, безусловное; взятое вне связи, вне сравнения с ч.-л.; 2) совершенное, полное. А. противопоставляется относительному, или релятивному, — условному, зависящему от тех или иных условий, преходящему, временному. В др.-греч. философии А. истолковывалось как сторона совершенства, завершенности, самодостаточности и выражалось понятиями «по природе», «само по себе», «в чистом виде»; ему противопоставлялось относительное как зависящее от другого или относящееся к другому. Особенно широко термин «А.» использовался в средневековой философии, причем в разных смыслах. Под А. понималось, в частности: свободное от материальных условий, от случайности; приложимое ко всякому бытию; необусловленное; не связанное с какими-то причинами; свободное от умственных ограничений. В современной философии многозначность А. сохранилась. А. может означать совершенное, завершенное, универсальное, необусловленное, свободное от ограничений, а также невыразимое, не способное быть предметом мысли, строгое, буквальное, безоговорочное, не являющееся символическим или метафорическим. Напр., «А. истина», «А. пространство», «А. Эго», «А. необусловленность» и т.п.
АБСОЛЮТНЫЕ КАТЕГОРИИ И СРАВНИТЕЛЬНЫЕ КАТЕГОРИИ — категории, приложимые к отдельным объектам и, соответственно, к парам объектов. Абсолютные категории (А.к.) выступают как свойства объектов, сравнительные категории (С.к.) — как отношения между объектами. Напр., сопоставляя описательное утверждение с действительностью, можно охарактеризовать его как истинное или ложное; но можно также оценить это утверждение как более вероятное, чем его отрицание или какое-то иное утверждение. О событии можно сказать, что оно было, есть или будет, но можно также сказать, что оно произошло раньше или позже другого события или же одновременно с ним.
Единая категориальная структура мышления распадается на две системы понятий. В первую из них входят абсолютные понятия, представляющие свойства объектов, во вторую — сравнительные понятия, представляющие отношения между объектами. А.к. иногда называются А-понятиями, С.к. — В-понятиями.
В систему А.к. входят бытийная категория становление, характеризующая возникновение нового; динамический временной ряд «прошлое — настоящее — будущее» («было — есть — будет»); динамические пространственные оппозиции «здесь — там» и «дальше — ближе»; «детерминированность» («предопределенность», «судьба»), выражающая определенность мира; «истина» («истинно, что...»); «добро» (абсолютный оценочный ряд «хорошо — безразлично — плохо»); «логическая необходимость» («логически необходимо, что...»); «цель» («...является целью»); «понимание» («понятно...»); «обоснованность» («...является обоснованным») и т.д.
Система С.к. включает сравнительные аналоги соответствующих А.к.: бытийное «...более реально, чем...»; статический временной ряд «раньше — одновременно — позже»; сравнительные пространственные понятия «правее — совпадают — левее»; «изменение» («...переходит в...»); «причинность» («...есть причина...»); «сравнительная вероятность» («...вероятнее, чем...»); «предпочтение» («лучше — равноценно — хуже»); «средство» («...есть средство для...»); «рациональность» («...более рационально, чем...») и т.д.
За каждой из двух категориальных систем стоит особое видение мира, свой способ его восприятия и осмысления. Отношение между А.к. и С.к. можно уподобить отношению между обратной перспективой в изображении предметов, доминировавшей в средневековой живописи, и прямой перспективой «классической» живописи Нового времени: обе системы внутренне связаны, цельны и самодостаточны, каждая из них, будучи необходимой в свое время и на своем месте, не лучше и не хуже другой.
Система А.к. тяготеет к представлению мира как становления, потока. В системе С.к. мир предстает как нечто сложившееся, ставшее, как бытие. Бинарная оппозиция «становление — бытие» является, т.о., центральной оппозицией теоретического мышления. Оба видения мира издавна имеют своих сторонников и противников. Склонность отдавать предпочтение восприятию мира как потока и становления можно назвать аристотелевской традицией в теоретическом мышлении; выдвижение на первый план описания мира как бытия — платоновской традицией. В русле первой идут гуманитарные науки (науки исторического ряда, лингвистика, индивидуальная психология), а также нормативные науки (этика, эстетика, искусствоведение); к этому же направлению относятся и те естественно-научные дисциплины, которые занимаются изучением истории исследуемых объектов. Остальные естественные науки, включая физику, химию и др., идут в русле второй традиции, ориентируются преимущественно на представление мира как постоянного повторения одних и тех же элементов, их связей и взаимодействий. Социальные науки (экономическая наука, социология, социальная психология и др.) также тяготеют к использованию С.к. Граница между науками, использующими А.к. (их можно назвать А-науками), и науками, опирающимися на систему С.к. (В-науками), не совпадает, т.о., с границей между гуманитарными и социальными науками (науками о культуре), с одной стороны, и естественными науками (науками о природе) — с другой (см.: Науки о природе и науки о культуре).
П.Ф. Стросон считает такие понятия, как «настоящее» («есть», «теперь») и «здесь», скорее не категориями, а средствами, с помощью которых категории связываются с миром, теми инструментами, которые придают опыту характерную для него избирательность. В этой терминологии проводится различие между категориями и категориальными характеристиками. Напр., понятие «время» является категорией, а понятия «прошлое — настоящее — будущее» и «раньше — одновременно — позже» — две ее категориальные характеристики (абсолютная и сравнительная); понятие «добро» — категория, а понятия «хорошо — безразлично — плохо» и «лучше — равноценно — хуже» — ее категориальные характеристики; понятие «детерминированность» — категория, а «необходимо — случайно — невозможно» и «причина — следствие» — ее категориальные характеристики и т.д. Различие между категориями и их категориальными характеристиками проводилось уже И. Кантом. Принимая это различение, можно сказать, что большинство категорий (включая категории «бытие», «время», «пространство», «детерминированность», «истина», «добро» и др.) предполагает для своей связи с миром абсолютные и сравнительные категориальные характеристики. В итоге имеют место два разных и дополняющих друг друга способа представления бытия, времени, пространства и т.д.
Иногда утверждается, что С.к. более фундаментальны, чем А.к., и что вторые сводимы к первым. В частности, неопозитивизм, предполагавший редукцию языка любой науки к языку физики (физикализм), настаивал на субъективности А.к. и необходимости замены их объективными С.к. С др. стороны, некоторые сторонники экзистенциализма утверждали, что человеческое измерение бытия передается именно А.к., а не С.к. В частности, М. Хаидеггер высказывался против «неподлинного» понимания времени (а тем самым и бытия) в терминах С.к. и называл «физическое» В-время «вульгарным» временем. Ранее А. Бергсон абстрактному времени науки противопоставлял истинное, конкретное время (длительность), являющееся, в сущности, А-временем. Вопрос о соотношении А.к. и С.к. остается пока почти неисследованным.
Бергсон А. Длительность и одновременность. Пг, 1923; Кант И. Соч.: В 6 т. М., 1965. Т. 4 4 1; Ивин А.А. Два альтернативных видения мира // X Всесоюзная конференция по логике, методологии и философии науки Минск. 1990; Он же. Аналитическая философия. Избр. тексты. М, 1993.
А.А. Ивин
АБСТРАКТНЫЙ ПРЕДМЕТ (англ. abstract entity) — выделенные путем абстракции отдельные свойства предметов или отношения между ними. А.п. являются, напр., температура, цена, стоимость, форма, цвет, масса и т.п. В процессе познания А.п. обычно оперируют так, как если бы они существовали независимо от тех объектов, от которых они отвлечены. А.п. являются продуктами воображения и не существуют сами по себе в отличие от предметов, свойствами или отношениями которых они являются. Попытка приписать им реальное существование ведет к ошибке гипостазирования.
АБСТРАКЦИЯ (от лат. abstractio — отвлечение, отделение) — процесс мысленного отвлечения одних свойств и отношений вещей и явлений от других.
А. отождествления выделяет общее свойство объектов путем установления отношения эквивалентности или равенства между ними, т.е. отождествляет объекты относительно этого свойства. Такая А. опирается на аксиому свертывания, по которому каждому свойству (предикату) соответствует определенное множество объектов, и наоборот: напр., свойству «быть избирателем» соответствует множество граждан, обладающих избирательным правом. Изолирующая А. выделяет свойства, присущие реальным предметам в качестве самостоятельных абстрактных объектов, напр., «белизна», «доброта», «четность».
В конкретных науках, в особенности в математике, применяются свои специфические приемы А. В теоретико-множественной математике широко используется А. актуальной бесконечности, в которой отвлекаются от принципиальной невозможности построить, описать и идентифицировать любой элемент бесконечного множества, в силу чего оно уподобляется конечному множеству. В конструктивной математике обращаются к А. потенциальной осуществимости, допускающей отвлечение от возможности фактической осуществимости построения математических объектов.
Чтобы А. была плодотворной, отражающей существенные стороны действительности, необходимо исследовать, какие свойства являются наиболее важными для познания, от каких др. свойств можно отвлечься как от второстепенных и относительно независимых. В каждом случае эти вопросы решаются в рамках конкретного научного исследования.
Розов М.А. Научная абстракция и ее виды. Новосибирск, 1965, Шрейдер Ю.А. Равенство, сходство, порядок М., 1971; Марков А.А., Нагорный Н.М. Теория алгорифмов. М., 1984.
АБСУРД (от лат. absurdus — нелепый, глупый) — нелепость, противоречие. В логике под А. обычно понимается противоречивое выражение. В таком выражении что-то утверждается и отрицается одновременно, как, напр., в высказывании «Тщеславие существует и тщеславия нет». Абсурдным считается также выражение, которое внешне не является противоречивым, но из которого все-таки может быть выведено противоречие. Скажем, в высказывании «Александр Македонский был сыном бездетных родителей» есть только утверждение, но нет отрицания и, соответственно, нет явного противоречия. Но ясно, что из этого высказывания вытекает очевидное противоречие: «Некоторые родители имеют детей и вместе с тем не имеют их». А. отличается от бессмысленного: бессмысленное не истинно и не ложно, его не с чем сопоставить в действительности, чтобы решить, соответствует оно ей или нет. Абсурдное высказывание осмысленно и в силу своей противоречивости является ложным. Напр., высказывание «Если идет дождь, то трамвай» бессмысленно, а высказывание «Яблоко было разрезано на три неравные половины» не бессмысленно, а абсурдно. Логический закон противоречия говорит о недопустимости одновременно утверждения и отрицания. Абсурдное высказывание представляет собой прямое нарушение этого закона. В логике рассматриваются доказательства путем «приведения к А.»: если из некоторого положения выводится противоречие, то это положение является ложным.
В обычном языке однозначности в понимании слова «А.» нет. Абсурдным называется и внутренне противоречивое выражение, и бессмысленное, и все нелепо преувеличенное.
В философии и художественной литературе эпитет «абсурдный» иногда используется для характеристики отношения человека к миру. А. истолковывается как нечто иррациональное, лишенное всякого смысла и внятной связи с реальностью. В философии экзистенциализма понятие А. означает то, что не имеет и не может найти рационального объяснения.
Пьесы «Лысая певица» Э. Ионеско (1950) и «В ожидании Годо» С. Беккета (1953) ознаменовали рождение театра А. в качестве жанра или центральной темы. В драме А. обычно нет интриги и четко определенных персонажей, в ней царит случайность, а «фабула» строится исключительно вокруг проблемы коммуникации. Здесь можно выделить несколько типов А.: нигилистический А., не содержащий даже минимальных сведений о мировоззрении и филос. импликациях текста и игры; А. как структурный принцип отражения всеобщего хаоса, распада языка и отсутствия связного образа человечества; сатирический А., используемый в отдельных формулировках и интриге и достаточно реалистично описывающий мир.
АБХИДХАРМИЧЕСКИЕ ТЕКСТЫ — филос. «суперструктура» буддизма, создававшаяся (начиная с 3 в. до н.э.) как рационалистическая систематизация буддийской учительской традиции, в построении которой участвовал целый ряд школ и направлений. Истоки А.т. берут начало уже в тех сутрах, в которых представлены перечни топиков учения, своего рода таблицы, организованные по различным нумерологическим принципам, предназначенные для запоминания и усвоения (первая «корзина» Палийского канона). Появляются и специальные сутры, характеризуемые как «дистрибуция» предметов, а также нумерологические списки диад, триад и т.д., именуемые в палийских текстах матиками (букв, матрицы) (вторая «корзина»). Реальные А.т. тхеравадинов составляют третью «корзину» Палийского канона (см.: Трипитака). А.т. составляют основное наследие школы сарвастивадинов (систематизированное впоследствии у Васубандху в «Абхидхарма-коше»). Важнейший из них — свод «Махавибхаша» («Великое разъяснение»), датируемый 2 в. Текст составлен в форме сопоставления различных способов решения проблем, которая и позволяет вводить множество анонимных и конкретных мнений учителей школы сарвастивадинов (Дхарматрата, Васумитра, Гхошака, Буддадэва и др.).
Encyclopedia of Indian Philosophies. Vol. VII. Abhidharma Buddhism To 150 A.D. / Ed. by K.H.Potter with R.E. Buswell, P.S. Jaim and N.R. Reat. Delhi, 1996.
АВГУСТИН (Augustinus) Аврелий (354 — 430) — крупнейший представитель лат. патристики, одна из ключевых фигур в истории европейской философии. Происходил из небогатой провинциальной семьи и в молодости испытал влияние матери-христианки, но долгое время сохранял религиозную индифферентность. Получив образование в Мадавре и Карфагене, избрал карьеру профессионального ритора (с 374). В кон. 370-х гг. пережил увлечение манихейством, а в нач. 380-х — скептицизмом. В 383 переехал в Рим, а вскоре получил место ритора в Милане. Весной 387 принял крещение. В 388 вернулся в Сев. Африку; с 391 — пресвитер, а с 395 вплоть до смерти — епископ г. Гиппон Регий.
Многоплановое наследие А., одно из самых значительных в истории патристики (ок. 100 трактатов, несколько сот писем и проповедей, частью весьма обширных), сравнительно хорошо сохранилось. В творчестве А. можно выделить три основных периода. Для первого периода (386—395) характерны сильное влияние антич. (преимущественно неоплатонической) догматики, отвлеченная рассудочность и высокий статус рационального; второй период (395—410) отмечен преобладанием экзегетической и религиозно-церковной проблематики («О Книге Бытия», цикл толкований к посланиям апостола Павла, ряд моральных трактатов и «Исповедь», подводящая первые итоги духовного развития А.); в третьем периоде (410—430) преобладает предестинационистская и эсхатологическая проблематика (цикл антипелагианских трактатов и во многом итоговое соч. «О Граде Божием»; критический обзор собственных сочинений в «Пересмотpax»). Некоторые важнейшие трактаты писались с перерывами многие годы («О христианской науке» (396-426), «О Троице» (399-419).
Учение А. органично соединяет высокую теологию Востока с углубленным вниманием Запада к психологии и антропологии, синтезируя два полюса христианского теоретизирования — традицию Оригена и традицию Тертуллиана. Один из крупнейших представителей христианского неоплатонизма, А. со своим небывалым доселе интересом к человеческой личности и человеческой истории выступает родоначальником европейского «субъектоцентрического» и исторического сознания.
Онто-теология А. отдает дань традиционному для христианского неоплатонизма примату бытия перед сознанием: бытие Божие — исходная высшая реальность для индивидуального сознания, превышающая понятие субстанции и прочие категории. Но разум вынужден прибегать к ним, чтобы помыслить Бога или как запредельный свет, или как средоточие вечных идей-парадигм. Абсолютная Индивидуальность — субстанциальное единство «персон»-ипостасей.
Онто-теология А. находит развитие в антропологии и гносеологии. Человеческая индивидуальность, субстанциальная по причастности Абсолюту, структурно изоморфна ему. Человек как субъект-субстанция представляет собой единство трех «ипостасей» — ума, воли и памяти, т.е. сочетание авторефлексивной интенциональности и «субъективно-исторической» объемности индивидуального сознания. Это структурное единство гарантирует психологическую самотождественность всякого конкретно-эмпирического Я — «след таинственного единства». Однако говоря о субъекте психологии и гносеологии, А. сочетает с традиционной онто-центрической позицией принципиально иной ход мысли, неведомый ни античности, ни предшествующей патристике. Сомнение не всесильно, ибо психологический факт сомнения свидетельствует о существовании сомневающегося субъекта. Тезис «Я сомневаюсь (или: я ошибаюсь), следовательно, я существую», не получивший у А. (в отличие от Р. Декарта) универсального методологического статуса, призван, тем не менее, обосновать существование самого сознания и достоверность высшего бытия. Сохраняя свой абсолютный масштаб, Бог обретает контрмасштаб в человеческом сознании. Для разума непосредственно очевидно, что он существует; ум, воля и память (или «знать, хотеть и быть») являются такой же предельной данностью, как и бытие Божие. Путь познания — восхождение ведомого верой разума к Богу — имеет низшую ступень, чувственное восприятие (Бог познается и через творения). Восприятия упорядочиваются «внутренним чувством», первичной инстанцией самооценки и психологической интроспекции. Знание о вещах возникает в результате рефлексии разума над чувственными данными. Кульминация познания — мистическое прикосновение к высшей истине, «иллюминация», просветление умопостигаемым светом, в равной мере интеллектуальное и моральное. Так соединяются две цели познания, «Бог и душа»: «Возвратись в себя — истина обитает во внутреннем человеке». Поэтому особую важность для А. приобрела проблема времени — внутреннего (переживание «перетекания» времени) и внешнего (объективное время как мера становления, возникающая вместе с веществом и пространством).
В области морально-психологических проблем (А. сводил их к двум основным вопросам: каким должен быть человек и насколько это в его силах) взгляды А. претерпели значительную эволюцию. В произведениях первого периода разрабатывалась классическая теодицея, основанная на идее рационалистически и эстетически понимаемого мирового порядка. Видимое несовершенство является частью мировой гармонии и свидетельствует о принципиальной «благости» всего сущего: «Всякая природа, которая может стать хуже, хороша». Бог не отвечает за зло, которое является лишь отсутствием субстанции-блага и носит моральный характер: единственным источником зла является злая воля. Чтобы мораль была возможна, субъект должен быть свободен от внешней (в т.ч. сверхъестественной) причинности и способен выбирать между добром и злом. Моральность состоит в следовании нравственному долгу: сама идея о нравственном законе выступает как достаточный мотив (хотя содержание закона имеет богооткровенный характер). В сер. 390-х гг. эта схема переживает кризис под влиянием растущего внимания А. к психологии морального выбора. В «Исповеди» он описывает тончайшую динамику интимно-духовных процессов (к которой антич. и предшествующие христианские авторы были гораздо менее внимательны), приходя к выводу, что человек, «великая бездна», слишком слаб, чтобы самостоятельно преодолеть зло в самом себе. Параллельно на основе изучения посланий апостола Павла у А. начинает складываться концепция предопределения; она достигает завершения в трактатах третьего периода и приводит А. к окончательному разрыву с этическим рационализмом. После грехопадения Адама люди способны творить благо лишь с помощью благодати, которая несоизмерима с заслугами и дается тому, кто избран и предопределен к спасению. Основания такого предпочтения непостижимы: в справедливость высших решений можно только верить. Тем самым А. бесповоротно утверждает примат веры над разумом: мы не можем знать всего, во что верим. «Уверуй, чтобы уразуметь» — кредо зрелого и позднего творчества А.
Его кульминацией является эсхатология и историческая теоантропология трактата «О Граде Божием», вводящая в филос. обиход идеи морального прогресса и линейного исторического времени. «Град земной» и «Град Небесный» — символическое выражение двух видов «любви», борьбы эгоистических («любовь к себе вплоть до пренебрежения Богом») и моральных («любовь к Богу вплоть до забвения себя») мотивов. Моральную историю человечества А. начинает с грехопадения Адама и рассматривает как поступательное движение к обретаемому в благодати нравственному совершенству, состоянию «невозможности грешить». Цель истории свершится не на земле: земные государства — «разбойничьи шайки», необходимые лишь в условиях человеческой греховности. Сообщество праведных и будет тем Градом, который не от мира сего.
Экзегетика и герменевтика А. развивает традиции александрийской школы, рассматривая текст Писания как совокупность «знаков», имеющих теологическое, историческое и моральное значение.
А. создал целостное учение, которое на тысячу лет стало образцом для мыслителей Запада и до сих пор конкурирует с томизмом, находя приверженцев среди католических богословов. Концепция предопределения послужила вдохновляющей основой для протестантизма М. Лютера и Ж. Кальвина, а персоналистские религиозно-психологические мотивы составили другую линию влияния, ведущую через Б. Паскаля к С. Кьеркегору и экзистенциализму.
Творения. Киев, 1880—1908. Ч. 1 — 11; Избр. проповеди. Сергиев Посад, 1913; Исповедь. М, 1991.
Майоров Г.Г. Формирование средневековой философии. М., 1979; Бычков В.В. Эстетика Аврелия Августина. М., 1984; Gilson Ё. Introduction a l'etude de Saint Augustin. Paris, 1949; Jaspers K. Plato. Augustin. Kant. Drei Grilnder des Philosophierens. Munchen, 1967.
A.A. Столяров
АВГУСТИНИАНСТВО — направление в средневековой схоластике, связанное с влиянием идей Августина. Для А. характерны: ориентация более на Платона и неоплатонизм, чем на Аристотеля; в теологии — аналогия между тремя способностями души (памятью, разумом и волей) и тремя лицами Троицы, а также предпочтение, отдаваемое т.н. онтологическим доказательствам бытия Бога; в гносеологии — тезис о вере как предпосылке всякого знания, а также акцент на умозрительной интуиции, в акте которой озарение свыше и деятельность человеческого ума неразделимы; в филос. антропологии — крайне идеалистическая позиция, видящая в человеке душу, которая лишь «пользуется» телом как своим орудием; в доктрине о спасении — акцент на предопределении. До 12 в. А. претендовало на господствующее положение; ему противостояли пантеизм Иоанна Скота Эриугены, номинализм Росцелина и П. Абеляра и крайние еретические позиции. В 13 в. А. оказывается потесненным аристотелианскими доктринами, прежде всего томизмом. В дебатах позднего Средневековья А. отстаивалось мыслителями францисканского и августинского орденов против доминиканцев-томистов. Отголоски критики томизма с позиций А. встречаются вплоть до 20 в., причем как в католической религиозной философии (Й. Гессен), так, в преобразованном виде, и за ее пределами (К. Ясперс).
АВЁМПАС, или Авенпаце — см.: Ибн Баджа.
АВЕНАРИУС (Avenarius) Рихард (1843—1896) — швейц. философ, один из основоположников эмпириокритицизма — разновидности позитивизма. Как и у его современника Э. Маха, центральным понятием философии А. является понятие опыта, в истолковании которого А. пытается преодолеть противоположность между материализмом и идеализмом. Физическое (материальное) А. считает лишь внешней стороной опыта, в то время как психическое представляет собой внутреннюю сторону опыта. Целостный опыт есть единство физического и психического. Из такого понимания опыта естественно вытекает получившее широкую известность учение А. о «принципиальной координации» субъекта и объекта: без субъекта нет объекта и без объекта нет субъекта. Тезис о принципиальной координации означает, что нельзя говорить об объективной реальности самой по себе, она существует только в отношении к познающему субъекту. Поэтому А. вынужден отказаться и от классического понятия истины как соответствия мысли действительности. Ценность познания для него состоит лишь в том, что оно позволяет нам затрачивать меньше усилий для достижения тех или иных целей. В целом по своим воззрениям А. близок Маху и наряду с последним считается одним из лидеров второй волны позитивизма.
Человеческое понятие о мире. М., 1909; Философия как мышление о мире согласно принципу наименьшей меры силы. СПб., 1913; Критика чистого опыта. М., 1927—1928 Т. 1-2.
АВЁРИНЦЕВ Сергей Сергеевич (р. 1937) — литературовед, культуролог, философ. В 1961 окончил филологический факультет МГУ; доктор филологических наук. А. более 20 лет работал в Ин-те мировой литературы АН СССР, в течение ряда лет являлся зав. отделением антич. литературы. С декабря 1991 — зав. отделением Ин-та истории мировой культуры при МГУ. Вел также преподавательскую работу на филос. факультете МГУ. Автор ряда статей в «Философской энциклопедии» (1967—1970): «Православие», «Откровение», «Патристика» (в соавт. с В.В. Соколовым), «Протестантизм», «Шпенглер О.» и др.; в «Философском энциклопедическом словаре» (1983): «Христианство», «Киники», «Логос» и др.; в «БСЭ»; в энциклопедии «Мифы народов мира», в словаре «Эстетика»: «Риторика», «Архетип», «Фома Аквинский», «Хейзинга» и др. Характеризуя творчество А., А.Ф. Лосев отмечает, что работы А. по истории позднеантичной и средневековой литературы написаны с особым интересом к противоречивой динамике перехода от античности к Средневековью, к поэтике «сдвинутого слова» как ответу на общественный сдвиг, к взаимопроникновению ближневосточных и греч. культурных традиций в эллинистическую и византийскую эпохи; каждый символ антич. и средневековой культуры рассматривается в перспективе современной духовной ориентации, постигается внутри «ситуации диалога» исследователя с его создателем; литературное слово истолковывается как человеческий «жест», а стиль — как жизненная «установка». А. акцентирует в составе гуманитарного знания момент «человеческого понимания», несводимого ни к субъективно эстетическому вчувствованию, ни к рационалистическому исчислению. А. — академик РАН (2003), член Европейской академии (1991), член Всемирной академии культуры (1992).
Плутарх и античная биография. М, 1973, Порядок космоса и порядок истории в мировоззрении раннего средневековья // Античность и Византия. М., 1975; Классическая греческая философия как явление историко-литературного ряда // Новое в классической филологии. М, 1979; Эволюция философской мысли // Культура Византии IV — первой половины VII века. М, 1984; От берегов Босфора до берегов Евфрата. М., 1987; Попытки объясниться. М, 1988 (сб. публицистических статей); Бахтин М. Смех. Христианская культура// Россия (Альманах). Венеция. 1988. № 6 (переизд. в сб. «М.М. Бахтин и философия». М., 1992); Византия и Русь, два типа духовности. Статья первая: Наследие Священной державы // Новый мир 1988. № 7; Византия и Русь: два типа духовности. Статья вторая: Закон и милость // Там же. 1988. № 9, Два рождения европейского рационализма // Вопросы философии. 1989. № 3; Системность символов в поэзии Вячеслава Иванова // Контекст. 1989, «Морфология культуры» Освальда Шпенглера // Новые идеи в философии. Ежегодник Философского общества СССР. М., 1991; Культура и религия. М., 1991; Крещение Руси и путь русской культуры // Русское зарубежье в год тысячелетия крещения Руси. М., 1991; Христианский аристотелизм как форма западной традиции // Христианство и культура в Европе. Мадрид, 1992 (исп. яз., пер. на ит. яз.); Риторика и истоки европейской литературной традиции. М., 1996.
АВЕРРОЭС — см.: Ибн Рушд.
АВИДЬЯ (санскр. avidya — неведение) — в инд. мировоззренческих текстах незнание, означающее отсутствие не информированности, но знания экзистенциальной значимости, т.е. знания индивидом своей истинной, аутентичной природы. А., однако, не есть просто отсутствие этого знания, но замещение его знанием ложным, в котором эта аутентичная природа деформируется. Прежде всего А. означает ложную самоидентификацию, при которой индивид отождествляет себя с телом и чувственно-действенно-ментальным механизмом и соответствующими этому отождествлению эмоциональными переживаниями, и потому А. характеризуется как корень др. основных аффектов — желания и неприязни. В адвайта-веданте А. гипостазируется до космического принципа, «проецирующего» мир множественности и становления (см. Майя). У буддистов основной корень самой А. — вера в существование Атмана, что прямо противоречит концепции А. в школах брахманистской философии.
АВИЦЕННА — см.: Ибн Сына.
АВТАРКИЯ (от греч. autarkeia — самоудовлетворенность) — состояние независимости от внешнего мира, в т.ч. и от др. людей. Термин употреблялся Платоном и Аристотелем; киренаики и стоики считали А., или «самодостаточность», жизненным идеалом.
АВТОНИМНЫЙ — употребляемый в качестве имени самого себя. В терминологии, введенной Р. Карнапом, слово (фраза, символ, выражение) является А., если оно употребляется как свое собственное имя. Напр., в выражении «"Человек" начинается с согласной буквы» слово «человек» употреблено автонимно. А. употребление выражений языка совпадает с тем, что в схоластике называлось материальной суппозицией. А. употребление отделяется от обычного (в схоластической терминологии «формального») употребления с помощью кавычек, курсива и т.п. (см.: Суппозиция).
АВТОНОМИЯ (греч. autonomia — независимость) — свобода, заключающаяся в самодетерминации и независимости от любых внешних воздействий. И. Кант определял А. воли как подчинение ее своему собственному закону и считал такое ее самоопределение единственно сообразующимся с достоинством морально зрелого человека. Противоположность А. — гетерономия. Иногда понятие А. употребляется в более широком смысле, когда, напр., говорят об А. культуры по отношению к природе, органической жизни по отношению к неорганической, А. политической, и т.п.
АВТОРИТАРНОСТЬ — характеристика мышления, придающего преувеличенное или даже решающее значение мнениям каких-то авторитетов. Авторитарное мышление стремится усилить и конкретизировать выдвигаемые положения прежде всего путем поиска и комбинирования цитат И изречений, принадлежащих признанным авторитетам. При этом последние канонизируются, превращаются в кумиров, не способных ошибаться и гарантирующих от ошибок тех, кто следует за ними.
Мышления беспредпосылочного, опирающегося только на себя, не существует. Но предпосылочность мышления и его А. не тождественны. А. — это крайний, так сказать, вырожденный случай предпосылочности, когда функцию самого исследования и размышления пытаются почти полностью переложить на авторитет. Авторитарное мышление еще до начала анализа конкретных проблем ограничивает себя определенной совокупностью «основополагающих» утверждений, тем образцом, который определяет основную линию размышления и во многом задает его результат. Изначальный образец не подлежит никакому сомнению и никакой модификации, во всяком случае в своей основе. Предполагается, что он содержит в зародыше решение каждой возникающей проблемы или, по крайней мере, ключ к такому решению. Система идей, принимаемых в качестве образца, считается внутренне последовательной. Если образцов несколько, они признаются вполне согласующимися друг с другом. Если все основное уже сказано авторитетом, на долю его исследователя остаются лишь интерпретация и комментарий известного. Из А. непосредственно вытекают комментаторство и существенно экзегетический характер мышления.
Существуют общества, в которых авторитарное мышление представляется нормой и проникает во все сферы социальной жизни. Таковы средневековое общество, тоталитарные общества 20 в. и вообще любые коллективистические общества (см.: Индивидуалистическое общество и коллективистическое общество). Как писал М. Кондорсе, в Средние века «речь шла не об исследовании сущности какого-либо принципа, но о толковании, обсуждении, отрицании или подтверждении другими текстами тех, на которые он опирался. Положение принималось не потому, что оно было истинным, но потому, что оно было написано в такой-то книге и было принято в такой-то стране и с такого-то века. Таким образом, авторитет людей заменял всюду авторитет разума. Книги изучались гораздо более природы и воззрения древних лучше, чем явления Вселенной».
А. характерна также для мышления членов таких коллективистических сообществ, как армия, церковь, тоталитарные религиозные секты, «нормальная» наука.
Кондорсе М. Эскиз исторической картины прогресса человеческого разума. М., СПб., 1909; Кун Т. Структура научных революций. М., 1975: Гадамер Х.Г. Истина и метод. М., 1988: Фрейд З. Массовая психология и анализ человеческого «Я» // Фрейд 3 По ту сторону принципа удовольствия. М., 1992; Ивин А.А. Теория аргументации. М., 2000; Он же. Философия истории. М., 2000.
АВТОРИТЕТ — значение или влияние лица, письменного источника и т.п., которое находит нужным постоянно учитывать какой-то человек или определенная группа. В зависимости от того, о какой области идет речь, можно говорить об А. филос. религиозном, научном и т.д. Особо устойчивые и часто упоминаемые А. обычно именуются «классикой».
А. принадлежит определенной человеческой личности, но А. личности имеет своим последним основанием не подчинение и отречение от разума, а осознание того, что эта личность превосходит нас умом и остротой суждения. «Авторитет покоится на признании и, значит, на некоем действии самого разума, который, сознавая свои границы, считает других более сведущими. К слепому повиновению приказам этот правильно понятый смысл авторитета не имеет вообще никакого отношения. Более того, авторитет непосредственно не имеет ничего общего с повиновением, он связан прежде всего с познанием» (Х.Г. Гадамер). Признание А. всегда связано с допущением, что его суждения не носят неразумно-произвольного характера, а доступны пониманию и критическому анализу.
Существенное значение проблеме А. и его роли в мышлении придает философская герменевтика.
Две крайние позиции в отношении А. — авторитарность и антиавторитарность. Первая придает преувеличенное или даже решающее значение суждениям А. и тем самым противопоставляет его разуму; вторая отрицает необходимость к.-л. А., считая, что человек должен полагаться только на свой разум, но никак не на мнения др. людей. Авторитарным являлось, напр., средневековое мышление, которое всегда начинало с классического текста: Библии, патристики, созданной ею философии и т.д. «Средневековый философ постоянно обращается за подтверждением всех своих мнений к библейскому или патристическому авторитету, непрерывно цитирует христианскую классику, переписывая нередко вместо доказательства целые страницы древних текстов. Степень подобия своего мнения мнениям древних есть для него степень истинности этого мнения» (Г.Г. Майоров). Антиавторитарным являлось мышление эпохи Просвещения, прямолинейно разграничивавшее «А. разума» и «А. людей», истолковывая последний как противостоящий разуму.
А. необходим, в т.ч. и в теоретической сфере. Возможности отдельного человека ограниченны, далеко не все он в состоянии самостоятельно проанализировать и проверить. Во многом он вынужден полагаться на мнения и суждения других. Вместе с тем ссылка на А., на сказанное или написанное кем-то не относится к универсальным, эффективным во всех аудиториях способам обоснования (см.: Аргументация контекстуальная). Суждение А. должно приниматься не потому, что оно высказано «тем-то», а в силу того, что сказанное представляется правильным. Слепая вера во всегдашнюю правоту А. плохо совместима с поисками истины, добра и красоты, требующими непредвзятого, критичного ума.
Обычная ошибка, связанная с А., — смешение эпистемического А., т.е. А. знания, с деонтическим А., А. должности. Именно такого рода смешение допустил, напр., св. Игнатий Лойола, основатель Ордена иезуитов, потребовавший в известном письме к португальским отцам церкви, чтобы они «подчинили свой разум вышестоящему лицу», т.е. деонтическому А.
Майоров Г.Г. Формирование средневековой философии. Латинская патристика. М., 1979; Гадамер Х.Г. Истина и метод. М., 1988; Ивин А.А. Основы теории аргументации. М., 1997.
АГАССИ (Agassi) Джозеф (р. 1927) — израильский философ, методолог науки. Изучал теологию иудаизма (1940—1944), затем — физику, высшую математику и философию в Гебраистском ун-те Иерусалима (1946— 1951). Ученик К. Поппера. Преподавал в Станфорде, Лондонской школе экономики, ун-тах Гонконга и Бостона. В последние годы — проф. философии в Йоркском (Канада) и Тель-Авивском (Израиль) ун-тах.
С позиций критического рационализма А. критикует кумулятивистскую и конвенционалистскую концепции развития науки. Считает одним из признаков научности гипотетический характер знаний. В дополнение к демаркации между научным и ненаучным знанием вводит принцип демаркации между наукой и технологией, во взаимодействии которых усматривает источник их самостоятельного развития. У А. философия науки Поппера получает социологическое измерение. Он заостряет свое внимание на поведении ученых, декларируя автономию ученого относительно науки, требует учета филос. политических и экономических проблем, характерных для той общественной среды, в которую погружена наука. Если ученый занимается актуальными проблемами, то он не может отстать от развития науки, даже если придерживается консервативных взглядов. А. придает большое значение политической составляющей филос. деятельности. Он рассматривает критический рационализм как основу толерантности, демократического устройства общества и либеральных ценностей. Значительное место в работах А. отведено критике идейных противников попперовской теории «открытого общества». Истина рассматривается им в первую очередь как моральная ценность, и в этом смысле противостояние рационализм — иррационализм рассматривается как противостояние демократии и варварства (или диктатуры).
Наука в движении // Структура и развитие науки. М., 1978; Towards an Historiography of Science. Dordrecht, 1963; Faraday as a natural Philosopher. Chicago; London, 1971; Towards a Rational Philosophical Anthropology Dordrecht, 1977; Science and Society: Studies in the Sociology of Science. Dordrecht; Boston; London, 1981; Technology: Philosophical and Social Aspects. Dordrecht; Boston; London, 1985.
АГАТОЛОГИЯ (от греч. agathon — благо и logos — учение) — учение о благе (термин известен с 18 в., но впоследствии был забыт) в его отличии от ценности, изучаемой аксиологией. Мотивом его введения является постоянное смешение как философами, так и историками философии, работающими с аксиологической проблематикой, категорий блага и ценности, которые, при всей своей смежности в качестве обозначаемой нормативной (в отличие от познавательной) интенциональности индивида, не являются содержательно тождественными и терминологически различаются в истории философии. Хотя и благо, и ценность соотносятся с объектами устремлений индивида, с тем, что для него желательно и на что его «внутренний человек» дает согласие, стремится достичь и сохранить, оба понятия имеют свои специфические «оттенки». В качестве ценности нечто прежде всего переживается сердцем, а благо признается разумом; ценность означает неделимо-личное, благо — общепризнанное, то, что индивид стремится присвоить; поэтому ценность при любых попытках разделить ее с кем-то принципиально «субъективна», а благо при любой степени его индивидуализируемой интериоризации относительно «объективно». Между ценностями и благами может быть согласие, делающее внутренний мир человека гармоничным, но между ними может быть и чаще бывает конфликт: что-то может быть признано разумом в качестве блага, но не стать ценностью для сердца либо, наоборот, быть таковым для сердца и не устоять перед судом «практического разума». Различимы и нюансы соответствующих суждений. Если оценочное суждение, к примеру, будет «эта книга прекрасна», то суждение аксиологическое: «эта книга мне дорога», а агатологическое: «эта книга для меня благотворна».
Современный период А. начинается с выхода трактата Дж. Мура «Principia Ethica» (1903). Суть нового подхода состояла в том, что если до Мура этики более двух тысячелетий спорили о том, что есть благо и неблаго в человеческом поведении и каковы средства реализации первого и избежания второго, предлагая самые различные решения этих вопросов, то Мур обратился к выяснению того, каковы с логико-семантической т.зр. сами эти вопросы, какова природа этических суждений, в которых участвуют термины «благо», «не-благо» и «поведение», и какова, наконец, возможность определения этих исходных терминов. Существенное значение имела критика Муром т.н. натуралистической ошибки — попыток определить благо, которое, по Муру, является «неделимым» понятием, а значит, и неопределимым, в любых «неагато-логических» терминах. Учение о благе разрабатывается феноменологической школой М. Шелера (он ввел термин Guterethik — «этика благ»), Н. Гартмана и Г. Райнера. Критика предмета А. с позиций анализа высказываний о благе (как бессодержательных) дается К. Огденом и Дж. Ричардсом, Б. Расселом, М. Шликом и А. Айером (концепция радикального эмотивизма); новая, более «толерантная» трактовка блага в рамках философии языка содержится у Р. Хэара (рассмотрение прилагательного «благой» как «слова, используемого для рекомендации» в контексте различения дескриптивных и прескриптивных высказываний).
А. имеет свой круг основных проблем. Современные дискуссии (преимущественно в англоязычной филос. традиции) позволяют выделить проблемы: 1) что собственно означает понятие «благо» (а также прилагательное «благой») — объективное свойство определенных объектов или только субъективную их оценку? 2) всем ли объектам можно атрибутировать предикаты «благой» и «неблагой» и каким образом осуществляется их познание в этом модусе? 3) что означает понятие высшего блага (summum bonum) в соотношении с «обычными благами»? 4) как соотносятся друг с другом различные разновидности «благости» (гедонистические, утилитарные, духовные и т.д.) и каково место среди них этического блага? К этим проблемам можно было бы добавить и 5) актуально ли и в настоящее время построение иерархии благ (которое было актуальным для антич. и средневековой А.), исходя из принципов А. «формальной» (типа различение благ-средств, благ-средств/целей и благ-целей) и «материальной» (типа субординации благ эмоционального, витального, духовного и сакрального порядков)?
А. правомерно, по-видимому, рассматривать в качестве теоретического основания этики (что следовало, впрочем, уже из самой структуры «Никомаховой этики» Аристотеля), а также — особенно с учетом категории summum bonum — и сотериологии, а значит, в определенном смысле и философии религии.
Шохин В.К. Классическая философия ценностей: предыстория, проблемы, результаты // Альфа и Омега. 1998. № 17; Шохин В.К. Благо // Новая философская энциклопедия. М., 2000. Т. 1.
В.К. Шохин
АГНОЗИЯ (от греч. а — отрицательная приставка, gnosis — знание, познание) — невежество, незнание. У Сократа А. — начало философствования, у стоиков — его результат.
АГНОСТИЦИЗМ (от греч. а — отрицательная приставка, gnosis — знание, agnostos — недоступный познанию) — филос. учение, утверждающее непознаваемость мира. Термин «А.» был введен в 1869 англ. естествоиспытателем Т. Гексли, однако сомнения в способности человека познать окружающие его вещи были выражены уже антич. софистами и скептиками. Крупнейшими представителями А. в философии Нового времени считаются Д. Юм и И. Кант. Кант признает, что вне и независимо от нас существует внешний мир, который, воздействуя на наши органы чувств, порождает в нас ощущения. Этот мир Кант называет «вещью в себе». «Вещь в себе» — источник и причина наших ощущений, но это все, что мы можем сказать о ней. Ощущения упорядочиваются и составляют с помощью категорий рассудка те или иные представления о предметах — «вещи для нас», как называет их Кант. Но вопрос о том, похожи ли «вещи для нас» на «вещь в себе», или, иначе говоря, наши представления о предметах внешнего мира на сами эти предметы, не имеет решения. Допустим, мы едим вишни. Мы ощущаем алый цвет вишни, ее сочность, мягкость, кисло-сладкий вкус. Все это наши субъективные переживания, которые наш рассудок объединяет в целостный предмет, называемый «вишня». Но похожа ли эта сконструированная нами «вишня» на реальный предмет, породивший в нас соответствующие ощущения? Для ответа на этот вопрос нужно было бы сравнить наш образ вишни с реальностью. Однако человек не способен увидеть мир сам по себе, он видит его только через призму своей чувственности. Грубо говоря, решить этот вопрос мог бы лишь наблюдатель, способный видеть образы вещей в нашем сознании и сами вещи. Но человек не является таким наблюдателем, поэтому человек никогда не сможет узнать, каков мир сам по себе.
Это рассуждение Канта подвергалось критике многими философами. В частности, К. Маркс указал на то, что сравнение нашего представления о мире с самим миром осуществляется в практической деятельности и успех нашей практики как раз и свидетельствует о том, что мы, в общем, имеем правильное представление о предметах и явлениях окружающего мира. Вместе с тем А. Юма и Канта оказал громадное влияние на философию 19—20 столетий. После Канта каждый философ уже четко проводит грань между нашим представлением о мире и самим по себе внешним миром. Одним из крупных представителей А. в философии 20 в. был К. Поппер, полагавший, что в своем познании окружающего мира человек способен лишь обнаружить ложь в своих воззрениях и отбросить ее, но обнаружить истину он не способен. Прогресс познания выражается не в открытии и накоплении истин, а в разоблачении и отбрасывании иллюзий и заблуждений.
Как филос. учение А. внутренне противоречив и непоследователен, однако его важная заслуга перед философией состоит в том, что он нанес сокрушительный удар по «наивному реализму» — вере в то, что внешний мир таков, каким мы его себе представляем.
Кант И. Соч.: В 6 т. М., 1963. Т. 2; История философии. Запад — Россия — Восток. М., 1996. Кн. 2.
АДДИТИВНОСТЬ И СУБАДДИТИВНОСТЬ (от лат. additi-vus — прибавляемый и sub — под) — характеристики отношений между целым и его частями. А. есть такое отношение, при котором свойства целого полностью определяются свойствами частей («целое равно сумме частей»); С. (или неаддитивность) — отношение, при котором целое не определяется его частями, так что оно не может быть познано и объяснено на основе одного лишь знания о его частях («целое больше суммы его частей»). Примерами аддитивных свойств могут служить масса имеющих части объектов, их линейные размеры и т.п.; субаддитивны свойства, присущие, напр., сообществам людей (толпа, масса, политическая партия и т.п.).
АДЕКВАТНЫЙ (от лат. adaequatus — приравненный) — вполне соответствующий, согласующийся. Представление о мире является А., если оно соответствует тем вещам, к которым оно относится; средство А., когда оно действительно способствует достижению цели; оценка А., если она согласуется с принятыми в данной области стандартами оценивания или если осуществляемые на ее основе действия приносят позитивный результат. Адекватность использовалась Фомой Аквинским в определении истины: истина есть соответствие (адекватность) предмета и представления о нем. У Э. Гуссерля адекватность — верификация; выполнение. Понятие «А.» шире понятия «истинный»: истинными могут являться лишь описательные высказывания; А. способны быть как описания, так и оценки, и даже орективы (выражения, задача которых внушать определенные чувства) и действия человека.
АДЕПТ (от лат. adeptus — достигший) — ревностный приверженец к.-л. учения. Понятие «А.» обычно связано с выработкой и пропагандой государственной, партийной или корпоративной идеологии и применяется для обозначения лиц, непосредственно действующих в этих сферах. А. именуется также всякий человек, посвятивший себя служению определенной идее, готовый отстаивать ее в идеологических спорах или даже бороться за нее с оружием в руках. В определенной ситуации, в зависимости от конкретных целей и установок, А. может не только демонстрировать, но и скрывать свою приверженность. (А. первоначально именовали посвященного в тайное учение или общество.)
Учения, испытывающие постоянную потребность в А., характерны прежде все для тоталитарных партий и режимов. Поскольку важнейшее место в системе тоталитаризма отводится жесткому идеологическому контролю над сознанием человека, его мыслями, чувствами, внутренним миром, тоталитарный режим нуждается в постоянном культивировании господствующей идеологии. Эта задача возлагается на А., занимающих обычно иерархически достаточно высокое или даже привилегированное положение и составляющих слой «образцовых» ортодоксальных последователей вождя-идеолога. В условиях идеологического монизма и полного контроля над механизмами государственного управления, как правило, происходит перерождение по крайней мере части А. в профессиональных функционеров, осуществляющих охрану идейных основ режима.
АДОРНО (Adorno), Визенгрунд-Адорно (Wisengrund-Adorno) Теодор (1903—1969) — нем. философ и социолог, один из ведущих представителей франкфуртской школы. С приходом в Германии к власти нацизма А. с 1934 — в эмиграции в Англии, с 1938 — в США. В 1949 возвращается во Франкфурт-на-Майне. Находясь под влиянием идей марксизма, А. полагает, что социальная теория всегда должна сохранять критическую направленность. Исходя из этого, он подвергает критике многие подходы, используемые в социальных исследованиях и претендующие на научность, за то, что они не учитывают возможность социального изменения. Причина неудач традиционной метафизики — феноменологии, идеализма, позитивизма — в иллюзии, что бытие соотносится с мышлением и является доступным для него. «Никакой разум не смог бы найти себя в реальности, порядок и форма которой подавляют любую претензию разума», — пишет А. в кн. «Актуальность философии» (1931). Принципу тождества бытия и мышления должна быть противопоставлена «негативная диалектика», диалектика отрицания, не признающая тождества реальности и мышления. Традиционная философия стремится познать непохожее, сделав его похожим. «Разум становится неспособным уловить реальность не в силу собственной неспособности, а поскольку реальность не есть разум». Негативная диалектика как борьба против господства тождественного означает восстание частностей против порочного всеобщего и внимание к индивидуальному. Негативное, т.е. не подвластное усмирению духом, должно быть двигателем демистификации.
Негативная диалектика является для А. ключом к истолкованию и критике филос. и социологических концепций. Идеализм, формалистическое неокантианство, неопозитивизм принадлежат прошлому; «рафинированная и амбициозная» феноменология Э. Гуссерля — не более чем общая программа; экзистенциализм М. Хайдеггера — «примитивный иррационализм»; догматические формы марксизма — априорный и некритический синтез социальных явлений. В кн. «Негативная диалектика» (1966) А. соединяет вместе эпистемологические и социально-критические мотивы: отрицание не является, как в гегелевской диалектике, моментом перехода к к.-л. синтезу; оно представляет собой средство релятивизации любой замкнутой системы понятий и требует отказа от наличной действительности ради конкретной возможности «утопии», не заданной в виде какой-то позитивной модели.
В кн. «Диалектика Просвещения» (1947), написанной А. совместно с М. Хоркхаймером, переосмысливается идея покорения природы человеком с помощью разума. Цели вышли из-под контроля разума, и он сделался чисто инструментальным: его задача — находить средства для являющихся внешними для него целей. Возникло «тотально административное общество», в котором индивидуальная рефлексия замещается стереотипными реакциями и мысленными клише, навязываемыми массовой «индустрией культуры». Ценности и модели поведения, предлагаемые масс-медиа, рассчитаны на всех и потому единообразны, примитивны, подменяют личностное общенеопределенным. «Весь мир становится пропущенным через фильтр культуриндустрии. Хорошо известное ощущение кинозрителя, воспринимающего улицу, на которой стоит кинотеатр, как продолжение только что закончившегося зрелища именно потому, что последнее всегда ориентировано на точное воспроизведение обыденного восприятия мира, становится путеводной нитью процесса производства массовой культуры». Под «административно управляемым миром» авторы — в духе абстрактного подхода к современному обществу, характерного для франкфуртской школы, — имеют в виду и капиталистическое, и социалистическое (коммунистическое и национал-социалистическое) общество. Тип деятельности, характеризуемый как «буржуазно-угнетательский», «буржуазно-эксплуататорский», распространяется на всю историю Запада с догомеровских времен (его в ясной форме проповедовал будто бы еще Ксенофан) и вплоть до «позднекапиталистической эпохи». В предисловии к новому изданию книги (1969) авторы настаивают на том, что мир и после поражения фашизма продолжает двигаться к тоталитаризму: «Осознанное в этой книге развитие в направлении тотальной интеграции прервано, но не прекращено; угроза его осуществления путем диктатур и войн остается актуальной. Прогноз вызванного этим превращения Просвещения в позитивизм, в миф того, что имеет место быть, в конечном счете — идентификация интеллекта со всем тем, что враждебно духу, самым убедительным образом подтвердился». Выходом из того тупика, в который разум завел сам себя, авторам представляется «критическое мышление, не останавливающееся даже перед критикой прогресса».
Анализ А. современной массовой культуры, производимой индустрией культуры с целью манипуляции массами, получил большой резонанс в социологии и социальной философии.
Существен вклад А. в методологию социальных наук. Полемизируя с К. Поппером, отстаивающим тезис о единстве и, в сущности, совпадении метода естественных наук и метода социальных наук, А. подчеркивает три момента: методология естественных и социальных наук является несомненно разной; социология, отправляющаяся, как и всякая наука, от фактов и конструирующая теории, делает это иначе, чем естественные науки; социология, начинающаяся с К.А. Сен-Симона, представляет собой достаточно зрелую научную дисциплину, и нельзя сказать, что она со временем будет все более приближаться к методологическому идеалу естественных наук. Социальные факты специфичны, они как капли воды на раскаленном железе, их восприятие требует предвосхищения момента целого, а их использование в критике выдвигаемых концепций предполагает особую осторожность. «Социальные факты не есть последняя реальность, поэтому основанием познания быть не могут... теория — это цель, а не средство социологии... Критика не только формальна, но и материальна: критическая социология, если истинны ее понятия, всегда и по необходимости есть критика общества...» Спекулятивность нельзя считать болезнью социального познания: без предвосхищения целостности невозможны адекватные частные наблюдения.
Филос. и социологические работы А. отличаются большой разноплановостью. Он является одним из авторов кн. «Авторитарная личность» (1950), а также автором кн. «Философия новой музыки» (1949), «Призмы» (1967), «Minima Moralia» (1974).
У М. Вебера основной закономерностью музыкального развития (в особенности в европейской музыке Нового времени) являлось рационализирована как выражение обшей тенденции овладения человеком природой. По А., неизбежное рационализирована музыки ведет в конечном счете к рационализирова-нию внутренней природы человека и увеличению возможностей господства над нею, ее искажения и извращения. Музыка, скрывающая, что она руководствуется принципом рационализирования, превращается в ложное сознание, становится идеологией. Необходимы эмансипация музыки, освобождение ее от чуждых ей религиозных, моральных, политических и др. функций с тем, чтобы она освободилась для своей основной функции — выражения антиномии нерационализиру-емого индивидуального и формально-рационального всеобщего. Под «новой музыкой» как протокольной фиксацией «непросветленного страдания» А. имеет в виду прежде всего творчество композиторов «новой венской школы» (А. Шенберг, А. Берг, А. Веберн).
В опубликованной посмертно (на основании рукописей) «Эстетической теории» (1970) искусство рассматривается как форма распоряжающегося природой разума. То, что делает произведение искусства некоторым строем и единством, А. называет «рациональностью», используя этот термин примерно в том же смысле, в каком Хайдеггер, М. Мерло-Понти и др. употребляют понятие художественное пространство.
К логике социальных наук // Вопросы философии. 1979. № 11; Диалектика Просвещения. Философские фрагменты. М.; СПб., 1997; Gesammelte Schriften in 20 Bd. Frankfurt am Main, 1970-1986.
Реале Д., Антисери Д. Западная философия от истоков до наших дней. М., 1997. Кн. 4; Давыдов Ю.Н. Макс Вебер и современная теоретическая социология. М., 1998.
И.П. Никитина
АЙДУКЁВИЧ (Ajdukiewicz) Казимеж (1890—1963) — пол. философ, один из наиболее выдающихся представителей львовско-варшавской школы в логике. Изучал философию во Львове (1908—1912) под руководством К. Твардовского, затем в Геттингене, где слушал лекции Д. Гильберта и Э. Гуссерля. Проф. Львовского, Познаньского и Варшавского ун-тов.
Интересы А. концентрировались гл.обр. вокруг логики, эпистемологии, семантики, философии языка и философии науки. Предложил интерпретацию традиционной логики в логике предикатов, показав, что для этого необходимо постулировать существование по меньшей мере трех предметов. Уточнил ряд математических понятий, в их числе понятие доказательства и понятие логического следования. В 1930-е гг. А. занимался гл.обр. философией языка и эпистемологией. В теории языка, развивая идею С. Лесьневского, разработал теорию синтаксических категорий, введя специальные квазиарифметические обозначения для описания синтаксических зависимостей выражений языка. В эпистемологии выдвинул концепцию, названную радикальным конвенционализмом. Она являлась радикализацией взглядов фр. конвенционалистов, прежде всего А. Пуанкаре и П. Дюэма. Согласно традиционному конвенционализму, основополагающие принципы естественных наук принимаются на основе конвенций. А. распространил этот подход на предложения наблюдения. Радикальный конвенционализм опирался на определенную теорию значения, согласно которой значения выражений диктуют правила принятия высказываний. Эти правила могут быть аксиоматическими, дедуктивными или эмпирическими. Совокупностью значений данного языка определяется его понятийный аппарат. Если допустить, что язык науки удовлетворяет определенным формальным условиям, напр., не содержит изолированных частей, то можно показать, что два понятийных аппарата являются либо тождественными, либо взаимонепереводимыми. Из этого вытекает, что если имеет место конфликт между высказыванием и наблюдением, его можно разрешить путем изменения понятийного аппарата. Коротко говоря: образ мира зависит от понятийного аппарата. В более поздний период А. отказался от радикального конвенционализма в пользу крайнего эмпиризма в духе Дж.С. Милля. А. внес вклад и в семантическую эпистемологию. Используя результаты формальной семантики, он подверг резкой критике эпистемологический идеализм, указав, что во всех его видах это течение смешивает высказывания о переживаниях и высказывания о вещах. В философии науки А. наметил программу прагматической методологии, т.е. методологии, исследующей не столько деятельность ученых, сколько продукты такой деятельности. С этой т.зр. разрабатывал общую теорию рассуждений, и в особенности ненадежных (недедуктивных) рассуждений.
Jezyk i poznanie. Warszawa, 1960 — 1964. Т. 1—2 (подборка на англ. яз.: The Scientific World-Perspective. Dordrecht, 1978); Logika pragmatyczna. Warszawa, 1965 (англ. изд.: Dordrecht, 1974).
The Heritage of Kazimierz Ajdukiewicz / Eds. V. Sinisi, J. Wolenski. Amsterdam, 1994.
Я. Воленьский (Краков)
АЙЕР (Ауег) Альфред Джулиус (1910—1989) — англ. философ аналитической школы. Проф. Лондонского (1946-1959) и Оксфордского (1959—1978) ун-тов. В своем творчестве попытался соединить основные принципы логического позитивизма с идеями британских эмпиристов и аналитиков. В работе «Язык, истина и логика» (1936) выступает блестящим пропагандистом идей Венского кружка в англоязычном мире. Главное внимание А. уделяет корректной формулировке принципа верификации, который трактует как критерий осмысленности высказываний. К числу высказываний, наделенных значением, А. относит эмпирические высказывания, носящие гипотетический характер, и аналитические, выражающие необходимые априорные истины, и прежде всего истины логики и математики. Из разряда осмысленных исключаются предложения метафизики и теологии, а также ценностные высказывания этики и эстетики, выражающие, по мнению А., наше эмоциональное отношение к разного рода вещам. Назначение философии — анализ, понимаемый А. как критически-аналитическая деятельность по прояснению смысла терминов и предложений. Существо позиции А. выражает феноменалистический анализ знания, предполагающий перевод предложений о материальных объектах в предложения о чувственных данных. Защита феноменализма в лингвистическом духе продолжена А. и в работе «Основания эмпирического знания» (1940), где он частично пересматривает и более сдержанно формулирует свои взгляды о верификации и природе аналитических истин. Аналитические высказывания уже не трактуются как «правила языка», однако их необходимый характер признается следствием принятия определенного набора правил. В дальнейшем интерес А. смещается к исследованию оснований достоверного знания и к поиску ответов на скептические возражения. Не отказываясь в принципе от «языка чувственных данных». А. уже не склонен видеть в предложениях, фиксирующих непосредственный опыт, не подверженные пересмотру окончательные верификаторы. Никакая совокупность утверждений о чувственных данных не может быть эквивалентной утверждению о физическом объекте, однако, считает А., понятие физического объекта построено таким образом, что чувственный опыт может служить подтверждением для предложений о физических объектах. Признавая возможность ошибки в любых высказываниях (о чувственных восприятиях, физических вещах, прошлом, чужих сознаниях и т.д.), А. считает, что мы можем быть уверенными в истинности высказываемых нами утверждений, если они имеют под собой хорошую индуктивную основу. В своих поздних работах А. отходит от феноменализма и квалифицирует свою позицию как «усовершенствованный реализм».
Language, Truth and Logic. London, 1936; 2nd ed. 1946; The Foundation of Empirical Knowledge. London, 1940; The Problem of Knowledge. London, 1956; The Central Questions of Philosophy. London. 1973.
Хилл Т.И. Современные теории познания. М., 1965; Пассмор Дж. Сто лет философии. М., 1998.
АКАДЕМИЯ платоновская — школа Платона, основана ок. 387 до н.э. А. — от названия общественного гимнасия, существовавшего, вероятно, со времен Солона (нач. 6 в. до н.э.) в сев.-зап. пригороде Афин на месте святилища в честь местного героя Академа. Недалеко от А. Платон приобрел небольшое имение и вел занятия либо у себя, либо в гимнасии, причем и здесь, и там он устроил святилища в честь муз. Школа Платона создана по его личной инициативе как частный кружок единомышленников, составивших своего рода неофициальный политический клуб и вместе чтущих память отмеченного божеством учителя философии Сократа; в ней по инициативе и по образцу, данному Платоном, начинают писать диалоги (с обязательным участием Сократа), полемизируют с др. сократиками. софистами и риторами, ведут диспуты и занимаются математикой. Когда Платон едет в Сицилию, его замещает Евдокс (попытки оспорить это неубедительны), и в то же время в А. появляется Аристотель, при котором развивается стихия диспутов и расширяется система литературных и лекционных жанров (диалоги с участием современников, доклады, курсы лекций, трактаты).
Последовательность схолархов А. после смерти Платона восстанавливается на основе прежде всего «Списка академиков» Филодема, IV кн. Диогена Лаэртия. Филон из Ларисы, который покинул Афины в 88, не оставил преемника, и на нем прерывается цепь непосредственного преемства схолархов А.
Ученик Филона Антиох Аскалонский порывает с ним еще при его жизни и основывает собственную школу, назвав ее Древней А., к которой он относил Платона и его ближайших последователей; в этом двойном разделении истории А. ему следовал Цицерон.
Тройное членение А. представлено в «Списке академиков»: Средняя начинается с Аркесилая, Новая — с Лакида; однако новый содержательный этап в развитии А. начинается с Карнеада, которого Секст Эмпирик и называет родоначальником Новой А.
По тому же Сексту, круг Филона и Хармида составил четвертую А., стремившуюся подчеркнуть единство А., что давало возможность постепенного перехода к догматизму. Школу Антиоха Секст называет Пятой.
Брат Антиоха Аскалонского Арист упоминается Цицероном в «Бруте». На Аристе завершается история основанной Антиохом Аскалонским Древней А., само название которой было ярким свидетельством того возвратного порыва филос. мысли античности, который в период т.н. Среднего платонизма искал идентичности во все большем внимании ктекстам основателя школы и постепенно привел к возникновению нескольких центров изучения и разработки платоновского наследия вне Афин. И тем не менее, когда афинские платоники в 4—6 вв. считали себя «диадохами» Платона и говорили о «золотой цепи» его адептов, это было не только «сентиментальной конструкцией», но и констатацией того единственного пути, на котором антич. платонизм сумел подвести самый внушительный итог всего развития языческой мысли и сохранить ее наследие для Византии, арабов и Зап. Европы.
Для христианских авторов А. и академики — прежде всего представители скептического периода платоновской школы, противопоставленные Платону: напр., св. Иустин, неоднократно цитируя Платона и показывая, что его учение восходит к Моисею, никак не соотносит его с А. И Тертуллиан в своем знаменитом вопрошании «Что Афины Иерусалиму? Что Академия — Церкви?» имеет в виду именно скептическую А., а не «человеколюбивого Платона», который «от самой природы» знал о бессмертии души. Между тем христианским писателям как в греч., так и в лат. традиции была хорошо известна история А.: Евсевий Кесарийский в «Евангельском приуготовлении» подробно воспроизводит сочинение Нумения «О расхождении академиков с Платоном»; Августин в трактате «Против академиков» также подробно излагает историю А., опираясь на Academicorum libri Цицерона; подчеркивая противоположность А. и Платона, Августин показывает, что академические уловки и диалектические ходы мысли были нужны последователям Платона только для того, чтобы сокрыть глубокомысленное учение Платона от непросвещенной толпы, которой оно было недоступно, и в частности, оспорить учение материалиста Зенона (ср. Климент Александрийский «Строматы»: младшие представители А. считают своей целью воздержание от суждений против фантастических представлений). Эта вынужденная позиция привела к спорам в самой А., в конце концов сошедшим на нет, поскольку «лик Платона, самый чистый и самый светлый из тех, что есть в философии, воссиял, сквозь облака заблуждений, особенно ярко в Плотине, платонике, которого находили до такой степени похожим на Платона, что казалось, будто... один жил в другом» (Там же). Августин на 33 году своей жизни разрешает для себя разногласия между А. и ее основателем и, освобождаясь от соблазна академического скепсиса, намеревается верой никогда не уклоняться «от авторитета Христова», а умом — опираться на «платоников, чьи взгляды не противоречат нашим таинствам» (Там же).
Блаженный Августин. Против академиков. М., 1999; Lynch J.P. Aristotle's School. A study of a Greek Educational Institution. London, 1972; Glucker J. Antiochus and the Late Academy. Gottingen, 1978; Billot M.F. Academie // Dictionnaire des philosophes antiques. I. Paris, 1989; Dorandi T. Ricerche sulla cronologia dei filosofi ellenistici. Stuttgart, 1991; Filodemo. Storia dei filosofi. Platone e I'Academia. Neapel, 1991.
Ю.А. Шичалин
АКОСМИЗМ (от греч. а — отрицательная приставка и kosmos — мир) — концепция несуществования внешнего, физического мира; филос. или религиозное учение о ничтожности мира. А. является, в частности, спиритуализм, отрицающий реальность внешнего мира. Элементы А. как презрения к миру хорошо выражены в индийской философии; они есть также в христианстве. Согласно Г.В.Ф. Гегелю, А. является пантеизм Б. Спинозы, т.к. Бог в нем единственно действительное, а все остальное — несущественно, случайно.
АКСИОЛОГИЧЕСКИЕ КАТЕГОРИИ (от греч. axios — ценный, logos — понятие, учение), оценочные понятия, оценочные модальности — понятия, используемые для характеристики объекта с т.зр. определенной системы ценностей.
Аксиологический статус отдельного объекта обычно выражается абсолютными А.к. «хорошо», «плохо» и «безразлично», используемыми в оценочном высказывании. Относительный аксиологический статус выражается сравнительными А.к. «лучше», «хуже» и «равноценно». Напр., «Хорошо, что пошел дождь», «Плохо, что существуют болезни», «Дождливая погода лучше сухой» и т.п. Вместо слов «хорошо» и «плохо» нередко используются слова «позитивно ценно», «является добром», «негативно ценно», «есть зло» и т.п. Вместо «лучше» часто используется «предпочтительно».
А.к. являются необходимыми структурными компонентами оценочных высказываний. Логическое исследование данных понятий осуществляется оценок логикой. По своим логическим свойствам А.к. аналогичны модальностям др. групп: логическим («необходимо», «возможно», «невозможно»), эпистемическим («убежден», «сомневается», «отвергает») и др.
Понятия «хорошо» и «плохо» взаимно определимы: объект является позитивно ценным, когда его отсутствие негативно ценно. Безразличное определяется как не являющееся ни хорошим, ни плохим. Понятия «лучше» и «хуже» также взаимно определимы: первое лучше второго, когда второе хуже первого. Равноценное определяется как не являющееся ни лучшим, ни худшим.
Абсолютные и сравнительные А.к. в общем случае неопределимы в терминах друг друга. Из двух хороших вещей одна может быть лучше другой; из того, что одна вещь предпочитается другой, не вытекает, что первая является хорошей, а вторая плохой. Существуют, т.о., две независимые системы аксиологических координат, используя которые человек выносит свои оценки. Система абсолютных оценочных понятий стоит ближе к человеческому действию, чем система сравнительных оценочных понятий. Характерно, что нормативные понятия «обязательно», «разрешено» и «запрещено», непосредственно связанные с человеческой деятельностью, определимы в терминах абсолютных, но не сравнительных оценочных понятий. Сведение деонтической характеристики деятельности к аксиологической ее характеристике может быть достигнуто, в частности, с помощью следующего определения понятия «обязательно» в терминах понятия «хорошо»: «действие А обязательно» = «действие А позитивно ценно, и хорошо, что воздержание от него влечет за собою наказание». Возможность такого рода определений указывает на то, что нормативные (деонтические) понятия являются частным случаем абсолютных аксиологических понятий.
Ивин А.А. Основы теории аргументации. М., 1997; Iwin A.A. Grundlagen der Logik von Wertungen. Berlin, 1975.
АКСИОЛОГИЧЕСКИЙ (от греч. axia — ценность и logos — слово, понятие, учение) — имеющий отношение к ценности или к теории ценностей. Последняя обычно рассматривает, как, напр., у Э. Гуссерля, не только хорошее и плохое, но и оценочно безразличное и то, что вообще исключается из сферы оценивания. Иногда в теории ценностей используются не только абсолютные, но и сравнительные оценки.
АКСИОЛОГИЯ (от греч. axia — ценность и logos — учение) — филос. дисциплина, исследующая категорию «ценность», характеристики, структуры и иерархии ценностного мира, способы его познания и его онтологический статус, а также природу и специфику ценностных суждений. Термин «А.» введен в 1902 фр. философом П. Лапи, а в 1904 использовался уже в качестве обозначения одного из разделов философии Э. фон Гартманом.
В истории филос. освоения ценностной проблематики выделяются несколько эпох. Начиная с античности и завершая послекантовской эпохой, можно говорить об обращениях к ней преимущественно «контекстного характера». При всех важных достижениях философии И. Канта ни категория ценности, ни ценностный мир, ни ценностные суждения еще не становятся предметом специализированной филос. рефлексии. В истории А. как реальной филос. дисциплины можно различить по крайней мере три основных периода.
I. П ре дкл асси ч ески й период (1806— 1890). Своим широким внедрением в философию категория ценности была обязана Г. Лотце, который вводит ее в действие практически во всех своих многочисленных сочинениях. «Главным органом» ценностного мировосприятия Лотце считает некое «откровение», определяющее ощущение ценностей и взаимоотношения последних. При всей своей субъективности ценности не создаются субъектом (как считал Кант), но лишь «раскрываются» им. Между ценностью, «заготовленной» в вещах, и способностью субъекта актуализировать ее, существует корреспондентность, за которую ответствен Бог как Мировой Разум. Начиная с Лотце, понятия ценностей — эстетических, моральных, религиозных — становятся общезначимыми единицами филос. лексики. А. Ритчль соотносил предметы веры, в отличие от научных или метафизических, с формулировками ценностных суждений. Ф. Брентано разделил психологические феномены на классы представлений, суждений и душевных переживаний, из которых последние ответственны за чувства удовольствия и неудовольствия, основополагающие для ценностных суждений. Существенным обострением интереса к ценностной проблематике филос. культура того периода была обязана Ф. Ницше, который провозгласил в незаконченной кн. «Воля к власти» знаменитое афористическое требование «переоценки всех ценностей».
II. Классический период (1890—1930) ознаменован подлинным «аксиологическим бумом», когда ценностная проблематика в одночасье стала едва ли не преобладающей в европейской мысли. Классическую А. правомерно рассматривать как единство А. «формальной» — изучение предельно общих законов, заключенных в ценностных отношениях, и «материальной» — изучение структуры и иерархии наличных, «эмпирических» ценностей. К этим двум предметностям можно добавить аксиологическую «онтологию» — изучение субъективности/объективности ценностей, их бытийной локализации и соотношения с существованием, а также «гносеологию» — исследование места ценностей в познавательном процессе.
В «формальной» А. систематизировались прежде всего некоторые аксиологические аксиомы, напр., 1) существование некоторой положительной ценности = положительная ценность; 2) существование некоторой отрицательной ценности = отрицательная ценность и т.д. (Брентано); близкие им реляции ценности и долженствования, закон исключенного третьего в А.: одна и та же ценность не может быть и позитивной, и негативной (М. Шелер); формулировки «закона специфического отношения ценностей» (из двух ценностей одна должна быть больше, другая — меньше), суммирования (А+В ценнее, чем А), «ценностной инверсии», ценностного «обмена» (А+В = В+А), сопоставления: если В ценно, поскольку ценно А, то А ценнее, чем В (Т. Лессинг).
«Материальная» А. соответствует способам иерархизации основных классов ценностей. Э. фон Гартман предлагал ценностный ряд: удовольствие — целесообразность — красота — нравственность — религиозность, отчасти напоминающий иерархию благ в платоновском «Филебе». Субординации ценностей уделял специальное внимание Г. Мюнстерберг.
Наиболее глубокое осмысление принципов «материальной» А. было представлено у Шелера. Иерархия ценностных модальностей описывается в последовательности четырех рядов: 1) ценностный ряд «приятного» и «неприятного»; 2) ценности витального чувства: все качества, которые охватывают противоположность «благородного» и «низкого», а также ценности сферы значений «благополучия» и «благосостояния»; 3) области духовных ценностей: «прекрасное» и «безобразное» и весь круг чисто эстетических ценностей; «справедливое» и «несправедливое», т.е. область ценностей этических; и ценности чистого познания истины, которые стремится реализовать философия; 4) высшей ценностной модальностью оказывается модальность «святого» и «несвятого»; основной ее признак — то, что она являет себя только в «абсолютных предметах», и все остальные ценности есть ее символы. Каждой из этих четырех ценностных модальностей соответствуют свои «чистые личностные типы»: художник наслаждения, герой или водительствующий дух, гений и святой; соответствующие сообщества — простые формы «обществ», государство, правовое и культурное сообщество, сообщество любви (Церковь).
Др. значительные схемы иерархизации ценностей разрабатывались баденской школой неокантианства (В. Виндельбанд, Г. Риккерт), а также персоналистом В. Штерном, различавшим ценности-цели и ценности-носители: вторые являются средствами для первых, но и среди первых некоторые могут быть средствами для др., высших ценностей. Иерархия «самоценностей» есть иерархия личностей различных порядков; ее завершает «самоценность с безграничной самоценностной полнотой» — Божественная Вселичность.
«Ценностная ситуация», как и познавательный акт, предполагает наличие трех необходимых компонентов: субъекта (в данном случае «оценивающего»), объекта (в данном случае «оцениваемого») и некоторого отношения между ними (в данном случае «оценивания»). Поскольку все три компонента содержатся в ней уже аналитически (входят в само ее понятие), то не было философов, которые могли бы отрицать хотя бы один из них. Расхождения были связаны поэтому преимущественно со сравнительной оценкой их места в «ценностной ситуации» и, соответственно, онтологического статуса ценностей. Основные позиции исчерпали все четыре логические возможности, которые можно было бы записать в виде тетралеммы.
1. Попытки локализовать ценности преимущественно в оценивающем субъекте. Хр. фон Эренфельс, Р. Гольдшид, А. Фуйе и др. отстаивали натуралистическую трактовку ценностей, связывая их с желательностью и потребностью; Г. Шварц, Мюнстерберг, а также глава марбургской школы неокантианства Г. Коген — волюнтаристическую, основатель имманентной философии В. Шуппе, В. Дильтей, А. Деринг — «сентименталистскую», связывая ценности с внутренним чувством. Аксиологам, настаивавшим на локализации ценностей в каком-то одном аспекте душевной деятельности, противостояли те, кто отказывались от выделения в субъекте к.-л. специальной «ответственной за ценности» способности (Э. фон Гарт-ман, А. Риль, прагматист Ф. Шиллер).
2. К «субъект-объективистам» в первую очередь относятся последователи Лотце и Брентано. А. Мейнонг подверг критике натуралистический субъективизм: выводить ценность объекта из его желаемости или его способности удовлетворять наши потребности неправомерно, ибо отношения здесь скорее противоположные — желательно для нас и удовлетворяет наши потребности то, что мы уже считаем для нас ценным. Критиком субъективистов-натуралистов был и Дж. Мур, считавший, что не наши эмоциональные состояния обусловливают представления о ценности соответствующих объектов, но как раз наоборот. Ценность можно определить как неэмпирическое, но объективное свойство предмета, постигаемое лишь в особой интуиции. Для Г. Зиммеля ценности — нечто субъективное, но он признавал и их «надсубъективную» значимость. У И. Хейде ценность в собственном смысле есть особое отношение взаимной «приуроченности» между объектом ценности и ее чувством. Хейде различает ценность, которой обладает сам объект и объект ценности, рассматриваемые им как ценности соответственно первого и второго порядка, ибо второй ценностный уровень уже включает в себя первый и опирается на него. К субъект-объективистам можно отнести и Э. Гуссерля, исследовавшего природу того, что он называл оценивающими актами. Когда субъект осуществляет их, он «схватывает» вещь и одновременно «направлен» на ценную вещь. Последняя является полным интенциональным коррелятом (объектом) его оценивающего акта.
3. Объективистская А., составляющая прямую противоположность субъективистской, настаивает на существовании онтологически независимого от субъекта царства ценностей, по отношению к которым он оказывается в положении реципиента. Основателем этого направления по праву считается Шелер, частично опиравшийся на идеи Брентано. Носители ценностных качеств, или благ, соотносятся с ценностями как вещи, в коих осуществляются эйдосы, с самими эйдосами. Последние могут созерцаться и независимо от своих носителей, подобно тому как краснота может постигаться и вне отдельных красных предметов. Субъект есть лишь локализация этих иноприродных по отношению к нему и независимых от него идеальных сущностей, способная тем не менее к «диалогу» с ними. Последователь Шелера Н. Гартман развивает концепцию царства ценностей: ценности — это сущности или то, посредством чего «все причастное им становится тем, что они суть сами, а именно ценным». Они не формальные, бесформенные образы, но «содержания, «материи», структуры», открытые для вещей, отношений и личностей, которые к ним стремятся.
4. Если Шелер и Гартман выделяли для ценностей отдельное бытийное царство, то Виндельбанд противопоставлял ценности «сущему» как таковому, а Риккерт считал, что простое расширение реальности до включения в нее ценностей не может привести к постижению их значимости. Ценностные значимости «не располагаются ни в области объекта, ни в области субъекта», «они даже не суть реальное». Не будучи реальными, они, однако, «объективны» и могут познаваться теоретическими науками, но не могут опираться на их результаты и быть поколебленными последними. Мы можем сообщаться непосредственно лишь с культурными благами — в виде личностей или вещей.
Разработка ценностных аспектов познания принадлежала преимущественно баденской школе. Виндельбанд, выясняя предметные границы философии и конкретных наук (изучающих различные роды сущего), определял философию как таковую в качестве «науки о необходимых и общезначимых определениях ценностей». Любые — как «практические», так и «теоретические» — суждения с необходимостью включают в себя и оценку своего содержания. Значение ценностных компонентов в научном познании специально рассматривалось М. Вебером, выдвинувшим концепцию «ценностной идеи», которая определяет установки ученого и его картину мира. Специальное значение «ценностная идея» имеет для наук о культуре, к которым он относил и социологию.
III. Постклассический период (с 1930-х гг.). Теоретическое значение современного этапа А. в сравнении с классическим относительно скромно. Можно ограничиться лишь двумя моментами современного «аксиологического движения»: отдельными направлениями развития классических моделей А. и некоторыми относительно новыми тенденциями.
Современный аксиологический натурализм исходит из старого постулата о том, что вещь обладает ценностью, поскольку она желаема (см. выше), — при том, что существуют разногласия относительно того, что именно в субъекте претворяет предмет в ценность (потребность или чувство удовольствия). Эти идеи отстаивали Р. Перри (ценность как производное от интереса), К.И. Льюис (ценность как «долговременное чувство удовлетворенности»), но наиболее значительная фигура здесь — Дж. Дьюи. Амер. прагматист различал объекты, «провоцирующие» ценностное отношение, и сами ценности, побуждения и желания. В желании, лежащем в основе ценностных установок, различаются два уровня — побуждение и интерес, а также фактуальные и ценностные суждения. К. первым относятся: «Мне нравится то-то», «Я люблю то-то», ко вторым — «Это заслуживает внимания», «Этим стоит насладиться» и т.д. Все ценностные суждения — суждения опыта, а потому подлежат экспериментальной проверке. Элементы бихевиоризма обнаруживаются в работах А. Маслоу, Р. Кеннея и многих др. англоязычных авторов.
Согласно феноменологам, напротив, ценностные суждения не эмпирические, но априорно синтетические, а А. в целом — априористское наукоучение, методологически отличное от эмпирических наук. Р. Ингарден различал в аксиологическом контексте эстетическое и теоретическое переживания и соответствующие установки. Как и Гуссерль, он видел в ценностях сущее (в отличие от неокантианцев), но ценности — не свойства вещей, «обладание» ими не относится к отношению присущности, и потому непостижимо, каким все-таки образом вещи могут быть носителями ценностей. Носители этических ценностей — личности, эстетических — произведения искусства, относящиеся, однако, с онтологической т.зр. не к реальным, но к интенциональным сущностям. Близок этому направлению был и Я. Мукаржовский, разрабатывавший семиотическую трактовку ценностей (а также дифференциацию ключевых понятий, в частности ценности и цели). Согласно его иерархизации, следует различать ценности существования, интеллектуальные, этические, социальные и религиозные.
Традиции нем. аксиологического идеализма продолжал Ф.Й. фон Ринтелен, различавший «самоценности» — прежде всего этические — и «относительные ценности» — утилитарные, а также ценности «вещные» и «личностные», ценность как объект и ценностное познание. К критикам натуралистической А. следует отнести Р. Траппа, доказывавшего неэмпирический характер ценностей исходя из того, что любой опыт является теоретически нагруженным, а в случае с ценностным опытом отсутствует к.-л. независимая инстанция его «контроля».
Аналитики во главе с А. Айером развивали тезис о неопределимости ценностных понятий на основании того, что им не соответствует реальный референт ни в субъекте, ни в объекте ценностной реляции. Оценочные понятия и суждения, собственно, ничего не означают и лишь выражают определенные эмоции. Этот эмотивистский подход к предмету А. преодолевается представителями того же направления — Дж. Урмсоном, Р. Брандтом, а также Р. Хэаром, который исследует типологические различия фактуальных и ценностных суждений, соотнося их, соответственно, с дескриптивными и прескриптивными высказываниями. В более поздних работах Хэар акцентирует различия категорий ценности (включаемой в сферу «желаемого») и интереса, а также трех классов существ, о которых можно сказать, что они имеют ценность: 1) имеющие ценность для себя (люди, животные и, возможно, сверхъестественные существа); 2) имеющие ее для др. существ (типа эстетически совершенных природных феноменов); 3) имеющие лишь «инструментальную» ценность для других (типа урожая, золотоносного песка и т.п.).
Хотя А. никогда не была в числе приоритетных областей отечественной философии (достаточно упомянуть о критической реакции на «аксиологизм» баденской школы), среди рус. философов можно отметить Н.О. Лосского, который, подвергнув критике основные нем. аксиологические теории, предпринял попытку построить ценностную модель на основании теистического персонализма, отстаивая понимание Бога как высшую «самоценность» (совпадение бытия и ценности), являющуюся источником всего тварного ценностного мира. Нетеистический аксиологический персонализм развивался М.М. Бахтиным, который видел в многообразии индивидов множество «неповторимо ценных личных миров», настаивая и на том, что между ними не может возникнуть противоречия, но скорее «диалог».
Область т.н. прикладной А. охватывает применение понятия «ценность» и прилагательного «ценностный» ко всем практически сферам человеческого познания и деятельности (от политики до медицины), а потому закономерно ведет к «обесцениванию ценностей» как глубинно-личностных атомов человеческой экзистенции и создает кризис в А., преодолимый только серьезными «антиинфляционными» мерами, связанными в первую очередь с «лечением» самого современного языка и серьезной работой над категориями А.
Лосский Н.О. Ценность и бытие. Бог и Царство Божие как основа ценностей. Париж, 1931; Проблема ценности в философии. М., 1966; Кюнг Г. Брентано, Гуссерль и Ингарден об оценивающих актах и познании ценностей // Логос. 1995. № 6; Каган М.С. Философская теория ценности. СПб., 1997; Шохин В.К. Классическая философия ценностей: предыстория, проблемы, результаты // Альфа и Омега. 1998. № 18 (3); Kraus O. Die Werttheorien. Geschichte und Kritik. Rohrer, Bruenn etc., 1937.
B.K. Шохин
АКСИОМА (от греч. axioma — значимое, принятое положение) — исходное, принимаемое без доказательства положение к.-л. теории, лежащее в основе доказательств др. ее положений.
Долгое время термин «А.» понимался не просто как отправной пункт доказательств, но и как истинное положение, не нуждающееся в особом доказательстве в силу его самоочевидности, наглядности, ясности и т.п. Так, Аристотель считал, что А. (начала) не требуют доказательства по причине своей ясности и простоты. Др.-греч. математик Евклид рассматривал принятые им геометрические А. как самоочевидные истины, достаточные для выведения всех др. истин геометрии. Нередко А. трактовались как вечные и непреложные истины, известные до всякого опыта и не зависящие от него, попытка обоснования которых могла только подорвать их очевидность.
Переосмысление проблемы обоснования А. изменило и содержание самого термина «А.». А. являются не исходным началом познания, а скорее его промежуточным результатом. Они обосновываются не сами по себе, а в качестве необходимых составных элементов теории: подтверждение последней есть одновременно и подтверждение ее А. Критерии выбора А. меняются от теории к теории и являются во многом прагматическими, учитывающими соображения краткости, удобства манипулирования, минимизации числа исходных понятий и т.п. В частности, в формальном исчислении, класс теорем которого уже известен, А. — это просто одна из тех формул, из которых выводятся остальные доказуемые формулы. Если, однако, теория еще не определена однозначно, выбор ее А. может диктоваться и содержательными соображениями.
АКСИОМАТИЧЕСКИЙ МЕТОД — способ построения научной теории, при котором какие-то положения теории избираются в качестве исходных, а все остальные ее положения выводятся из них чисто логическим путем, посредством доказательств. Положения, доказываемые на основе аксиом, называются теоремами.
А.м. — особый способ определения объектов и отношений между ними. Он используется в математике, логике, а также в отдельных разделах физики, биологии и др.
А.м. зародился еще в античности и приобрел большую известность благодаря «Началам» Евклида, появившимся ок. 330—320 до н.э. Евклиду не удалось, однако, описать в его «аксиомах и постулатах» все свойства геометрических объектов, используемые им в действительности; его доказательства сопровождались многочисленными чертежами. «Скрытые» допущения геометрии Евклида были выявлены только в Новейшее время Д. Гильбертом, рассматривавшим аксиоматическую теорию как формальную теорию, устанавливающую соотношения между ее элементами (знаками) и описывающую любые множества объектов, удовлетворяющих ей. Сейчас аксиоматические теории нередко формулируются как формализованные системы, содержащие точное описание логических средств вывода теорем из аксиом. Доказательство в такой теории представляет собой последовательность формул, каждая из которых либо является аксиомой, либо получается из предыдущих формул последовательности по одному из принятых правил вывода.
К аксиоматической формальной системе предъявляются требования непротиворечивости, полноты, независимости системы аксиом и т.д.
А.м. является лишь одним из методов построения научного знания. Он имеет ограниченное применение, поскольку требует высокого уровня развития аксиоматизируемой содержательной теории.
Как показал К. Гёдель, достаточно богатые научные теории (напр., арифметика натуральных чисел) не допускают полной аксиоматизации. Это свидетельствует об ограниченности А.м. и невозможности полной формализации научного знания.
АКТИВИЗМ (от лат. activus — активный) — филос. концепция, считающая активность, деятельность, в частности духовную активность, сущностью реальности; представление о том, что сущность человека заключается не в созерцании, а в деятельном преобразовании внешнего мира; моральное требование всегда переходить от теоретических заключений к практическим действиям. Понятие чистого акта (actus purus), восходящее еще к аристотелевской концепции божества, широко использовалось схоластической мыслью, а затем Г.В. Лейбницем, И.Г. Фихте и др. А. означает также убеждение, что адекватное решение проблемы истины не может быть найдено посредством абстрактного теоретизирования; деятельность, и прежде всего предметная, преобразующая мир деятельность, есть ключ к истине (Фихте, К. Маркс и др.).
АКЦИДЕНТНЫЙ (от лат. accidens — случайный) — в средневековой философии и позднее — не имеющий независимого и самодостаточного существования, существующий только в др. бытии, в субстанции или иной акциденции. А. может изменяться, исчезать или добавляться к имеющимся свойствам, в то время как субстанция остается той же самой.
АКЦИДЕНЦИЯ (от лат. accidentia — случай, случайность) — филос. термин, означающий то, что не имеет независимого и самодостаточного существования, а существует только в другом бытии, в субстанции или иной А. Изменяться, исчезать или добавляться может А., в то время как субстанция остается той же самой. Впервые термин «А.» встречается в «Метафизике» и «Физике» Аристотеля. В схоластике А. делились на собственные, необходимо данные с определенной сущностью (подобные «способностям души», которая всегда чувствует, стремится, рассуждает и т.п.), и несобственные, случайные (подобные цвету или размеру). Понятие «А.» широко использовалось в философии Нового времени при противопоставлении случайного, несущественного субстанциальному, или существенному.
АЛАН ЛИЛЛЬСКИЙ (Alain de Lille, Alanus de Insulis) (ок. 1120/1130—1202/1203) — фр. теолог, философ и поэт; «универсальный доктор» (doctor universalis). Преподавал в Париже (ок. 1157—1170) и Монпелье (ок. 1171-1185); боролся с ересью катаров. В старости, став цистерцианцем, удалился в Сито.
Согласно А.Л., поскольку в борьбе с религиозными воззрениями, отрицающими доводы Откровения, бессмысленно обращаться к авторитету Писания и святых Отцов, для защиты католического учения следует прибегать к доводам разума. Теология поэтому должна по возможности строиться как совокупность высказываний, дедуктивно выводимых из самоочевидных посылок, т.е. приближаясь к модели, представленной в геометрии. «У авторитета, — писал А.Л., — нос из воска, и его можно повернуть в любом направлении, а потому следует подкрепить его разумными доводами». Так, «Правила священной теологии» А.Л. представляют собой цепь из 134 аксиом с комментариями, которые, начинаясь с определения понятия «единица», описывают процесс перехода от единичности Бога к множественности мира и логически приводят к постулатам, относящимся к богословской проблематике. Среди них определение: «Бог есть умопостигаемая сфера, центр которой везде, а окружность нигде».
Перу А.Л. принадлежат также две аллегорические поэмы, сквозной темой которых является тема Природы как посредницы между Творцом и творением, поддерживающей установленный в мире порядок. Это «Плач Природы», диалог, осуждающий тех, кто, греша, нарушает и извращает естественные законы; и «Анти-клавдиан», эпопея, рассказывающая о победе добродетелей над пороками путем сотворения Богом и Природой (с помощью богословия и свободных искусств) совершенного человека, после чего в мире воцаряется новый золотой век.
Плач Природы (отрывки) / Пер. и предисл. М.Л. Гаспарова // Памятники средневековой латинской литературы X— XII веков. М., 1972; Opera. Paris, 1855.
Baumgartner M. Die Philosophie des Alanus de Insulis. Minister, 1896; Raynoudde Lage G. Alain de Lille. Poete du XII siecle. Paris, 1952; D'Alverny M.-T. Alain de Lille. Textes inedits: avec une introduction sur vie et ses oeuvres. Paris, 1965.
АЛЕКСАНДЕР (Alexander) Сэмюэль (1859—1938) — англ. философ. Основным в метафизике А. является всеохватывающая схема «эмерджентной эволюции» (от англ. emergent — внезапно возникающий). Основание этой схемы располагается «ниже» физико-химического уровня, точнее на субматериальном уровне — это само «пространство — время». Оно динамично, конституируется множеством точек — мгновений. Из него как из чего-то первичного возникает все. Следующий уровень — материя. Из материи возникает жизнь, но не как эпифеномен, а как новый уровень сложности. Есть разные уровни жизни, и на уровне организмов с высокоразвитой нервной системой появляется сознание. У А. есть и еще один уровень — Божество. Бог вводится А. в сам эволюционный процесс как его высшая цель. А. утверждает, что Бог, как и все, имеет физический и сознательный аспекты. Его тело — это все пространство — время, включающее все конечные сущие. В этом отношении Бог имманентен, но Бог трансцендентен в своей божественности. Носителем этой трансцендентности является та часть Вселенной, которая еще «впереди». А., т.о., проводит различие между Богом и «Божеством». «Божество» обозначает своеобразный телеологический процесс самореализации Бога. «Божество» трансцендентно по отношению к пространственно-временной Вселенной. Бог в процессе эмерджентной эволюции Вселенной движется к «Божеству» как к некоей вечной цели. С определенными оговорками можно сказать, что Бог есть Вселенная, устремленная к Божеству. Она устремлена к реализации возможностей, содержащихся в Божестве, но мировой процесс, соответственно Бог, никогда не реализует всех возможностей, т.е. не становится Божеством в полной мере.
Space, Time and Deity. London, 1927. Vol. 2.
АЛЕКСАНДР АФРОДИСИЙСКИЙ (кон. 2 — нач. 3 в. н.э.) — др.-греч. философ, влиятельный комментатор Аристотеля, глава перипатетической школы в Афинах ок. 198—209. Был первым в ряду антич. комментаторов, чьи тексты сохранились, и последним, кто толковал Аристотеля «с помощью Аристотеля», без привлечения неоплатонического словаря. Позднеантичные комментаторы, признавая авторитет А.А., часто ссылались на него просто как на «комментатора» (подобно тому как Аристотеля называли просто «философом», не упоминая имени).
Тексты А.А. можно разделить на две основные группы — комментарии и трактаты. Изданы сохранившиеся комментарии к «Метафизике», «Первой Аналитике» (кн. I), «Топике», «О чувственном восприятии», «Метеорологике»; комментарий к «Опровержению софистов» неаутентичен. Подлинными считаются трактаты: «О душе», «О судьбе», «О смешении и росте», а также сборники отдельных рассуждений «Апории и решения» и «Этические проблемы». В трактатах А.А. много внимания уделяет полемике: в «О судьбе» выступает в защиту свободы воли против стоического фатализма, в «О смешении и росте» критикует учение стоиков о всецелом смешении. В своих сочинениях А.А. часто представляет перипатетическую т.зр. на вопросы, самим Аристотелем не обсуждавшиеся (ср. трактовку судьбы в смысле «природы» в трактате «О судьбе»). Трактат «О душе» издан вместе с дополнительной книгой, традиционно приписываемой А.А. Из тематически неоднородных рассуждений, собранных здесь, наиболее важна интерпретация аристотелевского учения об уме, согласно которой ум понимается трояко: 1) материальный, или потенциальный; 2) способный мыслить; 3) творческий, или деятельный, или «приходящий извне» — этот третий ум отождествлен А.А. с Божественным Умом из «Метафизики» и резко отграничивается от первых двух умов, относящихся к человеческому мышлению.
Дальнейшая судьба сочинений А.А. связана в первую очередь с традицией комментирования Аристотеля в неоплатонизме и на араб. Востоке. Благодаря переводам на араб. язык А.А. оказался самым значимым посредником между Аристотелем и его араб. экзегетами. В эпоху Возрождения интерес к А.А. был велик у представителей т.н. падуанской школы.
О смешении и росте // Философия природы в античности и в средние века. М., 2000; Commentaria in Aristotelem Graeca. Berlin, 1883-1891. Vol. 1-3.
Солопова М.А. Александр Афродисийский и его трактат «О смешении» в контексте комментаторской традиции аристотелизма // Философия природы в античности и в Средние века. М., 2000; Sharpies R. W. Alexander of Aphrodisias: Scholos-ticism and Innovation // Aufstieg und Niedergang der Roemischen Welt. Berlin; New York, 1987.
АЛОГИЗМ (греч. а — отрицательная приставка, logos — понятие, разум) — ход рассуждения, нарушающий законы логики или правила проведения логических операций. А. всегда содержит в себе логическую ошибку. Ошибка в умозаключении, допущенная преднамеренно, с целью выдать ложное за истинное, именуется софизмом; непреднамеренная ошибка в умозаключении — паралогизм.
АЛХИМИЯ (позднелат. alchimia) — феномен средневековой культуры, в котором своеобразно переплетались начальные естественно-научные (прежде всего химические) представления о мире и характерные для данной культуры представления о человеке и обществе. Главной целью алхимиков являлись поиски т.н.
филос. камня («великого эликсира», «великого магистерия», «красной тинктуры» и т.д.), способного превращать неблагородные металлы в золото и серебро. Филос. камень должен был, кроме того, обеспечивать вечную молодость, излечивать все болезни и т.д.
А., будучи фрагментом средневековой культуры, не могла не разделять основные ее особенности: спекулятивную общую ориентацию, догматизм и авторитарность, традиционализм и символизм, иерархизм и т.д. Этому не способно было помешать то, что А., стоявшая между оккультным теоретизированием и химико-техническим имитирующим ремеслом, представляла собой изнанку магистральной культуры. Символический характер А. проявлялся, в частности, уже в параллелизме двух действий: превращения вещества в процессе «великого делания» являлись только символом параллельной внутренней работы алхимика над собой. «Великое делание», призванное дать в итоге филос. камень, было лишь одной, внешней стороной алхимического процесса, символизировавшей то, что в его ходе сам алхимик уподобляется Богу. Как раз поэтому А. считалась в Средние века ересью. В рассуждениях алхимиков ртуть и сера не только вещества, но и бесплотные принципы; газ не только нечто воздухоподобное, но и таинственный дух и т.п.
А., выявившая целый ряд химических веществ и описавшая их взаимодействие друг с другом, явилась предшественницей возникшей в 17 в. науки химии. А. не была наукой, хотя и опиралась частично на опыт и использовала некоторые собственно химические методы. Существование филос. камня физически (онтологически) невозможно, поскольку противоречит хорошо обоснованным законам природы.
Феномен А., одновременно «недохимии» и «сверххимии», надолго пережил Средние века. Известно, в частности, что И. Ньютон, настаивавший в своих книгах по физике на необходимости строго механистического, каузального и математического объяснения природы, проводил алхимические опыты. Делал он это, впрочем, втайне от своих коллег по «естественной философии».
С т.зр. социальной философии, А. может рассматриваться как смутное предвосхищение возникшей только в Новое время идеи коммунизма. Алхимики первыми начали поиски способа создания «рая на земле», т.е. богатого и процветающего общества, в котором нет надобности в тяжелом и монотонном труде, а легкость получения богатства (золота) лишает смысла само понятие частной собственности.
Рабинович В.Л. Алхимия как феномен средневековой культуры. М., 1979; Он же. Ученый Средневековья. Психологический очерк // Научное творчество. М., 1979; Ивин А.А. Философия истории. М., 2000.
АЛЬБЕРТ ВЕЛИКИЙ, или Альберт фон Больштедт (Albertus Magnus, Albert der GroBe, Albert von Bollstadt) (1193 или 1206/1207—1280) — нем. теолог, философ, естествоиспытатель; «универсальный доктор» (doctor universalis). Преподавал в Париже (1245—1248) и Кёльне (1248—1252); учитель Фомы Аквинского. Доминиканец, провинциал Ордена доминиканцев в Германии (1254-1257), епископ Регенсбурга (1260-1262). Канонизирован римско-католической церковью в 1931. Основные труды: «Сумма о тварях», «Об интеллекте и интеллигибельном», «О душе», «О единстве разума против Аверроэса», «Метафизика», «Сумма теологии» и др.
С именем А.В. связано заимствование схоластической мыслью идей и методов Аристотеля (практически все работы которого он изложил и прокомментировал в духе христианской теологии). Проводя четкое разделение областей теологии и философии, А.В. признает самодостаточность каждой в сфере своего приложения. Философы опираются в науке на низшую, рациональную способность ума; теологи же извлекают мудрость из его сокровенной части (abditum mentis), озаряемой светом Божества (lumen infusum).
Важнейшее место в онтологической структуре реальности занимает у А.В. бытие, являющееся первым сотворенным сущим (ens), а следовательно, и основой всех сотворенных вещей, композиция каждой из которых образована из «того, что есть» вещь, т.е. ее сущности, и отличного от сущности «бытия, которым является» вещь. Бытие, т.о., метафизически предшествует конкретизирующим и ограничивающим его определениям, благодаря которым просто бытие (esse simpliciter) становится бытием чего-либо (aliquid esse). Бытие является и предельным основанием всякого умопостижения, будучи простейшим понятием, на знании которого останавливается абстрагирующий интеллект. Всему сотворенному присуща также причастность определенной форме, соединенной или же несоединенной (как у чистых интеллигенций, т.е. ангелов) с материей.
В рамках своей антропологии А.В. утверждает, что в то время как сущностно душа есть чисто духовная субстанция, чья интеллектуальная деятельность не зависима от телесных органов, операционально она функционирует как форма тела человека, определяющая его видовое отличие и придающая ему жизнь. Придерживаясь аристотелевского различения деятельного и возможностного интеллектов, А.В. критикует теорию универсального деятельного разума Ибн Сины (Авиценны), корректируя ее так, что упомянутый разум отождествляется им с Богом, чей свет разумения сообщается индивидуальным деятельным разумам отдельных людей. Он также выступает против учения Аверроэса (Ибн Рушда) о едином, вечном и общем для всех интеллекте.
В научных трудах А.В. представлены практически все возможные в то время области естествознания: зоология, ботаника, минералогия и т.д.; он прославился и как натуралист, проводивший собственные эмпирические исследования, сопровождавшиеся большой систематизаторской работой.
О растениях // Агрикультура в памятниках Западного средневековья. М.; Л., 1936; Operaomnia. Paris, 1890—1899. Т. 1-38; Opera omnia. Munster. 1951—... Т. 1—40.
Albertus Magnus Doctor Universalis, 1280—1980. Mayence, 1980; Albertus Magnus. Seine Zeit, sein Werk, seine Wirkung. Berlin; New York, 1981; Libera A. de. Albert le Grand et la philosophie (A la Recherche de la verite). Paris, 1990.
АЛЬ-ГАЗАЛЙ — см.: Газали.
АЛЬ-КИНДИ — см.: Кинди.
АЛЬТРУИЗМ (фр. altruisme от лат. alter — другой) — нравственный принцип, предписывающий бескорыстные действия, направленные на благо (удовлетворение интересов) др. людей. Термин «А.» был введен О. Контом для фиксации понятия, противоположного понятию «эгоизм»; вслед за Контом это понятие активно использовалось Г. Спенсером. В 19 в. под влиянием утилитаризма А. понимался как ограничение личного интереса ради общего, а в некоторых интерпретациях именно общественного интереса. Как требование, предъявляемое к отношениям между людьми, А. шире принципа уважения, запрещающего отношение к другому как к средству достижения собственных целей, и принципа справедливости, запрещающего ущемление интересов другого и обязывающего воздавать другим по заслугам. В своем существенном содержании принцип А. был воплощен в заповеди любви. Принципом А. не исчерпывается христианская заповедь милосердия, впервые встречающаяся в Пятикнижии и принятая в христианстве в качестве основополагающего нравственного закона. В новоевропейской философии милосердие начинает трактоваться именно в духе А., а содействие благу другого рассматривается как основа морали вообще. В эпоху Просвещения, в учениях А. Шефтсбери, Ф. Хатчесона, А. Смита, Ж.Ж. Руссо, И.Г. Гердера, И.В. Гёте и др., в 19 в. в учениях Л. Шопенгауэра и B.C. Соловьева благожелательности как принципу человеческих взаимоотношений, в которых благо другого является приоритетным к личному благу, придается исключительное значение.
В 19 и нач. 20 в. А. как нравственный принцип стал предметом критики христианских, в особенности православных, мыслителей, полагавших, что новоевропейский А. неприемлем как человекоугодие, при котором забываются Бог и обязанность человека угождать Богу и выполнять все его заповеди (К.Н. Леонтьев). Христианская критика А. была обусловлена тем, что концепция А. вырастает из традиций европейского гуманизма, из стремления понять добродетели человека секуляризованного, а нравственность — как выражение потребностей и интересов человека, включенного в отношения с др. людьми, в общественные связи. В качестве нравственного принципа А. отвергался и как «учение буржуазно-демократической морали» (Н.А. Бердяев), как абстрактный и формальный принцип. Однако Соловьев трактовал А. именновдухе заповеди любви, распространяя ее на отношение как к др. людям, так и к др. народам. В марксизме А. отвергался как иллюзия, как идеологическое средство, призванное оправдать капиталистическую эксплуатацию. Ф. Ницше отвергал А. как одно из выражений «морали рабов».
Во втор. пол. 20 в. философско-этическая проблематика, связанная с А., получила развитие в исследованиях помогающего, или шире — «просоциального», поведения, в которых А. анализируется в контексте практических отношений между людьми, на материале различных форм солидарности, благодеяния, благотворительности и т.д. Эта проблема переосмысливается также в контексте этики заботы (К. Гиллиган, Н. Ноддингс). Достижения эволюционной генетики позволили представителям социобиологии (Р. Триверс, Э. Уилсон) показать биологические предпосылки А. и функциональную неопределенность того, что принято считать «личным интересом». Однако действительная проблема, отраженная в дилемме «А. — эгоизм», заключается в противоречии не частного и общего интересов, а моего и чужого интересов. Как видно из определения А., речь идет о содействии не общему интересу, а именно интересу др. человека как возможно равного и непременно как ближнего, и уточняется, что А. необходимо отличать от коллективизма как принципа, ориентирующего человека на благо сообщества (группы). Такое определение нуждается в нормативной и прагматической спецификации; в частности, относительно того, кто судит о благе другого, в особенности когда другой не может считаться в полной мере суверенным и судить о том, что составляет его действительный интерес.
Милль Дж.С. Утилитарианизм // Милль Дж.С. Утилитарианизм. О свободе. СПб., 1900; Конт О. Общий обзор позитивизма [XIV] // Родоначальники позитивизма. СПб , 1912. Вып. 4—5; Соловьев B.C. Оправдание добра [3] // Соловьев B.C. Соч.: В 2 т. М., 1988. Т. 1; Шопенгауэр А. Две основные проблемы нравственности // Шопенгауэр А. Свобода воли и нравственность. М., 1992; Altruism and Helping Behavior. Social Psychological Studies of Some Antecedents and Consequences/Ed. J. Macaulay, L. Berkowitz. New York; London, 1970; Nagel T. The Possibility of Altruism. Princeton, 1970; Altruism / Ed. Paul E.F, Miller FD., Paul J. Cambridge, 1993.
АЛЬТЮССЕР (Althusser) Луи (1918-1990) — фр. философ-марксист. Испытывал влияние структурализма и неорационализма. В своих работах исследует проблемы общественного развития, истории философии, диалектики, гносеологии, соотношения науки, идеологии и философии, теории и практики.
В работах 1960-х гг. («За Маркса», «Читать Капитал» (в соавт.) и др.), принесших А. широкую известность, он выражает обеспокоенность наличием во фр. марксизме теоретической пустоты, отсутствием теоретической традиции, недооценкой роли теории вообще и филос. теории в особенности. А. ставит цель способствовать оживлению интереса к философии как области фундаментальных исследований, необходимых не только для общественных и гуманитарных наук, но и для естествознания, поскольку философия является своеобразной «совестью науки», а также уберечь философию от опасности превращения ее в служанку политики, сведения ее к комментариям текущей политики.
В рамках поставленных задач А. выступает против наметившегося крена фр. марксизма в проблематику человека и гуманизма, считая, что это противоречит и сути марксизма, и творческой эволюции К. Маркса. Он отмечает, что на начальном этапе Маркс действительно опирался на «философию человека», которая служила ему теоретическим фундаментом. Однако с 1845 Маркс порывает с прежней концепцией и переходит на строго научные позиции, направляя все свое внимание на изучение структуры общества, способа производства, общественных отношений и т.д. Между «молодым» и «зрелым» Марксом произошел «эпистемологический разрыв», в результате которого было создано новое учение об обществе, исходя из которого Маркс критически оценивает гуманизм. Все это, как полагает А., дает основание считать, что марксизм есть «теоретический антигуманизм».
А. утверждает, что понятие гуманизма является не научным, а идеологическим, за ним нет к.-л. реальности, оно не играет познавательную роль. Не отрицая практическую важность гуманизма как идеологии, А. выступает за радикальное отделение науки и теории от идеологии. Он ратует за построение «чистой» теории, свободной от всякого эмпиризма и прагматизма. Для достижения этого он фактически противопоставляет теорию и практику и выдвигает понятие «теоретической практики», у которой имеется свой собственный объект и которая производит свой собственный продукт — знание. Марксистская философия выступает при этом как «теория теоретической практики», т.е. как метатеория и метанаука, разрабатывающая методологию научной деятельности. В стремлении очистить марксистскую философию от гуманизма, А. подчеркивает антисубъектную направленность своей концепции и в духе структурализма определяет историю как «процесс без субъекта».
В работах 1970-х гг. («Элементы самокритики» (1974), «Позиции» (1976) и др.) А. вносит коррективы в свою концепцию, признает, что допускал «теорицистский уклон» и увлечение структуралистской терминологией. Вместе с тем он продолжает развивать свое понимание философии и ее связей с политикой, разрабатывать проблемы структуры общества, соотношения науки и идеологии.
Pour Marx. Paris, 1965; Lire le «Capital» (encollaboration). Paris, 1965; Elements d'autocritique. Paris, 1974; Positions. Paris, 1976.
Грецкий М.М. Марксистская философия в современной Франции. М., 1984.
АЛЬ-ФАРАБИ — см.: Фараби.
АМЕЛИЙ (Amelius) Гентилиан из Этрурии (сер. 3 в.), ученик Плотина, первый из его постоянных слушателей. До Плотина учился у стоика Лисимаха, возможно, последователя Нумения Апамейского; во всяком случае восторженным почитателем последнего был сам А., собравший и выучивший наизусть почти все сочинения Нумения; в 269 А., покинув Плотина, отправился в Апамею. Сделанные А. записи плотиновских лекций составили около 100 книг; против обвинявших Плотина в заимствованиях у Нумения А. написал «Об отличии учения Плотина от учения Нумения»; в Афины Лонгину А. отправил письмо-трактат «О характере Плотиновой философии»; разъясняя Порфи-рию учение Плотина о том, что вне ума нет умопостигаемого, А. написал кн. «О недоумениях Порфирия», а в связи с полемикой кружка Плотина против гностиков — 40 книг против гностика Зостриана. А., вероятно, принадлежали комментарии к платоновским «Государству», «Тимею», «Пармениду» и «Филебу» и рассуждение о справедливости у Платона. А. отличался от Плотина склонностью к схематизации и к расчленению основных филос. понятий (особенно к трихотомиям). Так, А. признавал три ума (см.: Нус): собственно ум, второй ум — умопостигаемое первого и третий ум — умопостигаемое второго, отождествляя их с тремя демиургами, тремя царями Платона, которые в «Тимее» определены как сущий, обладающий и зрящий и соотнесены с Фанетом, Ураном и Кроном орфиков. Признавая единую мировую душу, А. приписывал ей функции, соответствующие определенным числам: монадически душа охватывает внутрикосмических богов, как диада и триада — демонов, как тетрада (2 в квадрате) и эннеада (3 в квадрате) — человеческую жизнь, как октада (2 в кубе) и эйкосигептада (3 в кубе) — доходит до низших пределов мира и с помощью «нечета» и «чета» всему придает совершенство. А. как толкователь Платона нашел продолжателя в Феодоре Азинском, а критика — в Ямвлихе. Порфирий отмечает религиозность А. Вероятно, как и Нумений, А. был увлечен вост. вероучениями; согласно Евсевию, А. сочувственно ссылался на учение о Логосе в начале «Евангелия от Иоанна» и сопоставлял его с Душою Мира платонической традиции.
Amelii Neoplatonici Fragmenta. Athen, 1956; Idem. Amelius von Etrurien. Sein Leben und seine Philosophie. Beitrag zur Geschichte des Neoplatonismus. Athen, 1956.
Dorrie H. Une exegese neoplatonicienne du Prologue de l'Evangile selon St. Jean (Amelius chez Eusebe, Prep. ev. II. 19, 1—4) / Epektasis. Melanges Patristiques offerts au Card. Jean Danielou, 1912; Idem. Platonica Minora. Munchen, 1976.
АМЕРИКАНСКАЯ ФИЛОСОФИЯ — филос. мысль в США. Особенность А.ф. в том, что хотя она развивалась под сильным влиянием идей и концепций, проникавших из Европы, последние обретали здесь новый смысл и звучание.
Первые проявления филос. активности в США датируются 17 в., что было вызвано распространением в колониальной Новой Англии пуританизма — религиозно-этического течения кальвинистского толка, детища Реформации и религиозно-политических битв в Англии. В рамках богословских споров вырабатывались позиции в понимании отношения человека, общества и религии, намечались контуры амер. либерализма. Так, у видного пуританского мыслителя Дж. Эдвардса религиозный мистицизм сочетался с компромиссным отношением к науке в той форме, в какой она была известна по трудам Ф. Бэкона, Дж. Локка, Р. Декарта, И. Ньютона.
Толчком к развитию самостоятельной амер. мысли послужила социально-политическая и публицистическая деятельность Т. Пейна и Т. Джефферсона в период Войны за независимость в Сев. Америке. Главное в работах Пейна составила критика монархизма, защита республиканизма и правового гос-ва как гарантов свободы личности и суверенности народа. В противовес пуританскому богословию он призывал доверяться науке и здравому смыслу. Еще более определенно отстаивал религиозный либерализм Джефферсон. В социальной философии он был физиократом, защитником естественного права, экономического индивидуализма, республиканизма. Разделяя договорную концепцию гос-ва, он разрабатывал основы политической демократии, что нашло отражение в Декларации независимости США (1776).
Дисциплинарную определенность А.ф. обретает в пер. трети 19 в., что во многом было вызвано проникновением идей шотландской школы здравого смысла. Тогда же распространяется трансцендентализм — идеалистическое философско-литературное течение, в котором обсуждается вопрос о подлинной сущности человеческого бытия. К нему примыкали мыслители, основавшие в 1836 «Трансцендентальный клуб», — Р. Эмерсон, Г. Торо, Т. Паркер, М. Фуллер. Эмерсон предложил поэтически-эстетический вариант философии, видя в ней средство единения с трансцендентальной человеку духовной субстанцией, или Богом, и сохранения личностно-духовного Я от искажающего влияния материальной практики. Идеи трансценденталистов заложили амер. традицию романтизма, эстетизма и персонализма.
Во втор. пол. 19 в. содержание А.ф. в значительной мере определялось напряжением, образовавшимся вокруг двух полюсов идейного влияния: эволюционного учения Ч. Дарвина, философии Г. Спенсера, историцизма Г.В.Ф. Гегеля, с одной стороны, и позитивистскими теориями О. Конта и Дж.С. Милля, выводами экспериментальной психологии, с др. стороны. Идеи европейских мыслителей, как и прежде, прочитывались через призму споров о религии. Результатом явилось конструирование различного рода «эволюционных теологий», оставляющих место для Бога и моральной свободы (Д. Фиске и др.) и одновременно философско-натуралистических интерпретаций (Ч. Райт, Дж. Болдуин и др.). Влияние философии Гегеля больше всего сказалось на творчестве Дж. Ройса, Дж. Дьюи, У. Хэрриса.
Ройс был первым мыслителем, посвятившим себя филос. труду профессионально; его творчество ознаменовало собой начало «золотого века» амер. мысли. Ройс поставил задачу создания логически последовательной метафизики «абсолюта» (или Бога), разрешающей противоречия единого и многого, конечного и бесконечного, субъективного и объективного. Отступая от гегелевской схемы, он заострил внимание на персоналистических аспектах «абсолюта», а также на роли человеческой воли, интереса и целеполагания. Он обозначил проблему значения, занимался осмыслением науки, использовал средства математической логики.
Творчески наиболее плодовитым мыслителем был Ч.С. Пирс, разрабатывавший проблемы символической логики, семиотики, теории значения, методологии наук и предвосхитивший многие идеи философии 20 в. Он первым сформулировал идею прагматического подхода, смысл которого он видел в отождествлении значения понятия с экспериментальными, в т.ч. и гипотетическими, последствиями, в принятии в качестве критерия истины интерсубъективного согласия научного сообщества. В своем варианте эволюционной метафизики он представлял реальность в виде процесса игры свободы, длительности, случайности.
У. Джеймс пришел в философию из психологии, и его интерес к феномену волевой активности человека, функционалистическая и бихевиористская трактовка психического повлияли на принятие понятий «воля» и «прагматически оправданное верование» в качестве ориентиров его филос. стратегии. Панрационализму, субстанционализму и монизму он противопоставил концепцию радикального эмпиризма, в которой единственным веществом мира выступает нейтральный «чистый опыт», снимающий оппозиции материи и сознания, субъективного и объективного, ценностей и фактов. Заимствованному у Пирса прагматическому методу Джеймс придал более широкий — этический и гносеологический смысл: значение каждого понятия определяется его работоспособностью в «потоке опыта»; напр., постулат Бога удостоверяется наличием религиозного опыта и его благотворностью для людей.
Творчество Дьюи знаменует собой поворот амер. мысли от религиозно-спекулятивного к натуралистическому, историцистскому, научно ориентированному типу философии, хотя в целом Дьюи остался верен моралистической традиции. Дьюи создал свою версию эмпиризма — «натуралистический эмпиризм», центральным понятием которой является пронизанный биологическими и социальными векторами «опыт».
Согласно его версии прагматизма — инструментализма или экспериментализма — формы познания, язык и логика являются орудиями разрешения проблемных ситуаций с целью адаптации человека к изменяющимся социальным и моральным условиям. Между теориями и реальностью не существует отношения корреспондентности, истина всегда контекстуальна. Концепция Дьюи об «образовании как исследовании», его социал-реформистский либерализм оставили глубокий след в культуре и практике США. Др. вариант прагматизма — социальный бихевиоризм — развивал Дж. Мид. Он обратил внимание на лингвистически-коммуникативную природу интеллекта и более детально, чем Дьюи, исследовал социальные и контекстуальные параметры производства знания. Идеи Мида использовались в необихевиоризме Б. Скиннера, философии права О.У. Холмса, натурализме, в социологии знания.
Одна из задач, вокруг которой концентрировались усилия эмпирических течений кон. 19 и первых десятилетий 20 в., состояла в преодолении дуализма субъекта и объекта на основе реализма и здравого смысла. Неореалисты (Р. Перри, У. Монтегю, Э. Холт, Э. Споулдинг, У. Марвин, У. Питкин) предложили концепцию «эпистемологического монизма», согласно которой объект познания независим от субъекта, но в познавательном отношении непосредственно представлен субъекту. Критические реалисты (А. Лавджой, Д. Дрейк, Дж. Пратт, А. Роджерс, Дж. Сантаяна, Р.В. Селлерс, Ч. Стронг) считали, что такая теория не объясняет феномен ошибочности восприятия, и противопоставляли ей «эпистемологический дуализм», согласно которому отношение субъекта и объекта опосредовано ментальными сущностями. Сантаяна — наиболее талантливый и плодовитый представитель этой группы — отвергал возможность теоретических доказательств реализма: его основанием является только биологически встроенная «животная вера». Он создал плюралистическую концепцию «четырех царств бытия», в описании которых попытался соединить принципы материализма с платонизмом.
К сер. 20 в. спекулятивно-идеалистические и религиозные формы философии — персоналистическая концепция Э. Брайтмена, религиозный монизм У. Хокинга, рационалистический идеализм Б. Бланшарда — были отодвинуты на второй план. Значительно больший резонанс получила спекулятивная философия А. Уайтхеда, заложившего вместе с Б. Расселом основы современной математической логики. Во второй половине своей жизни Уайтхед посвятил себя разработке космической и организмической системы реальности. В ней он попытался — в противовес единообразию механистического мировоззрения — выразить многообразие, уникальность, текучесть, эмерджентность опыта и соотносительность всех явлений живой Вселенной. Скрепляющим и одновременно «творческим принципом» Вселенной у него выступает метафизическая идея Бога: в сотворчестве с материальным миром Бог порождает новизну. Оригинальные идеи Уайтхеда использовались как в светской мысли, так и в протестантской модернистской теологии («неклассическая теология» Ч. Хартсхорна, «процесс-теология» и др.).
В 1920—1940-е гг. под влиянием идей эволюционизма, прагматизма, реализма в амер. мысли возникли разнообразные версии философского натурализма, которые объединил подход к объяснению всего сущего, исходя из понимания природы как единого всеохватывающего (исключая сверхъестественное) начала. Филос. натурализму присущи вера в универсальность научных методов, отказ от редукционизма, методология контекстуализма, защита гуманизма (А. Коэн, Э. Нагель, С. Хук, Дж. Рэнделл, С. Лампрехт, Ю. Бачлер и др.).
Переезде 1930- 1950-х гг. из Европы в США Р. Карнапа, Г. Рейхенбаха, Г. Фейгла, К. Гемпеля, А. Тарского и утверждение на амер. почве неопозитивизма с его новым образом философии как строго доказательного теоретического знания было концом «золотого века» А.ф., олицетворяемого классиками — Пирсом, Рой-сом, Джеймсом, Дьюи, Мидом, Уайтхедом, Сантаяной, — и началом «века анализа». Для логического эмпиризма были характерны: «лингвистический поворот», что означало переориентацию с объектного анализа на анализ языка; признание проблематики логики и методологии науки основным предметом исследования; демаркация научного знания от всенаучного (метафизики) с помощью эмпирического критерия верификации; использование для целей анализа прежде всего формализованных (искусственных) языков. Филос. идеи логических эмпириков в целом не выходили за рамки физикалистской парадигмы и были ориентированы на идеал «единой науки». Распространение идей позднего Л. Витгенштейна, а также оксфордских философов Г. Райла и Дж. Остина, практиковавших другой — контекстуальный — анализ естественного языка, усилило тенденцию к переформулировке всех проблем как проблем языка. Проблематика естественного языка рассматривается в работах М. Блэка, N. Малкольма, Э. Эмбрози и др. Эти два типа анализа определили господство аналитического стиля мышления в А.ф.
Под действием «плавильного котла» культуры США импортированные из Европы идеи анализа трансформировались в различные формы «американского синтеза». Одним из них явился прагматический анализ (У. Куайн, Н. Гудмен, У. Селларс). Продолжив линию логического эмпиризма на анализ языка науки, прагматические аналитики отвергли его эмпирическую — «фундаменталистскую» концепцию знания. Они подчеркнули теоретическую нагруженность терминов опыта и показали сложное отношение между теоретическим и эмпирическим. Наибольший резонанс получили работы по логике, математике, анализу формальных и естественных языков Куайна. Он отверг догмы эмпиризма позитивистов, дихотомию синтетического и аналитического, и предложил холистскую и прагматическую концепцию анализа как построения логически обоснованной теории, получающей свое оправдание с помощью релятивистского принципа прагматической эффективности системы. Им была реабилитирована онтология, которая в его понимании сводится к языку, на котором научная теория описывает картину мира. Др. синтез связан с соединением формально-логического анализа и контекстуального анализа естественного языка (Н. Хомский, Дж. Фодор, Д. Дэвидсон, Р. Монтегю, Д. Льюис и др.). Предполагается, что стихия естественного языка не сводится только к «языковым играм», как считал Витгенштейн, и в определенной мере поддается логическому исчислению, хотя и не в той форме, как это мыслили неопозитивисты.
Отказ от догм неопозитивизма и снятие запрета на метафизику в постпозитивистских теориях расширили проблемное поле аналитической философии, включив в него практически все филос. вопросы. Начиная с 1950-х гг. активная дискуссия завязалась вокруг проблемы сознания, что стимулировало появление разнообразных научно ориентированных материалистических концепций, в которых проблема отношения духовного и телесного решается на основе теории тождества (Фейгл и др.), физикализма (П. Черчленд), функционализма (Д. Деннет, X. Патнэм), элиминати-визма (П. Фейерабенд, Р. Рорти). В «научном реализме» поиски направлены на объяснение отношения между утверждениями науки и объективной реальностью, исходя из факта возможности эмпирически эквивалентных, но логически несовместимых теорий (Патнэм, У. Селларс, А. Масгрейв и др.). В аналитической философии истории (Гемпель, У. Дрей, Р. Мартин) предметом исследования является концептуальный и методологический аппарат исторического объяснения, в философии права — логическая и методологическая структура правового знания (Г. Харт, Дж. Ролз, Р. Нозик). В аналитическом ключе работают многие феноменологи, религиозные философы.
В 1960—1990-е гг. интенсивное развитие получила философия науки. В одном из ее направлений — «критическом рационализме» — научное знание исследуется не в статике, как было в неопозитивизме, а в динамике — как рост знания (С. Тулмин, Н. Хэнсон). Большой резонанс вызвала историцистская концепция Т. Куна, в которой традиционному кумулятивистскому взгляду на развитие науки была противопоставлена идея его прерывности — идея движения научного знания как смены несоизмеримых между собой научных парадигм. Прагматически-релятивистские и ис-торицистские идеи постпозитивистов, своим острием направленные против эмпирического («фундаменталистского») образа знания, получили развитие в постаналитической философии, в которой поставлена под сомнение вся гносеологическая рационалистическая традиция зап. философии. Крайним выражением релятивизма и историцизма явилась «анархическая эпистемология» Фейерабенда, защищающая методологический плюрализм, относительность научного и вненаучного знания. В постмодернистских версиях (неопрагматизм Рорти) философия сводится к жанру литературной критики, рассматривается как один из «разговоров культуры», выполняющий не познавательную, а коммуникативную функцию.
Наряду с типами философии, тяготеющими к социолингвистической объяснительной модели, в последней трети 20 в. активно заявили о себе натуралистические типы философии, апеллирующие к биологическим объяснительным моделям, в частности социо-биология (Э. Уилсон, Р. Доукинс, Р. Триверс и др.). На основе синтеза антропологии, социологии, этиологии и эволюционной генетики социобиологи объясняют социальное поведение, мораль и культуру сложным взаимодействием биологических и социальных факторов, «генно-культурной коэволюцией» и др.
Новым словом в амер. мысли последней трети 20 в. является филос. феминизм, представленный множеством конфликтующих позиций. Применив к анализу традиционных концепций общества, культуры и философии социогендерный метод, феминисты утверждают, что филос. представления о человеке, теории общества и практике его институтов являются однобоко патриархатными, не учитывающими социальную роль женского труда. В оборот социальной мысли ими был введен большой пласт новых тем: социальные параметры репродукции, влияние семейной субординации на иерархическую структуру общества, этика заботы и др.
В кон. 20 в. в проблемном поле философии в США и в ее когнитивной культуре усиливается тенденция к плюрализму, что во многом определяется размыванием ясных очертаний научного знания и возникновением различных образов науки. Наряду с традиционными филос. областями активно развиваются новые междисциплинарные прикладные исследования, относящиеся к искусственному интеллекту и нейронаукам, биоэтика, политическая этика, создаются амальгамы литературно-философской практики и т.д.
Паррингтон В.Л. Основные течения американской мысли. М., 1962. Т. 1—3; Мельвиль Ю.К. Чарльз Пирс и прагматизм. М., 1968; Каримскии A.M. Философия американского натурализма. М., 1972; Богомолов А.С. Буржуазная философия США. XX век. М., 1974; Юлина B.C. Теология и философия в религиозной мысли США XX века. М., 1986; Она же. Очерки по философии в США. XX век. М., 1999; Reck A. The New American Philosophers. An Exploration of Thought sinse World War II. Baton Rouge, 1968; Kuklick B. The Rise of American Philosophy. New Haven; London, 1977; Flower E., Murphey G. A History of Philosophy in America. New York, 1977.
H.C. Юлина
АНАКСАГОР (Anaxagoras) из Клазомен (ок. 500—428 до н.э.) — др.-греч. философ и ученый. Около 30 лет прожил в Афинах и явился фактическим основоположником афинской филос. школы. Был обвинен в безбожии и эмигрировал; последние годы жизни провел в Лампсаке. От сочинений А. до нас дошли 20 фрагментов.
Воззрения А. сформировались под воздействием милетской школы (прежде всего Анаксимена) и учения о бытии Парменида. Свое учение А. сформулировал в виде космогонической гипотезы, согласно которой начальное состояние мира представляло собой неподвижную бесформенную смесь, слагавшуюся из бесчисленного множества мельчайших, чувственно не воспринимаемых частиц, или «семян», всевозможных веществ. В какой-то момент времени и в каком-то участке пространства эта смесь приобрела быстрое вращательное движение, сообщенное ей неким внешним по отношению к ней агентом — умом (нусом). Концепция ума, оказавшая значительное влияние на дальнейшее развитие филос. мысли («вечный перводвигатель» Аристотеля, идея «первичного толчка» в философии Нового времени), означала радикальное противопоставление источника движения косной, инертной материи. А. описывал ум как «легчайшую» из всех вещей, которая ни с чем не смешивается, и утверждал, что он «содержит полное знание обо всем и имеет величайшую силу». Весь ход мировой эволюции от первичной неупорядоченности ко все большей организации Космоса был, согласно А., следствием исходного круговращения, вызванного умом.
Космический вихрь, постепенно замедляясь, в дальнейшем воспринимается в виде круговращения небесного свода. Под действием скорости вращения происходит отделение темного, холодного и влажного воздуха, собирающегося в середине вихря, от светлого, горячего и сухого эфира, устремляющегося к его периферии. Приведенные в движение «семена» стремятся соединиться с себе подобными, образуя более или менее однородные массы вещества, однако полного обособления этих масс произойти не может, ибо «во всем имеется часть всего», каждая же вещь кажется тем, что в ней преобладает. В ходе этих преобразований общее количество любого рода вещества остается неизменным, ибо «никакая вещь не возникает и не уничтожается, но соединяется из существующих вещей и разделяется». Эти принципы относятся не только к «семенам» качественно однородных веществ (получившим у перипатетиков наименование «гомеомерий»), но и к противоположностям теплого и холодного, светлого и темного, сухого и влажного, разреженного и плотного. Др. особенности концепции А.: отрицание пустоты, признание бесконечной делимости вещества, утверждение относительности большого и малого, идея бесконечно малых физических величин.
А. был первым ученым, давшим правильное объяснение солнечных и лунных затмений.
Diels H., Kranz W. (Hrsg.). Die Fragmente der \brsokratiker. Berlin, 1952. Bd. 2; Lanza D. Anassagora. Testimonianze e trammenti. Firenze, 1966.
Таннери Ц. Первые шаги древнегреческой науки. СПб., 1902; Романский И,Д. Анаксагор. У истоков античной науки. М., 1972; Guthrie W.K.C. A History of Greek Philosophy. Cambridge, 1971. Vol. 2.
АНАКСИМАНДР (Anaximandros) (ок. 610 — после 547 до н.э.) — др.-греч. философ милетской школы, ученик Фалеса, автор прозаического соч. «О природе» (сохранился небольшой отрывок и ряд словосочетаний). А. назвал началом, лежащим в основании всего сущего, апейрон — «безграничное, беспредельное», не столько в смысле беспредельности в пространстве и во времени, сколько в смысле бесструктурности, вещественной неопределенности. Апейрон «бессмертен и непреходящ», он «все объемлет и всем правит», ему присуще вечное движение, он единственная причина рождения и гибели мироздания: «Из чего все сущее получает свое рождение, в то же самое все и возвращается, следуя необходимости».
При космогенезе из апейрона вследствие его круговращения выделяются противоположности горячего и холодного, влажного и сухого. Образуя пары, они создают огонь (горячее и сухое), воздух (горячее и влажное), воду (холодное и влажное) и землю (холодное и сухое). Земля собирается в центре, над ней вода, воздух и огонь. Когда часть воды испаряется, появляется суша. На границе суши и моря в иле зарождается жизнь, часть морских животных выходит на сушу и сбрасывает чешую. Человек зародился в большой рыбе, взрослым вышел на сушу. Солнце, Луна и звезды — отверстия в невидимых огненных кольцах. Земля неподвижна без опоры, т.к. верха и низа нет. Она шарообразна или цилиндрична. Учение А. об апейроне развили пифагорейцы, дополнив апейрон вторым, упорядочивающим, первоначалом — предельным.
Diels H., Krani W. (Hrsg). Die Fragmente der \brsokratiker. Berlin, 1951. Bd 1.
Kahn С. Anaximander and the Origins of Greek Cosmology. New York, 1960.
АНАКСИМЁН (Anaximenos) (ок. 588 — ок. 525 до н.э.) — др.-греч. философ и ученый, ученик Анаксимандра (милетская школа). Истолковал первоначало (апейрон Анаксимандра) как воздух в силу его бескачественности. Все возникает из воздуха через разрежение (огонь) и сгущение (облака, вода, земля, камни). Души и боги воздушны. Плоские небесные тела и Земля держатся на воздухе. «Исправил» Анаксимандра: звезды не ближе, а намного дальше Луны и Солнца. Сохранившийся фрагмент из «О природе» А.: «Так и наша душа, будучи воздухом, сплачивает каждого из нас, а дыхание и воздух охватывают все мироздание».
Diels H., Kranz W. (Hrsg). Die Fragmente der Vorsokratiker. Berlin, 1951. Bd 1.
Рожанский И.Д. Развитие естествознания в эпоху античности. М., 1979.
АНАЛИЗ И СИНТЕЗ (от греч. analysis — разложение, расчленение, synthesis — соединение) — две универсальные, противоположно направленные операции мышления. Анализ (А.) — процедура мысленного (иногда и реального) расчленения изучаемого объекта на составные части, стороны, свойства и изучение их. Синтез (С.) — объединение полученных в результате А. частей объектов, их сторон или свойств в единое целое.
А. и С. используются как в мыслительной, так и в практической, в частности экспериментальной, деятельности. Уже на ступени чувственного познания мы разлагаем явления на отдельные стороны и свойства, выделяя их форму, цвет, величину, составные элементы и т.д. Выделенные части могут стать предметом самостоятельного, более глубокого изучения, между ними могут быть установлены определенные взаимоотношения и зависимости. Последующий С. восстанавливает целостность объекта, однако после его аналитического исследования мы более глубоко осознаем структуру этой целостности. Процедуры А. и С. являются необходимым элементом всякого научного познания. А. обычно образует его начальный этап, на котором происходит переход от общего, нерасчлененного описания изучаемого объекта к выявлению его строения, состава и отдельных свойств. Затем, после исследования выделенных свойств вновь происходит восстановление целостности объекта — С, но он уже обогащен полученным знанием о внутренней структуре исследуемого объекта и о закономерных связях его сторон и свойств.
В различных науках используются специфические способы А. и С.
АНАЛИТИКА (от греч. analytike (techne) — искусство анализа) — название, данное Аристотелем технике логического анализа. В своих «Аналитиках» Аристотель излагает анализ силлогизма, исследует теорию доказательства и условия получения достоверного знания.
АНАЛИТИЧЕСКАЯ ФИЛОСОФИЯ — понятие, охватывающее многообразные теории зап. философии 20 в., сложившиеся в рамках аналитической традиции. Эта традиция утвердилась в Великобритании, США, Канаде, Австралии, получила распространение в Скандинавских странах и Нидерландах. По общефилософским установкам, пониманию целей и процедур анализа развивающиеся в ее рамках концепции существенно различаются между собой. Вместе с тем им присущи некоторые общие моменты. Это прежде всего «лингвистический поворот» — переформулировка филос. проблем как языковых проблем и их решение на основе анализа языковых выражений; «семантический акцент» — акцентирование внимания на проблеме значения; «методологический крен» — использование различных методов анализа с целью превращения философии в строго аргументированное знание; размывание граней между филос. логическими, лингвистическими и частнонаучными исследованиями, тенденция к нейтрализму и освобождению от ценностных посылок. Своими предшественниками аналитики считают представителей критической традиции в философии — Р. Декарта, Дж. Локка, Д. Юма, И. Канта, Дж.С. Милля, обративших внимание на активную роль концептуальных и языковых средств в производстве знания, своим антиподом — традиционный стиль философствования с его аморфными, спекулятивными, интуитивными рассуждениями.
По пониманию сути аналитического метода современные аналитические концепции условно можно классифицировать как редукционистские, или фундаменталистские (онтологический, теоретический и методологический редукционизм), и нередукционистские, или контекстуальные. По характеру анализируемого языка (язык символической логики или естественный язык) они подразделяются на формальные и неформальные.
Провозвестником современных форм А.ф. является Г. Фреге, в своих работах по математике, логике и философии языка обозначивший семантическую проблематику, ставшую одной из центральных, и применивший пошаговый метод определения значений. Основоположником А.ф. является Б. Рассел, у которого можно найти зачатки всех последующих форм анализа. Размышления о статусе и связи математических и логических истин привели Рассела к выводу, что исходя из минимума логических аксиом и используя строгие формальные средства, можно вывести все содержание логики и математики. За исходные единицы анализа Рассел принимал высказывания естественного языка, вместе с тем он полагал, что форма этих высказываний — двусмысленности и сложности — скрывает их подлинное значение. Созданная им теория дескрипций содержала способ переформулировки высказываний об объектах, чье существование сомнительно, с заменой наименования этих объектов на описание (дескрипцию) присущих им свойств, которые, в свою очередь, могут быть предметом непосредственного ознакомления через «чувственные данные». Практиковавшийся Расселом метод представлял собой редукцию поверхностного знания к простым и конечным метафизическим сущностям — «логическим атомам». Его цель — показать изоморфизм между структурой языка логики и структурой языка содержательной науки или опыта и построить непротиворечивую филос. и логическую теорию. Аналитический метод имел у Рассела позитивный смысл — с его помощью предполагалось получить истинную информацию о том, что существует в мире.
Дж. Мур в большей мере, чем Рассел, обозначил специфику лингвистического или концептуального анализа и сделал упор на аргументированные возможности естественного языка. Занимаясь этикой, он пришел к выводу, что трудности, с которыми сталкиваются философы, в значительной мере проистекают из неряшливого отношения к значениям используемых понятий, нечуткости к их зависимости от контекста, из попыток ставить вопросы без обоснования их правомерности и т.п. Практиковавшиеся им приемы впоследствии получили развитие в философии естественного языка.
У Л. Витгенштейна периода «Логико-философского трактата» (1921) метод анализа, как и у Рассела, отмечен логицизмом, редукционизмом, ориентирован на дедуктивные методы математики. Исходя из посылки о корреляции между действительностью и логической структурой языка, Витгенштейн считал возможным создание аналитических средств, позволяющих отличить теоретически правомерные высказывания от логически абсурдных и бессмысленных. Одно из таких средств он видел в схеме идеального языка. Идея о создании единой формализованной модели человеческого знания на основе выявления подлинной логической структуры языка была доведена им до законченной филос. теории. Основные элементы этого языка — имена — должны однозначно соответствовать определенным объектам, символы — иметь строго определенное значение, а правила синтаксиса — запрещать образование неосмысленных словосочетаний. Простейшими являются элементарные предложения, которым соответствуют дискретные эмпирические элементы — чувственные восприятия. В целом можно сказать, что Витгенштейн использовал два типа анализа: апеллировал и к эмпирическому критерию верификации, т.е. к редукционизму, и к корректировке естественного языка с помощью искусственного языка, что было отступлением от редукционизма. В отличие от Рассела, верившего в прогресс филос. знания, аналитические приемы у Витгенштейна были нацелены не столько на позитивное решение проблем, сколько на освобождение от «мистического», в число которого попадала большая часть проблематики философии.
Представители Венского кружка (М. Шлик, Р. Карнап, О. Нейрат, Ф. Вайсман и др.) сформулировали развернутую программу логического эмпиризма, в которой продолжили стратегию на прояснение языка. Как и у Витгенштейна, анализ был призван решить негативную задачу — элиминировать из теоретического языка псевдопроблемы и метафизику. Но главной все же была позитивная задача — прояснить язык науки, в частности, отношение между теорией и эмпирическими наблюдениями, между аналитическими и синтетическими суждениями, между понятиями, стоящими на разных уровнях абстракции. В рамках логического позитивизма практиковались два типа анализа. Первый тип представлял собой разновидность классического варианта редукционизма — сведения теоретических высказываний к «базисным предложениям», некоторым индикаторам осмысленности, и верификация на их основе истинностных суждений. В качестве последних сначала принимались предложения, выражающие чувственный опыт (феноменализм), а затем предложения, описывающие наблюдения физических объектов (физикализм). Конечная цель такой процедуры — построение монистической физикалистской картины мира на основе идеала «единой науки». Второй тип анализа основан на построении идеальных языков. В работах Карнапа главная филос. проблема анализа языка науки была сформулирована как проблема его логического синтаксиса. Логический анализ мыслился как формализация правил построения и преобразования языка науки. Ставилась задача: через построение все более полного формального языка максимально приблизить этот язык к естественному с тем, чтобы выявить его концептуальный каркас, структуру и повседневные способы мышления. Под влиянием критики со стороны А. Тарского Карнап счел необходимым включить в логический синтаксис семантический анализ, т.е. отношение значений терминов к описываемой ими реальности. В дальнейшем признается не только семантика, но и прагматика, т.е. филос. проблемы использования языка. В связи с этим аналитическая деятельность превращается в громоздкую и трудно реализуемую на практике систему преобразований.
Обращение и раннего Витгенштейна, и логических позитивистов к созданию идеального искусственного языка исходя из посылки об изоморфности структуры языка и структуры реальности — это, несомненно, отступление от классического редуктивного анализа. Новый тип анализа укоренился в США и Скандинавских странах. В Великобритании получил распространение др. тип нередуктивного анализа — контекстуальный и функциональный, предложенный философами, исследующими стихию повседневного естественного языка.
Самый радикальный шаг в сторону от классической аналитической традиции сделал Витгенштейн в «Философских исследованиях» (1953). Признав ошибочным свое старое представление об изоморфности структуры языка структуре фактов, он утверждает гетерогенность обычных понятий лингвистической практики, рассматривает язык как набор инструментов, выполняющих коммуникативные функции и обслуживающих меняющиеся социальные цели. Применительно к такому представлению о языке он предложил вариант анализа, основанный на концепции «языковых игр». Задача анализа состоит в прояснении употребления выражений, описании инструментальных функций, которые они выполняют в каждом конкретном контексте и «формах жизни». Как и в ранний период, Витгенштейн отвергает метафизику, однако на совершенно др. основании — в ней видится неправомерный перенос правил одной игры на другую. У философии только терапевтическая, а не гносеологическая роль — отсеять то, о чем что-то может быть сказано, от того, о чем говорить нельзя. Гносеологический релятивизм языковых конвенций Витгенштейна, растворяющий реальность в контекстах «языковых игр», в дальнейшем использовался в постмодернистских концепциях «постфилософии».
Параллельно с Витгенштейном философами Оксфордского и Кембриджского ун-тов (Дж. Остин, Г. Райл, Дж. Уиздом, Ф. Вайсман и др.), а также рядом амер. философов (М. Блэе, Н. Малкольм и др.) разрабатывались др. варианты анализа естественного языка. Позитивный смысл анализа сводится к выявлению неявных значений, формируемых в процессе интерсубъективного понимания и контекстуального употребления языка, установления семантических различий и правил точного употребления понятий, выявления ситуационного значения слов, сравнения различного рода «языков» и типов высказываний. Лингвистические аналитики исходят из того, что все знание о мире дают наука и здравый смысл; философия занимается не установлением истин, а проясняющей терапевтической деятельностью по очищению языка от «систематически вводящих в заблуждение высказываний» (Райл). Настаивая на специфичности филос. работы, они отказываются от идеализации научного знания. Тем не менее им свойствен особого рода позитивизм — убеждение в возможности решения проблем общей филос. значимости на базе анализа узких и частных проблем языка.
Для ряда представителей лингвистического анализа характерна попытка по-новому посмотреть на отношение логики и естественного языка и роль метафизических категорий. Данный анализ получил развитие в «дескриптивной метафизике» П.Ф. Стросона, нацеленной на исследование структур и связи фундаментальных категорий человеческого мышления, отношения структуры языка и структуры реальности. Выход на обсуждение общефилософской проблематики характерен также для М. Даммита и Э. Куинтона. С представлением о языке как сфере социальной коммуникации связаны появление в лингвистической философии определенных материалистических тенденций и отказ от ранее провозглашенного нейтрализма в философии.
Появление в США постпозитивистских форм философии (У. Куайн, Н. Гудмен, У. Селларс) положило конец классическим формам А.ф. Прагматические аналитики продолжают логицистскую традицию неопозитивизма в том смысле, что основное внимание сосредоточено на интерпретации научного знания и средствах его логического обоснования. Но при этом они отвергают центральные догмы неопозитивизма: дихотомию аналитического и синтетического, эмпирический верификационизм и др. Их новое слово состоит в подчеркивании холистических аспектов значения. Куайн выдвинул тезис о «неопределенности радикальной трансляции», согласно которому предложение всегда может рассматриваться как значение не одной, а множества различных вещей. Наши высказывания о мире предстают перед судом чувственного опыта не в отдельности, а в виде системы, которая сталкивается с опытом только краями, и речь может идти только об оправдании всей системы. Анализ выступает как построение логически обоснованной теории, получающей свое оправдание с помощью релятивистского принципа прагматической эффективности системы.
Одно из важных направлений в эволюции аналитической традиции мысли в 1960—1990-х гг. основано на синтезе альтернативных установок логического и лингвистического анализа. Потребность в логическом моделировании естественного языка, возникшая с производством компьютерных систем, стимулировала разработку необходимой для этого формальной техники (Дж. Фодор, Д. Дэвидсон, Р. Монтегю, Д. Льюис, С. Крипке, Я. Хинтикка и др.). Данные разработки предполагают, что организация и правила естественного дискурса, являясь естественными формами, определяемыми содержанием, не сводятся к произвольным «языковым играм», как считал Витгенштейн, и поддаются логическому исчислению. В то же время они не укладываются в только математические модели, как это полагали логические позитивисты.
В постпозитивистской философии понятие «анализ» получает неопределенно широкое толкование в силу резкого расширения проблемного поля. Если представители классической А.ф. ограничивались относительно небольшим кругом проблем, поддающихся «окончательному» разрешению, постпозитивистские аналитики в качестве предмета исследования могут брать любые филос. проблемы, отнюдь не претендуя на их «закрытие». Напр., в возникших в рамках аналитической традиции течениях научного материализма и научного реализма разрабатываются проблемы, имеющие широкую мировоззренческую значимость: онтологическая проблема об отношении духовного и телесного и гносеологическая проблема об отношении наших концептуальных средств к реальности. Вынашиваются идеи о создании А.ф. политики, социологии, права и др. Развитую форму приобрела А.ф. истории (К. Гемпель, М. Мартин, У. Дрей и др.), в которой основное внимание уделяется анализу концептуального аппарата исторического объяснения, методологии историографии и др. В течении, именуемом «анализ религиозного языка», методы логического и лингвистического анализа применяются к языку теологии и религии с целью обоснования их осмысленности, наличия в них собственных, отличных от философии и науки логики и правил (У. Блэкстоун, П. Ван Бурен).
Современная А.ф. не поддается идентификации по какому-то содержательному базисному принципу. Ее связывает не столько приверженность к.-л. парадигме знания, сколько стилевое родство. Главным предметом анализа выступает не столько язык, сколько метафизический вопрос о том, как язык «сцепляется» с мышлением (философия сознания) и реальностью (различные версии реализма). В арсенале аналитических средств сохраняется и логический, и семантический, и контекстуальный анализ, используются редукционистские процедуры, трансляция сложного к простому. Но ни одному из этих методов не придается самодовлеющее значение. Чаще всего под «анализом» понимается применение современной техники аргументации для определения посылок, установления смысловой и логической зависимости между высказываниями и т.п. (Для идентификации стилистики такой филос. работы вместо термина «аналитическая» часто используется термин «профессиональная» или «рациональная».) В аналитических теориях есть определенная сциентистская струя в том смысле, что они в целом следуют идеалу философии как рационально-теоретической деятельности, хотя и не отождествляют философию с наукой (вот почему проблема рациональности оказалась одной из ключевых). В 1970— 1990-е гг. образ «философии-как-науки» был подвергнут атакам постаналитиков (Р. Рорти, А. Данто, С. Кейвел и др.), полагающих, что невозможность эмпирического обоснования знания и дрейф аналитиков к антифундаментализму кладет конец претензиям философии на теоретизм и оставляет для нее одну перспективу «философии-как-литературы».
Карнап Р. Значение и необходимость. М., 1958; Витгенштейн Л. Логико-философский трактат. М., 1958; Нарский И.С. Современный позитивизм. М., 1961; Философия марксизма и неопозитивизм. М., 1961; Козлова М.С. Философия и язык. М., 1972; Звегинцев В.А. Язык и лингвистическая теория. М., 1973; Попович М.В. Философские проблемы семантики. Киев, 1975; Арутюнова Н.Д. Предложение и его смысл: логико-семантические проблемы. М., 1976; Петров В.В. Структуры значений (Логический анализ). Новосибирск, 1980; Павиленис Р.И. Проблема смысла. М., 1983; Грязнов А.Ф. Язык и деятельность. Критический анализ витгенштейнианства. М., 1991; Витгенштейн Л. Аналитическая философия. Избр. тексты. М., 1993; Сокулер З.А. Людвиг Витгенштейн и его место в философии XX века. Долгопрудный, 1994; Витгенштейн Л. Философские исследования. М., 1996; Макеева Л.Б. Философия X. Патнэма. М., 1996; Рорти Р. Философия и зеркало природы. Новосибирск, 1997; Аналитическая философия: становление и развитие. М., 1998; Патнэм Х. Философия сознания. М., 1998; Райл Г. Понятие сознания. М., 1999; Остин Д. Избр. М., 1999; Мур Дж.Э. Природа моральной философии. М., 1999; Юлина Н.С. Очерки по философии в США. XX век. М., 1999; Куайн У.О. Слово и объект. М., 2000.
Н.С. Юлина
АНАЛИТИЧЕСКИЕ И СИНТЕТИЧЕСКИЕ СУЖДЕНИЯ
Аналитические суждения (А.с.) — суждения, истинность которых устанавливается без обращения к действительности посредством логико-семантического анализа их компонентов; синтетические суждения (С.с.) — суждения, истинность которых устанавливается только в процессе их сопоставления с той реальностью, о которой они говорят.
Впервые в ясной форме разделение суждений на аналитические и синтетические было осуществлено И. Кантом. А.с. Кант называл такое суждение, предикат которого уже входит в содержание субъекта и, т.о., ничего не добавляет к тому, что мы знали о субъекте. Напр., суждение «Всякий холостяк неженат» является аналитическим, т.к. признак «быть неженатым» уже мыслится в содержании понятия «холостяк». «Всякое тело протяженно», «Москвичи живут в Москве» — все это А.с. С.с, согласно Канту, является такое суждение, предикат которого добавляет что-то новое к содержанию субъекта, напр. «Алмаз горюч», «Тихий океан — самый большой из океанов Земли» и т.п. Считается, что только С.с. выражают новое знание, А.с. представляет собой тавтологию, не содержащую никакой информации.
Современная логика расширила понятие А.с, включив в их число сложные суждения, истинность которых можно установить лишь на основе логических правил, не обращаясь к реальности. Напр., если дано суждение «а —> а», то не нужно обращаться к действительности, чтобы узнать, истинно или ложно это суждение, — в любом случае данная импликация будет истинной. Следовательно, это А.с.
Различие между А.с. и С.с. не является строгим и четким, ибо понятия в процессе развития познания изменяют свое содержание, включают в него новые признаки, а это приводит к тому, что какие-то С.с. становятся А.с. Напр., когда-то суждение «Все тигры полосаты» было С.с. и несло в себе новую информацию о тиграх. Но сейчас понятие «тигр» уже включило в свое содержание признак полосатости. Скорее всего мы затруднимся назвать тигром животное, во всем похожее на тигра, но лишенное характерных полос на шкуре. Следовательно, это суждение стало А.с.
АНАЛОГИЯ (от греч. analogia — соответствие) — сходство между предметами, явлениями и т.д. Умозаключение по А. (или просто А.) — индуктивное умозаключение, когда на основе сходства двух объектов по каким-то одним параметрам делается вывод об их сходстве по др. параметрам. Напр., планеты Марс и Земля во многом сходны: они расположены рядом в Солнечной системе, на обеих есть атмосфера и т.д.; на Земле есть жизнь; поскольку Марс похож на Землю с т.зр. условий, необходимых для существования живого, можно сделать вывод, что на Марсе также имеется жизнь. Это заключение является, очевидно, только правдоподобным.
А. — понятие, известное со времен антич. науки. Уже тогда было замечено, что уподобляться друг другу, соответствовать и быть сходными по своим свойствам могут не только предметы, но и отношения между ними. Помимо А. свойств существует также А. о т ношений. Напр., в известной планетарной модели атома его строение уподобляется строению Солнечной системы: вокруг массивного ядра на разных расстояниях от него движутся по замкнутым орбитам легкие электроны, подобно тому как вокруг Солнца обращаются планеты. Атомное ядро не похоже на Солнце, а электроны — на планеты; но отношение между ядром и электронами во многом подобно отношению между Солнцем и планетами. Продолжая это сходство, можно предположить, что электроны, как и планеты, движутся не по круговым, а по эллиптическим орбитам.
Сходство сопряжено с различием и безразличия не существует. А. всегда является попыткой продолжить «сходство несходного», причем продолжить его в новом, неизвестном направлении. Она не дает достоверного знания: если посылки рассуждения по А. истинны, это еще не означает, что и его заключение будет истинным. А., дающую высоковероятное знание, принято называть строгой. Научные А. обычно являются строгими. Умозаключения по А., нередкие в повседневной жизни, как правило, не особенно строги, а то и просто поверхностны. От А., встречающихся в художественной литературе, точность вообще не требуется, у них иная задача, и оцениваются они по др. критериям, прежде всего по силе художественного воздействия.
Для повышения вероятности выводов по А. необходимо стремиться к тому, чтобы было схвачено и выражено действительное, а не кажущееся сходство сопоставляемых объектов. Желательно, чтобы эти объекты были подобны в важных и существенных признаках, а не в случайных и второстепенных деталях. Полезно также, чтобы круг совпадающих признаков был как можно шире. Но наиболее важен для строгости А. характер связи сходных признаков предметов с переносимым признаком. Информация о сходстве должна быть того же типа, что и информация, распространяемая на др. предмет. Если исходное знание внутренне связано с переносимым признаком, вероятность вывода заметно возрастает. И наконец, при построении А. следует учитывать не только сходные черты сопоставляемых объектов, но и их различия. Если последние внутренне связаны с признаком, который предполагается перенести с одного объекта на другой, А. окажется маловероятной.
Обращение к А. может диктоваться разными задачами. Она может привлекаться для получения нового знания, для того, чтобы менее понятное сделать более понятным, представить абстрактное в более доступной форме, конкретизировать отвлеченные идеи и проблемы и т.д. По А. можно также рассуждать о том, что недоступно прямому наблюдению. А. может служить средством выдвижения новых гипотез, являться своеобразным методом решения задач путем сведения их к ранее решенным задачам и т.п.
Рассуждение по А. дало науке многие блестящие результаты, нередко совершенно неожиданные. Так, в 17 в. движение крови в организме сравнивали с морскими приливами и отливами; А. с насосом привела к идее непрерывной циркуляции крови. Д.И. Менделеев, построив таблицу химических элементов, нашел, что три места в ней остались незаполненными; на основе известных элементов, занимающих аналогичные места в таблице, он указал количественные и качественные характеристики трех недостающих элементов, и вскоре они были открыты. А. между живыми организмами и техническими устройствами лежит в основе бионики, использующей открытые закономерности структуры и жизнедеятельности организмов при решении инженерных задач и построении технических систем.
А. является, т.о., мощным генератором новых идей и гипотез. Аналоговые переносы представляют собой достаточно твердую почву для контролируемого риска. С их помощью мобилизуются решения, уже доказавшие свою работоспособность, хотя и в др. контексте, и устанавливаются связи между новыми идеями и тем, что уже считается достоверным знанием.
Вместе с тем А., и в особенности А. отношений, могут быть чисто внешними, подменяющими действительные взаимосвязи вещей, надуманными. Подобного рода уподобления были обычны в средневековом мышлении, на них опираются магия и всякого рода гадания и прорицания.
А. обладает слабой доказательной силой. Продолжение сходства может оказаться поверхностным или даже ошибочным. Однако доказательность и убедительность далеко не всегда совпадают. Нередко строгое, проводимое шаг за шагом доказательство оказывается неуместным и убеждает меньше, чем мимолетная, но образная и яркая А. Доказательство — сильнодействующее средство исправления и углубления убеждений, в то время как А. подобна гомеопатическому лекарству, принимаемому ничтожными дозами, но оказывающему тем не менее заметный лечебный эффект.
А. — излюбленное средство убеждения в художественной литературе, которой по самой ее сути противопоказаны прямолинейные приемы убеждения. А. широко используется также в обычной жизни, в моральном рассуждении, в идеологии, утопии и т.п.
Метафора, являющаяся ярким выражением художественного творчества, представляет собой, по сути дела, своего рода сгущенную, свернутую А. Едва ли не всякая А., за исключением тех, что представлены в застывших формах, подобно притче или аллегории, спонтанно может стать метафорой. Примером метафоры с прозрачным аналогическим соотношением может служить следующее сопоставление Аристотеля: «...старость так относится к жизни, как вечер к дню, поэтому можно назвать вечер "старостью дня"... а старость — "вечером жизни"». В традиционном понимании метафора представляет собой троп, удачное изменение значения слова или выражения. С помощью метафоры собственное значение имени переносится на некоторое др. значение, которое подходит этому имени лишь ввиду того сравнения, которое держится в уме. Уже это истолкование метафоры связывает ее с А. Метафора возникает в результате слияния членов А. и выполняет почти те же функции, что и последняя. С т.зр. воздействия на эмоции и убеждения метафора даже лучше справляется с этими функциями, поскольку она усиливает А., вводя ее в сжатом виде.
Аристотель. Поэтика. Соч.: В 4 т. М., 1984. Т. 4; Ивин А.А. Логика. М., 1999.
А.А. Ивин
АНАЛОГИЯ СУЩЕГО (лат. analogia entis), аналогия бытия — понятие в философии и богословии, означающее особый тип отношения между объектами или же особый тип предикации, при котором основанием соотнесения предметов являются не принципы тождества или различия, а принцип их подобия своему априорному источнику.
Филос. смысл понятию аналогии (от греч. analogia, что значило «пропорция» или «соответствие») придает Платон, видимо, опираясь на пифагорейскую традицию. В диалоге «Тимей» он делает пропорцию принципом космической, а в диалоге «Государство» — социальной гармонии. С его т.зр., аналогия с ее принципом «каждому свое» есть «справедливость Зевса» в отличие от несправедливого уравнительного распределения. В метафизике, этике и биологии Аристотеля аналогия также играет существенную роль как форма проявления единого начала в единичных сущностях.
Особое значение аналогия приобретает в средневековой христианской философии, начиная с рассуждений Августина об одновременном сходстве и несходстве Бога и его творения, а также о неспособности нашего языка выразить совершенство Творца. Зафиксированная таким образом проблема заключалась в том, что простое сходство Творца и твари стирает грань между Богом и миром, простое же различие — разрывает их связь. Фома Аквинский развивает специальную теорию А.с, по которой совершенство бытия неодинаково распределено в универсуме и неоднозначно (эквивокально) выражается в каждом отдельном случае: Бог обладает всей полнотой бытия, тогда как остальные сущности обладают им «по аналогии», в определенном смысле и соразмерности, но бытие при этом остается тем же самым. Противоположную позицию занимает И. Дунс Скот, утверждающий, что бытие всегда имеет однозначный (унивокальный) смысл во всех соотношениях. Томистская традиция (И. Капреол, Ф. Каетан, Ф. Суарес) развернула концепцию Фомы Аквинского в систематическую доктрину. Томизм предлагает «третий путь» (по отношению к «отрицательному» и «положительному» богословию), сохраняющий и идею невыразимости божественной сущности, и идею сходства Творца и творения.
Второе рождение теории А.с. происходит в неотомизме (особенно Э. Пшивара, Ф. Ван Стеенберген). Принцип А.с. активно используется в «аналектике» неотомиста Б. Лакебринка, полемически ориентированной против «негативизма», свойственного, по его мнению, гегелевской диалектике. Протестантское богословие обратило внимание на А.с. лишь в 20 в., но зато эта версия представлена такими именами, как К. Барт (критический подход с т.зр. собственной концепции «аналогии веры»), П. Тиллих (символический подход), Р. Бультман (экзистенциальный подход). Определенный интерес метод А.с. вызывает у философов-аналитиков.
Przywara E. Analogia Entis. New York, 1932; Anderson J.F. The Bond of Being. St. Louis, 1949; Lyttkens H. The Analogy between God and the World. Uppsala, 1952; Klubertanz G.P. St. Thomas Aquinas on Analogy. Chicago, 1960; McInerny R. The Logic of Analogy. Hague, 1961; Mondin B. The Principle of Analogy in Protestant and Catholic Theology. Hague, 1963; Davies B. Thinking about God. London, \985; Broadie A. Maimonides and Aquinas on the names of God // Religious Studies. 1987. № 23.
АНАМНЕСИС (от греч. anamnesis — припоминание) — идея-метафора др.-греч. философии, в соответствии с которой путь к истинному познанию лежит через воспоминание души о ее пребывании в более реальном и совершенном мире. А. как филос. понятие кристаллизовалось у Платона. В отличие от более общего понятия памяти А. характеризует процесс логического и морального преображения, который следует в результате «собранности» в памяти разрозненных моментов действительности.
Философема А. содержится уже в общегреческой мифологии. Мнемосина (Память), одна из древнейших богинь-титанид, является матерью Муз, а значит, одной из прародительниц культурного космоса. Как противоположность богини Леты (дочери Раздора), властвующей над Забвением, Мнемосина гармонизирует разрозненное, пользуясь тем, что память о целом хранится в каждой части. Интересно, что мифологическое сознание тесно связывает Память и Забвение в процессе этического преображения человека: в Лейбадейской пещере, где Трофоний предсказывал будущее, протекали два источника — Леты и Мнемосины, — первый из которых давал очищение от хаоса прошлого, а второй — осознание судьбы. (Ср. у Данте: омовение в Лете как условие перехода из Чистилища в Рай.)
Греч, философия наследует философему А. от орфиков. Орфические мистерии и заклинания отводят процессу А. значительную роль. Ключи Памяти, по учению орфиков, спасают душу от растворения в безличной стихии, сохраняя ее как «знающую», и выключают ее из круговорота переселения душ. Эта орфическая тема вплоть до позднего неоплатонизма остается в арсенале антич. философии. У пифагорейцев мы встречаемся не только с этим толкованием А., но и с целенаправленной техникой культивации памяти, что было оговорено в уставе школы и соответствовало утопическим идеям пифагорейцев. Орфические мотивы можно найти и у Гераклита, связывающего память с градацией состояний души, и у Эмпедокла с его теорией очищений как воспоминаний о прошлых переселениях души, ведущих к осознанию моральной цели этих странствий.
Всесторонне раскрывает возможности философемы А. Платон, для которого А. становится центральным понятием теории познания. С одной стороны, Платон использует образ «восковых дощечек» («Теэтет», 191—195а), который как бы показывает материальный субстрат памяти, с другой — описывает процесс активного воспроизведения в душе тех знаний, которые не выводимы из относительного и непостоянного мира чувственного опыта, а следовательно — запечатлены во время пребывания души в мире «истинно сущего» («Менон», 8 Lb — 86b; «Федон», 72е — 76е; «Федр», 250b-d). В «Федре» А. вплетается в картину циркуляции души в Космосе. В 249c-d подчеркивается, что воспоминаниями о бытии следует пользоваться правильно, чтобы прийти к «совершенным таинствам», в которых определенным образом «исполняется» предназначение души философа. Если этический аспект А. был хорошо изучен орфико-пифагорейской традицией, то гносеологический аспект разработан впервые именно Платоном. А. в его толковании — первая концепция априорного знания в западноевропейской философии. У Платона усиливается значение «майевтических» процедур, т.е. воздействия внешней силы, ведущей за собой субъекта «припоминания». Такой силой может выступать учитель, мистагог, партнер в диалоге, поэтическое «исступление», «удивление» и т.п.
Аристотель посвящает проблеме А. небольшую работу «О памяти и припоминании», где кроме психофизиологического анализа проблемы памяти дает концепцию А. как специфически человеческого качества, которое не только может идентифицировать ряд прошлых и настоящих восприятий, но и изменить расплывчатое состояние сознания, превратив его в отчетливое и активное обладание образом. Известную роль в истории философии сыграло также учение Аристотеля об активном интеллекте, который, в отличие от пассивного и вообще более низких состояний психики, не имеет воспоминаний.
В средневековой философии в той мере, в какой она не принимала наследие античности, вырабатывались собственные трактовки А. как спасительной силы памяти. Неприемлемость теории переселения душ, однако, не исключала использования психологического и гносеологического аспектов А. Особую роль играло понятие А. и памяти в философии Августина. Сопоставляя триаду «память — интеллект — воля» с Троицей «Отец — Сын — Дух Святой», Августин возводит к божественному источнику все так или иначе связанные с памятью (названной им «благороднейшей» способностью человека) акты сознания и отождествления явлений и идей. Употребление Августином «памяти» и «бытия» как синонимов показывает, что антич. теория А. сохранила в его философии центральное значение. В средневековой философии сохранялось и аристотелевское понимание А. Начиная с Петра Дамиани, активно обсуждалась проблема статуса высшего интеллекта, которая обострилась в связи с рецепцией авер-роизма в 13 в. Ряду теологов оказалась близкой трактовка А. как деятельности, этически и даже онтологически преображающей смысл припоминаемого содержания, а значит, деятельности, способной «сделать бывшее небывшим». Отсюда важность А. не только для теории познания, но и для теодицеи.
В философии Нового времени проблема А. теряет свою самостоятельность и растворяется в проблеме памяти как эмпирической психической способности. Некоторыми исключениями являются лишь Г. В. Лейбниц, в монадологии которого звучит платоновская тема А., и Д. Юм, чья теория ассоциаций парадоксальным путем привела к восстановлению значимости А. как процедуры преодоления хаоса.
В нем. классической философии идея А. оказывается особенно важной для Г.В.Ф. Гегеля. Его понятие «Erinnerung» (т.е. «воспоминание» и в то же время «погружение внутрь» как уход от внешней объективации духа к его внутренней динамике) имеет прямую связь с платоновским А.
В философии 19—20 вв. А., как и память вообще, начинает играть важную роль в тех концепциях «философии жизни», которые стремятся противопоставить диктатуре разума свободный поток витальности. У А. Бергсона А. и память как его основа оказываются единственными средствами преодоления материальной косности, но в отличие от платоновского А. рациональная структурность эйдоса (образ, форма, сущность) становится не сердцевиной А., а его враждебным противовесом. Показательны в этом отношении построения М. Хайдеггера (припоминание «забытого» бытия) и Х.Г. Гадамера, чья герменевтика не лишена заимствований у гегелевской трактовки А. Этический аспект А. используется в теории психоанализа, опирающейся на способность припоминания очистить сознание от «аффектов». Своего рода аналогом филос. А. можно считать ряд направлений литературы 20 в. (М. Пруст и др.), поставивших в центр авторского творческого акта воспоминание.
В рус. философии Вяч. Иванов делает понятие А. едва ли не центральным в своем учении о «предвечной памяти Я», посредством которой Нетварная Премудрость учит человека превращать средства вселенской разлуки — пространство, время и инертную материю — в средства единения и гармонии. (Соч. Брюссель, 1978. Т. 3.) С.р. также «анамнесиологию» его ученицы О. Дешарт.
Nuller E. Anamnesis. Ein Beitrag zum Plalonismus. Archiv fur Geschichte der Philosophie, 1912. Bd 25; Lion A. Anamnesis and the a priori. Oxford, 1935; Hartmann N. Das Problem des Aprioris-mus in der Platonischen Philosophie // Kleinere Schiriften. Berlin, 1957. Bd II; Huber C.E. Anamnesis bei Plato. Munchen, 1964; Ebert Th. Plato's Theory of Recollection Reconsidered // Man and World. London, 1973.
А.Л. Доброхотов
АНАРХИЗМ (от греч. anarchia — безвластие, безначалие) — учение, пытающееся обосновать необходимость освобождения людей от воздействия всех разновидностей общественной власти, чтобы обеспечить полную свободу личности. Хотя отдельные идеи А. встречаются уже в теориях Платона, Зенона, Ж.Ж. Руссо, Д. Дидро и ряда др. мыслителей, а А. как определенное психологическое состояние или умонастроение существовал практически всегда, целостная анархистская идеология сформировалась в Европе только в 1840—1860-х гг. Примерно в 1860—1870-х гг. А. стал уже довольно заметным общественно-политическим движением.
Основной вклад в теоретическую разработку этого учения внесли П.Ж. Прудон, М. Штирнер, М.А. Бакунин и П.А. Кропоткин. О приверженности А. заявляли В. Годвин, В. Тэккер, Л.Н. Толстой и др. Анархистские концепции каждого из этих мыслителей построены на разных филос. и нравственных основаниях и по-разному представляют цели и смысл общественного развития, способы и средства достижения общества анархии. Однако все они главную причину эксплуатации и несправедливости в обществе видят в гос-ве независимо от его формы (монархия, парламентская демократия или к.-л. иная форма правления). Они призывают упразднить все его ин-ты власти, ибо полностью не принимают саму идею организации общества «сверху вниз».
Прудон по праву может рассматриваться как один из основоположников учения А. Именно Прудону принадлежит заслуга введения в научный оборот самого термина «А.». В своей работе «Что такое собственность, или Исследование о принципе права и власти» (1840) он доказывает, что ин-том общества, из которого все исходит в нем, является частная собственность. Объявляя крупную частную собственность кражей, он дает резкую критику современного ему общественного строя и призывает прежде всего сокрушить такую собственность. Однако, отвергая крупную частную собственность, Прудон вместе с тем надеялся сохранить в неприкосновенности мелкую собственность, индивидуальную свободу производителя и одновременно избавить рабочего от власти предпринимателя. Свобода для Прудона — это не только равенство и бесконечное разнообразие в выражении индивидуальной воли, но еще и безвластие. Вот почему Прудон считает гос-во врагом свободы, главным орудием раскола общества и угнетения трудящихся и выдвигает идею ликвидации гос-ва. Позднее, правда, он предлагал раздробить современное централизованное гос-во на мелкие автономные области, в которых промышленные предприятия будут переданы в руки свободных ассоциаций рабочих и служащих. Прудон полагал, что переход к свободным ассоциациям трудящихся возможен через экономические реформы в сфере обращения: безденежного обмена товаров и беспроцентного кредита. Он считал, что такого рода реформы и есть социальная революция, осуществляемая мирным путем, и именно она даст возможность превратить всех трудящихся, при сохранении их собственности на средства производства, в самостоятельных производителей, эквивалентно обменивающихся товарами и услугами на началах взаимопомощи и сотрудничества. Учение Прудона уже при его жизни подвергалось резкой критике за субъективизм, волюнтаризм и эклектику. Так, К. Маркс считал Прудона одним из создателей системы «буржуазного социализма». Вместе с тем прудонистские анархистские идеи (отрицательное отношение к гос-ву, политической борьбе, крупной собственности и др.) использовались и продолжают использоваться различными течениями «мирного» А. и анархо-синдикализма.
Теорию индивидуалистического А. создал Штирнер. Его знаменитая кн. «Единственный и его собственность» (1844) ниспровергает все авторитеты: религию, право, собственность, семью и безоговорочно провозглашает свободу всякого конкретного индивида, т.е. Я. Согласно Штирнеру, «Я — единственный. Для Меня нет ничего выше Меня». Соответственно, Штирнер считает, что Я — критерий истины, а это значит, что личность не должна признавать никаких обязательных для себя общественных установлений. Индивиду надо поэтому искать не социальную, а свою собственную свободу. Утверждая свободу индивида, а по существу его полный произвол, Штирнер отрицает всякие нормы поведения, все общественные ин-ты. Однако найти такую форму общественного устройства, при которой каждый человек обретал бы наивысшую свободу, т.е. был бы независим от общества и его установлений, невозможно. Вот почему идеи совершенного эгоизма Штирнера хотя и оказали влияние на Бакунина и Кропоткина, но стали основой уже иного, не индивидуалистического направления в А.
Бакунин — один из самых выдающихся и влиятельных теоретиков и практиков А. В своих работах «Федерализм, социализм и антитеологизм» (1867), «Государственность и анархия» (1873) и др. он доказывал, что гос-во — это главное зло, но зло исторически оправданное, в прошлом необходимое, ибо оно есть лишь временная общественная форма, которая должна полностью исчезнуть, став простой «канцелярией» общества, «центральной конторой». Идеал Бакунина — общество, организованное на началах самоуправления, автономии и свободной федерации индивидов, общин и наций, на основе свободы, равенства, справедливости, отсутствия эксплуатации. Этим самым он в отличие от Штирнера подчеркивал не индивидуалистическую, а общественную сторону анархического идеала. Ратуя за социализм, Бакунин в то же время считал, что свобода без социализма — это несправедливость, а социализм без свободы — это рабство. Бакунин полагал, что идеал безгосударственного общества следует осуществить немедленно, сразу же после социальной революции. При этом он призывал во имя этого подняться над узко национальными, локальными задачами освободительного движения. Именно Бакунину принадлежит лозунг: «У нас нет отечества. Наше отечество — всемирная революция». Бакунин был активным участником революционного европейского движения. В 1868 он основал тайный анархистский союз «Международный альянс социалистической демократии», вел открытую борьбу против Маркса и его единомышленников в Международном товариществе рабочих (I Интернационале). Антиэтатистские идеи Бакунина, в частности его теоретические положения, направленные против государственного социализма, против авторитарных и бюрократических методов управления, его размышления об общественном самоуправлении, о федерализме и интернационализме и сегодня сохраняют свое значение.
Выдающимся теоретиком анархизма был известный рус. ученый и революционер Кропоткин. В сочинениях «Наука и анархия» (1892), «Анархия, ее философия, ее идеал» (1896) и многих др. он обосновывал и пропагандировал идеи А., отстаивая неизбежность их претворения через насильственную анархическую революцию. Считая, как и Бакунин, что только анархия является высшей ступенью общественной эволюции, он в отличие от него не призывал к тотальному отрицанию всех и вся. Кропоткин обосновывал возможность создания идеального анархо-коммунистического строя, т.е. такого безгосударственного общественного устройства, в котором все люди будут чувствовать себя счастливыми и свободными. По его мнению, именно такое общество будет «довольством всех», поскольку оно будет основано на совместном владении всеми богатствами, при неукоснительном соблюдении принципов свободы и равенства. В то же время Кропоткин являлся активным противником марксизма, он не соглашался с ним не только в вопросе о роли и месте гос-ва и насилия в истории, но и расходился по вопросу о невозможности в ходе революции постепенно и гуманно реформировать социальные ин-ты старого общества.
Теоретики А. внесли существенный вклад в развитие общественной мысли. Их критика государственно-бюрократического централизма, отчуждения административного аппарата от гражданского общества, отрицательных последствий огосударствления всех сторон общественной жизни оказала значительное влияние на становление многих филос. социологических и культурологических учений, выходящих далеко за рамки А.
Анархистские идеи и сегодня продолжают жить и распространяться, хотя они и не имеют той силы массовой привлекательности, на которую рассчитывают их адепты. Большинством людей А. вполне справедливо оценивается как утопия. Малочисленные анархические партии и группы, которые в основном можно встретить в некоторых странах Европы и Лат. Америки стремятся если не пересмотреть, то хотя бы несколько модифицировать основные положения своей политической теории. Основное внимание при этом обращается на те основания, которые в наибольшей степени диссонируют с современными процессами общественного развития. Естественно, это прежде всего вопрос о необходимости насильственной социальной революции. По-видимому, А. в будущем сохранится как одна из форм идейного поиска адекватного пути человечества к свободе и справедливости. Для этого имеются как объективные, так и субъективные причины и условия, которые с разной степенью значимости будут побуждать людей к такому поиску, а значит, следованию идеалам общества анархии.
Подчеркивая утопизм идеала А., неэффективность стратегических и тактических приемов практики анархистского движения, нельзя вместе с тем не видеть, что анархисты своей критикой существующего общества и пропагандой идеалов свободы внесли и продолжают вносить заметный вклад в современный общественный процесс и современное обществознание:
• анархистская теория побуждает обращать самое пристальное внимание на необходимость глубокого изучения и совершенствования всех отношений общественной власти, политики ее осуществления. В связи с этим характерно то, что в отличие от др. общественно-политических движений и партий анархисты всегда открыто выступали против любых недемократических режимов организации общественной жизни, даже если последние вызывали энтузиазм и восторг большинства людей;
• анархистский идеал создания свободных взаимоотношений людей в различных сферах их деятельности служит моделью и для сегодняшнего формирования общественных отношений. Этот идеал заставляет людей задуматься над тем, как не растерять, а, наоборот, сохранить и приумножить важнейшие ценности человеческого общежития: свободу, равенство прав, справедливость;
• анархистская идея федерализма и интернационализма позволяет критически посмотреть на сегодняшние процессы активизации сил национализма и национальной ограниченности, предостеречь людей от безумия национальной вражды;
• А. и его идеалы заставляют людей размышлять о том образе и строе жизни, который они имеют и которого они достойны.
Непреходящее значение А. и его идеологии выразил П.И. Новгородцев, который отметил, что, после того как человеческая мысль исследует все формы идеального устройства власти и все их найдет недостаточными, она неизбежно обратится к А., к мысли об устроении общественной жизни без власти и без закона, на чистом принципе свободы: «Если от социализма остается еще возможность перехода к анархизму как к более радикальному направлению, то за анархизмом открываются бездна и пустота, перед которыми кончаются и смолкают социально-философские вопрошания».
Плеханов Г.В. Наши разногласия // Избр. филос. произв. М., 1956. Т. 1; Ленин В.И. Государство и революция // Полн. собр. соч. М., 1958—1965. Т. 33; Маркс К. Нищета философии // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. М., 1959. Т. 4.; Энгельс Ф. Бакунисты за работой // Там же. Т. 18; Бакунин М.А. Философия. Социология. Политика. М., 1989; Кропоткин П.А. Современная наука и анархия. М., 1990; Новгородцев П.И. Об общественном идеале. Кризис анархизма. М., 1994. Ч. 2; Штирнер М. Единственный и его собственность. Харьков, 1994; Прудон П.Ж. Что такое собственность? М., 1998.
B.C. Грехнев
АНГЛИКАНСТВО — одно из главных направлений в протестантизме, сформировавшееся в эпоху Реформации. Начиная с 14 в. в Англии издается серия правительственных указов, все более ограничивающих власть Ватикана над англ. католической церковью. В 1534 указом короля Генриха VIII Папа был лишен права назначать архиепископов и епископов на территории Англии, а парламент провозгласил монарха «единственным верховным земным главой английской церкви». Окончательный характер А. как компромиссного варианта между католицизмом и континентальным протестантизмом определился во втор, пол. 16 в., когда доработанная «Книга общих молитв» (1549) и «39 статей» были утверждены в качестве основы англиканского вероисповедания. А. сохраняет учение о церкви как о необходимой посреднице в деле «спасения», деление на клириков и мирян, подчинение церкви светской власти, церковную иерархию (епископальное устройство), епископские суды, назначение священников через епископское рукоположение и т.д. Одновременно признается протестантская концепция единоспасаюшей личной веры (sola fide), отвергается Священное Предание, учение о чистилище, о «преизбыточных заслугах святых», монашество, иконы, католические святые, мощи, обет безбрачия священников (целибат), пресуществление и т.д.
Современное А., насчитывающее свыше 70 млн адептов, представлено Англиканским содружеством (Anglican Communion), в которое входят свыше 30 церквей и религиозных объединений: Церковь Англии, Церковь в Уэльсе, Епископальная Церковь Шотландии, Протестантская епископальная церковь в США, а также ряд церквей в Индии, ЮАР, Канаде, Австралии и в др. странах. Церковь Англии — одна из государственных церквей Великобритании (другая — пресвитерианская Церковь Шотландии), ее главой выступает монарх, назначающий руководство англиканской церкви: архиепископов Кентерберийского и Йоркского, а также епископов. Члены Англиканского содружества, в сущности, независимы, их руководители периодически проводят консультативные Ламбетские конференции, на которых обсуждаются проблемы вероучения и социальной доктрины. В последние десятилетия англиканская церковь активно участвует в экуменическом и антивоенном движении.
АНСЕЛЬМ (Anselm) Кентерберийский (1033 — 1109) — теолог, представитель схоластики. С 1093 архиепископ Кентерберийский. Понимал веру как предпосылку рационального знания: «Не ищу уразуметь, дабы уверовать, но верую, дабы уразуметь». В противоположность умозаключениям к бытию Бога от бытия вещей развил т.н. онтологическое доказательство (онтологический аргумент) бытия Бога, выводящее его бытие из самого понятия Бога как всесовершенной сущности, необходимо включающей бытийственность. Проявившиеся в этом рассуждении понимание бытия как некоего «совершенства» и устремление к непосредственному интеллектуальному созерцанию Бога характерны для традиции августинианства. В полемике об универсалиях А. стоял на позициях схоластического реализма. Крайний теологический рационализм А. проявился в его трактате «Почему Бог вочеловечился?», где он пытался чисто логически доказать необходимость воплощения Бога в человеке.
Opera omnia. Edinburg; Roma, 1946—1951. Vol. 1—5; Monologion. Stuttgart, 1964.
История философии. М., 1940. Т. 1; Barth К. Fides quaerens intellectum. Anselms Beweis der Existenz Gottes... Munchen, 1931; Jaspers K. Diegrossen Philosophen. Miinchen, 1957. Bd 1.
АНТАГОНИЗМ (от греч. antahonisma — спор, борьба) — противоречие, для которого характерна острая непримиримая борьба враждующих сил, тенденций. Термин «А.» употреблялся в религиозных системах, применительно к борьбе добра и зла, в филос. учениях И. Канта, А. Шопенгауэра, К. Маркса и др.
АНТЕЦЕДЕНТ (от лат. antecedens — предшествующий) — в условном высказывании «Если А, то В» высказывание «А»; высказывание «В» называется консеквентом. Напр., в условном высказывании «Если сейчас день, то светло» А. является высказывание «Сейчас день». Иногда термин «А.» используется в расширительном смысле для обозначения посылки, основания, причины, условия и т.п.
АНТИКОММУНИЗМ — совокупность идейных течений, отвергающих теоретическое обоснование и практическое осуществление коммунистического идеала. А. реализуется как в виде простого неприятия коммунистической идеологии, так и в виде активного противодействия ее распространению, борьбы с ее проявлениями и носителями. А. может иметь характер мировоззренческой позиции или выступать в качестве системы политических взглядов и убеждений. В последнем случае А. является идейной основой деятельности политических организаций и движений, как легальных, так и нелегальных.
Неполитический А. связан обычно с морально-этическими предпочтениями, религиозными убеждениями, социокультурными воззрениями, не совместимыми с признанием приоритета коллективистских начал в быту и производственной деятельности. Источником антикоммунистического мировоззрения является утверждение индивидуализма во всех его социальных проявлениях, в первую очередь в форме индивидуальных прав и свобод личности. Особое значение здесь имеет право частной собственности, подразумевающее неприкосновенность имущественных прав людей от любого посягательства, в т.ч. насильственного обобществления. Однако в современном мире мировоззренческий А., как правило, приобретает черты политической доктрины даже в том случае, если он не выходит за рамки индивидуального сознания, поскольку негативный образ коммунизма основывается чаще не на присущих ему принципах коллективного образа жизни и даже не на его абстрактных идеалах, а на конкретной политической теории и практике коммунистического движения (см.: Коммунизм).
Бжезинский З. Большой провал: Рождение и смерть коммунизма в XX в. Нью-Йорк, 1989; Вильчек В.М. Прощание с Марксом (Алгоритмы истории). М., 1995.
АНТИНОМИЯ (от греч. antinomia — противоречие в законе) — рассуждение, доказывающее, что два высказывания, являющиеся отрицанием друг друга, вытекают одно из другого. Характерным примером логической А. является «Лжеца» парадокс.
Наибольшую известность из открытых уже в 20 в. получила А., указанная Б. Расселом.
Примером достаточно простой и оригинальной А. может быть следующее рассуждение. Некоторые слова, обозначающие свойства, обладают тем самым свойством, которое они называют. Так, прилагательное «русский» само является рус, «многосложное» — многосложно, а «шестислоговое» имеет шесть слогов. Такие слова, относящиеся к самим себе, называют а у -тологическими; слова, не имеющие свойства, обозначаемого ими, гетерологическими. Последних в языке подавляющее большинство: «сладкое» не является сладким, «холодное» — холодным, «однослоговое» — однослоговым и т.д. Разделение прилагательных на две группы представляется ясным и не вызывающим возражений. Оно может быть распространено и на существительные: «слово» само является словом, «существительное» — существительным, но «стол» — это не стол, а слово «глагол» — не глагол, а существительное. А. обнаруживается, как только задается вопрос, к какой из двух групп относится само прилагательное «гетерологическое». Если оно аутологичсское, то обладает обозначаемым им свойством и должно быть гетерологическим. Если же оно гетерологическое, то не имеет называемого им свойства и должно быть поэтому аутологическим.
А. Рассела связана с понятием множества. Относительно каждого множества представляется осмысленным задать вопрос, является оно своим собственным элементом или нет. Напр., множество всех людей не является человеком, так же как множество стульев — это не стул. Но множество, объединяющее все множества, представляет собой множество и, значит, содержит самое себя в качестве элемента. Назовем множества, не содержащие себя в качестве элемента, обычными, содержащие себя — необычными и рассмотрим множество, составленное из всех обычных множеств. Поскольку это множество, о нем можно спрашивать, обычное оно или нет. Ответ, однако, оказывается обескураживающим. Если оно обычное, то, согласно своему определению, оно не должно содержать самое себя в качестве элемента, поскольку содержит все обычные множества. Но это означает, что оно является необычным множеством. Допущение, что рассматриваемое множество представляет собой обычное множество, приводит, т.о., к противоречию. Значит, оно не может быть обычным. С др. стороны, оно не может быть также необычным: необычное множество содержит самое себя в качестве элемента, а элементами рассматриваемого множества являются только обычные множества. В итоге множество всех множеств, не являющихся собственными элементами, есть свой элемент в том и только том случае, когда оно не является таким элементом. Полученное противоречие говорит о том, что такого множества не существует. Но если столь просто и ясно заданное множество не может существовать, то в чем различие между возможными и невозможными множествами? Наивное, или интуитивное, представление о множестве как сколько угодно обширном соединении в чем-то однородных объектов способно вести, т.о., к противоречию и нуждается в прояснении и уточнении.
А. Рассела не имеет специфически математического характера, ее можно переформулировать в чисто логических терминах. Рассел предложил следующий популярный вариант открытой им А. Представим, что совет какой-то деревни так определил обязанности парикмахера: брить всех мужчин деревни, которые не бреются сами, и только этих мужчин. Должен ли он брить самого себя? Если да, то он будет относиться к тем, кто бреется сам, а тех, кто бреется сам, он не должен брить. Если нет, он будет принадлежать к тем, кто не бреется сам, и, значит, он должен будет брить себя. Т.о., этот парикмахер бреет себя в том и только том случае, когда он не бреет себя. Это, разумеется, невозможно.
Необходимым признаком логической А. обычно считается логический словарь, в терминах которого она формулируется. Однако в логике нет четких критериев деления терминов на логические и внелогические. Кроме того, в логических терминах можно сформулировать и внелогические утверждения.
На первых порах изучения А. казалось, что их можно выделить по нарушению какого-то еще не исследованного положения или правила логики. Особенно активно претендовал на роль такого правила введенный Расселом «принцип порочного круга», согласно которому в совокупность не должны входить объекты, определимые только посредством этой же совокупности. Все А. имеют общее свойство — самоприменимость, или циркулярность. В каждой А. объект, о котором идет речь, характеризуется посредством совокупности объектов, к которой он сам принадлежит. Если мы, к примеру, говорим: «Это высказывание ложно», мы характеризуем данное высказывание путем ссылки на совокупность всех ложных высказываний, включающих и данное высказывание. Однако циркулярность — свойство и многих непарадоксальных рассуждений. Такие примеры, как «самый большой из всех городов», «наименьшее из всех натуральных чисел», «один из электронов атома меди» и т.п., показывают, что далеко не всегда циркулярность ведет к противоречию. Однако провести различие между «вредной» и «безвредной» циркулярностью не удается.
А. свидетельствуют о несовершенстве обычных методов образования понятий и методов рассуждения. Они играют роль контролирующего фактора, ставящего ограничения на пути конструирования систем логики.
Один из предлагавшихся путей устранения А. — выделение наряду с истинными и ложными бессмысленных высказываний. Этот путь был предложен Расселом, объявившим А. бессмысленными на том основании, что в них нарушаются требования особой «логической грамматики». В качестве последней Рассел предложил теорию типов, вводящую своеобразную иерархию рассматриваемых объектов: предметов, свойств предметов, свойств свойств предметов и т.д. Свойства можно приписывать предметам, свойства свойств — свойствам и т.д., но нельзя осмысленно утверждать, что свойства свойств имеются у предметов. Напр., высказывания «Это дерево — зеленое», «Зеленое — это цвет» и «Цвет — это оптическое явление» осмысленны, а, скажем, высказывания «Этот дом есть цвет» и «Этот дом есть оптическое явление» — бессмысленны.
Исключение А. достигается также путем отказа от «чрезмерно больших множеств», подобных множеству всех множеств. Этот путь был предложен нем. математиком Е. Цермело, связавшим появление А. с неограниченным конструированием множеств. Допустимые множества были определены им некоторым списком аксиом, сформулированным так, чтобы не выводились известные А.
Были предложены и др. способы устранения А. Ни один из них не лишен, однако, недостатков.
Френкель А.А., Бар-Хиллел Й. Основания теории множеств. М., 1966; Клайн М. Математика. Утрата определенности. М., 1984.
А.А. Ивин
АНТИОХ АСКАЛОНСКИЙ (Antiochos) (ок. 130/120 -вскоре после 69 до н.э.) — философ-платоник, организовавший в Афинах свою школу, называвшуюся Древней Академией, как сообщает в «Бруте» Цицерон, слушавший А.А. в 79.
Учителя А.А. — стоики Мнесарх и Дардан, хотя мы не можем сказать, принадлежал ли когда-нибудь А.А. формально к стоической школе. Глава Академии Филон из Ларисы отрицал «неортодоксальность» академического скепсиса и стремился показать единство Академии, тогда как А.А., полемизируя с ним, подчеркивал необходимость вернуться к искаженному скептиками, начиная с Аркесилая, учению Древней Академии. К ней, помимо Платона, Спевсиппа. Ксенократа и Полемона, А.А. относил Аристотеля и Теофраста. Около 87—84 до н.э. А.А. — в Александрии, где знакомится с Лукуллом. Среди знаменитых учеников А.А. — помимо Цицерона и Лукулла — Варрон. Написал «Канонику»; Плутарх упоминает его соч. «О богах»: Цицерон говорит о некоем сочинении А.А., где утверждалось, что стоики и перипатетики едины на деле и расходятся только на словах. О др. сочинениях А.А. сведений нет. Его учение (при практически полном отсутствии греч. источников), восстанавливаемое по Цицерону, обнаруживает явные стоические и перипатетические черты.
Физика. Как и у стоиков, по А.А. есть два начала — активное и пассивное, сила и материя, из которых образуется тело и качество; одни качества начальные и простые, другие — вторичные и составные; начальные качества, или первопричины, суть огонь и воздух (активные) и вода и земля (пассивные): из них составляются все виды одушевленных существ и неодушевленных предметов; из «пятого элемента» (аристотелевского эфира) образуются разумные души и звезды; сила, активное начало, есть душа мира (платоновская), ум, мудрость, бог и промысл, который проявляется как необходимость и случай.
Учение о критерии и диалектика. Критерий истины имеет начало в ощущениях, но все же это не само ощущение, а то из постигнутого им, чего не может поколебать разум; но сам разум есть «источник чувств» и чувство, от природы имеющее способность обращаться к тому, что приводит его в движение; в конечном счете, по уточнению Зенона, критерием является «постигающее представление»; понятия, этимологии, суждения, определения, доказательства и правильные умозаключения составляют диалектику, подобием которой является риторика, используемая для убеждения.
Этика. Хотя стоики создали искусственную терминологию, по существу их этическое учение то же, что и у всех «древних». Высшим благом для людей является жизнь в согласии с природой (т.зр. стоиков, восходящая в Спевсиппу и Полемону, чьим учеником был Зенон), под каковой разумеется человеческая природа. Природа вложила в нас стремление к самосохранению, дала нам непосредственную приспособленность к своей собственной природе, но природа дает только указания для нравственной жизни, некие «семена» знания: человек должен совершенствовать себя сам. При этом нельзя забывать, что человек есть некое единство духовной и телесной природы, и хотя в нем есть безусловно лучшее — его добродетель, это лучшее нельзя мыслить без чувственности и плотской жизни. Поэтому А.А. наряду с душевными благами (или добродетелями: умом, памятью, понятливостью и др. не зависящими от свободной воли человека; мудростью, воздержностью, мужеством и справедливостью, которые развиваются только при сознательном участии человека) признает и внешние, или телесные, блага (здоровье, красота, друзья, богатство): первых довольно для счастливой жизни, но вместе со вторыми они ведут к жизни счастливейшей.
При всем своем эклектизме А.А. сумел дать принципиально новую ориентацию самого типа философствования: оно теперь немыслимо без оглядки на «древних», на авторитеты, между которыми и с которыми необходимо установить согласие. Эта ориентация постепенно стала главной в платонизме, все более ориентированном на толкование текстов основателя школы.
Luck G. Der Akademiker Antiochus. Berni; Stuttgart, 1953. Metre H.J. Philon von Larissa und Antiochos von Askalon // Lustrum 28-29, 1986-1987.
Lueder A. Die philosophische Personligheit des Antiochos von Askalon Gottingen, 1940; Dillon J. The middle Platonists. London, 1977; Glucker J. Antiochus and the Late Academy. Gottingen, 1978; Barnes J. Antiochus of Ascalon // Philosophia togata. Essays on Philosophy and Roman Society. Oxford, 1989; Gorier W. Antiochos aus Askalon Grundriss der Geschichte der Philosophie. Basel, 1994. Bd 4: Die Hellemstische Philosophie.
Ю.А. Шичалин
АНТИПСИХИАТРИЯ — медицинское и социально-политическое движение, возникшее в 1960-х гг. в Великобритании в результате деятельности группы психиатров, развернувших критику психиатрической теории и практики клинической психиатрии. Термин был предложен Д. Купером; идеи А. нашли наибольшее развитие в трудах Р.Д. Лэйнга. Начиная с Международного конгресса по диалектике освобождения (1971) А. превратилась в «контркультурное» политическое движение, примыкающее к «новым левым». Наряду с политическими лозунгами («борьба с империализмом», «перманентная революция», «дезинтеграция буржуазной культуры») А. выдвинула требования «революции в психиатрии» и «революции безумия». В США близкие А. идеи выдвигались в 1950—1960-е гг. Т. Шашем, во Франции — М. Фуко. Исследования «шизофрено-генных семей», ситуаций «двойной связи», проводившиеся в амер. «социальной психиатрии» (Г. Бейтсон и др.), социологические работы Э. Гоффмана, идеи фрейдо-марксизма (Г. Маркузе, Э. Фромм) оказали прямое влияние на британскую А. Основными источниками для теоретиков А. были феноменологическая психиатрия, «экзистенциальный анализ» Л. Бинсван-гера и «экзистенциальный психоанализ» Ж.П. Сартра. Согласно Лэйнгу, теоретические конструкции естественных наук, бихевиоризма и опирающейся на них психиатрии ничего не говорят нам о личности пациента, дают искаженное представление о его внутреннем мире. Единственной возможной формой постижения личностного «бытия-в-мире» является, по Лэйнгу, экзистенциальная феноменология; герменевтическое «постижение», эмпатия противопоставляются им «психиатрическому жаргону». «Безумие» признается той характеристикой межличностных отношений, которая находится в зависимости от понятности или непонятности суждений и действий др. человека. Гипотетические конструкции психологии и психиатрии могут быть применены только после соответствующей оценки индивида. Мир психотика является, согласно А., столь же осмысленным, как и мир психиатра, феноменологическое описание и экзистенциальный анализ выявляют особенности конституирования мира «онтологически небезопасными личностями», шизоидами. Результаты исследования «шизофрено-генных семей» в дальнейшем были перенесены на широкие социальные группы. Согласно А., при выходе индивида за пределы групповой «системы фантазии» на него навешивается ярлык «психотик». Т.о., психиатрия оказывается той социальной инстанцией, которая берет на себя карательные функции. Вместо карательных ин-тов (клиник), согласно А., должны существовать терапевтические общины, где люди, познавшие подлинное бытие и совершившие «путешествие по внутреннему пространству», могли бы помочь начинающим «психотикам». На практику психиатрии влияние А. было незначительным, она не была принята медицинским сообществом. Значительным было воздействие идей А. на ряд гуманитарных наук, на общественное мнение, поскольку представители А. поднимали важные вопросы легитимации власти врача над пациентом, связи психиатрии с различными социальными ин-тами, с технической цивилизацией в целом.
АНТИТЕЗИС (греч. antithesis — противоположение) — положение, суждение, противопоставляемое тезису. У И. Канта А. есть негативный член антиномии разума. У Г.В.Ф. Гегеля А. — вторая фаза диалектического процесса, отрицающая первую его фазу (тезис) и подготавливающая возникновение третьей фазы развития (синтеза), показывающей лишь частичную истинность как тезиса, так и А. и преодолевающей их оба. В логике А. — отрицание тезиса, используемое в косвенном доказательстве: установление ложности А. позволяет на основе закона исключенного третьего заключить, что выдвинутый тезис является истинным.
АНТИУТОПИЯ — в художественной литературе и в общественной мысли такие представления о будущем, которые в противоположность утопии отрицают возможность построения совершенного общества и предрекают, что любые попытки воплотить в жизнь такое общество неизбежно ведут к катастрофическим последствиям. Искаженная, перевернутая утопия иногда называется также «дистопией»; этот термин может обозначать и представление, что какое-то имеющееся, весьма несовершенное общество и является как раз осуществлением самых высоких социальных мечтаний.
Антиутопические настроения сквозят уже в сатирических произведениях Дж. Свифта, Вольтера, С. Батлера, М.Е. Салтыкова-Щедрина, Г.К. Честертона и др. Однако цельные А. появляются только в нач. 20 в., когда на историческую арену выходят коммунизм и национал-социализм, возникают тоталитарные режимы, становится реальной угроза новой мировой войны. Популяризации жанра А. в дальнейшем способствовало и обострение глобальных проблем. Типичными А. являются романы Е. Замятина «Мы», О. Хаксли «Этот прекрасный новый мир» и «Обезьяна и сущность», Дж. Оруэлла «Ферма зверей» и «1984», А. Кёстлера «Мрак в полдень», Л. Мэмфорда «Миф о машине», Р. Хейлбронера «Исследование видов человечества на будущее», М. Янга «Возвышение мерито-кратии», У. Голдинга «Повелитель мух» и др. К А. примыкают романы-предупреждения Дж. Лондона, К. Чапека, А. Франса, Р. Брэдбери, А. Азимова и др., описывающие опасности, подстерегающие общество в будущем.
АНТИФОН (Antifon) (5 в. до н.э.) — др.-греч. философ-софист. Занимался астрономией, метеорологией. В области математики А. пытался решить задачу на квадратуру круга, однако допустил столько ошибок, что в древности сложилась поговорка — «ошибка А.». Сочинения А. — «Истина», «О согласии» — не сохранились. Для А. веления природы и требования закона антагонистичны. Источник всех бед в том, что законы заставляют людей поступать вопреки своей природе: «многие [предписания, признаваемые] справедливыми по закону, враждебны природе [человека]», поэтому «человек будет извлекать для себя наибольше пользы, если он в присутствии свидетелей станет соблюдать законы, высоко чтя их, оставаясь же наедине, без свидетелей, [будет следовать] законам природы. Ибо предписания законов произвольны (искусственны), [веления же] природы необходимы». Предписания законов — результат соглашения людей, а не возникшие сами собой порождения природы, веления же природы — самовозникшие врожденные начала, а не продукт соглашения людей между собой. А. — родоначальник договорной теории происхождения гос-ва. Рабство — общественное установление, противоречащее природе: «По природе мы во всех отношениях равны, притом [одинаково] и варвары, и эллины, ведь всех людей нужды от природы одинаковы, мы все [одинаково] дышим воздухом через рот и едим мы все [одинаково] при помощи рук».
Фрагменты: Маковельский А.О. Софисты. Баку, 194). Ч. 2; Diets H., Kranz W. (Hrsg.). Die Fragmente der Vorsokratiker. Berlin, 1952. Bd 2.
АНТИЦИПАЦИЯ (от лат. ante — прежде, capere — схватывать) — предвидение или предвосхищение будущих событий, являющееся непосредственным и не представляющее собой вывода из др. знания. А. отличается как от ожидания, опирающегося на вероятностное умозаключение от прошлого к будущему, так и от предсказания, являющегося дедуктивным объяснением будущих явлений на основе известных общих принципов.
У стоиков и эпикурейцев А. — это врожденные идеи. У Лукреция, в схоластике, у Ф. Бэкона, Г.В. Лейбница и др. термин «А.» означает предположение (гипотезу), не имеющее подтверждения. В психологию понятие «А.» введено В. Вундтом и обычно означает либо ожидание организмом определенного положения вещей, либо предвосхищение результатов действия до его осуществления.
АНТИЧНАЯ (ДРЕВНЯЯ) ЗАПАДНАЯ ФИЛОСОФИЯ — средиземноморская проевропейская греко-латиноязычная философия рабовладельческих обществ Др. Греции, Египта македонской династии Птолемеев, Римской республики и поглотившей вышеназванные регионы Римской империи. А.з.ф. творилась на протяжении двенадцати веков — с 6 в. до н.э. по 6 в. н.э.
Ей предшествовала двуликая про/пред/философия, чье начало уходит в глубину веков с ее двумя противоречивыми сторонами. Это 1) художественно-мифико-религиозный мировоззренческий комплекс (ХМРМК) — плод в основном мировоззренческого воображения, результат «великой метафоры» — переноса на природу внешних свойств человека и родового общества (антропосоциоморфизм), благодаря чему образуется сверхприродный мир мифов, и 2) реальное жизнеобеспечивающее знание — плод практического рассудка, интеллекта, логоса как «разумного слова» в отличие от мифообразующего «мифоса».
Органически же А.з.ф. непосредственно предшествовала «профилософия». Профилософия — результат возрастающего воздействия на ХМРМК второй части профилософии, выразившейся у Гомера в реалистическом описании антропосных (люди — люди), мифико-антропосных (боги — люди) и даже мифических (боги — боги) ситуаций, в «земных» реальных знаниях, в описании производственного процесса, в культе разумности; у Гесиода — в описании годичного цикла земледельческих работ («Труды и дни»), в практической мудрости («меру во всем соблюдай и дела свои вовремя делай!»), получившей развитие у «семи мудрецов».
В результате этого воздействия в ХМРМК зарождаются такие элементы философии, как: в гомеровском э посе —демифизация генетического первоначала: Океан — не только в паре с Тефидой «предок богов», но и пресноводная река, от которой «все происходит»; идея абстрактной судьбы-мойры, подчиняющей себе самих богов, богоборчество; у Гесиода — педантичная, хотя все еще генеалогическая систематизация богов и как следствие — увядание мифического образа, демифизация первоначала (Хаос как космическое зияние) и второй ступени теогонии («широкогрудая Гея» — земля, «сумрачный Тартар» — подземелье, «прекраснейший Эрос» — вселенская любовь, «черная Нюкта» — ночь, «угрюмый Эреб» — мрак — все они на этой ступени — почти уже абстрактные стихии), подход к идее субстанции (хаcма — «великая бездна», где «залегают один за другим концы и начала страшные, мрачные. Даже и боги перед ними трепещут»); в орфизме — демифологизация первоначала (Ночь, Вода, Время и др.) и некоторых ступеней теогонии; у Ферекида — вечность первоначал: «Зас (Зевс) и Хронос (время) были всегда, а вместе с ними Хто-ния» (земля).
Генезис А.з.ф. следует понимать не как ошибочное «от мифа к логосу», а как истинное «от мифа к философеме благодаря логосу».
Для А.з.ф. характерны: антимифическая направленность, достигающая уровня мифологии как разумного слова о мифике; рационализм, опирающийся на не имеющую себе равных в Др. мире логику Аристотеля; связь с науками; распадение этой философии в ее, правда, развитых формах на филос. материализм (Левкипп, Демокрит, Эпикур, Лукреций, перипатетик Страбон и др.) и филос. идеализм (Платон, Аристотель, неоплатоники Плотин, Ямвлих, Прокл и др.).
Однако антимифическая направленность этой философии ослаблена ее собственной мирской теологией даже у материалистов (Эпикур и Лукреций допускали существование богов); ее рационализм страдает умозрительностью при недоразвитости эмпиризма при отсутствии эмпирического эксперимента; связь с науками со временем ослабевает, отчего и происходит угасание философии, что приводит философию в состояние демифизации; материализм ограничивается кругом природных явлений.
За немногими исключениями (софист Антифонт: «По природе мы во всех отношениях равны, притом [одинаково] и варвары, и эллины», софист Алкидам: «Бог создал всех свободными, природа никого не сделала рабом») греко-римские философы принимают рабство и рабовладение как естественное явление (Демокрит: «Рабами пользуйся как частями тела: каждым по своему назначению»).
А.з.ф., как и все древнезападное рабовладельческое общество, отличается такой замечательной чертой, как завершенность. Она подобна организму с его естественным жизненным циклом: рождение, рост, расцвет, упадок и увядание. Аналогично история А.з.ф. распадается на четыре периода с довольно четкой границей между вторым и третьим периодами и размытыми границами между первым и вторым, третьим и четвертым.
Впервый период — в период рождения (6 в. до н.э.) первичная философия (протофилософия, ее отличие от просфилософии в том, что в просфилософии в общем мифическом контексте содержатся элементы философии, в протофилософии в общем филос. контексте — рудименты мифики) сочетала в себе общую антимифическую направленность с вышеназванными рудиментами мифики.
Антимифическая направленность особенно явна у Гераклита: «Гомер заслуживает изгнания и наказания розгами», «многоучитель» Гесиод не понял, что день и ночь суть одно, «...что у них [у людей] за ум и что за разум! Они верят народным певцам...» и у Ксенофана: «Все, что есть у людей бесчестного и позорного, приписали богам Гомер и Гесиод: воровство, прелюбодеяние и взаимный обман».
Существует проблема начала А.з.ф. С легкой руки Аристотеля А.з.ф. принято начинать с Фалеса, тогда как Диоген Лаэртский начинает историю философии с Мусея и Лина, которых обычно относят к «предфилософской традиции». «Мусей, сын Евмолпа, первый, по преданию, учил о происхождении богов и первый построил шар; он учил, что все на свете рождается из Единого и возвращается в Единое». «Лин, по преданию, был сыном Гермеса и музы Урании; он учил о происхождении мира, о путях солнца и луны, о рождении животных и растений. Поэма его начиналась так: «Было время, когда все в мире явилося вместе...»... Вот таким образом началась у эллинов философия, само имя которой чуждо варварской речи».
К периоду зарождения принадлежат учения ионийцев: милетские философы Фалес, Анаксимандр, Анаксимен и гордый одиночка Гераклит, италийцев («Великая Греция»): Пифагора и ранних пифагорейцев, Ксенофана, Эмпедокла. Происходит зарождение филос. терминологии. Первоначало всего сущего понимается уже не только как генетическое начало во времени (Океан у Гомера, Хаос у Гесиода), но и как вневременное основание всего сущего (хюпокейменон в Греции, позднее субстанция в Риме). Это вода у Фалеса, апейрон у Анаксимандра, воздух у Анаксимена, огонь у Гераклита, земля у Ксенофана, апейрон и перас у пифагорейцев; однако Фалесова вода разумна, из Анаксименова воздуха рождаются души и боги, Гераклитов огонь подчинен вселенскому разумному слову-логосу, Ксенофанова земля управляется вселенским разумом-богом.
Формирование А.з.ф. заканчивается у ученика Ксенофана Парменида, отвергнувшего как мнимую физическую чувственную картину мира и поднявшегося до абстрактных понятий: «бытие», «небытие», «мышление». Существует только бытие, но бытие есть бытие лишь в той мере, в какой оно мыслимо, небытие немыслимо, а следовательно, не существует.
Второй период — период расцвета и зрелости А.з.ф. (5—4 вв. до н.э.) начинается с перемещения центра филос. мысли в Афины: иониец Анаксагор, афиняне Сократ и Платон, стагирит Аристотель. На Афины ориентировались и софисты (Протагор был там даже приговорен к смерти, но в отличие от Сократа спасся). Софисты поставили в центр филос. мысли человека (Протагор: «Человек — мера всех вещей»). Софисты разделили естественное и общественное. Часто то, что запрещено обществом, противоречит естественной природе человека, отчего люди становятся несчастными. Но, в отличие от природы, людей можно обмануть. Поэтому надо следовать природе тайком (Антифонт).
Особняком стоит Демокрит: «Я прибыл в Афины, но никто меня здесь не узнал».
Почти все философы этого периода приняли основополагающий тезис Парменида о том, что только бытие существует, а в динамике — формулу его последователя ионийца Мелисса: «Из ничего никогда не может возникнуть нечто» (в более поздней лат. формулировке: «ex nihilo nihil fit» («из ничего не бывает ничего»), но тем не менее допускали небытие в относительном смысле, в противном случае были бы немыслимы ни множество, ни движение (на что смело пошли и Парменид, и его ученик Зенон с его апориями (немыслимостями) движения и множества), ни даже заблуждение, о чем говорил Платон. У Левкиппа и Демокрита небытие — физическая пустота, у Платона — порождающие из себя путем геометрического структурирования стихии (земля, вода, воздух и огонь), «хора» — пространство («Тимей») или «иное» («Софист»). У Аристотеля небытие — «стерезис» — лишенность и «дюнамис» — возможность. Платон противопоставил физическим атомам Демокрита (которого он ни разу не называет по имени) свое учение о духовных атомах-идеях как вечных и неизменных потусторонних эталонах и образцах для множеств существенно сходных вещей и явлений в реальном (для Платона нереальном) чувственном мире. Аристотель, отказавшись от платоновского термина «идея» и заменив ее на «морфэ» (при сохранении платоновского «эйдоса»), свел формы лишь к формам автономно существующих благодаря вечной материальной причине видов вещей (у Платона это «минимально общее»). Род существует через виды.
И Платон, и Аристотель создали собственную мирскую теологию: у Платона бог — демиург («демиургос» — ремесленник), труженик, он создатель и младших богов, и космической души, и космоса («Тимей»), и душ (с помощью младших богов) всех живых существ. Бог Аристотеля — эгоистически замкнутое на себе само-себя-мыслящее мышление. Тем не менее бог Аристотеля — перводвигатель.
Философия отличается, по Аристотелю, от наук тем, что если науки ищут причины и исследуют части бытия, то философия ищет первопричины и исследует бытие как таковое; все науки более необходимы, чем философия, но лучше нет ни одной. Для Аристотеля характерен крайний телеологизм: из четырех первопричин (материальной, формальной, движущей и целевой) главная — целевая. Высшая цель всего сущего — свое благо.
Аристотель подверг критике грандиозный коммунистический проект Платона («Государство»): «прекрасный город» без собственности, семьи и под управлением философов, заметив, что «одна мысль о собственности доставляет несказанное удовольствие» и что «общее дело все сваливают друг на друг» («Политика»).
Третий период в истории А.з.ф. приходится на эпоху эллинизма, когда благодаря завоевательным походам великого македонца греческая культура и цивилизация выплеснулась в Сев. Африку (Египет Птолемеев со столицей Александрией) и в Зап. Азию (Царство селевкидов со столицей в Антиохии, Пергам). В египетской Александрии по инициативе и под покровительством Птолемеев возникает второй, после Афин, центр научно-философской мысли. В его основе александрийский Мусейон с библиотекой в несколько сот тысяч папирусных свитков. Ученые получают жалованье от гос-ва. Александрийская наука — это математики Евклид с его «Началами» («Стой-хейа»); Аполлоний, связавший воедино окружность, эллипс, гиперболу и параболу как разные сечения конуса; Гипсикл, введший в употребление на основе вавилонской шестидесятеричной системы градусы, минуты и секунды; географ Эратосфен, остроумно и довольно точно определивший окружность Земли; анатомы Эрасистрат, рассекавший живых преступников, и Герофил, обосновавший роль мозга как центра умственных способностей; опирающиеся на документы историки походов Александра: Клитарх Александрийский, Аристобул Кассандрийский и др.; филологи Зенодот Эфесский, Аристофан Византийский, Аристарх Самофракийский, Каллимах Киренский — создатель искусственной и ученой поэзии (александризм), Аполлоний Родосский с его «Аргонавтикой» и др. К александрийской науке примыкали физик и математик Архимед Сиракузский, Коперник Др. мира — Аристарх Самосский.
Продолжала существовать школа Платона «Академия», принявшая в сер. 3 в. до н.э. псевдоплатоновское умеренное скептическое направление (пробабилизм, от лат. probabilis — вероятный, правдоподобный, возможный): истины нет, есть более или менее вероятные полуистины (однако «страшней неправды только полуправда») у Аркесилая, Лакида, Карнеада Киренского. Радикальный скептицизм (из двух противоречащих суждений ни одно не более истинно, чем другое) развивали Энесидем и Агриппа.
Продолжала существовать перипатетическая школа Аристотеля Ликей. Теофраст — человек «отменной разумности и трудолюбия» (Диоген Лаэрт-ский) — не имел ни жены, ни детей, ибо «невозможно в равной мере служить и книгам, и жене». Часть его трудов сохранилась. Он — «отец ботаники». Страбон — материалист: все объяснимо естественными причинами, главная сила в природе — сила тяжести. Перипатетики Дикеарх, Аристоксен, Евдем внесли большой вклад в древнюю науку (см.: Перипатетики).
Киники (после доэллинистического Антисфена Диоген Синопский, Кратет Фиванский, Гиппархия и Мет-рокл, Онесикрит и Фелиск, Бион Борисфенский и Телем Мегарский и др.) показывали пример опрощения как путь к свободе и обосновывали его теоретически. «Кюникэ философиа» («собачья философия») стояла на «аскесис» — закаливание, «апайдеусиа» — воинствующее бескультурье и «аутаркейа» — самодостаточность. Киренаики (основатель Аристипп Киренский, кроме того, дочь Арета, внук Аристипп Младший — Метродидакт — «обученный матерью», Феодор-атеист, Анникерид, Гегесий и др.) проповедовали как высшую ценность наслаждение (гедонизм), а при невозможности его — самоубийство. Киники и киренаики — сенсуалисты, существует только единично-конкретное (против Платона: «Лошадь я вижу, а «лошадность» не вижу»). Мегарики (доэллинистические Евклид Мегарский, Евбулид Милетский, эллинистические Диодор Кронос, Стильпон Мегарский и др.) учили, что реально только общее, а наиболее реально всеединое, оно же благо.
В период эллинизма возникают «Сад» Эпикура и Стоя. Эпикур, опираясь на атомизм Левкиппа и Демокрита, новаторски учил о первоначально параллельном падении атомов в бездонной пустоте под влиянием их веса и о самопроизвольном их отклонении, без чего невозможно было бы образование космических вихрей, а из них неисчислимых миров, что в этике выразилось в образе наделенного свободой воли самопроизвольного эпикурейского мудреца. После Эпикура выделяются атомисты Филодем в Геркулануме и Лукреций в Риме.
Старшие стоики (Зенон из Китиона, Клеанф, Хрисипп и др.) сравнивали этику с желтком или плодами, физику с белком или плодовыми деревьями, логику со скорлупой или с оградой сада, т.е. считали, что философия без логики невозможна. Стоическая логика (они ввели само это слово) широка. Это учение и об обозначающем: знаки и слова (грамматика), и об обозначаемом: представления и стихийные понятия, возникающие извне на основе чувственных данных в первоначально чистой душе ребенка. Стоик стоек (игра слов) во всех бедах. Стоический мудрец бесстрастен, он различает зависимое (нравственное совершенство) и независимое (жизнь и смерть, здоровье и болезнь, богатство и бедность, слава и бесславие, красота и безобразие и т.п.) от него и безразличен (адиафора) к последнему. Свобода — познанная умом и признанная волей необходимость («Судьбы ведут того, кто хочет, и тащат того, кто не хочет» — Клеанф). Средняя Стоя (Панетий, Посидоний) эклектична.
В период эллинизма философия проникает в республиканский Рим (эллинофильский кружок римского полководца Сципиона Младшего и его друга Гая Лелия, греч. посольство в 156/155 до н.э. из пяти философов), встречая сопротивление консерваторов (Катон Старший). Громадную роль в этом распространении сыграл Цицерон, начавший создание лат. филос. терминологии.
Четвертый период — А.з.ф. в Римской империи, в гoc-ве остготов Теодориха и в ранней Византии Юстиниана. Рим. стоики Сенека, Эпиктет и Марк Аврелий свели философию к роли морализирующей утешительницы среди жизненных невзгод. Эпиктет учил, что от человека зависит лишь его отношение к жизненным ситуациям. Император Марк Аврелий был как бы распят между острым переживанием быстротекучести и бессмысленности жизни с ее однообразием и положительным долгом рим. гражданина с его моральными ценностями.
Плотин систематизировал дуалистическое учение Платона (у Платона материя совечна демиургу и идеям) в направлении последовательного иррациона-листического (высшее состояние человека — экстаз) мистического идеализма. Надбытийное и сверхумное Единое, оно же Свет и Благо, истекая (позднелат. emanatio — истечение) без утраты (ненаучная аналогия со свечением Солнца, которое якобы ничего не теряет), производит (но не во времени, а вечно иерархически) Космический Ум, он же вместилище идей, затем Космическую Душу (она же вместилище всех душ), затем Природу и, наконец, Материю, которая всего лишь угасание Первосвета. Человек в меру своей антителесной духовности способен вознестись до Единого в состоянии экстаза и переживать его в своей душе.
Последователи Плотина — Порфирий, Ямвлих, Прокл, Аммоний, Дамаский (последний схоларх Академии), Симпликий — детализировали учение Плотина в направлении дальнейшей его мифизации.
Трагическая гибель женщины-философа Ипатии от рук религиозных фанатиков в Александрии в 415; казнь Боэция (с его «Утешением философией» как последним значительным филос. текстом А.з.ф.) в гос-ве Теодориха в 524; закрытие Юстинианом в Афинах в Академии — четкие вехи умирания А.з.ф. в Средиземноморье.
А.Н. Чанышев
АНТРОПОЛОГИЗМ (от греч. anthropos — человек, logos — слово, понятие, учение) — основополагающая черта некоторых филос. концепций, сводящих все проблемы философии к проблемам человека. Впервые этот принцип был сформулирован И. Кантом, когда он три известных вопроса философии свел к четвертому, с его т.зр. основополагающему: «Что такое человек?» В учении Л. Фейербаха человек — единственный, универсальный и высший предмет философии. Антропологический принцип — исходная точка философии Н.Г. Чернышевского, последователя Фейербаха. А. был реакцией на схоластическое конструирование метафизических сущностей типа субстанции или абсолютного духа. Сведение философии к деятельности человека, к живому пониманию, к опыту человеческого сознания значительно способствовало развитию филос. мысли. И в то же время в философии всегда шла борьба между А. и попытками его преодоления. С одной стороны, сохранялось стремление утвердить центральное положение философской антропологии среди др. областей философии, а с другой — противники антропологии снова и снова указывали на то, что человек вовсе не есть центр Вселенной, что он не «господин» сущего. В 20 в. антропологический принцип все более обнаруживает свою недостаточность, становится тормозом развития философии. Он привел, по словам М. Фуко, к тому, что философия погружается в новый сон, но уже не догматизма, а антропологии. Для понимания сущности человека необходим анализ метафизических оснований его существования, анализ, недоступный сегодняшней антропологии (М. Хайдег-гер), необходим выход за пределы человека как продукта Культуры Нового времени (Фуко).
Фейербах Л. Избр. философские произв.: В 2 т. М., 1955; Фуко М. Слова и веши. СПб., 1994; Хайдеггер М. Кант и проблемы метафизики. М., 1997.
АНТРОПОЛОГИЯ ПОЛИТИЧЕСКАЯ — раздел политической науки, предметом которой является «человек политический».
Сложились две традиции в истолковании А.п.: с одной стороны, ее понимают как исследование специфики управленческих и властных отношений в архаических обществах, с другой — как исследование человека политического как особой ипостаси, отличной от «экономического человека» и др. функционально-ролевых проявлений общественной сути современного человека.
Первая традиция наследует установки культурной антропологии (этнологии) и делает акцент на сравнительных методах. Предметом ее внимания и одновременно ценностью, которую она отстаивает, является культурный плюрализм мира и культурная специфика. В ней используется культуроцентристский метод, приписывающий духовно-религиозному ядру культуры статус своего рода «базиса», или смыслообразующего начала, которое предопределяет скрытое единство всех видов практики данного общества (холизм). Этот вид А.п. интересует специфический для данного культурного региона тип культуры властных отношений, пронизывающей все проявления общественной жизни. Все архаические общества объединяются двумя особенностями: отсутствием строгой специализации и дифференциации ролей, подчиненных единой властно-патриархальной вертикали, и приматом «естественного» начала над договорным.
Власть здесь выступает как «досоциологическая» категория, имеющая либо космологическую основу всеобщей вселенской иерархии, либо мистическо-религиозный смысл. Поэтому ни легитимность власти, ни ее место в системе общественных отношений в этих культурах не проблематизируются и не выступают в форме дискурса или предмета торга.
А.п. первого типа, вышедшая из культурной антропологии, наследует трудности и парадоксы последней. С одной стороны, предполагается, что все политические культуры, отличающиеся от современного зап. эталона, являются архаическими и в этом качестве неадаптированными к современности и подлежащими модернизации. С др. стороны, проповедуется принцип культурного многообразия мира, что требует ценностной реабилитации незападных культур.
Модернизационная парадигма строится на двух дихотомиях: делении мира на ведущих и ведомых, и праве «авангарда» указывать остальным и направлять их; делении культур («ментальностей») на передовые и отсталые, подлежащие преобразованию и «чистке».
Оба эти постулата оспариваются современной демократической системой ценностей. Наделение целых социальных групп, стран и народов статусом воспитуемых и ведомых оскорбляет их достоинство и не может быть принято. В свою очередь, ценности культурного плюрализма создали основу для реабилитации незападных культур, все более признаваемых уже в качестве не отстающих, а отличных, своеобразие которых обогащает человечество альтернативными моделями развития. А.п. первого типа одновременно и тяготеет к этой новой системе ценностей, и все еще сохраняет европоцентристское сомнение относительно приспособляемости незападных культур к современности. По-видимому, это противоречие вообще не может быть разрешено в рамках одной только политической теории. Требуются прорыв в области философии истории, качественно новая интерпретация перехода от индустриального общества к постиндустриальному, раскрытие на этой основе новой затребованности культурного разнообразия и новых возможностей реабилитации архаики. Эти проблемы не получили разрешения в концепциях А.п. указанного культурно-антропологического направления (Ж.В. Лапьера, Э. Морена, С. Московичи). Всех их роднит критика социо-центризма в понимании политики и власти; они полагают, что власть — феномен не только социальный, относящийся к человеческому обществу, что он коренится в более общем «порядке природы», в первую очередь живой. Поэтому А.п. в данной традиции понимается как междисциплинарное течение, объединяющее усилия экологов, биологов, этологов, географов, культурологов.
А.п. этого типа выступает в рамках современного политического сообщества как субкультура, взбунтовавшаяся против социологического редукционизма. Она предпринимает усилие, обратное тому, которое совершила социология: возвращает человеку политическому чувство причастности более общему природно-космическому порядку. В этой традиции снова резко повышается методологический статус категории пространства: пространственная (географическая) принадлежность рассматривается как отнюдь не меньший фактор дифференциации политических систем и типов поведения, чем такие факторы, как уровень экономического развития, степень урбанизации, индустриализации, секуляризации. Эта новая «привязанность к пространству» сближает А.п. первого типа с др. заново активизирующимся направлением — геополитикой.
Вторая традиция в рамках А.п. роднит ее с такими течениями, как социальная феноменология, понимающее знание и теория жизненного мира, защищающими человека от наступления «постчеловеческого» мира «больших систем» и организаций.
В центре внимания данного направления находится проблема несоответствия и несводимости двух измерений политики: функциональной эффективности и ценностной аутентичности.
В первом измерении главной теоретической проблемой является эффективность политической системы и, в первую очередь, эффективность власти. Этот тип озабоченности олицетворяет фигура Н. Макиавелли. Общие и специальные вопросы политической теории, касающиеся эффективности политической интеграции и легитимизации власти, системы «сдержек и противовесов», систем принятия решений, административно-государственного управления и т.п. в целом наследуют данную парадигму политического функционализма. А.п. второго типа противопоставляет этому др. ряд критериев, исходящих из важной проблемы: насколько институциональные и функциональные особенности и устремления политики соответствуют человеческой природе и человеческому благу. А.п. в данном случае по-своему требует уступок от социологического детерминизма, поскольку подчеркивает природное достоинство человека и его неотчуждаемые права. Т.о., посягательствам общества на личность ставятся пределы, в основе которых лежит надсоциологический статус человека. Хотя этот статус не всегда проявляется в онтологическом плане (Бог или Природа наделяет человеческую личность высшими прерогативами), он является основой гуманистического пафоса А.п. второго типа. Параллельно такому повышению статуса человека соответственно понижается статус различного рода политических систем и ин-тов — оспариваются их видимая самодостаточность и способность функционировать в автоматическом режиме, т.е. помимо тех творческих интерпретаций и волевых усилий, которые некому совершить, кроме свободной личности. Если человек не одушевит «живой водой» своего неподдельного участия ин-ты и учреждения, они засохнут на корню. Как пишут П. Бергер и Т. Лукман, «социальный порядок является продуктом прошлой человеческой деятельности и существует до тех пор и постольку, поскольку человеческая активность продолжает его продуцировать. Никакого другого онтологического статуса ему приписать нельзя».
Т.о., А.п. второго типа разоблачает институционалистский фетишизм системной политологии, ориентирующейся на создание «самоналаживающихся» систем, а значит на то, чтобы впредь обходиться «без человека». Этим фетишизмом отчасти охвачено и современное либеральное сознание, слишком полагающееся на рынок как панацею от всех бед. В своей декадентской стадии либерализм порождает теории, призванные ответить, как устроить мир, чтобы впредь он обходился без человеческого энтузиазма, не требовал веры и воли, напряженных усилий и творчества. Это выдает «рациональное сомнение» в человеке, которым классический либерализм никогда не страдал. А.п. второго типа осуществляет реабилитацию человека и доказывает, что в принципе невозможно найти форму общественного устройства, независимую от человеческих качеств.
Несмотря на свою «архаическую» ценностную приверженность, эта ветвь А.п. доказала аналитическую и прогностическую эффективность и способность конкурировать по этому критерию с системно-функциональной школой в политологии. Это ярко проявилось в прогнозировании судеб тоталитарного режима. Аналитики системно-функциональной ориентации говорили о необычайной стабильности этого режима в условиях отсутствия какой бы то ни было оппозиции, всесилия машины сыска и устрашения, тотальности системы манипулирования сознанием. Хрупкости демократических режимов они противопоставляли устрашающую монументальность тоталитаризма. Напротив, аналитики политико-антропологического направления строили свои прогнозы на том, что тоталитарный режим противоречит «природе человека», посягает на его природное достоинство, стремление к счастью, самовыражению и свободе. На этом основании они и выносили свой приговор тоталитаризму. Как известно, история рассудила спор в их пользу. Этот пример свидетельствует о том, что «ценностный уклон» А.п. не является фатальным препятствием для ее аналитической зоркости.
Гаджиев К.С. Политическая наука. М., 1996; Панарин А.С. Философия политики. М., 1996; Сорокин П.А. Главные тенденции нашего времени. М., 1997; Ивин А.А. Философия истории. М., 2000.
А.С. Панарин
АНТРОПОЛОГИЯ ТЕЛА — одна из дисциплин, входящая в общее направление социальной и культурной антропологии. Основные принципы выделения А.т. в отдельную антропологическую дисциплину следующие. Человеческое общество есть не искусственное понятие, созданное разумом, но «система активных сил» (Э. Дюркгейм), социобиологический и культурный феномен, результат эволюционного процесса. Человеческое тело включено в производство многих сложнейших социокультурных и познавательных функций и является частью социальной жизни. Картезианский принцип механического разделения сознания («души») и тела потерял действенность как инструмент антропологического познания. Физиология движения Н. Бернштейна, кинезика Р.Л. Бердвистеля и проксимика Е.Т. Халла представляют собой микроскопический анализ человеческого движения в зависимости от чисто физиологических или культурных детерминаций; демография и популяционная генетика соотносятся с моделями поведения больших групп и относятся к области макроскопического анализа. А.т. как дисциплина обретает свой объект исследования на пересечении этих двух дополняющих типов анализа.
Все телесные функции — состояния, виды движений, ритмы, порядок чувствований и ощущений — неотторжимы от социальной жизни, т.е. от полной включенности человеческого тела («организма») не только в самое элементарное движение, но и в разнообразные формы пространственно-временных, психосоматических, перцептивных, коммуникативных, символических и познавательных процессов. А.т. занимается исследованием всех областей социальной жизни (предельно широко понимаемой), где так или иначе проявляются значимые функции тела, т.е. влияющие или подчас определяющие развитие того или иного социокультурного процесса, феномена или поведения.
The anthropology of Body. New York, 1977.
АНТРОПОЦЕНТРИЗМ (от греч. anthropos — человек, kentron — центр) — позиция, согласно которой человек является центром и высшей целью мироздания. А. предполагает рассмотрение вещей исключительно с т.зр. целесообразности, т.е. телеологически. К А. явно тяготел Сократ, существенные элементы А. есть в средневековой философии, а также в радикальном гуманизме, истолковывающем мир в терминах человеческого существования.
АПАТИЯ (от греч. apatheia — отсутствие страданий, бесстрастие) — термин стоицизма, обозначающий способность мудреца, руководствующегося стоическим нравственным идеалом, не испытывать радости оттого, что вызывает наслаждение у обычных людей, и не страдать от того, что страшит обычного человека. У мудреца, достигшего А., нет аффектов и страстей, он руководствуется только разумным нравственным законом.
АПЕЙРОН (от греч. apeiron — беспредельное, безграничное, безмерное) — единственное вещественное первоначало и первооснова всего сущего (Анаксимандр). Истолкования: «мигма» — смесь (земли, воды, воздуха и огня); «метаксю» — нечто среднее (между огнем и воздухом), нечто принципиально неопределенное и неопределимое как внутренне неразграниченное, безмерное.
А. вечен: «не знает старости», «бессмертен и неуничтожим». Будучи внутренне активным, А. в своем вращательном движении периодически выделяет из себя качества: влажное и сухое, холодное и теплое, чьи парные комбинации образуют землю (сухое и холодное), воду (влажное и холодное), воздух (влажное и горячее), огонь (сухое и горячее), а из них все вещи, чья взаимная агрессивность и нарушение чужой («несправедливость»), а тем самым и своей меры приводит к их периодической гибели («возмездие») в А. как безмерном.
АПЕЛЬ (Apel) Карл Отто (р. 1922) — нем. философ. Окончил Боннский ун-т в 1950. В 1962 — проф. ун-та в Киле, с 1969 — в Саарбрюкене, с 1972 — проф. философии в ун-те Франкфурта-на-Майне (с 1990 — почетный проф.). Испытал влияние М. Хайдеггера, Л. Витгенштейна и Ч.С. Пирса. Связывает переворот в философии 20 в. с перемещением трансцендентального в сферу языка, что ведет к переходу от одинокого картезианского Я к интерсубъективности, создаваемой коммуникативным сообществом. Ответом на этот «лингвистический переворот» должна стать трансцендентальная прагматика: вместо гипостазирования абстрактного субъекта или сознания (как у И. Канта), А., опираясь на Витгенштейна и Хайдеггера, предлагает другое априори — изначальную интерсубъективность сознания, невозможность соблюдения правил игры (философствования) в одиночку, которая открывает человеку смысл его бытия в мире. Первым уровнем интерсубъективности является предструктура понимания, телесное априори — досознательная понятность бытия-в-мире. Над ним надстраивается языковое априори, укорененное в неустранимости языка — этой «артикулированности мироощущения», — из работы сознания. Наконец, третьим элементом трансцендентальной прагматики является априори коммуникативного сообщества: с усвоением прагматических пресуппозиций и норм общения индивидуальное сознание становится интерсубъективностью. Нормы коммуникативного сообщества являются основой морального поведения и наук об обществе. Отказываясь от поиска метафизических оснований этики, А. предлагает исходить из реально действующих в повседневной жизни коммуникативных правил. Стремясь доказать универсальность последних, утверждает, что этическая рациональность лежит в основе всех др. форм рациональности: каузальной (наука), технологической (целенаправленное действие), герменевтической (понимание). Опора на коммуникативную «этику дискурса» позволяет, согласно А., преодолеть ложное противопоставление наук о природе и наук о духе, рационализма и иррационализма.
Die Idee der Sprache in der Tradition des Humanismus von Dante bis Vico. Bonn, 1963; Transformation der Philosophie. Frankfurt am Main, 1973. Bd 1—2; Die «Erklaren-Verstehen»-Kontroverse in transzendental-pragmatischer Sicht. Frankfurt am Main, 1979; Normative Begrundung der Kritischer Theorie durch Rekurs auf lebenswehliche Sittlichkeit? Frankfurt am Main, 1989.
Reese-Schafer W. K.O. Apel. Hamburg, 1990; Transzendental-pragmatik Apel. Frankfurt am Main, 1993.
АПОДИКТИЧЕСКИЙ (от греч. apodeiktikos — доказательный, убедительный) — достоверный, основанный на логической необходимости, неопровержимый. А. суждения впервые выделил Аристотель, противопоставивший их «диалектическим», т.е. вероятностным, суждениям, не исключающим возможности противоположного тому, что в них утверждается. Непреложная истинность А. суждений вытекает из того, что они являются следствиями доказательств, опирающихся на истинные посылки; вместе с тем характер А. суждения зависит от его содержания, а не от его формы и не может быть непосредственно усмотрен из нее.
В дальнейшем в традиционной логике все суждения были разделены по модальности, т.е. характеру связи между субъектом и предикатом, на три вида: вероятностные («S, вероятно, есть Р»), ассерторические («S есть Р») и A. («S необходимо есть Р»). Последние выражают необходимую связь субъекта и предиката, причем необходимость истолковывалась как физическая (онтологическая), а не логическая. Ассерторические суждения используются для констатации фактов, А. суждения выражают законы природы (напр., «Всякий металлический стержень при нагревании удлиняется»). В современной модальной логике термин «А.» не употребляется.
АПОЛЛОНИЧЕСКОЕ И ДИОНИСИЙСКОЕ — категории культуры, получившие филос. истолкование в работе Ф. Ницше «Рождение трагедии из духа музыки». Истоком этих категорий являются два божества искусств в Др. Греции — Аполлон и Дионис. Противоположность между ними обусловлена противоположностью между пластическим искусством образов и непластическим искусством музыки. Аполлон и Дионис — это разные миры: мир сновидения и мир опьянения. Аполлоническое (А.) начало — это чувство меры, самоограничение, свобода от диких порывов, мудрый покой бога — творца образов; дионисийское (Д.) — первобытный хаос и ужас, вакхический восторг, трепет опьянения и экстаза. Д. начало — это содержание, из которого черпает творец, глубинные интуитивные прозрения бездн бытия, А. — это форма, в которую художник облекает свои видения и прозрения. Если Аполлон — это разумное начало, то Дионис — начало инстинктивное. Любая культура — это органический синтез А. и Д. В Др. Греции это синтез мифа и музыки, породивший антич. трагедию. Но в любой культуре эти два начала не находятся в гармоническом единстве, всегда превалирует либо одно, либо др. Современная культура страдает, по Ницше, ослаблением Д. начала, человек этой культуры уже не может, отпустив поводья, ввериться своему инстинкту, он руководствуется только знаниями, он вынужден всюду таскать с собой невероятное количество камней знаний, которые при случае, как пишут в сказке, могут «изрядно стучать в желудке». Но в то же время Д. начало, не обузданное разумом, может в будущем вырваться на поверхность культуры, неся с собой хаос и разрушения.
Противоположность А. и Д. можно найти в философии А. Бергсона как противоположность рассудка и инстинкта (интуиции). О. Шпенглер сравнивал Д. начало с фаустовским, Д. элемент в искусстве ассоциируется с фаустовским, мужским, деятельным началом, а А. — с созерцательным, женским жизнечувствием. Учение З. Фрейда о сознании и бессознательном также близко к этой противоположности.
С т.зр. Ж. Делёза, Ницше, открыв Д. мир, первым преодолел субъективизм зап. философии, первым исследовал мир безличных, до-индивидуальных сингу-лярностей как мир свободной и несвязанной энергии. Он построил «дионисийскую, смыслопорождающую машину», где смысл и бессмыслица уже не противостоят друг другу, а соприсутствуют вместе внутри нового дискурса. Ницше открыл новые пути исследования глубины, пролил на нее новый свет, услышал в ней тысячи голосов и заставил все их говорить.
Ницше Ф. Рождение трагедии, или Эллинство и пессимизм // Ницше Ф. Соч.: В 2 т. М., 1990. Т. 1; Иванов В.И. Дионис и прадионисийство. СПб., 1994; Делёз Ж. Ницше. СПб., 1997; Фуко М. Theatrum philosophicum. Екатеринбург, 1998.
АПОЛОГИЯ (от греч. apologia — защита) — защита к.-л. или ч.-л., часто предвзятая; заступничество; защитительная речь. Напр., «Апология Сократа» Платона представляет собой проникнутое глубоким сочувствием изложение речи, произнесенной Сократом в свою защиту на суде, приговорившем его к смерти.
АПОРИЯ (от греч. aporia — затруднение, недоумение) — трудноразрешимая проблема, связанная с противоречием между данными опыта и их мысленным анализом. Наиболее известны А., сформулированные др.-греч. философом Зеноном Элейским. В А. «Ахилл» говорится о том, что быстроногий Ахилл не способен догнать медлительную черепаху, т. к., пока он пробежит разделяющее их расстояние, она проползет немного, пока он будет пробегать этот отрезок, она еще немного отползет, и т.д. А. «Дихотомия» говорит, что, прежде чем пройти весь путь, движущееся тело должно пройти его половину, а до этого — половину половины и т.д.; процесс такого деления бесконечен, поэтому тело вообще не может начать двигаться или, если оно уже движется, движение не может окончиться.
Эти и подобные им А. теперь признаются подлинными парадоксами, связанными, в частности, с описанием движения. А. близка к антиномии, но отличается от последней. Антиномия представляет собой обоснование двух несовместимых утверждений, одно из которых отрицает другое. А. же выдвигает и обосновывает положение, явно противоречащее опыту.
А. обычны и в современном мышлении. Всякий раз, когда принятая и хорошо апробированная теория вдруг резко расходится с достаточно твердо установленными фактами, можно говорить о возникновении затруднения, называвшегося в древности А. Напр., устойчивость мира является очевидным фактом. Одни и те же вещества постоянно выступают с одними и теми же свойствами, образуются одни и те же кристаллы, возникают одни и те же соединения и т.п. Вместе с тем, с т.зр. классической механики Ньютона, такая устойчивость является в принципе недостижимой. Н. Бор указывал, что именно размышление над данным затруднением заставило его отказаться от классической механики при объяснении внутреннего строения атома. Это противоречие между тем, что дано в наблюдении, и тем, что предписывает ньютоновская механика, является типичной А.
АППЕРЦЕПЦИЯ (от лат. ad — при, perceptio — восприятие) — осознанное восприятие. Термин введен Г.В. Лейбницем для обозначения схватывания умом своих собственных внутренних состояний; А. противопоставлялась перцепция, понимаемая как внутреннее состояние ума, направленное на представление о внешних вещах. У И. Канта А. означала изначальное единство сознания познающего субъекта, обусловливающее единство его опыта.
В психологии под А. понимается процесс, посредством которого новое содержание сознания, новое знание, новый опыт включаются в преобразованном виде в систему уже имеющегося знания.
АПРЕСЯН Рубен Грантович (р. 1953) — специалист в области моральной философии и нормативной этики. Окончил филос. факультет МГУ (1976), аспирантуру МГУ (1979). Преподавал в МГУ. С 1987 работает в Ин-те философии АН СССР (с 1992 — РАН). Доктор филос. наук (1993), проф. (2000).
Основное направление исследований А. было обусловлено его первыми работами, посвященными англо-шотландскому этическому сентиментализму 18 в. («Из истории этики Нового времени: Этический сентиментализм», 1986); выработанный в них под влиянием О.Г. Дробницкого подход к этическому исследованию был реализован им в более общих теоретических работах («Постижение добра», 1986; «Восхождение к морали», 1991, на исп. яз.). В монографии «Идея морали и базовые нормативно-этические программы» (1995) А., полемизируя с биологизаторскими и социологизаторскими этическими концепциями, определяет нравственность как совокупность ценностей и норм, ориентирующих человека на духовно возвышенное единение с Другим (с другими, с миром) — на идеал совершенства, обретаемого в милосердии. Предполагаемая и вменяемая моралью свобода рассматривается в качестве непременного, но тем не менее вспомогательного фактора моральности личности. Удовольствие, польза, совершенство и милосердие трактуются как «точки координат», вокруг которых фокусируется мир нравственных ценностей.
Историко-философские и историко-культурные изыскания привели А. к выводу о том, что идейное содержание понятия «мораль», которое концептуализируется и приобретает статус общего понятия в 17— 18 вв., исторически нарабатывается не только в рамках таких понятий, как «благо», «добродетель», «справедливость», но и иных, концептуально существенных для традиционной этики понятий, напр., «любовь», «дружба», а также «естественное право».
А. ведет также исследования по проблемам насилия и ненасилия, справедливой войны, благотворительности, любви.
Основы марксистско-ленинской этики: Учеб. пособие (в соавт. с А.А. Гусейновым, А.П. Скрипником). М., 1987; Мораль и рациональность [Ред.]. М., 1995; Опыт ненасилия в XX столетии: Социально-этические очерки [Ред.]. М., 1996; Гражданское участие: Ответственность, сообщество, власть [Ред.]. М., 1997; Этика: Учебник для вузов. М., 1998; Этика: новые старые проблемы (к 60-летию А.А. Гусейнова) [Ред.]. М., 1999; Этика: Энциклопедический словарь [Ред., совместно с А.А. Гусейновым]. М., 2001; Нравственные ограничения войны: Проблемы и примеры [Ред., совместно с Б. Коппитерсом, Н. Фоушином]. М., 2002.
АПРИОРИ И АПОСТЕРИОРИ (лат. a priori — из предшествующего, a posteriori — из последующего) — термины философии и логики. Априори — независимость знания, представления от опыта. Независимость от опыта может пониматься как: 1) независимость в значимости; 2) независимость в происхождении. Опыт может истолковываться как: а) любой, всякий опыт; б) опыт индивида в отличие от опыта человеческого рода; в) надындивидуальный опыт данной эпохи; г) актуальный опыт отдельного человека в его отличие от предшествующего опыта.
В связи с этими различениями возможны разные варианты значений априори: 1а) независимость от опыта связи субъекта и предиката в априорном синтетическом (И. Кант) и априорном аналитическом суждении (Кант, А. Мейнонг, М. Шлик), врожденное знание (отчасти Платон, Р. Декарт, Г.В. Лейбниц); 16) априорные представления индивида о пространстве и времени, понятийный каркас в априорной значимости для индивида (Г. Спенсер, К. Лоренц, Г. Фольмер, ряд марксистов) в отличие от апостериорной значимости для человеческого рода; 1 в) историческая априорность (М. Фуко, К. Хюбнер): парадигма определенной эпохи, набор аксиом эпистемы, задающих поле и принципы исследования и меняющихся вместе с эпохой; 1 г) обыденное употребление: предвидящее знание на основе предшествующего опыта с помощью аналогии и т.п.; 2а) чистые априорные представления: пространство, время (Кант); врожденное знание (отчасти Платон, Декарт, Лейбниц) — доопытное знание; 2б) представления о пространстве и времени индивида, понятийный каркас в независимом от опыта индивида происхождении с т.зр. представителей эволюционной теории познания в отличие от апостериорного происхождения для человеческого рода; 2в) парадигма эпохи независима в своем происхождении от самой этой эпохи; 2г) знание, происходящее из предшествующего опыта человека по отношению к актуальному опыту (доопытное знание).
Априори предполагает свое применение в опыте и существует для опыта; сам опыт возможен лишь на основе априорного; лишь в единстве априорного и опытного в узком смысле и возможно знание. Опытное в этом смысле есть апостериори, эмпирическое. Апостериорным будет являться то, от чего не зависит априорное, оно будет соответственно менять свое значение вместе с изменением значения априорного.
Аналитическая философия. Избр. тексты. М., 1993; Фуко М. Слова и вещи. М., 1994; Хюбнер К. Критика научного разума. М., 1994; Гуссерль Э. Начала геометрии. М., 1996; Круглое А.Н. Понятие a priori в докантовской философии // Категории. 1997. № 3; Круглое А.Н. О происхождении априорных представлений у И. Канта // Вопросы философии. 1998. № 10; Hartmann N. Das Problem des Apriorismus in der platonischen Philosophie. Berlin, 1935.
АПРИОРИЗМ — общее обозначение учений, принимающих идею априори в познании, действии, чувствовании; речь может идти о теоретико-познавательном, логическом, этическом, эстетическом и др. видах А. (см.: Априори и апостериори). Понятие возникло во втор. пол. 19 в. для обозначения тех интерпретаций И. Канта и тех сочинений неокантианцев, которые исходили из кантовского понятия априори; в этот период следует выделить психологическое, физиологическое, антропологическое, логическое и трансцендентально-логическое истолкование кантовского А.
Наиболее важную роль А. играет в современной философии науки. Центральный тезис А. состоит в утверждении, что всякое познание действительности возможно только при наличии априорных условий. Существуют различные виды А.: абсолютистский (кантовского толка); методический (Г. Динглер, П. Лоренцен, П. Яних, Ф. Камбартель, Ю. Миттельштрасс и др.), согласно которому структуры научного познания определяются посредством априорных условий, при которых вообще могут производиться измерения; формальный (М. Шлик, Р. Карнап и др. представители логического позитивизма), отрицающий существование синтетического априори и считающий априорной лишь формально истинную связь в аналитическом суждении; исторический (М. Фуко, К. Хюбнер), утверждающий вовлеченность априорного в историческое движение мысли и значимость априорного только в определенных исторических условиях; онто- и филогенетическое понимание априорности (Г. Спенсер, Г. Фольмер), согласно которому априорные формы и структуры истолковываются как априорно значащие для индивида (онтогенетически) и апостериорно значащие для человеческого рода (филогенетически). А. по-разному проявляется в отдельных научных дисциплинах; в науках, достигших теоретической зрелости, он выражен более отчетливо. Наиболее характерными признаками современного А. является расширение сферы его применения, большая функциональность (в сравнении с Кантом), историзация и релятивизация.
АПУЛЕЙ (Apuleius) Люций (ок. 125 — ок. 180) — рим. ритор, писатель, философ-платоник. Учился в Карфагене, затем в Афинах и Риме; путешествуя, посетил Самос и Фригию, был посвящен в мистерии Исиды и др. таинства; впоследствии навлек на себя подозрения в колдовстве и был вынужден переселиться в Карфаген. Традиция приписывает А. две группы сочинений, которые были впервые объединены в 14 в.: первая — «О магии» («Апология»), «Флориды», «Метаморфозы, или Золотой осел»; вторая — «Асклепий» (лат. перевод не дошедшего на греч. языке герметического трактата, не принадлежащий А.), «Об истолковании» (руководство по риторике 3—4 вв., содержащее ссылку на А.), речь «О божестве Сократа», аутентичность которой теперь не оспаривается (риторическая разработка темы демонологии), «О мире» (свободный лат. перевод псевдо-аристотелевского трактата) и «Платон и его учение». Последний — один из вариантов среднеплатонического учебника платоновской философии. Отмечая, что Платон первый объединил три части философии, А. не дает изложения логики, считая первой частью философии физику, которая делится на теологию, космологию и антропологию. Теология включает учение о началах (боге, материи, идеях) и двух сущностях: умопостигаемой и чувственной. В изложении космологии (строение мира из четырех элементов, учение о душе мира, времени, небесных телах) А. в основном следует «Тимею». А. различает провидение, или Божественную мысль, правящую всем тем, что происходит естественно и потому правильно; рок (fatum), или Божественный закон, в силу которого исполняется замысел Божий; и случай (fortuna). Наряду с этим он оставляет место свободной воле. Подчеркивая трансцендентность первого Бога, А. говорит также о «вторичном провидении» младших богов и служебной роли демонов. Трехчастное строение тела и души излагается в основном по «Тимею», но с учетом перипатетического представления о трех «сущностях» тела. Этика, определяемая как знание средств достижения счастливой жизни, включает в себя классификацию благ, добродетелей, пороков, учение об обычном человеке и совершенном мудреце, о подражании Богу и о гос-ве. В этике А. есть стоические (учение о первичной склонности, о совершенном мудреце) и перипатетические (идеальное гос-во как результат сочетания монархии, олигархии и демократии) моменты, отсутствующие у Альбина. О популярности филос. сочинений А. в лат. традиции свидетельствуют ссылки на него у Августина и Сервия.
Апология. Метаморфозы. Флориды. О божестве Сократа. М., 1988; De philosophia libri. Leipzig, 1908; Opuscules philoso-phiques et fragments. Paris, 1973.
Regen F. Apuleius Philosophus platonicus. New York, 1971; Dillon J. The Middle Platonists. London, 1977.
Ю.А. Шичалин
АРГУМЕНТАЦИИ ТЕОРИЯ — теория, изучающая многообразные дискурсивные приемы, используемые одними людьми для изменения убеждений др. людей (аудитории).
А.т., начавшая складываться еще в античности, прошла долгую историю, богатую взлетами и падениями. Сейчас можно говорить о становлении «новой теории» аргументации, формирующейся на стыке логики, лингвистики, психологии, социологии, философии, герменевтики, риторики, эристики. Актуальной является задача построения общей А.т., отвечающей на такие вопросы, как: природа аргументации и ее границы; способы аргументации, своеобразие аргументации в разных областях познания и деятельности, начиная с естественных и гуманитарных наук и кончая философией, идеологией и пропагандой; изменение стиля аргументации от одной исторической эпохи к другой в связи с изменением культуры эпохи и характерного для нее стиля мышления и др.
Центральными понятиями общей А.т. являются: убеждение, принятие утверждения, способ аргументации и ее основание, аудитория, стиль аргументации, контекст аргументации, позиция участника аргументации, диссонанс и консонанс позиций, спор и диалог, доказательство, истина и ценность и др.
А.т. исследует способы формирования убеждений (обоснованных верований) и занимается проблемой истины в той мере, в какой это необходимо для прояснения понятия убеждения. Убеждения могут приниматься аудиторией не только потому, что они выражают истину, но и по многим др. важным и второстепенным причинам; в силу того, напр., что некоторые следствия обсуждаемых убеждений подтверждаются опытом, потому что убеждения просты, высказаны авторитетным лицом, согласуются с традицией, представлены в эстетически совершенной форме, хорошо согласуются с уже принятыми убеждениями, отвечают интересам аудитории и т.д. С др. стороны, если некоторое положение истинно, из этого не следует, что оно непременно будет принято аудиторией. Представленная истина может оказаться для нее чересчур сложной или мало интересной, не отвечающей ее групповым или классовым пристрастиям и т.п.; истина может быть высказана человеком, не пользующимся доверием, она может не соответствовать устоявшимся традициям, противоречить общепринятым теориям, казаться бесполезной, а то и вредной, и т.д.
Для аргументации существенны оппозиции: абсолютная — сравнительная, общезначимая — контекстуальная, истинностная — ценностная, естественно-научная — гуманитарная аргументация и др.
В процессе абсолютной аргументации приводятся те убедительные, или достаточные, аргументы в поддержку тезиса, в силу которых он должен быть принят. Сравнительная аргументация имеет своей задачей показать, что лучше принять данный тезис, чем какое-то иное положение. Общая схема абсолютной аргументации: «А приемлемо, поскольку С»; схема сравнительной аргументации: «А более приемлемо, чем В, поскольку С». Здесь А — тезис, В — его альтернатива, С — основание аргументации. Абсолютная аргументация может быть истолкована как частный случай сравнительной: «А приемлемо, поскольку С» означает «А более приемлемо, чем не-А, поскольку С». Абсолютную аргументацию принято называть также обоснованием, сравнительную — рационализированием (рациональность в этом случае означает умение выбрать лучшую из имеющихся альтернатив). Обоснование является абсолютной оценкой знания, рационализирование — сравнительной оценкой («Должно быть принято А, поскольку С» и «Лучше принять А, чем В, поскольку С»).
В зависимости от характера основания аргументации все способы ее можно разделить на общезначимые и контекстуальные. К общезначимым (теоретическим и эмпирическим) способам относятся: прямое и косвенное (индуктивное) подтверждение; дедукция тезиса из принятых общих положений; проверка тезиса на его совместимость с др. законами и принципами, в частности с регулятивными принципами простоты, привычности и т.п.; анализ тезиса с т.зр. принципиальной возможности его эмпирического подтверждения и опровержения; проверка его на приложимость к более широкому классу объектов; включение тезиса в некоторую теорию; совершенствование содержащей его теории, усиление ее эмпирического базиса и прояснение общих принципов, выявление логических связей ее утверждений, минимизация ее исходных допущений и, если возможно, ее аксиоматизация и формализация; формулировка объяснений и предсказаний на основе теории и т.п.; ссылка на эффективность метода, с помощью которого получен тезис, и т.д. Контекстуальные способы обоснования и рационализирования включают ссылку на интуицию, веру, авторитеты, традицию, использование разного рода «аргументов к личности» и иных риторических приемов.
Общие контуры новой А.т. наметились в последние три-четыре десятилетия. Она восстанавливает то позитивное, что было в антич. риторике и иногда называется на этом основании новой риторикой. Стало очевидным, что А.т. не сводится к логической теории доказательства, которая опирается на понятие истины и для которой понятия убеждения и аудитории совершенно инородны. А.т. не сводима также к методологии науки или теории познания. Аргументация — это определенная человеческая деятельность, протекающая в конкретном социальном контексте и имеющая своей конечной целью не знание само по себе, а убеждение в приемлемости каких-то положений. В числе последних могут быть не только описания реальности, но и оценки, нормы, советы, декларации, клятвы, обещания и т.п. А.т. не сводится и к эристике — теории спора, ибо спор — только одна из многих возможных ситуаций аргументации.
В формировании главных идей новой А.т. важную роль сыграли работы X. Перельмана, Г. Джонстона, Ф. ван Еемерена, Р. Гроотендорста и др. Однако и в настоящее время А.т. лишена единой парадигмы или немногих, конкурирующих между собой парадигм и представляет собой едва ли обозримое поле различных мнений на предмет этой теории, ее основные проблемы и перспективы развития.
В А.т. аргументация рассматривается с трех разных позиций, дополняющих друг друга: с т.зр. мышления, с т.зр. человека и общества и, наконец, с т.зр. истории. Каждый из этих аспектов рассмотрения имеет свои специфические особенности и распадается на ряд подразделений.
Анализ аргументации с первой, логико-эпистемологической т.зр. включает три основных направления:
1) описание способов обоснования и рационализирования описательных и оценочных утверждений; в число данных способов включаются не только такие традиционные общезначимые (универсальные) приемы, как, скажем, дедуктивный вывод и индуктивное подтверждение следствий, но и контекстуальные способы обоснования, подобные ссылкам на интуицию и традицию;
2) анализ зависимости аргументации от той проблемной ситуации, в общих рамках которой она протекает;
3) выявление тех особенностей аргументации, которые связаны с приложением ее в разных областях мышления; существуют три такие области и, соответственно, три разновидности аргументации: теоретическая, практическая и художественная аргументация. Теоретическая аргументация, в свою очередь, распадается на естественно-научную и гуманитарную, практическая — на идеологическую (включающую, в частности, пропаганду) и утопическую.
Анализ аргументации как человеческой деятельности, имеющей социальный характер, предполагает исследование аудиторий, в которых разворачивается аргументация. Самая узкая аудитория включает только того, кто выдвигает определенное положение или мнение, и тех, чьи убеждения он стремится укрепить или изменить. Узкой аудиторией могут быть, напр., два спорящих человека или ученый, выдвигающий новую концепцию, и научное сообщество, призванное ее оценить. Более широкой аудиторией в этих случаях будут все те, кто присутствует при споре, или все те, кто вовлечен в обсуждение новой научной концепции, включая и неспециалистов, завербованных на какую-то сторону благодаря пропаганде. Изучение социального измерения аргументации предполагает также анализ зависимости манеры аргументации от общих характеристик того конкретного целостного общества или сообщества, в рамках которого она протекает. Характерным примером могут служить особенности аргументации в т.н. коллективистических (закрытых) обществах (тоталитарное общество, средневековое феодальное общество и др.) или коллективистических сообществах («нормальная наука», армия, церковь, тоталитарная политическая партия и др.).
Изучение исторического измерения аргументации включает три временных аспекта:
1. Учет того исторически конкретного времени, в котором имеет место аргументация и которое оставляет на ней свой след.
2. Исследование стиля мышления исторической эпохи и тех особенностей ее культуры, которые налагают свой неизгладимый отпечаток на всякую аргументацию, относящуюся к данной эпохе. Такое исследование позволяет выделить пять принципиально разных, сменявших друг друга типов, или стилей, аргументации: архаическую (или первобытную) аргументацию, антич. аргументацию, средневековую (или схоластическую) аргументацию, «классическую» аргументацию Нового времени и современную аргументацию.
3. Анализ тех изменений, которые претерпевает аргументация на протяжении всей человеческой истории. Именно в этом контексте становится возможным сопоставление стилей аргументации разных исторических эпох и постановка вопросов о сравнимости (или несравнимости) этих стилей, возможном превосходстве одних из них над другими и, наконец, о реальности исторического прогресса в сфере аргументации.
А.т. трактует аргументацию не только как особую технику убеждения и обоснования выдвигаемых положений, но и как практическое искусство, предполагающее умение выбрать из множества возможных приемов аргументации ту их совокупность и ту их конфигурацию, которые требуются особенностями аудитории и обсуждаемой проблемы.
Брутян Г.А. Аргументация. Ереван, 1984; Он же. Философские проблемы аргументации. Ереван, 1986; Гадамер Х.Г. Истина и метод. М., 1988; Алексеев А.П. Аргументация. Познание. Общение. М., 1991; Ивин А.А. Основы теории аргументации. М., 1997; Он же. Теория аргументации. М., 2000; Johnston H. W., Natanson M. Philosophy, Rhetoric and Argumentation. Pennsylvania, 1965; Perelman Ch., Olbrechts-Tyteca L. The New Rhetoric: A Treatise on Argumentation. Notre Dame, 1969; Rescher N. Plausible Reasoning. Amsterdam, 1976; Perelman Ch. The New Rhetoric and the Humanities. Essays on Rhetoric and Application. Dordrecht, 1979; Eemeren F. van, Gmotendorst R, Kruiger T. Handbook of Argumentation Theory. Dordrecht, 1987; Cattani A. Forme dell'Argomentare. II ragionamento tra logica e retorica. Padova, 1990.
A.A. Ивин
АРГУМЕНТАЦИЯ (от лат. argumentatio — приведение аргументов) — приведение доводов с намерением изменить убеждения др. стороны (аудитории). В числе таких доводов могут быть ссылки на опыт, на более общие и кажущиеся достоверными принципы, на принятую систему убеждений, на традицию или интуицию, на здравый смысл или вкус и т.д. Чрезвычайно разнообразные и разнородные приемы, с помощью которых могут формироваться и изменяться убеждения, изучаются аргументации теорией. Эти приемы зависят от конкретной области знания, от аудитории, от социальных групп и общества в целом, от своеобразия той культуры, или цивилизации, в рамках которой они складываются и применяются.
В А. различаются тезис — утверждение (или система утверждений), которое аргументирующая сторона считает нужным внушить аудитории, и довод, или аргумент, — одно или несколько связанных между собою утверждений, предназначенных для поддержки тезиса.
Теория А. является комплексной дисциплиной, существующей на стыке целого ряда наук, занимающихся изучением человеческой коммуникации и познания. В числе этих наук философия и логика, история и социология, лингвистика и психология и др. Более или менее систематическое изучение А. началось еще в античности, в период перехода от мифологического истолкования мира к его рациональному объяснению. Изучение теории А., долгое время называвшейся «риторикой», всегда считалось необходимым элементом гуманитарного образования. В сер. 20 в. в теории А. началась научная революция, в корне изменившая сам стиль ее рассуждений и ее методы и придавшая этой дисциплине как бы второе дыхание.
Теория А. исследует многообразные способы убеждения аудитории с помощью речевого воздействия. Влиять на убеждения слушателей можно не только с помощью речи и словесно выраженных доводов, но и многими др. способами: жестом, мимикой, наглядными образами и т.п. Даже молчание в определенных случаях оказывается достаточно веским аргументом. Эти способы воздействия изучаются психологией, теорией искусства, но не затрагиваются теорией А. На убеждения можно, далее, воздействовать насилием, внушением, подсознательной стимуляцией, лекарственными средствами, наркотиками и т.п. Этими методами воздействия занимается психология, но они явно выходят за рамки даже широко трактуемой теории А. А. представляет собой речевое действие, включающее систему утверждений, предназначенных для оправдания какого-то мнения. Она обращена в первую очередь к разуму человека, который способен, рассудив, принять или опровергнуть это мнение. Для А. характерны, т.о., следующие черты:
• А. всегда выражена в языке, имеет форму произнесенных или написанных утверждений; теория А. исследует взаимосвязи этих утверждений, а не те мысли, идеи и мотивы, которые стоят за ними;
• А. является целенаправленной деятельностью: она имеет своей задачей усиление или ослабление чьих-то убеждений;
• А. — это социальная деятельность, поскольку она направлена на др. человека или др. людей, предполагает диалог и активную реакцию др. стороны на приводимые доводы;
• А. предполагает разумность тех, кто ее воспринимает, их способность рационально взвешивать аргументы, принимать их или оспаривать.
Цель А. — принятие выдвигаемых положений оппонентом или аудиторией. Истина и добро могут быть подразумеваемыми целями А., но прямой ее целью всегда является убеждение аудитории в справедливости предлагаемого вниманию положения, склонение к принятию данного положения и, возможно, к действию, предлагаемому им. Это означает, что оппозиции истина — ложь и добро — зло не являются центральными ни в А., ни, соответственно, в ее теории. Аргументы могут приводиться не только в поддержку тезисов, представляющихся истинными, но и в поддержку ложных или неопределенных тезисов. Аргументированно отстаиваться могут не только добро и справедливость, но и то, что кажется или впоследствии окажется злом.
Подобно тому как умение говорить грамматически правильно существовало еще до описывающей этот процесс грамматики, так и искусство убеждать, лежащее в основе человеческого сотрудничества и деятельности, существовало задолго до возникновения теории А. Подавляющее большинство людей и сейчас с тем или иным успехом убеждают других, не обращаясь за помощью к особой науке и не рассчитывая на эту помощь. Хотя стихийно сложившиеся навыки убеждать других достаточны во многих областях человеческой деятельности, имеются такие виды деятельности и такие профессии, которые требуют специального изучения теории А. В демократических обществах это политика и право, философия и психология, история и теология и др.
Ивин А.А. Теория аргументации. М., 2000.
А.А. Ивин
АРГУМЕНТАЦИЯ КОНТЕКСТУАЛЬНАЯ — аргументация, эффективность которой ограничена лишь некоторыми аудиториями. Контекстуальные способы аргументации включают аргументы к традиции и авторитету, к интуиции и вере, к здравому смыслу и вкусу и др. А.к. противопоставляется универсальной аргументации, применимой в любой аудитории. К универсальной аргументации относятся прямая и косвенная эмпирическая аргументация, дедуктивная аргументация, системная аргументация, методологическая аргументация и др. Граница между А.к. и универсальной аргументацией относительна. Способы аргументации, являющиеся по идее универсально приложимыми, напр. доказательство, могут оказаться неэффективными в конкретной аудитории. И наоборот, некоторые контекстуальные аргументы, подобные аргументам к традиции или интуиции, могут казаться убедительными едва ли не в любой аудитории. Ошибкой было бы характеризовать А.к. как нерациональную или даже как иррациональную. Различение «рационального» и «нерационального» по способам аргументации не является оправданным. Оно резко сужает сферу рационального, исключая из нее большую часть гуманитарных и практических рассуждений, немыслимых без использования «классики» (авторитетов), продолжения традиции, апелляции к здравому смыслу и вкусу и т.п. Понимание той конечности, которая господствует над человеческим бытием и историческим сознанием, предполагает принятие А.к. как необходимого составного элемента рациональной аргументации.
Из А.к. наиболее употребительным и наиболее значимым является а р г у м е н т к традиции. В сущности, все иные контекстуальные аргументы содержат в свернутом виде ссылку на традицию; чувствительность аудитории к приводимым аргументам также в значительной мере определяется теми традициями, которые она разделяет. Влияние традиции на эффективность аргументации связано с тем, что традиция закрепляет те наиболее общие допущения, в которые нужно верить, чтобы аргумент казался правдоподобным, создает ту предварительную установку, без которой он утрачивает свою силу. Аргумент к традиции неизбежен во всех тех рассуждениях, включая и научные, в которые входит «настоящее» как тема обсуждения или как один из факторов, определяющих позицию исследователя. Без явной или неявной апелляции к традиции невозможны ни гуманитарные, ни социальные науки.
Аргументу к традиции близок а р г у м е н т к авторитету — ссылка на мнение или действие лица, хорошо зарекомендовавшего себя в данной области своими суждениями или поступками. Аргумент к авторитету необходим, хотя и недостаточен в случае обоснования предписаний (команд, директив, законов гос-ва и т.п.). Он важен также при обсуждении ценности советов, пожеланий, методологических или иных рекомендаций.
Интуитивная аргументация представляет собой ссылку на непосредственную, интуитивную очевидность выдвигаемого положения. Очень велика роль интуиции и, соответственно, интуитивной аргументации в математике и логике. Существенное значение имеет интуиция в моральной жизни, в историческом и вообще в гуманитарном познании. Художественное мышление вообще немыслимо без интуиции. Интуитивная аргументация в чистом виде является, тем не менее, редкостью. Обычно для найденного интуитивного результата подыскиваются задним числом основания, кажущиеся более убедительными, чем ссылка на его интуитивную очевидность. Интуиция никогда не является окончательной, и ее результат подлежит критическому анализу. Даже в математике интуиция не всегда является ясной: высшую степень очевидности имеют утверждения типа 2 + 2 = 4, но уже 1002 + 2 = 1004 имеет более низкую степень и доказывается не фактическим подсчетом, а с помощью рассуждения. Интуиция может просто обманывать. На протяжении большей части 19 в. математики были интуитивно убеждены, что любая непрерывная функция имеет производную, но К. Вейерштрасс доказал существование непрерывной функции, ни в одной точке не имеющей производной. Математическое рассуждение исправило интуицию и дополнило ее. Интуиция меняется со временем и в значительной мере является продуктом культурного развития и успехов в дискурсивном мышлении. Интуиция А. Эйнштейна, касающаяся пространства и времени, явно отличалась от соответствующей интуиции И. Ньютона или И. Канта. Интуиция специалиста, как правило, превосходит интуицию дилетанта.
Интуиции близка вера — глубоко искреннее, эмоционально насыщенное убеждение в справедливости какого-то положения или концепции. Если интуиция — это непосредственное усмотрение истины и добра, то вера — непосредственное тяготение к тому, что представляется истиной или добром. Как и интуиция, вера субъективна и меняется от человека к человеку. В разные эпохи предметом искренней веры были диаметрально противоположные воззрения. То, во что когда-то свято веровали все, спустя время большинству уже представлялось наивным предрассудком. В зависимости от способа, каким оправдывается вера, различают рациональную и нерациональную веру. Последняя служит оправданием самой себе. Сам факт веры считается достаточным для ее оправдания. Ссылка на твердую веру, решительную убежденность в правильности к.-л. положения может
использоваться в качестве аргумента в пользу принятия этого положения. Однако аргумент к вере кажется убедительным и веским, как правило, лишь тем, кто разделяет эту веру или склоняется к ее принятию. Другим аргумент к вере может казаться субъективным и почти что пустым: верить можно и в самые нелепые утверждения. Тем не менее встречаются ситуации, когда аргумент к вере оказывается едва ли не единственным, — ситуации радикального инакомыслия, непримиримого «разноверия». Обратить инакомыслящего разумными доводами невозможно. В таком случае остается только крепко держаться за свою веру и объявить противоположные взгляды еретическими, безумными и т.п. Там, где рассуждения и доводы бессильны, выражение твердой, неотступной убежденности может сыграть со временем какую-то роль. Аргумент к вере только в редких случаях выступает в явном виде. Обычно он подразумевается, и только слабость или неотчетливость приводимых прямо аргументов косвенно показывает, что за ними стоит неявная апелляция к вере.
Здравый смысл можно охарактеризовать как общее, присущее каждому человеку чувство истины и справедливости, даваемое опытом жизни. В своей основе здравый смысл не является знанием. Скорее, это способ отбора знания, то общее освещение, благодаря которому в знании различаются главное и второстепенное и обрисовываются крайности. Аргумент к здравому смыслу является одним из наиболее употребительных в А.к. Существенное значение этому аргументу придает современная филос. герменевтика, выступающая против его интеллектуализации и сведения его до уровня простой поправки: то, что в чувствах, суждениях и выводах противоречит здравому смыслу, не может быть правильным. Здравый смысл приложим прежде всего в общественных, практических делах. Он судит, опираясь не на общие предписания разума, а скорее на убедительные примеры. Решающее значение для него имеют история и опыт жизни. Здравому смыслу нельзя научить, в нем можно только упражняться. Апелляция к здравому смыслу неизбежна в гуманитарных науках, вплетенных в историческую традицию и являющихся не только ее пониманием, но и ее продолжением. Обращение к здравому смыслу довольно редко и ненадежно в естественных науках, стремящихся абстрагироваться от своей истории и вынести ее за скобки.
Аргумент к вкусу представляет собой обращение к чувству вкуса, имеющемуся у аудитории и способному склонить ее к принятию выдвинутого положения. Вкус касается только совершенства каких-то вещей и опирается на непосредственное чувство, а не на рассуждение. Кант характеризовал вкус как «чувственное определение совершенства». Понятие вкуса первоначально было моральным и лишь впоследствии его употребление сузилось до эстетической сферы «прекрасной духовности». Хороший вкус не является полностью субъективным, он предполагает способность к дистанции относительно себя самого и групповых пристрастий. Можно отдавать чему-то предпочтение, несмотря на то, что это одновременно не принимается собственным вкусом. Принцип «О нкусах не спорят» не является верным в своей общей формулировке. Споры о вкусах достаточно обычны, эстетика и художественная критика состоят по преимуществу из таких споров. О вкусах можно спорить, но лишь с намерением добиться не истины, а победы, т.е. утверждения своей системы оценок, причем спорить не только некорректно, софистически, но и вполне корректно. Аргумент к моде является частным случаем аргумента к вкусу. Вкус несет на себе отпечаток общности социальной жизни и изменяется вместе с ее изменением. Суждения вкуса, относящиеся к разным эпохам или к разным обществам, обычно оказываются несовместимыми друг с другом.
Ивин А.А. Основы теории аргументации. М., 1997; Гадамер Х.Г Истина и метод. М., 1988.
А.А. Ивин
АРГУМЕНТАЦИЯ ТЕОРЕТИЧЕСКАЯ — аргументация, опирающаяся на рассуждение и не пользующаяся непосредственно ссылками на опыт. А.т. противопоставляется аргументации эмпирической, прямо апеллирующей к тому, что дано в опыте. Способы А.т. в отличие от способов эмпирической аргументации чрезвычайно многообразны и внутренне разнородны. Они включают дедуктивное обоснование, системную аргументацию, методологическую аргументацию и др. Никакой единой, проведенной последовательно классификации способов А.т. не существует.
Дедуктивная (логическая) аргументация представляет собой выведение обосновываемого положения из иных, ранее принятых положений. Она не делает такое положение абсолютно достоверным и неопровержимым, но она в полной мере переносит на него ту степень достоверности, которая присуща посылкам дедукции. Дедуктивная аргументация является универсальной: она применима во всех областях рассуждения и в любой аудитории.
Значение дедуктивной аргументации долгое время переоценивалось. Антич. математики и философы настаивали на исключительном использовании дедуктивных рассуждений, т.к. именно дедукция ведет к абсолютным истинам и вечным ценностям. Средневековые философы и теологи также преувеличивали роль дедуктивной аргументации. Их интересовали лишь самые общие истины, касающиеся Бога, человека и мира. Но чтобы установить, что Бог есть в своей сущности доброта, что человек — только его подобие и что в мире царит божественный порядок, дедуктивное рассуждение, отправляющееся от немногих общих принципов, подходит гораздо больше, чем индукция и эмпирическая аргументация. Характерно, что все предлагавшиеся доказательства существования Бога замышлялись их авторами как дедукции из самоочевидных посылок. Дедуктивная аргументация переоценивалась до тех пор, пока исследование мира носило умозрительный характер и ему были чужды опыт, наблюдение и эксперимент.
Системная аргументация представляет собой обоснование утверждения путем включения его в качестве составного элемента в кажущуюся хорошо обоснованной систему утверждений или теорию. Подтверждение следствий, вытекающих из теории, является одновременно и подкреплением самой теории. С др. стороны, теория сообщает выдвинутым на ее основе положениям определенные импульсы и силу и тем самым способствует их обоснованию. Утверждение, ставшее элементом теории, опирается уже не только на отдельные факты, но во многом также на широкий круг явлений, объясняемых теорией, на предсказание ею новых, ранее неизвестных эффектов, на связи ее с др. теориями и т.д. Включение утверждения в теорию распространяет на него ту эмпирическую и теоретическую поддержку, какой обладает теория в целом. Связь обосновываемого утверждения с той системой утверждений, элементом которой оно является, существенным образом влияет на эмпирическую проверяемость этого утверждения и, соответственно, на ту аргументацию, которая может быть выдвинута в его поддержку. В контексте своей системы («практики») утверждение может приниматься в качестве несомненного, не подлежащего критике и не требующего обоснования по меньшей мере в двух случаях. Во-первых, если отбрасывание этого утверждения означает отказ от определенной практики, от той целостной системы утверждений, неотъемлемым составным элементом которой оно является. Таково, к примеру, утверждение «Небо голубое»: оно не требует проверки и не допускает сомнения, иначе будет разрушена вся практика визуального восприятия и различения цветов. Отбрасывая утверждение «Солнце завтра взойдет», мы подвергаем сомнению всю естественную науку. Сомнение в достоверности утверждения «Если человеку отрубить голову, то обратно она не прирастет» ставит под вопрос всю физиологию и т.д. Эти и подобные им утверждения обосновываются не эмпирически, а ссылкой на ту устоявшуюся и хорошо апробированную систему утверждений, составными элементами которой они являются и от которой пришлось бы отказаться, если бы они оказались отброшенными. Во-вторых, утверждение должно приниматься в качестве несомненного, если оно сделалось в рамках соответствующей системы утверждений стандартом оценки иных ее утверждений и в силу этого утратило свою эмпирическую проверяемость. Такое утверждение переходит из разряда описаний в разряд оценок, связь его с др. нашими убеждениями становится всеобъемлющей. К таким непроверяемым утверждениям, в частности, относятся: «Существуют физические объекты», «Объекты продолжают существовать, даже когда они никому не даны в восприятии», «Земля существовала задолго до моего рождения» и т.п. Они настолько тесно связаны со всеми др. нашими утверждениями, что практически не допускают исключения из нашей системы знания. Системный характер обоснования не означает, однако, что отдельно взятое эмпирическое утверждение не может быть обосновано или опровергнуто вне рамок той теоретической системы, к которой оно принадлежит (см.: Тезис Дюэма — Куайна).
Теория придает составляющим ее утверждениям дополнительную поддержку, в силу чего чем крепче сама теория, чем она яснее и надежнее, тем большей является такая поддержка. Совершенствование теории, укрепление ее эмпирической базы и прояснение ее общих, в т.ч. филос. и методологических, предпосылок является одновременно существенным вкладом в обоснование входящих в нее утверждений. Среди способов прояснения теории особую роль играют выявление логических связей ее утверждений, минимизация ее исходных допущений, построение ее на основе аксиоматического метода в форме аксиоматической системы и, наконец, если это возможно, ее формализация. Построение научной теории в форме аксиоматизированной дедуктивной системы возможно, однако только для очень узкого круга научных теорий. Оно не может быть поэтому идеалом и той конечной целью, к которой должна стремиться каждая научная теория и достижение которой означало бы предел ее совершенствования.
Еще одним способом А.т. является анализ утверждения с т.зр. возможности эмпирического его подтверждения и опровержения. От научных положений требуется, чтобы они допускали принципиальную возможность опровержения и предполагали определенные процедуры своего подтверждения. Если этого нет, относительно выдвинутого положения нельзя сказать, какие ситуации и факты несовместимы с ним, а какие поддерживают его. Положение, в принципе не допускающее опровержения и подтверждения, оказывается вне конструктивной критики, оно не намечает никаких реальных путей дальнейшего исследования. Несопоставимое ни с опытом, ни с имеющимся знанием утверждение нельзя признать обоснованным. Вряд ли можно назвать обоснованным, напр., утверждение, что ровно через год в этом же месте будет солнечно и сухо. Оно не опирается ни на какие факты, нельзя даже представить, как его можно было бы опровергнуть или подтвердить, если не сейчас, то хотя бы в ближайшем будущем. К этому же классу утверждений относятся и высказывания типа «Вечная сущность есть движение», «То, что душа сама может высказать о себе, никогда не превосходит ее самое» и т.п.
Важным способом А.т. является проверка обосновываемого утверждения на выполнение им совместимости условия, требующего соответствия каждой гипотезы имеющимся в рассматриваемой области законам, принципам, теориям и т.п.
Методологическая аргументация представляет собой обоснование отдельного утверждения или целостной концепции путем ссылки на тот несомненно надежный метод, с помощью которого получено обосновываемое утверждение или отстаиваемая концепция. Это перечисление способов А.т. не является исчерпывающим.
Витгенштейн Л. Философские работы. М., 1994; Ивин А.А. Основы теории аргументации. М., 1997; Polya G. Mathematics and Plausible Reasoning. Princeton, 1954; Agassi J. Science in Flux. Dordrecht, 1975; Johnstone H.W. Validity and Rhetoric in Philosophical Argument. An Outlook in Transition. Pennsylvania, 1978; Fisher A. The Logic of Real Arguments. Cambridge, 1988; Walton D.N. Informal Logic. A Handbook of Critical Argumentation. Cambridge, 1989.
A.A. Ивин
АРГУМЕНТАЦИЯ ЭМПИРИЧЕСКАЯ — аргументация, неотъемлемой частью которой является ссылка на опыт, на эмпирические данные. А.э. противопоставляется аргументации теоретической, опирающейся на рассуждение и не пользующейся непосредственно ссылками на опыт. Различие между А.э. и теоретической является относительным в той же мере, в какой относительно различие между эмпирическим и теоретическим знанием. Нередки случаи, когда в одном и том же процессе аргументации соединяются вместе и ссылки на опыт, и теоретические рассуждения.
Ядро приемов А.э. составляют способы эмпирического обоснования знания, называемые также (эмпирическим) подтверждением, или верификацией. А.э. не сводится, однако, к подтверждению. В частности, пример и иллюстрация, играющие заметную роль в аргументации, не относятся к эффективным способам подтверждения. Кроме того, в аргументации ссылки на опыт могут быть заведомо недобросовестными, что исключается самим смыслом понятия подтверждения.
И А.э., и ее частный случай — эмпирическое подтверждение применимы, строго говоря, только в случае описательных (дескриптивных) высказываний. Оценки, нормы, декларации, обещания и иные выражения, тяготеющие к оценкам, не допускают эмпирического подтверждения и обосновываются иначе, чем ссылками на опыт. Использование А.э. с намерением убедить кого-то в приемлемости определенных оценок, норм и т.п. должно быть отнесено к некорректным приемам аргументации.
Подтверждение может быть прямым, или непосредственным, и косвенным. Прямое подтверждение — это непосредственное наблюдение тех явлений, о которых говорится в обосновываемом утверждении. В случае косвенного подтверждения речь идет о подтверждении логических следствий обосновываемого положения, а не о подтверждении самого этого положения. Хорошим примером прямого подтверждения служит доказательство гипотезы о существовании планеты Нептун: вскоре после выдвижения гипотезы эту планету удалось увидеть в телескоп. Обоснование путем прямой ссылки на опыт дает уверенность в истинности таких утверждений, как «Эта роза красная», «Холодно», «Стрелка вольтметра стоит на отметке 17» и т.п. Нетрудно заметить, что даже в таких простых констатациях нет «чистого» чувственного созерцания. Оно всегда пронизано мышлением, без понятий и без примеси рассуждения человек не способен выразить даже самые простые свои наблюдения, зафиксировать самые очевидные факты. Вера в то, что можно начать научное исследование с одних чистых наблюдений, не имея чего-то похожего на теорию, необоснованна. Опыт, начиная с самого простого, обыденного наблюдения и кончая сложным научным экспериментом, всегда имеет теоретическую составляющую и в этом смысле не является «чистым». Теоретическая нагруженность фактов особенно наглядно проявляется в современной физике, исследующей объекты, не наблюдаемые непосредственно, и широко использующей для их описания математический аппарат. Истолкование фактов, относящихся к таким объектам, представляет собой самостоятельную и иногда весьма сложную проблему. Кроме того, «твердость» чувственного опыта, фактов является относительной. Нередки случаи, когда факты, представляющиеся поначалу достоверными, приходится — при их теоретическом переосмыслении — пересматривать, уточнять, а то и вовсе отбрасывать. Особенно сложно обстоит дело с фактами в науках о человеке и обществе. Проблема не только в том, что некоторые факты могут оказываться сомнительными, а то и просто несостоятельными. Она еще и в том, что полное значение факта и его конкретный смысл могут быть поняты только в определенном теоретическом контексте, при рассмотрении факта с какой-то общей т.зр. Косвенное подтверждение состоит в выведении из обосновываемого положения логических следствий и их последующей опытной проверке. Подтверждение следствий оценивается при этом как свидетельство в пользу истинности самого положения. Пример такого подтверждения: известно, что сильно охлажденный предмет в теплом помещении покрывается капельками росы; если мы видим, что у человека, вошедшего в дом, тут же запотевают очки, мы можем с достаточной уверенностью заключить, что на улице морозно. Рассуждение идет по схеме: «если первое, то второе; второе истинно; значит, первое также является, по всей вероятности, истинным» («Если на улице мороз, у человека, вошедшего в дом, очки запотевают; очки и в самом деле запотели; значит, на улице мороз»). Это — индуктивное рассуждение, истинность посылок не гарантирует здесь истинности заключения. Выведение следствий и их подтверждение, взятое само по себе, не в состоянии установить справедливость обосновываемого положения. Чем большее количество следствий нашло подтверждение, тем выше вероятность проверяемого положения. Значение имеет не только количество следствий, но и их характер. Чем более неожиданные следствия какого-то положения получают подтверждение, тем более сильный аргумент они дают в его поддержку. И наоборот, чем более ожидаемо в свете уже получивших подтверждение следствий новое следствие, тем меньше его вклад в обоснование проверяемого положения. Неожиданное предсказание — это предсказание, связанное с риском, что оно не подтвердится. Чем более рискованно предсказание, выдвигаемое на основе какой-то теории, тем больший вклад в ее обоснование вносит подтверждение этого предсказания.
Важность А.э. невозможно переоценить, что обусловлено прежде всего тем, что конечным источником и критерием знания является опыт. Он связывает человека с миром, теоретическое знание — только надстройка над эмпирическим базисом. Вместе с тем теоретическое не сводимо полностью к эмпирическому. Опыт не является абсолютным и бесспорным гарантом неопровержимости знания. Он тоже может критиковаться, проверяться и пересматриваться. Если ограничить круг способов обоснования утверждений их прямым или косвенным подтверждением в опыте, то окажется непонятным, каким образом все-таки удается переходить от гипотез к теориям, от предположений к истинному знанию. Эмпирическое обоснование требует дополнения теоретическим обоснованием.
Поппер К.Р. Логика и рост научного знания. Избр. работы. М., 1983; Фейерабенд П. Избр. труды по методологии науки. М., 1986; Ивин А.А. Основы теории аргументации. М., 1997; Baird AC. Argumentation, Discussion and Debate. New York, 1950; Hamblin С. Fallacies. London, 1970; Robinson J.E. The Scope of Rhetoric. Glenview, 1970; Scriven M. Reasoning. New York, 1976.
A.A. Ивин
АРЕНДТ (Arendt) Ханна (1906-1975) — нем. философ. Последовательница Э. Гуссерля и К. Ясперса. Большую часть жизни работала в Нью-Йоркском ун-те. Известна своими работами по классической философии, еврейской истории, политике и философии труда. Ей принадлежит одна из первых попыток в европейской философии проанализировать феномен тоталитаризма. Она определяла его как систему массового террора, который обеспечивает в той или иной стране атмосферу всеобщего страха. В кн. «Истоки тоталитаризма» (1951, рус. изд. 1966) исследованы условия формирования и принципы тоталитарного общества. Подчеркивая негативную роль масс в 20 в., А. фактически продолжает развивать традицию критики «массового общества», сложившуюся в творчестве позднего Ф. Ницше и подхваченную, с одной стороны, X. Ортегой-и-Гасетом, а с другой — К. Ясперсом. По мнению А., победа тоталитаризма может привести к разрушению человечества. Где бы ни сложился этот феномен, распадается сама сущность человека.
В работах А. исследован мир «империализма», способный порождать тоталитаризм. Значительное внимание уделено антисемитизму. Она подробно рассмотрела «дело Дрейфуса» как образец дремлющего антисемитизма. В теории пропаганды А. считала распространенной ошибкой представление о всесилии идеологического воздействия на человека. Ей принадлежит весьма тонкий анализ расового образа мыслей, существовавшего еще до явных проявлений расизма. Она пыталась также воссоздать трагическое самосознание женщины, которая разрывается между своей идентичностью и ассимиляцией.
Каждый том ее переписки с крупнейшими философами или модными литераторами — от Ясперса до Мэри Мак-Карти — оказывался бестселлером. Сборник статей А. «Человек в смутные времена» состоит из портретов людей, творческую деятельность которых она могла наблюдать.
АРИСТОТЕЛЬ (Aristoteles) (384-322 до н.э.) — великий др.-греч. философ и ученый, создатель логики, основатель психологии, этики, политики, поэтики как самостоятельных наук. Родившись на северо-востоке Греции (г. Стагира), провел 20 лет в Академии Платона (см.: Академия платоновская) в Афинах. После смерти Платона жил в греч. Малой Азии, затем в Македонии как воспитатель Александра Македонского. Потом снова в Афинах как глава своей филос. школы — Ликея. Второй и третий периоды жизни А. занимают каждый по 12 лет. А. принадлежит большое количество сочинений, в основном до нас дошедших: по философии, физике, биологии, психологии, логике, этике, политике, поэтике.
Будучи учеником Платона, А. подверг платонизм глубокой критике, отвергнув учение Платона об идеях как общих сущностях-эталонах, существующих до предметов материального мира и лишь отражающихся в них. А. колебался в понимании сущности индивида, вида и рода. Его два критерия сущности противоречивы: сущность должна существовать самостоятельно, но так существуют только индивиды, и должна быть определима, иметь свое понятие, но так существует только общее (вид), индивиды не имеют своего понятия. Отклонив реальность родов (они существуют через виды) и платоновское превращение качеств, количеств, отношений, действий и т.п. в самостоятельные идеи, А. склонился к признанию первичности вида относительно индивида и рода, обозначив его как «морфэ» (лат. «форма»), «первая сущность» (только в «Метафизике» и в «Категориях» первая сущность обозначает индивидов), «то, что было и что есть», т.е. устойчивое во времени (в пер. «суть бытия», «чтойность»).
В учении о возможности и действительности (потенциальном и актуальном) А. придал формам статус активных сил, оформляющих внутренне и внешне и переоформляющих пассивное вещество («хюлэ», материю), порождая предметы чувственного физического мира. Формальные и материальные универсальные первоначала и первопричины дополняются движущей и целевой причинами.
Мудрость («первая философия») — наука о первоначалах и первопричинах и о сущем как таковом. Источник движения — Бог как неподвижный перводвигатель. Общая цель — благо; все стремится к своему благу, а в конечном счете к Богу. Однако Бог чужд миру, он замкнут на себе, он «сам-себя-мыслящее мышление». В чувственном мире много такого, что не подобает видеть Богу.
В наукоучении А. выделял «теоретические» (созерцательные, без выхода в презираемую ими утилитарную практику) знания. К теоретическим знаниям относятся: мудрость, «первая философия» (позднее — метафизика), физика («вторая философия») и математика. «Практические», неподлинные знания (в них ввиду сложности предмета приходится выбирать, тогда как в теоретических науках выбора нет: или знание, или ложь): этика и политика; «творческие» науки, ограниченные искусством. А. не уделяет внимания промышленной деятельности, оставшейся у него, — аристократа-рабовладельца, без внимания. Физика А., трактующая такие темы, как движение и его виды, проблемы пространства и времени, источника движения, умозрительна. В собственно математике А. не дал ничего нового. В философии математики он понимал математические предметы не как совпадающие с физическими предметами (пифагорейцы) и не как первичное для физических предметов (платонизм), а как результат абстрагирующей работы математика. Космология А. с ее геоцентризмом, делением космоса на надлунный (эфирный) и подлунный (земля, вода, воздух и огонь) миры, с его оконечиванием мира в пространстве сыграла негативную роль в истории науки. А. интересовался биологией, описал около пятисот видов живых организмов, занимался биологической классификацией.
В психологии А. порвал с платоновским учением о бессмертии личных душ, об их переселении из тела в тело, об их существовании в идеальном мире, допустив бессмертие лишь общечеловеческого активного интеллекта, в равной степени присущего людям. В вопросе об источнике знания А. колебался между чувствами и умом. Для познания общего в природе необходимы и чувственное восприятие, и активный интеллект. В разумной душе, присущей лишь человеку (растения обладают растительной душой; животные — и растительной, и животной; человек — растительной, животной и разумной), все формы заложены потенциально, так что познание общего в природе — актуализация потенциально заложенных в душе форм (пережиток платоновского учения о познании как припоминании того, что души созерцали в идеальном мире до их вселения в тела).
А. сформулировал закон противоречия: об одном и том же в одном и том же отношении и в одно и то же время нельзя высказывать противоположные суждения, т.к. в самой действительности предметы не могут иметь в себе противоположные сущности, качества, количества, отношения, совершать противоположные действия и т.п. Этому закону А. придавал три разных смысла: онтологический, гносеологический и логический. На уровне возможности данный закон не действует (в возможности человек может быть и больным, и здоровым; в действительности, актуально, он или здоров, или болен). Создав логику (называвшуюся «аналитикой»), А. «открыл» силлогизм, его фигуры и модусы. А. различил достоверное знание (аподейктика), вероятное (диалектика) и намеренно ложное (софистика).
В учении о категориях А. выделил категорию сущности как общее обозначение реально существующего носителя самостоятельно не существующих качеств (категория качества), категорию количества (количественных характеристик), категорию отношений, категорию места и категорию времени, категорию действия, категорию страдания (подверженности воздействию). В «Категориях» А. этот список дополняется категориями положения и обладания.
В этике А. различал «этические» добродетели поведения как середины между крайностями как пороками (напр., щедрость — добродетель как середина между мотовством и скупостью) и дианоэтические добродетели познания. Этический идеал А. — созерцательная жизнь философа: так живет подлинный Бог.
В политике А. видел в человеке «политическое животное», не могущее жить вне общества себе подобных, определял гос-во как исторически возникшую общность людей, имеющую в отличие от таких общностей, как семья и догосударственные «селения», политическое устройство — как правильное, т.е. служащее общему благу (монархия, аристократия, полития), так и неправильное (тирания, олигархия, демократия), где власть имущие служат лишь своим интересам. А. подверг критике коммунистический политический идеал Платона. Человек — собственник от природы, одна мысль о собственности доставляет несказанное наслаждение, тогда как общее дело все будут сваливать друг на друга. Различая в гос-ве необходимые и составные части, А. отнес рабов к первым, понимая раба в основном как естественное творение природы. Думая, что для добродетели нужен досуг, А. не признал за трудящимися прав гражданина, однако хотел, чтобы в проектируемом им самим гос-ве все греки были гражданами. Выход из этого противоречия А. видел в том, чтобы во всех видах труда греков заменили рабы-варвары. А. обращался с этим проектом к Александру Македонскому, но безуспешно.
Этика. СПб., 1908; Политика. СПб., 1911; Метафизика. М.; Л., 1936; О частях животных. М., 1937; О возникновении животных. М.; Л., 1940; Риторика // Античные риторики. М., 1978; Риторика. Кн. 3 // Аристотель и античная литература. М., 1978; Поэтика // Там же; Соч.: В 4 т. М., 1975-1981. Т 1-3.
Лукасевич Я. Аристотелевская силлогистика с точки зрения современной формальной логики. М., 1959; Зубов В.П. Аристотель. М., 1963; Лосев А.Ф. История античной эстетики. Аристотель и поздняя классика. М., 1975. Т. 4.
А. Н. Чанышев
АРКЕСИЛАЙ (Arkesilaus) (315—241 до н.э.) — греч. философ, основатель Средней (скептической) Академии платоновской. Ученик Теофраста, затем Крантора. Продолжая традицию древнеакадемической диалектики, довел до совершенства практику составления «равносильных» речей «за» и «против» на любую заданную тему; логическим выводом из этого был принцип воздержания от суждения (эпохе). Полемика со стоиками — вторая отличительная черта А. и созданной им Академии. Согласно Сексту Эмпирику, возражения А. направлены гл.обр. против стоического учения о «постижении», определяемом как «предположение постигающего представления». Указывая на противоречивость этой концепции и невозможность рассматривать «постижение» как критерий истины, А. отрицает существование «постижения» как такового. Однако теоретическая необходимость воздержания от суждения не избавляет от принятия решений на практике: здесь критерием является (как и у стоиков) вероятное. Всякое действие опирается на представление о приятном и на стремлении к нему, что не расходится с принципом эпохе, который освобождает только от мнений. Т.о., практическая этика у А. фактически построена на стоических понятиях.
Coussin P. Le Stoicisme de la Nouvelle Academie // Revue d'Histoire de la Philosophie. 1929. № 3; Gigon O. Zur Geschichte der sogenannten Neue Akademie // Museum Helveticum. 1944. Bd 1; Weische A. Cicero und die Neue Akademie. Milnster, 1961; Levy C. Scepticisme et dogmatisme dans l'Academie, «L'esoterisme» d'Arcesilas // Revue des Etudes Latines. 1978. Vol. 56.
APOH (Aron) Раймон (1905—1983) — фр. философ, социолог и политолог. В молодости увлекался марксизмом, затем перешел на позиции неокантианской философии. Определенное влияние на него оказали также В. Дильтей, Г. Зиммель и М. Вебер.
А. является основателем критической философии истории — гносеологического направления в философии истории, выступившего против позитивистской интерпретации исторического процесса. Основной задачей философии истории объявляется воссоздание и филос. осмысление исторического прошлого с помощью исторических фактов и источников. Вместо кантовского вопроса, в каких условиях историческая наука возможна, критическая философия истории ставит вопрос о том, возможна ли историческая наука, пригодная для всех времен. А. отвечает, что такую науку нельзя создать, т.к. исторический процесс очень дифференцирован и нет такой универсальной науки, которая охватила бы его целиком и полностью.
Критическая философия истории противопоставляется научному рационализму. Она, по мысли А., позволяет понять конкретное сознание, страсти и цели, которыми руководствуются люди в своей жизнедеятельности. Она хочет понять человека, его замыслы и настроения. Человек в отличие от животного историчен. Эту историчность А. рассматривает в трех смыслах: 1) человек как общественное существо всегда представляется только в историческом облике; он несет отпечаток того постоянно изменяющегося общества, к которому сам относится; 2) человек — продукт своей эпохи и своего прошлого, т.е. он представляет единство настоящего и прошлого; 3) только человек может рефлексировать о прошлом и будущем.
Основной категорией критической философии истории является категория понимания. А. выделяет три вида понимания: 1) психологическое понимание; оно предполагает использование понятий, знание частых и постоянных связей, а также элемент рассказа. Оно предполагает и нечто такое, что можно связать с биографией человека; 2) герменевтическое понимание; оно имеет в виду понимание текста, но чтобы понять текст, надо понять эпоху его написания, нужно понять также людей, которые жили, творили и действовали; 3) понимание ситуации, в которой действовали участники событий (акторы). Чтобы понять принятое решение, необходимо воспроизвести логику ситуации так, как ее представлял себе участник событий, принимавший то или иное решение в данной ситуации. При этом надо иметь в виду, что каждый человек по-своему переживает то или иное событие, те или иные процессы исторической действительности. Исследователь должен перенестись в изучаемую эпоху и заново прочувствовать пережитое.
Критическая философия истории нашла многих сторонников, как среди философов, так и среди историков. К ней примкнули Г. Фессар, Э. Дардель, П. Вейн, А. Марру и др.
Творчество А. не ограничивается анализом гносеологических проблем философии истории. Большое внимание он уделял также вопросам онтологии — социального детерминизма, социального прогресса, смысла истории, войны и мира и т.д. А. отвергал монистический детерминизм и был сторонником теории факторов, согласно которой все факторы равнозначны и ни один из них не играет решающей роли в общественном развитии. Что касается социального прогресса, А. сводил его лишь к количественным накоплениям, которые, с его т.зр., наблюдаются только в науке и технике. Но А. категорически отрицал прогресс как восходящее развитие человечества, как переход от одной ступени общества к другой, качественно отличной и более прогрессивной. Относительно будущего общества А. придерживался пессимистических и агностических воззрений.
А. оставил заметный след в социологии и политологии. Его труды, посвященные анализу социологических воззрений Ш.Л. Монтескье, О. Конта, К. Маркса, Э. Дюркгейма, М. Вебера и др., сыграли важную роль во фр. социологической мысли. Велик вклад А. и в политическую науку. Он философски интерпретировал вопросы межгосударственных и международных отношений, политики и морали, ответственности философа за сохранение мира и политической стабильности общества.
La societe industrielle et la guerre. Paris, 1959; Dimensions de la conscience historique. Paris, 1961; Les etapes de la pensee sociologique. Paris, 1967; La philosophie critique de l'histoire. Paris, 1969; Les desillusions du progres. Paris, 1969; Histoire et dialectique de la violence. Paris, 1973; Les dernieres annees du siecle. Paris, 1984; Introduction a la philosophie de l'histoire. Paris, 1986; Lecons sur l'histoire. Paris, 1989.
Гобозов Я.А. Философия политики. М., 1998; Он же. Введение в философию истории. М., 1999.
АРХАИЗМ (от греч. archaios — древний) — 1) устаревшее, пережиток старины; 2) устаревшее слово или оборот речи, вышедшие из употребления; 3) возрождение старого, архаического стиля как результат осознанной или неосознанной неудовлетворенности тем, что считалось совершенным. А. непосредственно связан с традицией: архаичным является все, что традиция отказывается удерживать. Вместе с тем традиция не остается постоянной, и ее изменение способно сделать то, что считалось А., звучащим вполне современно. Напр., диалектика как учение о противоречивости всего существующего являлась средневековым А. в творчестве Николая Кузанского, но перестала быть А. в творчестве К. Маркса, стоявшего на позициях возрождения коллективистического социалистического общества, во многом подобного средневековому умеренно коллективистическому обществу.
АРХE (греч. arche — начало, принцип) — термин др.-греч. философии, означавший первоначало, первопричину, принцип. У Платона А. означает как онтологический, так и гносеологический принцип, начало познания. Аристотель различает эпистемологические начала («начала, исходя из которых доказывают») и онтологические начала («начала сущности»). Наиболее достоверным и безусловным из «начал доказательств» Аристотель считает логический закон противоречия.
АРХЕТИП (от греч. arche — начало, typos — отпечаток, форма, образец) — прообраз, первоначало, образец. В аналитическую психологию К. Г. Юнга понятие А. вошло из произведений позднеантичных авторов. Юнг ссылался как на христианских апологетов и отцов церкви — Иринея, Августина, Ареопагита, так и на иудеев и язычников — Филона, Цицерона, Плиния, герметические трактаты. Часто это понятие употреблялось средневековыми мистиками и алхимиками, к исследованию трудов которых Юнг приступил как раз в то время, когда он стал употреблять термин «А.» (впервыс — в 1919). Поскольку А. в словоупотреблении христианских и языческих неоплатоников соответствовал «эйдосу», «идее» Платона, то Юнг оговаривал правомерность его употребления в психологии.
А. коллективного бессознательного отличаются Юнгом от «комплексов», содержащихся в личностном бессознательном, в которое входят прежде всего вытесненные из индивидуального сознания представления. Тем самым Юнг отличает свою аналитическую психологию от психоанализа З. Фрейда уже по предмету: бессознательное включает в себя не только вытесненные на протяжении индивидуальной жизни влечения, но также память всего человеческого рода. Коллективное бессознательное присуще всем людям, оно передается по наследству и является тем самым основанием, на котором вырастает индивидуальная психика. Подобно тому как наше тело есть итог всей эволюции жизни на Земле, психика человека содержит в себе и общие для всего живого инстинкты, и специфически человеческие бессознательные реакции на постоянно воспроизводящиеся на протяжении жизни рода феномены внешнего и внутреннего мира. Психология, как и любая др. наука, изучает универсальное в индивидуальном, т.е. общие закономерности. Это общее не лежит на поверхности, его следует искать в глубинах психики. По ходу научного поиска мы обнаруживаем систему установок и типичных реакций, которые незаметно определяют жизнь индивида. Под влиянием врожденных программ, универсальных образцов находятся не только элементарные поведенческие реакции вроде безусловных рефлексов, но также наше восприятие, мышление, воображение. А. коллективного бессознательного являются своеобразными когнитивными образцами, на которые ориентируется инстинктивное поведение: интуитивное схватывание А. предшествует действию, «спускает курок» инстинктивного поведения. В А. копился опыт тех ситуаций, в которых бесконечному числу предков современного человека приходилось «спускать курок» именно такого действия; это — когнитивная структура, в которой в краткой форме записан родовой опыт. Инстинкты представляют собой врожденные программы поведения, тогда как А. являются регуляторами психики, априорными для субъекта формами, которые передаются по наследству биологически, а не посредством культурной традиции. Юнг писал, что таким образом передается не содержание, а чистые формы, получающие содержание из опыта. Юнг сравнивал А. с системой осей кристалла, которая преформирует кристалл в растворе, будучи неким невещественным полем, распределяющим частицы вещества. В психике таким «веществом» являются внешний и внутренний опыт, организуемый согласно врожденным образцам. В чистом виде А. не входит в сознание, он всегда соединяется с какими-то представлениями опыта и в этой совокупности подвергается сознательной обработке. Ближе всего к самому А. эти образы сознания — «архетипические образы» — стоят в сновидениях, галлюцинациях, мистических видениях, некоторых психопатологиях, когда сознательная обработка минимальна. Это спутанные, темные образы, воспринимаемые как что-то жуткое, чуждое, но в то же время переживаемые как нечто бесконечно превосходящее человека, божественное («нуминозное» — Юнг часто пользовался этим термином, позаимствованным у Р. Отто). Архетипические образы наделены огромной психической энергией, встреча с ними вызывает сильные эмоции, ведет к трансформации индивидуального сознания.
Архетипические образы всегда сопровождали человека, они являются источником мифологии, религии, искусства. В этих культурных формах происходит постепенная шлифовка спутанных и жутких образов, они превращаются в символы, все более прекрасные по форме и всеобщие по содержанию. Мифология была изначальным способом обработки архетипических образов. Человек первобытного общества лишь в незначительной мере отделяет себя от «матери-природы», от жизни племени. Но он переживает последствия отрыва сознания от животной бессознательности, возникновения субъект-объектного отношения — этот разрыв на языке религии осмысляется как «грехопадение». Гармония восстанавливается с помощью магии, ритуалов, мифов. С развитием сознания пропасть между ним и бессознательным углубляется, растет напряжение, перед человеком возникает проблема приспособления к собственному внутреннему миру. Адаптацию к образам коллективного бессознательного берут на себя все более сложные религиозные учения, вводящие все более абстрактные догматы. Чем прекраснее, грандиознее передаваемый традицией образ, тем дальше он от опыта нуминозного, тем сильнее отрыв сознания от А. коллективного бессознательного. Символы открывают человеку священное и одновременно предохраняют его от непосредственного соприкосновения с колоссальной психической энергией А. Символы и церковные догматы придают форму внутреннему опыту священного. Мистика приобретает широкое распространение в кризисные эпохи, когда догматы отрываются от своих архетипических корней, когда с их помощью уже трудно передать непосредственный опыт архетипических образов.
Обособление сознания ведет к утрате равновесия, и бессознательное стремится «компенсировать» односторонность сознания. Если сознание уже не принимает во внимание опыт А., если символическая передача невозможна, то архетипические образы могут вторгнуться в сознание в самых примитивных формах. Примерами таких «вторжений» на индивидуальном уровне являются некоторые психопатологии, тогда как на коллективном уровне ими оказываются массовые движения, идеологии и т.п.
А. не даны нам ни во внешнем, ни во внутреннем опыте — в этом смысле они гипотетичны. Выдвинув эту гипотезу для объяснения неврозов и психозов.
Юнг использует ее для объяснения различных явлений культуры, прежде всего мифологии, религии и искусства. Эти идеи оказали определенное влияние на современное религиоведение — понятиями «А.», «архетипический образ» пользовались К. Кереньи, М. Элиаде, Дж. Кэмпбелл и др. историки религии и мифологии, не обязательно принимавшие многие др. положения аналитической психологии (в частности, и биологическую трактовку А.). Учение Юнга об А. коллективного бессознательного оказало также определенное влияние на литературоведение и искусствоведение, равно как и на творчество некоторых известных писателей, художников, кинорежиссеров. Чаще всего понятие А. используется не принадлежащими к юнгианской аналитической психологии авторами в более широком (а иногда и расплывчатом) смысле — как совокупность общих черт, сюжетов, образов, характерных для многих религиозных, литературных, культурных традиций. В аналитической психологии этот термин чаще всего употребляется по отношению к определенным психическим структурам, проявляющимся по ходу терапии.
Юнг К.Г. Архетип и символ. М., 1991; Он же. Аналитическая психология: Прошлое и настоящее. М., 1995; Он же. Человек и его символы. СПб., 1996; Архетипы в фольклоре и литературе. Кемерово, 1994; Архетип: Культурологический альманах. Шадринск, 1996.
A.M. Руткевич
АСАНГА (санскр. Asanga) — фактический основатель филос. школы буддийского идеализма йогачары-виджнянавады (учение о сознании как единственной реальности) и один из основных теоретиков махаянистского буддизма в целом, живший по современным датировкам в 4 в. По кит. и тибет. биографическим сведениям, А. родился в брахманском клане Каушиков, в Пурушапуре (Пешавар в Пакистане) и был старшим из трех братьев, младший из которых — известнейший философ Васубандху. Вначале А. принял монашеское посвящение в школе традиционного буддизма махищасака, но затем при неизвестных обстоятельствах был обращен в буддизм махаяны. А. сорок лет подвизался в распространении нового учения и некоторое время работал в знаменитой северо-восточной «буддийской академии» в Наланде. Ему удалось обратить в махаяну и Васубандху, придерживавшегося традиционного учения, после чего тот также стал одним из столпов виджнянавады. Братья активно сотрудничали при дворе в Айодхье, и есть основания предполагать, что А. скончался в ее пригороде на семьдесят пятом году жизни.
Только два из приписываемых А. сочинений никогда не вызывали сомнения с т.зр. его авторства. Первое из них — «Абхидхарма-самуччая» («Выжимки из Абхидхармы»), краткий истолковательный свод основных понятий традиционной буддийской схоластики, к коим были добавлены определения новых категорий махаянистского идеализма, преимущественно виджнянавадинские: «аккумулированное сознание» (алая-виджняна), «таковость» (татхата), три уровня реальности (трисвабхава). Этот текст, как и следующий, демонстрирует весьма основательную филос. выучку А. и опыт в классификации и анализе психологических феноменов, приобретенных им вместе с Васубандху еще в традиционном буддизме абхидхармы.
Основной труд А. — «Махаяна-санграха» («Сумма учения великой колесницы»), десять глав которой были распределены им по трем «разделам»: гл. 1—2 — предметы изучения, гл. 3—8 — само изучение и практика, ведущая к достижению «состояния Будды», гл. 9—10 — результаты изучения и практики. В гл. 1 обстоятельно исследуется основная категория буддийского идеализма «аккумулированное сознание». Это «сознание» хранит «отпечатки» (васана) последствий прошлого опыта индивида как в некоем «складе» в виде «семян» (биджа), которым предстоит прорасти в будущем опыте. Оно является условием функционирования «активного сознания», результирующего из действия пяти чувств и менталитета-манаса, которое, в свою очередь, оставляет «отпечатки», возвращающиеся в «аккумулированное сознание» и там «прорастающие»; т.о., индивид оказывается постоянно изменяющейся, кинетической конфигурацией двух взаи-мообусловливающих «сознаний». Помимо шести указанных видов сознания есть еще самосознание, характеризуемое как «загрязненный менталитет» (клишта-манас), благодаря аберрациям которого алая-виджняна мыслится как реальное Эго и даже «субстанциальное Я», наподобие брахманистского Атмана. По А., алая-виджняна является таким же кинетическим и «бессубстанциальным» феноменом, как и любой поток сознания, с теми лишь отличиями, что ему приписывается аккумулятивная функция и оно непостижимо «обычными людьми» (на деле же это была очевидная попытка введения в буддизм квази-Атмана, призванного объяснить и действие закона кармы, и единство индивидуального сознания). В гл. 2 разрабатывается концепция трех уровней реальности: 1) «воображаемая природа» (парикальпита-свабхава), 2) «зависимая природа» (паратантра-свабхава) и 3) «совершенная природа» (паринишпанна-свабхава). Эта оригинальная онтологическая концепция (впоследствии использованная и значительно модифицированная в адвайта-веданте) также не была открытием А.: в «Ланкаватара-сутре» (3—4 вв.) три уровня реальности можно различить приблизительно как псевдообъекты, псевдосубъекты и Абсолютное сознание. Но особенность трактовки А. состояла в том, что в качестве базового он рассматривал не первый, а второй уровень реальности — образы объектов познания (зависимые от «отпечатков» прежнего опыта, хранящегося в «аккумулированном сознании»), тогда как первому уровню соответствует ложное представление о действительных объектах, налагаемых на их «образ», а третьему — отсутствие этого «наложения». Гл. 3 посвящена стратегии «реализации» учения буддийского идеализма, согласно которому объектов внешнего мира как таковых нет, существуют лишь репрезентации сознания; здесь же рассматриваются шесть ступеней совершенства следующего пути бодхисаттвы (парамиты) — щедрость (дана), нравственное поведение (шила), терпение (кшанти), мужество-усердие (вирья), медитативная практика (дхьяна), мудрость (праджня). Предметы гл. 4—8: десять ступеней бодхисаттвы, нравственное поведение в отдельности, медитативная сосредоточенность (собственно буддийская йога) и «неразличительное знание» (нирвикальпаджняна). Тема гл. 9 — трансформация основы существования (ашраяпа-равритти) и конечная нирвана, «нирвана без опоры» (апратиштхита-нирвана). В гл. 10 рассматриваются три тела Будды по учению махаяны: «тело дхармы» (дхарма-кая), «тело блаженства» (самбхога-кая) и «произведенное тело» (нирмана-кая). Три тела Будды соотносятся с тремя уровнями реальности: дхарма-кая — с «совершенной природой» и трактуется как Абсолют, «начало Будды» во всех живых существах; самбхога-кая — с «зависимой природой», и ему соответствуют те бесчисленные будды, которые обитают в надземных сферах; нирмана-кая — с «воображаемой природой», это будды, действующие в земном мире и наделенные смертным телом, одним из которых был исторический Будда из племени шакьев.
Место А. в истории буддизма определяется его ролью в качестве фактического основателя одной из самых его влиятельных и «рафинированных» систем. Более десятка сочинений приписывается А., одно из которых — «Йогачарабхумишастра» («Трактат об уровнях йогической практики») — значимо для всей «практической философии» махаяны развернутой трактовкой идеала бодхисаттвы, другое — «Махаяна-сутраланкара» («Украшение сутр большой колесницы») — для махаянской «буддологии» — учении о буддах и просветлении (бодхи). «Махаянасанграха» была переведена в 6 в. на кит. язык Парамартхой и стала основополагающим текстом для основанной Куйцзи школы Фасян-цзун (7—9 вв.). Среди последователей А. в Китае можно назвать известного историка и философа Сюань Цзана (7 в.), разработавшего концепцию восьмого вида сознания — того самого, что несет ответственность за отождествление «аккумулированного сознания» с «субстанциональным Эго», не подозревая, что алая-виджняна на деле не отличается от тех «семян» будущего опыта, которые в нем хранятся. Влияние А. было значительно также в Тибете и в Японии.
Tucci G. On Some Aspects of the Doctrines of Maitreya (natha) and Asahga. Calcutta, 1930.
B.K. Шохин
АСКЕТИЗМ (от греч. askesis — упражнение, подвиг, asketes — подвижник) — пренебрежение чувственным, нынешним миром, его умаление или даже отрицание ради духовного, будущего мира. В простых формах А. предполагает ограничение или подавление чувственных желаний, добровольное перенесение боли, страданий и т.п.; в более радикальных случаях он требует отказа от собственности, семьи и т.п. для обеспечения приоритета духовного над материальным, желаемого совершенного мира над реальным миром. Понятый широко, А. имеет онтологические основания, поскольку опирается на реально существующее мировоззренческое представление о структуре мира, его частях и их взаимных связях. Возвеличение идеального мира, входящее в суть А., предполагает предельно широкое утверждение основных ценностей этого мира в реальном мире.
А. представляет собой одну из основных характеристик коллективистических обществ (средневековое общество, коммунистическое общество и т.п.) и коллективистических общностей (армия, церковь, тоталитарная религиозная секта или политическая партия и т.п.) (см.: Индивидуалистическое общество и коллективистическое общество). В коллективистических обществах А. считается одним из важных средств, обеспечивающих переход от существующего социального строя к гораздо более совершенному обществу, своего рода «раю на небесах» или «раю на земле».
В А. можно выделить его материальную и духовную составляющие. Материальный А. обычно предполагает отрицание или хотя бы порицание собственности, отрицание семьи или по меньшей мере резкое умаление ее роли в обществе, подразделение потребностей человека на естественные и искусственные и принижение последних и т.п. Духовный аскетизм может включать отказ от многих духовных и интеллектуальных потребностей или даже превознесение нищеты духа, ограничение участия в духовной или интеллектуальной жизни своего времени, отказ от осуществления своих гражданских и политических прав и т.п. Граница между материальным и духовным А. является относительной.
Платон, создавший первую последовательную и хорошо аргументированную концепцию коллективистического общества (диалоги «Государство», «Законы»), выдвигал умеренность, удовлетворенность своим положением, каким бы оно ни было, в качестве общей добродетели для всех трех классов своего идеального общества. Умеренность, сущность которой в самоограничении, Платон понимал настолько широко, что включал в нее также политическое самоограничение — признание гражданами права государственного органа требовать законопослушания и повиновения управляемых. Самоограничение преследовало цель задержать все перемены и обеспечить простирающуюся неограниченно стабильность общества и тем самым, как думал Платон, справедливость.
Средневековый А. предполагал принесение в жертву земного ради небесного, сдержанность всех проявлений земной жизни, сведение к минимуму всех земных целей и забот, уменьшение роли человеческой плоти в жизни человека, сдержанность при изображении земной жизни, ее богатства и многообразия в искусстве; постоянное выявление и культивирование того, что является свидетельством иной, более возвышенной духовной жизни. Влечения к наслаждению пищей и вином, запахами, звуками, красками и формами («похоти плоти») опасны, говорил Августин, однако не вообще, а лишь когда они становятся самоцелью и превращаются в самостоятельный источник наслаждения. Произведения человеческих рук прекрасны, но только в той мере, в какой в них присутствуют следы идеальной красоты, заключенной в Боге. Искушение суетным знанием даже более опасно, чем плотские вожделения. Страсть к исследованию окружающего мира («похоть очей»), жадное любопытство, рядящееся в одежду познания и науки, не может быть одобрено, если оно не служит религиозным целям и не сочетается с верой в Бога.
Презрение к земному миру, предполагаемое А., не означает тотальной неприязни и тем более ненависти к нему. «Человек может и должен любить свое тело, но не ради него самого, а ради здоровья; но и заботиться о своем здоровье он должен не ради самого здоровья, а ради того, чтобы телесные недуги не мешали ему совершенствовать свою душу и делать добрые дела; и душу свою он должен любить не ради нее самой, а ради блага, в ней заключенного, которое, по Августину, есть Бог» (Г.Г. Майоров).
Средневековый А., требовавший направленности всех помыслов к высшему благу и презрения ко всему, что мешает такой направленности, вовсе не был мрачной, отсекающей все земные радости доктриной, как это иногда представляется (Г. Эйкен, Л. Шестов и др.). Другое дело, что в крайних своих проявлениях, у особенно ревностных своих последователей А. мог доходить до умерщвления плоти и отрицания всякой ценности земной красоты. Но и «нормальный» А., требовавший презрения к земной жизни ради жизни небесной, распространялся не только на искушения плоти или неумеренную любознательность, но и на благие дела. Сдержанность, диктовавшаяся им, касалась всех сторон земной жизни, всех видов человеческой деятельности.
Коммунистический А. основывался на убеждении в приоритете будущего, совершенного общества над существующим обществом, призванным служить лишь ступенькой на пути к коммунизму. А. этого типа требовал, прежде всего, полного отказа от собственности и отведения на второй план роли семьи. «Коммунисты могут выразить свою теорию одним положением: уничтожение частной собственности»; «коммунистов можно упрекнуть разве лишь в том, что они хотят поставить официальную, открытую общность жен на место лицемерно скрываемой» (К. Маркс, Ф. Энгельс). Идейному обоснованию коммунистического А. служило разделение потребностей человека на естественные и искусствен н ые. Предполагалось, что только первые должны удовлетворяться, поскольку вторые навязаны человеку несовершенным обществом и должны быть отброшены. Важным доводом в поддержку А. являлось и различение низшей ступени коммунизма (социализма) и высшей его ступени (полного коммунизма). А.А. Зиновьев называет это разграничение чисто умозрительным и вместе с тем очень удобным для коммунистической идеологии: «Все дефекты реальной жизни в коммунистических странах можно отнести за счет того, что еще не достигли полного коммунизма».
Можно отметить, что рус. революционная интеллигенция втор. пол. 19 в., имевшая очевидный коллективистический уклон, также была проникнута духом А. Это нашло, в частности, отражение в романе Н.Г. Чернышевского «Что делать?» и во многом способствовало успеху романа. «Прежде всего, это книга аскетическая, — говорит Н.А. Бердяев. — Герой романа Рахметов спит на гвоздях, чтобы приготовить себя к перенесению пытки, он готов во всем себе отказать... Мораль «Что делать» очень чистая и отрешенная».
А., пронизывающий жизнь коллективистических обществ, не имеет социальных корней в индивидуалистических обществах. Социолог В. Парето характеризовал проявления А. в капиталистическом обществе как патологическую форму дисциплины желаний, гипертрофию чувства социальности. «У людей наблюдается особый род чувств, не имеющий подобия у животных. Они побуждают индивидов налагать на себя лишения, воздерживаться от удовольствий без какой-либо личной пользы, поступать наперекор инстинкту, подталкивающему живые существа стремиться к приятному и избегать неприятного. Такова сущность феномена, известного под именем А.». Люди вынуждены подавлять многие свои желания, будучи не в состоянии удовлетворить их все. Природа вложила в человека столько желаний, что средства для их удовлетворения всегда недостаточны. Чувства, подчиняющие желания дисциплине, подобные склонности к самоотверженности и самопожертвованию, общественно полезны. Но когда эти чувства получают чрезмерное развитие, они приводят к А. Согласно Парето, последний уже не полезен человеку, а вреден.
Иногда А. понимается как стиль не социальной, а индивидуальной жизни, предполагающий существенное ограничение чувственных желаний ради достижения более высоких, как кажется, духовных ценностей. А. в этом смысле был присущ практике некоторых философских школ (напр., киников) и особенно различных религиозных течений (отшельничество, монашество и т.п.). Освобождение от чувственных потребностей может быть средством для достижения сосредоточенности духа, подготовки к экстатическим состояниям, обретения «сверхъестественных» способностей.
В условиях социального неравенства мотивом А. может являться нежелание пользоваться кажущимися неоправданными привилегиями (нищенствующие религиозные ордена, толстовство и др.).
Эйкен Г. История и система средневекового мировоззрения. СПб., 1907; Маркс К., Энгельс Ф. Соч. М., 1959. Т. 4; Майоров Г.Г. Этика в средние века. М., 1986; Бердяев Н.А. Русская идея. Основные проблемы русской мысли XIX в. и начала XX в. // Вопросы философии. 1990. № 1; Шестов Л. Апофеоз беспочвенности: Опыт антидогматического мышления. М., 1991; Августин Аврелий. Исповедь. М., 1992; Арон Р. Этапы развития социологической мысли. М., 1993; Зиновьев А.А. Коммунизм как реальность. Кризис коммунизма. М., 1994; Никитина И.П. Аскетизм как способ жизнедеятельности // Философская антропология: современное состояние и перспективы. М., 1995; Бабушкин В.У. Философия духа. М., 1996; Ивин А.А. Введение в философию истории. М., 1997.
Я.П. Никитина
АСМУС Валентин Фердинандович (1894—1975) — рус. философ с весьма многогранными интересами. Род. в Киеве в семье служащего. Окончил историко-филологический факультет Киевского ун-та по отделению философии и рус. словесности. В течение нескольких лет занимался педагогической и научно-исследовательской деятельностью в Киеве. С 1927 — в Москве в Ин-те красной профессуры, в Академии коммунистического воспитания им. Н.К. Крупской, в МГУ (с довоенных пор и до смерти), в Ин-те философии АН СССР.
Лекции А. отличали безукоризненное литературное мастерство, точность и нестандартность образов. Прежде всего это были лекции по истории философии, практически по всем ее разделам — антич., средневековой, новой европейской, классическому нем. идеализму 18—19 вв. и по последующим направлениям «буржуазной» философии. Но к чтению историко-философских курсов А., беспартийный представитель «старой школы» (объявленный в газете Ин-та философии в 1938 «тенью Бухарина»), допускался не всегда (особенно в предвоенные террористические годы и после филос. дискуссии 1947). Но параллельно истории философии А. интенсивно занимался логикой и методологией научного познания, историей и теорией эстетики, дисциплинами, в которых партийный контроль был менее бдителен. Через аудиторию А. (включая и общество «Знание») прошли сотни и тысячи слушателей, с благодарностью вспоминавшие его лекции. В сравнительно немногочисленных семинарах (обычно аспирантского уровня) А. раскрывался как внимательный, весьмадоброжелательный и высокоинтеллигентный руководитель и человек.
Научно-исследовательская деятельность А. была весьма многосторонней, можно сказать — энциклопедичной. Еще в студенческие годы он был увенчан премией по конкурсу о возможном влиянии Спинозы на мировоззрение Л. Толстого (ответ А. был чисто отрицательным). В дальнейших своих работах, в особенности по истории философии и теории культуры, А. последовательно проводил идею преемственности между марксизмом и «наилучшими» достижениями предшествующей философии и культуры, что давало ему (и некоторым другим) возможность более широко и досконально анализировать предшествующие филос. учения и явления культуры. Однако по мере окостенения марксистско-ленинской идеологии резко возрастало официальное подчеркивание исключительности марксизма, «ленинского этапа» в философии и соответственно принижение предшествующей филос. мысли. Особенно ярко эта установка официальной идеологии проявилась в осуждении Центральным комитетом ВКП(б) третьего тома «Истории философии» (1944) и в выступлении А.А. Жданова на филос. дискуссии 1947, в результате которой преподавание и исследования по истории «западной» философии были сведены до минимума. В эти годы А. целиком ушел в преподавание логики и написание трудов по ней. Не прекращал он и занятий эстетикой (и литературоведением).
Диалектический материализм и логика. Киев, 1924; Диалектика Канта. М., 1929; Очерки истории диалектики в Новой философии. М.; Л., 1930; Маркс и буржуазный историзм. М.; Л., 1933; Борьба философских течений в Московском университете в 70-х годах ХIХ века. М., 1946; Логика. М., 1947; Учение логики о доказательстве и опровержении. М., 1954; Декарт. М., 1956; Немецкая эстетика XVIII в. М., 1963; Проблемы интуиции в философии и математике, М., 1965; Избр. философские труды. М., 1969—1971. Т. I—II; Платон. М., 1975; Античная философия. М., 1976, 1998; Философские этюды. М., 1984 (Платон: эйдология, эстетика, учение об искусстве. Жан Жак Руссо. Шиллер об отчуждении в культуре XVIII в. Учение Гегеля о правах и пределах формального мышления. Огюст Конт. Бергсон и его критика интеллекта. Алогизм Уильяма Джемса); B.C. Соловьев. М., 1994.
АССЕРТОРИЧЕСКИЙ (от лат. assertorius — утвердительный) — имеющий место, фактический в противопоставлении необходимо существующему (аподиктическому). А. суждение — суждение, лишь подтверждающее какой-то факт, без всякой модальной его квалификации (напр., «Солнце является звездой», «Человек смертен» и т.п.).
АС-СУХРАВАРДИ — см.: Сухраварди.
АСТРОЛОГИЯ (от греч. astrum — звезда, logos — слово, понятие, учение) — учение, согласно которому события земной жизни можно предсказать по расположению небесных светил. Обычно астролог для предсказания судьбы человека составляет по особым правилам гороскоп — условный чертеж расположения светил в момент рождения данного человека. А. как толкование расположения звезд было широко распространена на Др. Востоке, откуда она пришла в Др. Грецию и затем в Рим, где означала то же самое, что и астрономия. Позднее А. начала рассматриваться как средство для определения судьбы человека по положению и движению звезд. Основополагающий учебник по А. написал знаменитый астроном Птолемей, считавший, однако, что расположение звезд — только половина дела, а остальное зависит от самого человека. Составлял гороскопы для своих современников и др., не менее знаменитый астроном И. Кеплер.
Критика А. началась еще в античности; в Новое время даже отдаленное сходство какой-то научной концепции с А. истолковывалось учеными как свидетельство ущербности данной концепции. «Со стороны аристотелианцев и других рационалистов вплоть до Ньютона, — пишет об А. К. Поппер, — она подвергалась нападкам по ошибочным основаниям — за ее ныне признанное утверждение о том, что планеты оказывают «влияние» на земные («подлунные») события. Фактически ньютоновская теория гравитации, и в частности лунная теория приливов, исторически была детищем астрологических идей. По-видимому, Ньютон очень не хотел принимать теорию, восходящую к тому же источнику, что и теории, объясняющие, например, возникновение эпидемий гриппа «влиянием» звезд. И Галилей, несомненно, по тем же основаниям отвергал лунную теорию приливов, и его опасения по поводу результатов Кеплера легко объясняются его опасениями в отношении астрологии».
А. является типичной псевдонаукой, и тем не менее она существует и в наши дни. Отчасти это объясняется извечным желанием человека узнать свое будущее, иметь представление о своей судьбе, о том, «что говорят звезды». Кроме того, человек, вооружившийся своим гороскопом, имеет, как ему кажется, хороший аргумент в поддержку убеждения, что он не несет полной ответственности за свои дела и поступки. Долгожительство А. во многом объясняется также тем, что она пользуется псевдоэмпирическим методом, т.е. методом, который хотя и апеллирует активно к наблюдению (гороскопы, биографии и др.), тем не менее не соответствует научным стандартам. Кроме того, А. как целостная теория вообще не допускает фальсификации, опровержения эмпирическими данными. Астрологи обращают внимание только на то, что ими считается подтверждающими свидетельствами, и пренебрегают неблагоприятными для них примерами. Свои предсказания они формулируют в достаточно неопределенной форме, что позволяет объяснить все, что могло бы оказаться опровержением астрологической теории, если бы она и вытекающие из нее пророчества были более точными.
Поппер К. Логика и рост научного знания. Избр. работы. М., 1983; Фейерабенд П. Избр. труды по методологии науки. М., 1986; Никифоров Л.П. Философия науки: история и методология. М., 1998.
АТАРАКСИЯ (от греч. ataraxia — отсутствие волнений, невозмутимость) — в философии Эпикура и его школы — состояние душевного покоя, невозмутимости, к которому должен стремиться человек, в особенности мудрец. А. является предварительным условием достижения счастья и заключается в избавлении от страха перед богами, смертью и загробным миром, от чувства беспокойства перед непонятным в природе; она предполагает ограничение потребностей, умеренность в наслаждениях, отход об общественных и государственных дел.
АТЕИЗМ (греч. atheos — отрицание бога: а — отрицательная приставка, theos — бог) — безбожие, мировоззрение, отвергающее религию, т.е. веру в существование сверхъестественного мира (богов, духов, бессмертия души и т.д.). Поскольку существует множество различных религиозных доктрин (язычество, христианство, индуизм и т.п.), то и отрицание их принимает неодинаковые формы. Так, в европейской культуре под А. обычно понимается отрицание существования личного Бога, теизма, т.е. иудаизма, христианства и ислама, в свою очередь выступающих в различных вариантах: монотеизм, пантеизм, деизм, суфизм и др. В разнообразных историко-культурных контекстах под А. может подразумеваться религиозное свободомыслие, порывающее с представлениями о Боге, предписываемыми господствующей церковью, религиозный агностицизм: сомнение в возможности познания Бога — даже если признается его существование, наконец, А. в собственном смысле слова — категорическое отрицание его бытия. Поскольку исторические религии обычно представлены особыми социальными ин-тами, связанными с властными структурами, то критическое отношение к ним во многом определялось социально-политическими мотивами.
В эпоху античности А. понимался в отрицательно-этическом смысле и проявлялся преимущественно в форме непризнания общепризнанных государственных богов, а не богов вообще. Так, Ксенофан высмеивал антропоморфные представления о божествах; Сократ был осужден на смерть за поклонение «новым», а не официальным божествам. «Безбожниками» именовали и философов, стремившихся отыскать некую материальную первооснову существующего (ионийские натурфилософы, атомисты, Гераклит, Эмпедокл, Анаксагор, Левкипп, Демокрит, позже Эпикур, Лукреций Кар и др.). Римские власти обличали как «нечестивых безбожников» первых христиан, отвергавших узаконенный пантеон языческих богов в пользу единого всемогущего Бога, вочеловечившегося в Иисусе из Назарета.
В Средние века критика господствовавшего католицизма обычно выражалась в форме различных проявлений диссидентства, вольнодумия, отрицания тех или иных церковных догматов и образующихся на этой основе «еретических» и сектантских сообществ, главным мотивом которых был антиклерикализм. В свою очередь католическая церковь жестоко преследовала любые отступления от ортодоксального учения как инспирированные сатаной, создав инквизицию — мощную организацию для борьбы «за чистоту веры».
Формирование капитализма, духа буржуазного индивидуализма, предпринимательства и свободы дало мощный толчок развитию инакомыслия и собственно А., знаменовавшего процесс секуляризации общества. Уже на пороге 18 в. Я. Бейль заявил о возможности нравственного общества, состоящего целиком из атеистов. Главную роль в разрушении духовной диктатуры церкви сыграли бурное развитие естествознания, демонстрировавшее способность науки объяснять законы природы без и вопреки религиозной картине мира (Коперник, Бруно, Лайель, Дарвин и др.), а также философы, отстаивавшие право самостоятельно судить о теологических предметах и подвергшие критике церковные догмы (Р. Декарт, Б. Спиноза, Д. Юм, И. Кант, Г.В.Ф. Гегель, Л. Фейербах). С воинствующей (хотя и односторонней: в рамках теории «обмана») критикой религии и церкви выступали фр. материалисты 18 в. (Ж. Ламетри, П. Гольбах, К.А. Гельвеций, Д. Дидро, разоблачавшие роль церкви как защитницы социального гнета. Значительным шагом в развитии А. стало учение марксизма. Преодолевая «антропологизм» Л. Фейербаха, К. Маркс и Ф. Энгельс рассматривали религию как исторически закономерную форму культуры (а не результат «обмана» или просто невежества) и особое внимание обратили на выявление ее роли как орудия духовного угнетения эксплуатируемых классов и социальных групп.
Богатую предысторию А. имеет в России. Рус. фольклор изобилует антиклерикальными песнями, сказками и пословицами, высмеивающими духовенство и культ. Уже в 14 в. возникают массовые «еретические» движения (стригольники, жидовствующие и т.п.), антиклерикальные идеи которых наследуются и радикализируются в 17 в. сектантами (христоверы, духоборы, молокане и др.). Одновременно активно проявляют себя известные просветители (В.Н. Татищев, Д.К. Кантемир, М.В. Ломоносов, С.Е. Десницкий). С критикой церкви резко выступали А.Н. Радищев и его последователи из числа декабристов. Богоборческие мотивы четко звучат в произведениях А.С. Пушкина, М.Ю. Лермонтова, А.И. Полежаева, М.В. Петрашевского, достигая своей кульминации в философских работах В.Г. Белинского, А.И. Герцена, Н.Г. Чернышевского, Н.А. Добролюбова, Д.И. Писарева, вплотную приблизившихся к бескомпромиссному А.
19 в. отмечен повышенным интересом ученых к исследованию религии в широком спектре проблем: ее ранних форм (Э. Тэйлор, Д. Фрэзер), природы религии как социального явления (О. Конт, Г. Спенсер); широкое распространение получает А., основывающийся на теории эволюции. Он выступает в разных формах: вульгарного материализма (Бюхнер, Фохт), агностицизма (Гексли), «монизма» (Геккель). В результате к кон. 19 в. доминирующим стало представление о скором наступлении «иррелигиозного будущего».
Уродливое развитие А. получил в советской России. Абсолютизируя отдельные высказывания Маркса, Ленин провозглашает борьбу с религией «азбукой марксизма» и стратегической линией большевизма. После Октябрьской революции 1917 безбожие становится неотъемлемым компонентом государственной идеологии; создается разветвленная репрессивная система, жертвами которой стали многие тысячи священнослужителей и активных верующих всех конфессий. Тем самым официальный (т.е. научный) А. порывает с традициями свободомыслия. Такое положение сохранялось до сер. 1980-х гг.
Глубокие социальные катаклизмы 20 в. (прежде всего истребительные мировые войны и преступления тоталитаризма) вызвали оживление различных антисциентистских и религиозно-мистических концепций, и прежняя жесткая антитеза «религия — А.» принимает новые формы. С одной стороны, сохраняется влияние рационалистов, уверенных в способности человеческого разума обеспечить социальный прогресс, преодолевая пагубное влияние религии и церкви (напр., Б. Рассел в философии, С. Моэм, М. дю Гар — в литературе); получает распространение т.н. атеистический экзистенциализм, призывающий мужественно противостоять миру абсурда для обретения главного — свободы, несовместимой с существованием Бога (Ж.П. Сартр, А. Камю), добиться осуществления человеком самого себя, преодоления своей «бездомности и заброшенности» (М. Хайдеггер). С другой — возрождаются многообразные (в т.ч. и «нетрадиционные») религиозно-мистические, фундаменталистские и неоязыческие концепции, реанимируются антинаучные фантастические представления и предрассудки. Сегодня большинство специалистов склоняются к мнению, что компетенция религии должна быть ограничена рамками внутреннего мира человека, а наука лишена ее абсолютистских (сциентистских) мировоззренческих претензий, так что правомерно говорить о «дополнительности» религиозной веры и научного знания, лишь в совокупности удовлетворяющих мировоззренческие потребности миллионов людей на данной стадии развития общества.
Ле-Лантек Ф. Атеизм. М., 1930; История атеизма. Изд. 3-е Рязань, 1930; Маркс К., Энгельс Ф. Об атеизме, религии и церкви. М., 1986; Гараджа В.И. Религиоведение. М., 1995; Яблоков И.Н. Религиоведение. М., 1998; Smith G. Atheism. The Case Against God. Buffalo; New York, 1979.
Л.Н. Митрохин
АТМАН (санскр. atman — сам себя; тело; сущность, душа, дух, мировой дух) — кардинальное понятие инд. мысли, означающее безначальное и непреходящее, «субстанциональное» духовное начало индивида, онтологически внеположенное его телу и всей психоментальной структуре. Первые свидетельства об А. как о духовно-сущностном начале человека содержатся в Атхарваведе (Х.2.32) и в др. гимне того же собрания, где достигший совершенства в воздержании знает того А., который мудр, непреходящ и «вечно юн» (Х.2.43— 44). Инд. мысль рано начинает осваивать идею единства сущности микро- и макрокосма: в «Шатапатха-брахмане» прямо утверждается, что А. есть правитель и царь всех существ (XIV.5.5.15). В том же тексте цитируется и вдохновенное наставление мудреца Шандильи, согласно которому весь этот мир умещается в А. во «внутреннем сердце», что меньше рисового, горчичного или просяного зернышка или даже сердцевины рисового зернышка и одновременно больший, чем Земля, атмосфера, небо и все миры, и это вседействующее, всежелающее, всеобоняющее, всеощущающее, всеохватывающее, «молчаливое» и ничем не обусловленное начало есть «мой А.», сокровенный, и он же — Брахман, в которого знающий «войдет» после смерти (Х.6.3). Начиная с Брахман, Араньяк и Упани-шад (см.: Веды) А. отождествляется с абсолютным началом бытия всего мироздания — Брахманом. Учение об А. — демаркационная линия между начальной брахманистской философией (сер. I тыс. до н.э.), а затем ее классическими школами (в санкхье его «замещает» пуруша — «человек»), с одной стороны, и отрицавшими его (по разным основаниям) материалистами и буддистами — с другой (последние время от времени вводили «псевдо-А.» в виде пудгалы — «персоны», алаявиджняны — «аккумулированного сознания», и т.д.). Однако и брахманистские трактовки А. содержали значительные расхождения в связи с его нумерическими характеристиками и существенными атрибутами.
АТРИБУТ (от лат. attribuo — придаю, наделяю) — необходимое, существенное свойство объекта. Напр., А. материальных вещей — протяженность, вес, цвет и т.п. Уже Аристотель отличал постоянные А. от акциденций — случайных, преходящих состояний. В дальнейшем под А. понималось: то, что необходимым образом присуще духовной или материальной субстанции; то, что выражает природу вещи; то, без чего данную вещь нельзя помыслить. А. подразумевает необходимое отношение к некоторой субстанции, но он сам не может быть субстанцией или существовать без нее. Р. Декарт считал протяженность и мышление двумя исходными и основными А. реальности. Обычно термин «А.» использовался в фил ос. системах, предполагавших материальную или духовную субстанцию. После Д. Юма и И. Канта понятие субстанции существенным образом изменилось и под А. стали иметь в виду необходимое, неотъемлемое свойство любого объекта.
Понятие А. достаточно широко используется и в современной философии — обычно для обозначения необходимо присущих свойств. Выделяются, напр., пять А. реальности: энергия (источник движения), пространство (протяженность), время (изменение), сознание (активное отображение) и форма (организация, структура).
В логике А. называется то, что утверждается или отрицается относительно предмета, о котором идет речь в высказывании; А. может быть существенным или несущественным, необходимым или случайным.
АХИНСА (санскр. ahinsa, букв. — непричинение вреда живому) — воздержание от нанесения вреда живому. Данный этический принцип, специфичный для индийской философии и религии, опирается на идею родственности всего живого, неотделимости человека от природы. А. — доминирующее нравственное правило в индуизме, особое значение оно имеет также в буддизме и джайнизме. Правило является, однако, не столько императивом, требующим определенных действий, сколько призывом к чувству жалости ко всему живому.
АШАРИТЫ — представители одного из основных направлений мусульманской «спекулятивной теологии» (калам), последователи учения аль-Ашари (ум. 935), в более взвешенной форме продолжавшие рационализм мутазилитов. Ашаризм, ставший основной школой калама после 10 в., представлял решение «теологических» вопросов как «золотую середину» между позицией мутазилитов и доктриной традиционалистов (са-лафитов), сторонников свободы воли и сторонников предопределения, номинализма и реализма в осмыслении божественных атрибутов, направленных на смягчение последствия деятельности «абсолютного разума» мутазилитов. Видными представителями аша-ризма были аль-Бакиллани (ум. в 1013), аль-Багдади (ум. в 1037), аль-Джувейни (ум. в 1085), аш-Шахраста-ни (ум. в 1153). Ашаризм можно охарактеризовать как реакцию против мутазилизма, но с одной немаловажной оговоркой. Ашаризм был солидарен с ханбалита-ми (догматиками-традиционалистами) в критике мутазилизма, но в свою очередь А. были подвергнуты гонениям со стороны ханбалитов, выступавших против всякой аллегорической интерпретации «Священных текстов». Первоначально такая реакция была вызвана преследованиями, которым подверглись противники мутазилизма в период правления халифа аль-Мамуна (813—833) и его непосредственных преемников. Аль-Мамун, один из культурнейших людей своего времени, ревностно преследовал противников мутазилизма. Он не только был нетерпим по отношению к тем, кто придерживался иных взглядов, но принимал энергичные меры для их подавления. Однако эти меры не привели к желаемым результатам. В качестве примера можно привести тот факт, что некоторые сторонники мутазилизма сами отказывались от своих взглядов. Так, аль-Ашари, ученик последнего великого мутазилита аль-Джуббаи (849—919), отверг в свои сорок лет мутазилизм и объявил себя защитником «истинной религии». Аль-Ашари одним из первых попытался найти «золотую середину» между фатализмом и учением о свободе воли. Он пытался установить и утвердить всемогущество Бога, в отличие от мутазилитов, которые во главу угла ставили божественную справедливость. Для этого он вводит концепцию «касб» — «присвоения». «...Истинное значение «присвоения» заключается в том, что вещь происходит от ее присвоителя благодаря сотворенной силе». Это утверждение он поясняет следующим образом: «Бог ввел такой обычай (синнат), что после сотворенной способности (имеется в виду человеческая способность) или вместе с ней он творит совершаемое действие; если человек захочет этого и берется за это действие, то такое действие называется касб. Так что оно сотворено Богом и присвоено определенным человеком». Но, утверждая, с одной стороны, что «касб» является силой, действием, а с др. — подчеркивая, что эта сила сотворена Богом, аль-Ашари практически становится сторонником учения о предопределении. Бог — не только творец человеческих действий, но и реальный деятель как принудительных (имеются в виду природные действия), так и присваиваемых действий. «Человек присваивает действия благодаря сотворенной силе». Т.о., аль-Ашари отрицает за человеком способность быть творцом своих поступков и действий. Ученик аль-Ашари аль-Бакиллани значительно отличается от своего учителя, когда объясняет термин «присвоение». Он вводит отсутствующее у аль-Ашари понятие выбора и намерения в «присвоении». Человек является ответственным за свои поступки, считает аль-Бакиллани, только тогда, когда он намеревается и сознательно выбирает что-то (это в принципе мутазилитская идея). Но в утверждении того, что человек может действовать или присваивать только тогда, когда Бог сотворит в нем силу для определенного действия, он следует за аль-Ашари. Суть т.зр. аль-Бакиллани хорошо подметил аш-Шахрастани: «Он отличается от своего учителя тем, что сотворенная способность (человеческая) оказывает какое-то влияние на осуществление действия, и особенно на характер действия. Так, например, если движение сотворено Богом, то характер движения, как хождения, вставания и сидения, совершается сотворенной способностью». Аль-Джувейни не согласился с трактовкой аль-Бакиллани. Он считал, что действие в своем существовании опирается на человеческую способность и эта способность, в свою очередь, опирается в своем существовании на др. причину, так что отношение способности к этой причине аналогично отношению действия к способности. И, т.о., каждая причина имеет свою причину, пока мы не дойдем до причины причин, до Творца всех причин, не нуждающегося в причине. Как мы видим, аль-Джувейни достаточно далеко зашел в трактовке данной проблемы. Даже аш-Шахрастани был вынужден отметить, что «все это не из учения мусульман». А ведь аль-Джувейни считался последователем аль-Ашари. Большинство А. считали, что всякое человеческое действие творится Богом и только присваивается человеком, т.е. человеческое действие самоценно лишь в том смысле, что сам человек — место совпадения действия и способности, сотворенных Богом. Еще дальше А. заходили в толковании «начала» Священного Писания. Они полагали, что Коран извечен в отношении «смысла», но не словесного выражения. Более того, по мнению некоторых А., во втором отношении Коран не только порожден во времени, но и не обязательно является божественным. Бог передал архангелу Джебраилу только смысл Откровения, который тот и сообщил Мухаммеду, откуда следует, что словесное оформление Корана может принадлежать самому Пророку. В религиозных дискуссиях вырабатывался не только характерный как для ашаризма, так и для калама в целом особый круг теологических проблем, но и специфический для них метод их решения, исключающий ссылки на к.-л. авторитеты, помимо разума, в т.ч. на Коран и сунну. А. провозглашали безусловный приоритет разума над верой, объявляли сомнение методологическим принципом познания. Они считали необходимым для каждого мусульманина пройти этап, когда все религиозные представления он подвергает сомнению собственным разумом. Проблематика ашаризма, как и калама в целом, не сводилась к теологическим вопросам. Показательно, что в классических сочинениях по каламу теологическая проблематика занимает менее одной четверти их объема, остальное же место отводится натурфилософии, онтологии и гносеологии. В каламе разрабатывались оригинальные атомистические концепции, в которых финитистский подход к структуре тел распространялся и на движение, пространство и время. Основные черты ашаризма и в целом калама — рационализм, антиавторитаризм, преимущественное внимание к собственно филос. проблематике — объясняют тот факт, что деятельность А. воспринималась достаточно настороженно, а порой и резко враждебно большинством мусульманских традиционалистов (салафитов). Начиная с деятельности аш-Шахрастани и ар-Рази происходит сближение ислама и восточного перипатетизма, завершившееся в конечном счете их слиянием.
Саллум Т.Н. Руайаджадида или илм ал-калам ал-ислами. Адаб ва-накд. Каир, 1984; Сагадеев А.В. Калам // Классический ислам: традиционные науки и философия. М., 1988; А1-Juwayni Al-Irchad. Cairo, 1950; McCarthy R.J. The Theology of al-Ashary. Beyrouth, 1953; Wolfson. The Philosophy of the Kalam. Cambridge, 1976; Al-Ashari. Maqalat al-islamiyyn. Wiesbaden, 1980; Ibragim Т., Sagadeev A. The Classical Islamic Philosophy. Moskow., 1990.
H.C. Кирабаев
БААДЕР Франц Ксавьер фон (1765—1841) — нем. католический философ, теософ и богослов. Один из крупнейших деятелей нем. романтического движения. Изучал медицину в Ингольштадте и Вене (1781 — 1784), минералогию и химию в Горной академии Фрайбурга (1788—1792). Был в Англии и Шотландии (1792— 1796). В сер. 1790-х гг. вместе с Ф.Г. Якоби вел полемику с идеалистической философией И.Г. Фихте и раннего Ф.В.Й. Шеллинга. После назначения в 1799 горным советником в Мюнхен стал организатором мюнхенского кружка романтиков, куда вошли Й. Гёррес, Г.Г. Шуберт, Й. Риттер и др. С 1806 сблизился с Шеллингом, на которого оказал существенное влияние. В 1810— 1820-е гг. активно участвовал в религиозно-политической жизни Европы: был одним из идейных вдохновителей Священного Союза, автором проекта создания экуменической христианской академии в Санкт-Петербурге (совместно с А. Голицыным и А. Стурдзой) и т.д. С 1826 в качестве проф. философии и спекулятивной теологии Мюнхенского ун-та прочел множество лекционных курсов по философии религии, психологии, антропологии; издавал совместно с Гёрресом жур. «Эос», ориентированный на идеалы Реставрации.
Круг идейных интересов Б. чрезвычайно широк; в его сочинениях воплотились синтетические устремления позднеромантической мысли. Основная интенция творчества Б. в целом — поиск путей синтеза естественно-научного, филос. и религиозного мировоззрений на основе теистического и персоналистического толкования действительности; категориальные средства для него Б. активно черпал из неоплатонической традиции, томизма, средневековой и новоевропейской мистики (И. Экхарт, И. Таулер, Г. Сузо, Я. Бёме), теософии 18 в. (Этингер, Э. Сведенборг, Л.К. де Сен-Мартен). Обширное наследие Б., разнообразное по тематике, не содержит законченной филос. системы, но группируется в ряд проблемных комплексов и образует сложный контрапункт нескольких сквозных мотивов, проходящих через все его сочинения.
Средоточием мировоззрений Б. является христианская антропология; метафизическое и натурфилософское содержание его сочинений опирается на выдвижение структуры человеческого акта сознательного самоопределения в познании и действии в качестве базовой модели истолкования бытия вообще. В толковании самосознания Б. размежевывается с картезианской традицией, подчеркивающей его автономность, и указывает на изначально диалогическую, трансцендирующую природу сознания (декартовскому Cogito ergo sum противопоставляется Cogitor ergo cogitans sum). Т.о., всякое познаваемое бытие есть общение и сообщение. Бог как абсолютный дух есть совершенное общение (так Б. дает филос. обработку тринитарного догмата); абсолютная свобода Бога как личности проявляется в творении, которое являет возможность столь же органического общения индивидов в сотворенном. Отношение Бога и мира есть отношение единоразличия (Б. часто прибегает к эротическим метафорам). В природе органическое общение воплощено в динамическом взаимодействии сил; в истории оно осуществляется через гос-во и церковь как формы этически осмысленной коммуникации. Нарушение органической связи одного индивидуального сознания с другим, выпадание его из интерсубъективного целого ведет к эрозии бытийной основы личности (с этической т.зр., это и есть зло). Сохранение этой связи возможно лишь благодаря христианской религии, которую Б., подобно Ламенне и де Местру, считает реально действующей силой истории.
В Европе Б. не имел учеников и последователей (косвенное влияние его идей можно видеть у С. Кьеркегора); интерес к его творчеству после Первой мировой войны проявили не столько философы, сколько теологи и историки культуры. В России творчество Б. оказало прямое влияние на славянофилов и B.C. Соловьева; близость к Б. декларировал Н.А. Бердяев.
Samtlicht Werke. Leipzig, 1851-1860. Bd 1-16.
Baumgardt D. F. v. Baader und die philosophische Romantik. Halle, 1927; Hemmerie K. F. v. Baadersphilosophische Gedanke der SchOpfung. Milnchen, 1963; SchumacherF. Der Begrifi der Zeit bei F v. Baader. Munchen, 1983; Bd 1-16.
БАДЕНСКАЯ ШКОЛА — направление в неокантианстве (кон. 19 — нач. 20 в.); основной заслугой которого является введение понятия ценности в философию. Философия Нового времени предполагала, что ценностей нет и не может быть в естественных науках, дающих чистое описание природы; наличие ценностей в социальных и гуманитарных науках считалось их недостатком. Общее понятие ценности в качестве параллели тому, что есть, было введено только в 1860-е гг. Г. Лотце и Г. Когеном. Основатели Б.ш. В. Виндельбанд и Г. Риккерт настаивали на истолковании сущего по преимуществу в свете ценностей, что привело к становлению самостоятельной философии ценностей. Следуя этой идее, Ф. Ницше представил всю историю западноевропейской философии как полагание ценностей, источник которых он видел в «перспективности сущего». Виндельбанд, а вслед за ним Риккерт предложили сохраняющее свое значение и теперь деление всех наук на науки о природе (естествознание) и науки о культуре (исторические науки). Последние определялись опять-таки через понятие ценности. Естественные науки используют обобщающий номотетический метод, дающий научные законы; исторические науки применяют индивидуализирующий идиографический метод, дающий описания индивидуальных исторических явлений. Идея, что в человеческой истории нет законов, предопределяющих ее ход, оказала существенное влияние на философию истории, и в частности на истолкование проблемы смысла истории (К. Поппер, К. Ясперс и др.).
БАКУНИН Михаил Александрович (1814—1876) — рус. революционер, публицист, идеолог анархизма. Дворянин по происхождению. Учился в Петербургском артиллерийском училище (с 1826 по 1832), служил в армии. В 1834 Б. вышел в отставку и поселился в Москве, где близко познакомился с В.Г. Белинским и Н.В. Станкевичем и стал активным членом их кружка. В этот период Б. изучал философию Ф.В.Й. Шеллинга, И. Канта, И.Г. Фихте и Г.В.Ф. Гегеля, отдавая предпочтение последней (наиболее значимые работы этого периода — «Гимназические речи Гегеля. Предисловие переводчика» (1838) и «О философии» (1840). 1840-е гг. во многом стали переломными для Б.: в июне 1840 он едет продолжать образование в Берлинском ун-те, где знакомится с одним из лидеров левых гегельянцев А. Руге, и — позже — принимает активное участие в европейском революционном движении и в революции 1848— 1849 (среди его близких знакомых — К. Маркс, П.Ж. Прудон и др.). Один из непосредственных руководителей вооруженного восстания в Дрездене; после провала восстания в мае 1849 был арестован, дважды приговаривался к смертной казни саксонским и австрийским судами, и после нескольких месяцев заключения в тюрьмах Чехии, Австрии и Саксонии в 1851 выдан царскому правительству. Именно в эти годы окончательно сформировались основные темы творчества Б.: тема свободы и связанная с ней тема необходимости революции как преимущественно деструктивного акта, эту свободу обеспечивающего («необходимо разрушить этот старый мир... Необходимо смести все с лица земли, дабы очистить место для нового мира», — писал Б. в «Воззвании русского патриота к славянским народам» (1848), и тема социально-экономической и общественно-политической моделей, эту свободу обеспечивающих (соответственно — общины как демократического ин-та, чьими основными характеристиками являются общинное владение землей, мирское самоуправление и вера крестьян в их собственность на землю; и федерации, в рамках которой национальные гос-ва отказываются от верховной власти, передавая ее в руки особого органа — совета, а внутреннее устройство народов основывается на «равенстве всех, свободе всех и братской любви»). Проведя сначала в заключении, а затем — в ссылке в Сибири в общей сложности около 10 лет, в 1861 Б. бежал из ссылки за границу и активно включился в революционное движение. Эволюция взглядов Б. 1860—1870-х гг. во многом вызвана трансформациями культурной и политической жизни Европы, и прежде всего — созданием I Интернационала, активное участие в деятельности которого Б. принял в 1864 (наиболее важные в филос. смысле работы данного периода — «Федерализм, социализм и антитеологизм» (1867) и «Философские рассуждения о божественном признаке, о действительном мире и о человеке» (1870—1871). Именно к этому этапу жизни Б. относится окончательная формулировка его анархистской доктрины, «заявленной» еще в 1840-е гг. Фундаментальной категорией этой доктрины является категория свободы, которая «есть господство над внешними вещами, возникшее в результате познания законов природы... это наука, работа, политическое возмущение» и «организация, одновременно разумная и свободная, социального общества». Власть гос-ва и церкви (или, в ее «ослабленном» варианте, метафизики) является для Б. насилием над свободой. Вместе с тем свобода, по Б., есть прежде всего свобода индивида в обществе, отсюда необходимость признания в качестве незыблемого авторитета «коллективного и общественного духа общества», что сделало концепцию Б. чрезвычайно привлекательной для различного рода подпольных революционных организаций, построенных на достаточно жесткой дисциплине, которая была продиктована именно «авторитетом духа социального переустройства». За пропаганду анархизма в 1872 Б. был исключен из Интернационала, однако влияние его идей на европейское и рус. революционное движение (в частности, на деятельность П.А. Кропоткина, П.Л. Лаврова, П.Н. Ткачева и многих др.) трудно переоценить.
Избр. соч.: В 5 т. Пг; М., 1919—1920; Собр. соч. и писем: В 4 т. М., 1934—1935; Избр. филос. соч. и письма. М., 1987; Archives Bakounine. Leiden, 1961-1981. Vol. I—VII.
Корнилов А.А. Молодые годы Михаила Бакунина. М., 1915; Полонский В. Михаил Александрович Бакунин: Жизнь, деятельность, мышление. М.; Л., 1922. Т. 1; Корнилов А.А. Годы странствий Михаила Бакунина. Л.; М., 1925; Стеклов Ю. Михаил Александрович Бакунин: Его жизнь и деятельность. М.; Л., 1926—1927. Т. 1—4; Пирумова Н.М. Социальная доктрина М.А. Бакунина. М., 1990.
А. И. Резниченко
БАРТ (Barth) Карл (1886—1968) — швейц. протестантский теолог, оказавший влияние на все христианское богословие 20 в., основоположник «теологии кризиса». Изучал теологию в ун-тах Берна, Берлина, Тюбингена и Марбурга. В 1909—1910 — викарий в Женеве, в 1911—1921 — пастор в Зафенвиле (Швейцария). Кн. Б. «Послание к римлянам» (1919) принесла ему известность и место проф. теологии в ун-те Геттингена (1921). Вместе с Ф. Гогартеном, Э. Турнайзеном и Г. Мерцем основал жур. диалектической теологии «Между времен». Проф. догматики в Мюнстере (1925) и Бонне (1930). Отказавшись от сотрудничества с нацистами, в 1935 вернулся в ун-т Базеля. Один из основателей Исповедующей Церкви (Барменское теологическое просвещение, 1934). Согласно раннему Б., Бог есть лишенный всякой предметности источник кризиса всякой предметности — Судья, отрицание и небытие мира. Отрицая либеральное учение о «религиозном a priori», утверждал полный разрыв (диастазис, кризис) между религией как частью культуры и верой как прыжком в пустоту, между творением и Творцом. Вера — свойство не человека, а Бога, «верность» Бога. Вера так же диалектична и негативна, как Бог, в ней человек не может доверять никакой определенности, она оказывается не продолжением, а разрывом в бытии между греховностью человека и незаслуженной милостью Бога. Линия смерти человека, вновь и вновь «умирающего» в вере, становится линией жизни (обретение спасения). Вместе с тем Бог непрерывно пребывает в истории, которая началась после вертикального разрыва каузальных связей воплощением, смертью и воскресением Христа. Мировая история из запечатленного хаоса превратилась в Страшный суд. Поздний Б. (Церковная догматика, 1932—1967) развивал теологию Слова как возвышения мира Богом. В ее центре оказываются отношения ипостасей Троицы и отношения между Богом и человеком как их подобие (не аналогия бытия, а открываемая в вере устремленность друг к другу — analogia relationis et fidei). Служение Церкви и противостояние злу рассматриваются как необходимый ответ на Откровение.
Христианин в обществе. Познаваемость Бога. Барменская декларация / Прим. С.В. Лёзова // Путь. 1992. № 1; Очерк догматики / Пер. Ю.А. Кимелева. СПб., 1997; Das Wort Gottes und die Theologie. Milnchen, 1924; Kirchliche Dogmatik. Zurich, 1932-1967. Bd 1-4.
БАРТ (Barthes) Ролан (1915-1980) — фр. эстетик, критик, философ. Эволюция его творчества распадается на три периода. В первый (1950-е гг.) Б. испытывает сильное влияние марксизма и Ж.П. Сартра. Во второй (1960-е гг.) взгляды Б. находятся в рамках структурализма и семиотики. В третий (1970-е гг.) он переходит на позиции постструктурализма и постмодернизма. В течение всего творческого пути Б. разрабатывает концепцию «письма», оказавшую большое влияние на фр. и всю зап. мысль. В круг его интересов входят также проблемы семиотики, культуры и искусства.
В 1950-е гг. выходит первая важная работа Б. «Нулевая степень письма» (1953), в которой «письмо» определяется как «третье измерение формы». Б. располагает его между языком и стилем, выводит последние за пределы собственно литературы, называя язык «долитературным», а стиль — «сверхлитературным» явлением и полагая, что именно письмо делает литературу искусством. Оно означает технику, манеру, тон, ритм, а также моральное и ценностное измерение литературы. Письмо выступает способом связи литературы с обществом и историей, представляет собой литературный язык, включенный в конкретный социально-исторический контекст. В этот период Б. уделяет большое внимание критике зап. культуры вообще и массовой в особенности, посвящая этому кн. «Мифологии» (1957). Особо стоит выделить его анализ творчества Б. Брехта, которого он называет «единственным великим именем в пустыне современного театра».
В 1960-е гг. Б. увидел в структурно-семиотической методологии возможность решения всех проблем культуры, искусства и эстетики. Лингвистика и семиология, пишет он, «смогут, наконец, вывести нас из тупика, куда нас постоянно заводят социологизм и историзм». Теперь Б. смотрит на мир через призму языка, который охватывает и пронизывает все предметы и явления и вне которого нет ничего: «язык повсюду», «все есть язык». Б. определяет культуру как «поле дисперсии языков». Для него изменить язык — значит изменить мир. Радикальное преобразование общества он надеется осуществить с помощью «революции в собственности на символические системы».
Свои новые взгляды Б. развивает в работах «О Расине» (1963), «Критические очерки» (1964), «Критика и истина» (1966), «Основы семиологии» (1965), «Введение в структурный анализ рассказов» (1966), «Система моды» (1967) и др. Как и др. явления, искусство рассматривается с т.зр. знака и языка, как формальная система, в которой главным выступает не содержание и смысл, но форма и порождающая смысл структура, «кухня смысла». Существенно меняется понимание письма. Оно превращается в «реле», которое не включает, а отключает литературу от общества и истории. Письмо становится средством преодоления естественного языка, техникой «выпаривания» смысла слов и создания «косвенного языка», вторичных значений, коннотаций, которые являются имманентными, эндогенными образованиями.
В 1970-е гг. во взглядах Б. произошли новые изменения, которые затронули прежде всего «письмо». Теперь оно становится особой практической деятельностью, для обозначения которой Б. употребляет термины «письмо-текст», «чтение-письмо» и «текстуальный анализ», поскольку результатом письма выступает текст, принципиально отличающийся от традиционного произведения. «Произведение» представляется Б. устаревшим, ньютоновским понятием, тогда как «текст» — современным, эйнштейновским. Первое предстает как нечто готовое и законченное, обычно отождествляемое с книгой. Оно находится в рамках литературной традиции и культуры, подчинено общему мнению (доксе). «Текст всегда является парадоксальным». Он нарушает все традиции, не укладывается ни в какие жанровые рамки и представляет собой «не эстетический продукт, а означающую практику; не структуру, а структурирование; не предмет, а труд и игру». К «текстам» относятся фактически все бартовские работы 1970-х гг.: «S/Z» (1970), «Империя знаков» (1970), «Удовольствие от текста» (1973).
Нулевая степень письма // Семиотика. М., 1983; Избр. работы: Семиотика. Поэтика. М., 1994; S/Z. M., 1994; Мифологии. М., 1996; Camera lucida. Комментарии к фотографии. М., 1997; Фрагменты речи влюбленного. М., 1999; Le grain de la voix. Paris, 1981; Le brutssement de la langue. Paris, 1984; L'aventure semiologique. Paris, 1985.
Чиковани Б.С. Современная французская литературная критика и структурализм Ролана Барта. Тбилиси, 1981; Силичев Д.А. Проблемы «письма» и литературы в концепции Р. Барта // Вопросы литературы. 1988. №11; Косиков Г.К. От структурализма к постструктурализму. М., 1998; Heath S. Vertige du deplacement. Paris, 1974; Sontag S. L'ecriture meme: a propos de Barthes. Paris, 1982; Calvet L.-J. Roland Barthes. Paris, 1990.
Д.А. Силичев
БАУМГАРТЕН (Baumgarten) Александр Готлиб (1714— 1762) — нем. философ, ученик X. Вольфа, пытавшийся продолжить его энциклопедический труд. Кн. Б. «Метафизика» И. Кант положил в основу своих лекций. Б. впервые ввел термин «эстетика» для обозначения теории прекрасного и явился родоначальником эстетики как особого раздела философии. Его вклад в развитие филос. терминологии этим не ограничивается: он широко использовал термины «субъективный» и «объективный», «в себе» и «для себя», введение которых иногда ошибочно приписывается Канту.
Metaphysica. Halae Magdeburgicae, 1739; Aesthetica. Traiecti as Viadrum, 1750-1758. Bd 1-2.
БАХТИН Михаил Михайлович (1895—1975) — философ, литературовед, эстетик, лингвист, культуролог. Предполагается, что две его работы «Фрейдизм: Критический очерк» (1927) и «Марксизм и философия языка» (1929, 1930) были изданы под именем В.Н. Волошинова, а кн. «Формальный метод в литературоведении. Критическое введение в социологическую поэтику» (1928) под именем П.Н. Медведева. Первый период творчества Б. охватывает 1920-е гг., он характеризуется интересом к филос. проблематике. Во второй период (кон. 1920-х — сер. 1930-х гг.) Б. выпустил в свет один из своих основных трудов — «Проблемы творчества Достоевского» (1929), (в последующих изд. «Проблемы поэтики Достоевского»). В третий период Б. занимался в основном проблемами истории и теории литературы.
Б. коренным образом переосмыслил проблему связи между Я и Ты, Я и Другими. Диалог не просто выступает у него как средство обретения истины, модус благоприятного человеческого существования, а оказывается единственным средством узнавания бытия, соприкосновения с ним. В диалоге позиция каждого расширяется до бытийственности. Бытие, по Б., это не мир вещей, не всепроникающая материя. Онтология рождается только тогда, когда между различными сущностями возникает общение. Это и есть единственный бытийственный мир.
В ранней работе Б., названной публикаторами «К философии поступка», ключевые слова: «событие», «событийность», «поступок», «не-алиби в бытии». В их ряду особо важным является понятие «Другой». Оно позволяет раскрыть «архитектонику» человеческих взаимоотношений, выявить роль диалога и полифонизма в целостном постижении бытия. Углубляя представление о «другости», Б. определяет свое отношение к филос. традиции в ее логико-гносеологических и интуитивистских формах. В работах Б. содержится критика философии жизни, экзистенциализма и персонализма за эстетизацию бытия и разрушение «правды нашего взаимоотношения». Особое внимание Б. уделяет тому, как соотносится мир жизни и мир культуры.
Ценность исследований Б. в том, что им утверждены принципиально новые установки изучения литературного творчества, культурной практики в целом. Б. проанализированы три открытия Ф.М. Достоевского, имеющие формально-содержательный характер и представляющие собой три грани одного и того же явления. Первое открытие — совершенно новая структура образа героя. Второе — изображение, точнее, воссоздание саморазвивающейся и неотделимой от личности идеи. Она становится предметом художественного воплощения, но не в качестве филос. или научной истины, а как человеческое событие. Основная особенность романов Достоевского — множество самостоятельных и неслиянных голосов и сознаний. Третьим открытием Достоевского Б. считает диалогичность как особую форму взаимодействия между равноправными и равнозначными сознаниями.
В работе Б. «Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса» (написана в 1940, изд. в 1965) исследуются народные праздники, карнавалы, выделяется особая роль смеха в истории культуры.
Проблемы творчества Достоевского. Л., 1929; Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса. М., 1965; Вопросы литературы и эстетики. М., 1975; Эстетика словесного творчества. М., 1979.
БАШЛЯР (Bachlard) Гастон (1884—1962) — фр. философ, методолог науки, эстетик, основоположник неорационализма. В его доктрине объединяются мотивы философии А. Бергсона, психоанализа, феноменологии, эпистемологии и идеи поэтического творчества. Эпистемологические взгляды Б. формировались под влиянием идей Н. Бора, Л. Брюнсвика и Ф. Гонзета, опиравшихся на новейшие достижения современного естествознания; «интегральный рационализм» Б. пронизан идеями диалектики: в сфере чистой аксиоматики господствует «внутренняя» диалектика, посредством которой рождаются новые содержания; в сфере прикладной — руководимая диалектикой наука превращается из дескриптивной феноменологии в «феноменотехнику», в конструирование феноменов и их преобразование в эмпирические данности. Вместе с тем, опасаясь растущей специализации науки и техники и их дегуманизируюшего воздействия на человека, Б. обращался к художественной деятельности, надеясь с помощью союза поэтического и научного творчества найти путь к целостной, космологической интерпретации человеческой активности. В эстетике Б. является продолжателем неоромантической традиции и европейского сюрреализма 1930—1940-х гг., используя их идеи для воссоздания целостности и нерасчлененности человеческой деятельности.
Новый рационализм. М., 1987; Психоанализ огня. М., 1993; Le nouvel esprit scientifique. Paris, 1934; Le rationalisme applique. Paris, 1962; La terre et les reveries de la volonte. Paris, 1962; L'engagement rationaliste. Paris, 1972.
Визгин В. П. Эпистемология Гастона Башляра и история науки. М., 1996.
БЕЗУМИЕ — психическое и душевное состояние, поведение, противоположное разумности. Имеются два основных подхода к анализу Б.: медицинский и филос. Согласно первому, Б. является болезнью; согласно второму, это духовная (моральная, религиозная) категория. Спор между сторонниками этих т.зр. уходит корнями в античность. Стоики, представители филос. подхода, считали, что душевные расстройства происходят от избытка страстей и неспособности к моральной ответственности. Платон называл одержимыми поэтов. Существовала близкая смысловая связь между представлениями о Б. и самоубийстве. Имела распространение и противоположная т.зр., одним из самых известных ее представителей был Гиппократ, считавший психические черты личности происходящими от физических причин.
С наступлением Средневековья медицинский подход надолго исчезает. Б. считается сакральной категорией: в нем видят одержимость бесами, до 15 в. сумасшедших приравнивали к еретикам и колдунам. Они оказывали, однако, некоторое влияние на жизнь общества через пророчества, юродство и т.п. Медицинский подход вновь проявляется в 15—16 вв.: больных изолируют, помещают в дома для умалишенных. Вплоть до 18 в. Б. не считалось, однако, болезнью, равной прочим (так, больных плохо кормили, заковывали в цепи).
Один из основоположников современной психиатрии фр. врач Ф. Пинель (1745—1826) развил идею «морального лечения» Б. С одной стороны, он рассматривал его как заболевание, имеющее органическую природу, с другой — считал, что нельзя понять Б., не обратившись к познанию духовной жизни. В рамках медицинского подхода сам термин «Б.» стал считаться уничижительным и постепенно заменился термином «психические заболевания». В 18—19 вв. постепенно возобладал медицинский подход к психическим болезням, вытеснив специфический филос. интерес к Б. Понятие «Б.» расщепилось на различные медицинские категории, в зависимости от т.зр. на патогенез психических заболеваний. В 19 в. в связи с развитием уголовного права психиатрия разрабатывает критерии невменяемости. Медицинский подход достигает пика, психиатрия становится позитивистски ориентированной наукой, основанной на физиологии.
Радикальный поворот в подходе к Б. осуществил З. Фрейд. Психоанализ переходит к изучению психического функционирования в его становлении, перенося акцент с нозологии болезни на ее психологические истоки и, далее, с болезни на больного. Считая неврозы и даже некоторые психозы обусловленными воспитанием, психическими (моральными) конфликтами детства, Фрейд практически реанимировал филос. подход, переведя его в русло исследования социальной детерминированности Б. В 20 в. в психиатрии получили широкое распространение «мягкие» методики психотерапии (беседы, групповая терапия, игры и т.п.), что отражает дальнейшее развитие начатой психоанализом линии рассмотрения психических отклонений как имеющих психологические (неорганические) причины. В отличие от антич. варианта филос. подхода в настоящее время характерным является поиск не моральных, а обусловленных внешней средой (воспитанием, культурой) причин психических болезней.
Одним из наиболее ярких представителей философии протеста против господства медицинского подхода является М. Фуко, который считает его яркой демонстрацией отказа от рассмотрения специфической «антропологической» реальности Б. Филос. анализ симптомов психических отклонений позволяет исследовать специфические черты не только их самих, но и того, что считается разумом, и поставить вопрос об обоснованности превосходства последнего.
Подобных воззрений придерживаются также некоторые др. современные философы и психиатры, в частности, идеолог движения «антипсихиатрии» Р.Д. Лэйнг, который пишет, что по сравнению с миром психически больного мир здорового человека беднее, и проводит связь между Б. и трансцендентальным (религиозным) опытом.
БЕЙЛЬ (Bayle) Пьер (1647—1706) — представитель раннего фр. Просвещения. Проф. Седанской академии (1675—1681) и Роттердамского ун-та (1681-1692). Мировоззрение Б. сформировалось под влиянием др.-греч. писателя Плутарха, скептицизма М. Монтеня, философии Р. Декарта, П. Гассенди, Б. Спинозы, выдающихся успехов естествознания 17 в. В 1681 Б. опубликовал кн. «Разные мысли, изложенные в письме к доктору Сорбонны по поводу кометы, появившейся в декабре 1680 года», в которой выступил с разоблачениями астрологических суеверий. Его главное произведение — «Исторический и критический словарь» (1697), содержащий обширные исторические данные, интерпретируемые с позиции веротерпимости, осуждения насилия и религиозного фанатизма. Б. не был атеистом, но утверждал несовместимость религии и знания, противоразумной веры и рациональной философии, а главное отвергал религиозный догматизм в пользу «естественного света» разума и скептицизма, отстаивал решающую роль совести человека в выборе собственной веры. Наибольшую известность приобрел революционный для того времени тезис Б. о том, что «разум без познания Бога иногда может убедить человека, что существуют благородные дела» и поэтому «общество атеистов будет поступать в гражданской и нравственной области так же, как поступают другие общества». Влияние Б. испытали Вольтер, фр. моралисты 18 в., а также Л. Фейербах.
Исторический и критический словарь: В 3 т. М., 1968.
Пиков В. Пьер Бейль. М., 1933; Богуславский В.М. Пьер Бейль. М., 1995; Он же. Скептицизм XVI—XVII вв. // История философии: Запад — Россия — Восток. Книга вторая. М., 1996.
БЕЙТСОН (Bateson) Грегори (1904—1980) — амер. антрополог, культуролог, философ. Начал исследовательскую деятельность с изучения эволюционной зоологии, затем — социальной антропологии на о-вах Новой Гвинеи и Бали. В 1950-х гг. занимается кибернетикой, изучает парадоксы абстракции. Применяет концепции теории коммуникации, а также идеи Н. Винера и Б. Рассела к проблемам психиатрии. Работая совместно с Дж. Виклендом, проводит исследования семей больных шизофренией и разрабатывает теорию «двойной связи», которая получила широкую известность в психиатрии. Согласно этой теории, психоз представляет собой коммуникативную неудачу в условиях, когда внешняя среда (у Б. это семья, у его последователей — Р. Лэйнга и др. — это может быть общество в целом) предъявляет индивиду условия, которые он не может выполнить, напр. одновременное требование от ребенка и инициативы, и послушания. В 1960-х гг., продолжая разрабатывать проблемы теории коммуникации, принимает активное участие в семинарах знаменитого центра Эсален (Калифорния). Деятельность этого центра оказала значительное влияние на формирование «Движения третьего тысячелетия», «Движения новой терапии», на гуманистическую и трансперсональную психологию, исследования ЛСД и др. направления неортодоксальной психологии. Теория экологического подхода к мышлению, разработанная Б., была положена в основу нейролингвистического программирования (Д. Гриндер, Р. Бендлер).
Communication. New York, 1950; Stepstoan Ecology ofMind. New York, 1963; Mind and Nature. New York, 1967; Angels Fear. Towards an Epistemology of the Sacted. New York, 1985.
БЕЛИНСКИЙ Виссарион Григорьевич (1811-1848) -рус. литературный критик, публицист, философ. В 1829—1832 учился в Московском ун-те, откуда под надуманным предлогом был отчислен за левые убеждения. Сотрудничал в различных газетах и журналах, сразу проявив талант литературного критика; его публицистическое творчество органически включало в себя и филос. размышления. Посещал кружок Н.В. Станкевича, где изучал произведения Г.В.Ф. Гегеля, а также И. Канта, И.Г. Фихте, Ф.В.Й. Шеллинга. На взглядах Б. того времени отразилось учение Гегеля о разумном и действительном; в кон. 1830-х гг. разделял консервативные следствия этого учения. Б. заключил, что существующая российская действительность разумна, и примирился с ней. В 1839 переехал в Петербург, стал ведущим журналистом «Отечественных записок». Вскоре он отказался от своих «примирительных» взглядов. Гегелевскую диалектику Б. стал переосмысливать в материалистическом плане. В 1840-х гг. филос. материализм сочетается у него с революционным демократизмом. Б. стоит у истоков рус. социализма. Идея социализма, к которой он пришел в 1841, стала для него «идеею идей». В 1847 вместе с Н.А. Некрасовым и И.И. Панаевым возглавил жур. «Современник». Летом того же года друзья отправили его для лечения за границу. Там Б. написал письмо к Н.В. Гоголю по поводу его кн. «Выбранные места из переписки с друзьями», в котором содержался социально-философский анализ общественно-политического строя России и православия, давались резко отрицательные их оценки. Письмо сразу стало распространяться в копиях. Оно стало известно правительству лишь после смерти Б., последовавшей через несколько месяцев. Имя Б. было запрещено упоминать в печати.
Поли. собр. соч. М., 1953-1959. Т 1-ХШ.
Плеханов Г.В. Работы о В.Г Белинском // Плеханов ГВ. Избр. филос. произв. М., 1958. Т. IV.
БЕЛЛ (Bell) Даниэл (р. 1919) — амер. социальный философ, социолог и футуролог. Окончил колледж в Нью-Йорке, изучал социологию в Колумбийском ун-те. Один из авторов концепции деидеологизации, т.е. истощения идеологических систем. В кн. «Конец идеологии» (1960) рассматривал идею затухания социальных конфликтов. Впоследствии частично отказался от своих позиций и стал одним из инициаторов «реидеологизаторской волны». В работах «К 2000 году» (1968) и «Грядущее постиндустриальное общество» (1973) показал, что стремительное развитие научно-технической революции устранит социальные революции. Поэтому «индустриальное общество», которое всемерно развивало технику, перейдет в новую фазу социального развития — «постиндустриальное общество». Оно получит огромный импульс от развития науки и научных знаний. Б. описывает следующие черты постиндустриального общества: переход от производства товаров к экономике обслуживания; появление в общественной иерархии социальной группы профессионалов-технократов; повсеместное распространение «интеллектуальной технологии» (информатики, теории игр и моделирования, компьютеризации); возможности саморазвивающегося технологического роста на базе теоретических знаний.
Б. считает, что общество представляет собой относительно целостный феномен, но состоит из трех независимых друг от друга сфер: социальной структуры, которая создается на технико-экономической основе; политической системы и культуры. Эти сферы управляются разными «осевыми принципами»: экономика — эффективностью, политическая система — принципом равенства, культура — принципом самореализации личности. В работе «Противоречия капитализма в сфере культуры» (1976) выступает как культурфилософ, анализирует символическую природу культуры и модернизм. Обратил внимание на феномен религиозного возрождения.
Грядущее постиндустриальное общество. Опыт социального прогнозирования. М., 1999.
БЁМЕ (Bohme) Якоб (1575—1624) — нем. протестантский мистик-визионер, теософ и богослов. Род. в крестьянской семье. По профессии сапожник. Пережив в 1600 и 1610 состояния религиозно-мистического экстаза, посвятил свою жизнь попыткам рациональной трансляции приобретенного опыта. После выхода в свет первого соч. «Аврора, или Утренняя заря в восхождении» (1612) Б. вступил в конфликт с религиозной общиной Герлица и был осужден как еретик. Вопреки наложенному на него запрету на литературную деятельность, в период с 1618 по 1623 создал серию теософских и религиозно-мистических сочинений («О троякой жизни человека», «40 вопросов о душе», «De signature rerum», «Mysterium Magnum» и многие др.), которые распространялись в списках благодаря усилиям сложившегося круга его учеников и последователей. Религиозное преследование Б. не прекращалось вплоть до его кончины.
Несистематичность произведений Б., их необычный язык, изобилующий неологизмами и многозначными символами, затрудняют интерпретацию его обширного наследия. В творчестве Б. переплетаются неоплатонические и гностические мотивы, влияние средневековой мистики, алхимической традиции, сочинений Коперника, Парацельса, В. Вейгеля, С. Франка и др. Центральная интуиция всего творчества Б. — монодуализм, представление о бытии как единстве единства и раздвоения. Применительно к Богу она развернута в учение о внутрибожественной жизни, представляющей собой вечное рождение Бога в Самом Себе и для Самого Себя из отличной от Него темной хаотической первоосновы. Бог есть единство двойственности, Да и Нет, Любовь и Гнев. Это единство в Боге двух принципов облекается в третий принцип, вечную Природу; т.о., Бог рождается для Себя как троичный. Для Б. саморождение Бога и становление природы, теогония и космогония — две стороны одного процесса, поэтому триединство Бога воплощается в динамическом, подвижном единстве противоборствующих сил видимой природы (т.н. качеств). Однако в отличие от пантеистических мистиков Возрождения Б. подчеркивает не только единство, но и раздвоение между Богом и природой, которое является следствием космической катастрофы падения Люцифера.
В основе антропологических воззрений Б. — представление о человеке как микрокосме; человек — образ соединения внутрибожественных принципов. В связи с общей монодуалистической установкой в антропологии Б. приобретает особое значение мистическое истолкование андрогинной природы человека. Синтез трех аспектов мировоззрения Б. (теософского, космологического и антропологического) осуществляется в т.н. христософии — учении о мистерии нового рождения человека во Христе.
Влияние Б. обширно и многообразно. Огромный интерес к наследию Б., возрожденному из забвения в сер. 18 в. в теософских сочинениях К. Сен-Мартена и Ф.К. Этингера, проявили деятели европейского романтизма — философы и теологи (Ф.В.Й. Шеллинг, Г.В.Ф. Гегель, Ф. фон Баадер), писатели и поэты (И.В. Гёте, Новалис, А. фон Арним), художники (Ф.О. Рунге), композиторы (А. Брукнер); его высоко оценивали Л. Фейербах, Э. фон Гартман, А. Шопенгауэр. Не менее многообразно, но почти не исследовано воздействие Б. на европейскую культуру 20 в. (примеры тому — кинематограф А. Ганса, аналитическая психология К.Г. Юнга, творчество нем. экспрессионистов и др.). Идеи Б. получили распространение и в США, где возникло несколько вдохновленных его учением религиозных общин. В России творчество Б. стало известно в кон. 18 в. благодаря переводческой деятельности масонов. Сильное влияние Б. испытал B.C. Соловьев, через посредство которого многие понятия и образы Б. вошли в культурный лексикон Серебряного века. В рус. философии 20 в. влияние Б. наиболее явственно видно у Н.А. Бердяева и С.Н. Булгакова.
Samtliche Werke. Stuttgart, 1955—1961; в рус. пер.: Аврора, или Утренняя заря в восхождении. М., 1990.
Фейербах Л. История новой философии. М., 1974. Т. 1; Гегель Г.В.Ф. Лекции по истории философии. М., 1998. Ч. 3; Hankamer P. Jacob Boehme. Gestalt und Gestaltung. Bonn, 1924; Koyre A. La philosophie de J. Boehme. Paris, 1929; Grunsky H. Jacob Boehme. Stuttgart, 1956; Lemper E.H. Jacob Boehme. Leben und Werk. Berlin, 1975.
БЕНТАМ (Bentham) Иеремия (Джереми) (1748-1832) -англ. правовед, философ, экономист и общественный деятель. Его главное филос. произведение — «Введение в принципы нравственности и законодательства» — было написано в 1780, но впервые опубликовано лишь в 1789 по просьбе друзей автора. В первоначальном варианте текста, который назывался «Введение в уголовный кодекс», Б. нашел ряд недостатков, которые устранял в течение нескольких лет. В 1823 вышло расширенное и дополненное издание произведения, содержащее 17 глав. Оно вошло в первый том одиннадцатитомного собр. соч. Б., издававшегося в Эдинбурге с 1838 по 1843. Первое рус. издание вышло в 1867. Исправленное и дополненное переиздание данного перевода осуществлено в 1998. Б. рассматривал «Введение» как подготовительный текст и в известной мере как развернутый план для написания целой серии трактатов по вопросам юриспруденции и моральной философии. «Введение» явилось основополагающим текстом для нескольких поколений философов-моралистов, а также юристов. Как этическое произведение оно содержит первое и наиболее полное изложение доктрины утилитаризма. В основе позиции Б. лежит «принцип полезности», согласно которому любые действия следует поощрять или порицать в зависимости от их тенденции усиливать или ослаблять пользу для отдельного индивида или группы лиц. Этот принцип не доказуем на основе к.-л. др. принципа, ибо имеет абсолютно фундаментальный характер. Впоследствии Б. стал называть данный принцип «принципом наибольшего счастья», имея в виду, что все законы и общественные ин-ты следует оценивать с т.зр. того, насколько они способствуют наибольшему счастью наибольшего числа людей. Правда, при этом он считал совершенное счастье нереальным и говорил о необходимости стремиться лишь к возможному счастью.
Б. никогда не претендовал на приоритет в открытии рассматриваемого принципа, называя в качестве своих непосредственных предшественников Ф. Хатчесона, Ч. Беккария, Д. Пристли и К. Гельвеция. Он также подчеркивал то влияние, которое на него оказала третья книга («О морали») работы Д. Юма «Трактат о человеческой природе». Однако никто до Б. столь последовательно не опирался на сам «принцип полезности», выводя из него все конкретное содержание этической и юридической теории. «Принцип» действует в четырех сферах: физической, политической, моральной и религиозной. В последней его действие наименее постоянно. Б. считал, что христианская мораль слишком опирается на альтруизм, а это опасно для общества, ибо способно нарушить его единство. Наиболее же постоянно действие «принципа» в первой сфере («физическая санкция» присутствует во всех перечисленных сферах, включая религиозную, в той мере, в какой та имеет отношение к посюсторонней жизни). Этический утилитаризм является «консеквенционализмом»: при моральной оценке человеческих действий принимаются во внимание только последствия действий. Иметь хорошие намерения и мотивы — еще не значит быть нравственным человеком. В этом утилитаризм противостоит основным принципам кантианской этики.
Англ. мыслитель отнюдь не предполагал, что все люди именно с помощью «принципа полезности» будут регулировать свое поведение, ибо каждый, как он подчеркивал, стремится максимизировать свое личное счастье, а не действует на основе одного лишь чувства долга. Поэтому «принцип» был прежде всего адресован законодателям и политическим деятелям, способным вносить изменения в общество (сам Б., как известно, был лидером партии реформаторов-радикалов). Законодатели должны использовать силу поощрений и наказаний (последние важнее) для того, чтобы преследование личного счастья индивидом соответствовало возрастанию счастья других. Т.о., в трактовке «принципа» содержится нормативный момент. У Б. есть рассуждения и о «личной этике» (в поздних произведениях — «личной деонтологии»), которая призвана инструктировать индивида, как увеличить свое собственное счастье, являющееся элементом счастья всего сообщества. Образование должно помочь индивиду осознать, что, преследуя общие интересы, он действует и в свою пользу. Трактуя максимализацию счастья как критерий правильности действий, Б., однако, ничего не говорил о справедливости в распределении счастья.
Причиной любых действий он называл удовольствия (как чувственные, так и интеллектуальные) и страдания, рассматривая человека как стремящееся к удовольствиям и избегающее страданий существо. Величина удовольствия отдельной личности зависит от его интенсивности, длительности, определенности (или неопределенности), близости (или удаленности) источника удовольствия. Если же речь идет о группе личностей, то добавляются еще и такие факторы, как плодотворность, чистота и широта распространения (т.е. зависимость от числа людей, на которых оно распространяется). Критики Б. не без основания отмечали, что он переоценивал сходство людей в отношении удовольствий и страданий.
В утилитаристской концепции Б. причиной того или иного действия является, собственно, не удовольствие или страдание, испытываемое в момент совершения действия, а их идея, фиксирующая вероятный баланс удовольствия, достигаемого в результате действия. Правильные действия людей увеличивают сумму удовольствий, а неправильные — уменьшают. Наказания также приносят людям страдания и ухудшают их баланс удовольствий. Поэтому правителям и законодателям важно точно определять минимально необходимое наказание за тот или иной проступок. Б. стремился сделать мораль и право столь же строгими и точными, как и физические науки, предвосхищая будущую разработку Дж.С. Миллем «логики нравственных наук». Он говорил, что «логика воли» важнее «логики разумения» (логики Аристотеля), которой занимались многие поколения метафизиков. В связи с этим Б. строил «гедонистическое исчисление», которое, по его замыслу, должно было математически точно определять соотношение удовольствий и страданий, получающееся в результате действий. Б. дал исчерпывающую, как он предполагал, классификацию главных удовольствий (14 видов) и страданий (12 видов). Образцом для него служили классификации болезней и лекарств в медицине, а также классификации биологических видов.
Согласно Б., все моральные теории, отвергавшие «принцип полезности», сводились кдвум главным: аскетическим теориям и теориям, основанным на принципе симпатии — антипатии. Принцип аскетизма, по его мнению, основывается на извращенной идее пользы, отдавая предпочтение страданию. Теории симпатии (или врожденного морального чувства в целом) основывались на чисто субъективных переживаниях и, как правило, сами зависели от «принципа полезности». Оба подхода лишены той «объективности», которая присуща этике пользы.
Для методологии этического и юридического исследования Б. характерны пристальное внимание к деталям, апелляция к фактам и борьба с терминологическими фикциями. Все существительные, отмечал он, делятся на имена фиктивных и реальных сущностей. Имена фиктивных сущностей должны быть элиминированы из языка науки. Он, в частности, был противником абстрактных моральных принципов, требуя их редуктивного анализа (напр., сводил утверждения об общем благе к утверждениям об индивидуальном благе и т.п.). Б. критиковал такие понятия, как «общий интерес», считал риторическими метафорами популярные среди просветителей понятия «общественного договора», «естественного права», «естественного закона», «человеческой природы», а также понятие неотчуждаемых «прав человека». Одновременно он ввел в научный оборот ряд новых слов, которые закрепились в языке моральной и правовой теории (напр., «интернациональный», «кодификация», «максимализация», «минимизация» и некоторые др.). Во «Введении» осуществляется тонкий концептуальный анализ понятий: «удовольствие», «страдание», «мотив», «предрасположенность», «эмоция», «страсть», «стремление», «добродетель», «зло», «чувствительность», «намерения», «сознательность». В этом отношении подход Б. предвосхищает подходы аналитической метаэтики и лингвистической философии в 20 в. Утилитаристская этика, основные положения которой были заложены «Введением в принципы нравственности законодательства», оказывает значительное влияние и на современную моральную философию (в основном англо-амер.), представляя собой главную альтернативу кантианской антиэвдемонистической традиции в этике.
The Works of J. Bentham Edinburg, 1838-1843. Vol. 1-2; в рус. пер. — Избр. соч. СПб., 1867. Т 1.
Smart J.J., Williams В. Utilitarianism. For and Against. Cambridge, 1973; Dinwiddy J. Bentham. Oxford, 1989.
А.Ф. Грязнов
БЕНЬЯМИН (Benjamin) Вальтер (1892-1940) — нем. философ, один из представителей франкфуртской школы, историк культуры, литературный критик. До 1922 учится в Берлине, затем во Фрейбурге; изучает литературу и философию. До 1914 активно участвует в студенческом антибуржуазном движении. Завершает образование в ун-те Берна. В 1925 лубликует одно из самых значительных своих произведений — «Первоисток немецкой драмы». Этим произведением заканчивается первый период его творческого развития. Под влиянием личных и общественно-политических событий Б. критически переосмысливает свои ранние, «наивно-рапсодические» позиции и обращается к изучению трудов К. Маркса, Ф. Энгельса и В.И. Ленина. В 1926—1927 совершает поездку в Советский Союз. С 1933 начинает сотрудничать с Ин-том социальных исследований во Франкфурте, тогда возглавляемым М. Хоркхаймером. Выходят в свет первые статьи, посвященные творчеству Ш. Бодлера и фр. культуре 19 в. (период правления Луи Бонапарта). С приходом фашистов к власти переезжает в Париж. Попытка нелегально эмигрировать из оккупированной Франции через Пиренеи в 1940 заканчивается неудачно. Опасаясь попасть как антифашист в руки гестапо, ночью 26 сентября Б. отравился.
Наиболее широкую известность как философ культуры Б. обретает посмертно. Лишь с опубликованием в 1955 двухтомника его избранных произведений, а в 1966 — частичного собрания его писем идейно-теоретическое наследие Б. попадает в фокус филос. интереса.
В «Познавательном предисловии» к кн. «Первоисток немецкой драмы» Б. отвергает как принципы эстетической психологии «вчувствования», так и некритическое перенесение естественно-научных методов в сферу философии культуры (Г. Коген). Разрабатывает метод филос. или культуроведческого анализа, сочетающий, казалось, прямо противоположные максимы: видеть в исторически уникальном, единичном общее, а в общем — единичное, уникальное. Исследователь должен соблюдать принцип «возвышенной середины» между поэтическим видением культуры и научно-философским анализом. Метод анализа должен быть имманентен материалу. Заметно сходство познавательной техники Б. с теорией «предельных образов» Э. Кассирера. Однако оно поверхностно и исчезает, как только мы обращаемся к анализу способов подключения феноменов к идее. У Б. оно носит теологически-языковой характер. Иначе у Кассирера: тот преодолевает разрыв между общим и частным с помощью структурно-функциональной формы связи и не нуждается во введении особенной функции языкового выражения.
Моделирование культуры для Б. — это способ выявления ее «первоистока», некоего первоначального архетипа, из которого (или благодаря ему), неся на себе его формирующую силу, рождается и распространяется во времени культурная ткань феноменов отдельной исторической эпохи, — «в потоке становления первоисток стоит как водоворот». Таким первоистоком для эпохи барокко, которую исследует Б., является аллегорическое миросозерцание. Форма нем. драмы подчинена аллегорическому принципу; через эту форму проектируется система значений на всю эпоху нем. барокко. Под аллегорией Б. понимает не просто один из сложных тропов барочной культуры, но принцип организации меланхолического сознания с его ритуалами, зрелищами, иконографией, реквизитами.
В своих материалистически ориентированных исследованиях второго периода Б. разрабатывает теорию диалектического образа. Эта теория на ином уровне материала в сущности повторяет тот порядок идей, который сложился при разработке теории «аллегории» в ранние периоды творчества. Диалектический образ по отношению к материалу определенной эпохи выполняет те же самые аналитическую и генетически-архетипическую функции, что и аллегория по отношению к эпохе барокко. Диалектический образ — это блиц-снимок, дающий изображение двух срезов исторической реальности феноменов: духовно-идеологического, мифологического и практически-материального («старое» и «новое», «архаика» и «модерн»). Мгновенность — определяющее темпоральное качество диалектического образа; поэтому он ч и с т о историчен, и всякое «здесь и сейчас» феноменов культуры определяется такого рода образами, «они синхронны настоящему». Темпоральность диалектического образа противопоставляется бескачественному, необратимому времени естественно-математического континуума, что ведет к решительному отказу от понятия «прогресса», ставшего в позитивистских концепциях истории 19 в. единственным критерием общественного развития.
Критики указывали на «фантасмагоричный характер» исследования Б. «Бодлер. Лирик в эпоху классического капитализма», который был следствием «нетеоретичности», «искусственности» и «произвола» метафорических параллелей, когда «отсутствие теории начинает аффицировать эмпирию» (Т. Адорно).
Произведение искусства в век его технической воспроизводимости. М., 1996; Московский дневник. М., 1997.
В.А. Подорога
БЕРГЕР (Berger) Питер Людвиг (р. 1929) — амер. социолог, ведущий представитель феноменологической социологии знания, видный идеолог неоконсерватизма, директор Ин-та экономической культуры Бостонского ун-та. Главные работы Б. посвящены разработке феноменологической социологии знания, социологии религии, теории модернизации и развития стран «третьего мира», проблемам литературы, семьи и т.д.
Социология знания Б. в значительной степени обусловлена влиянием феноменологической социологии А. Шюца, символического интеракционизма Дж.Г. Мида, социологической традиции Э. Дюркгейма и М. Вебера. В ранних работах «Шум торжественных ассамблей» (1961) и «Двусмысленное видение» (1962) Б. в духе неоортодоксии критиковал институциональную религию, противопоставляя ее подлинной вере. Широкую известность в США и за их пределами получила кн. «Введение в социологию» (1963), где была показана взаимосвязь между «человеком в обществе» и «обществом в человеке». Впоследствии идеи этой книги использовались Б. при разработке совместно с Т. Лукманом феноменологической социологии знания в работе «Социальное конструирование реальности» (1966). Социология религии, являющаяся составной частью феноменологической социологии знания, наиболее полно изложена Б. в кн. «Священная завеса» (1967), где, применяя разработанный им совместно с Лукманом понятийный аппарат, он стремится показать взаимосвязь между религией и конструированием человеком социальной реальности, проследить процесс секуляризации в исторической перспективе, понять роль и значение религии в современном мире. Работа «Слухи об ангелах» (1969) была, по собственному признанию Б., «попыткой преодоления кризиса секуляризма изнутри» и возрождения веры в нашем безрелигиозном мире, где о сверхъестественном остались лишь слухи. Единственной возможностью выхода из кризиса Б. считает индуктивный подход к интерпретации религиозных истин, восходящий к «теологии сознания» Ф. Шлейермахера. Этот подход представляет собой историко-феноменологический метод исследования религиозных феноменов, позволяющий проследить традицию вплоть до первоначального опыта, уловить сущность этого опыта и сделать свой собственный выбор. Отправным пунктом этого метода является человеческий опыт, а не Божественное откровение, а его цель — поиски сущности христианства, в конечном счете приводящие к усмотрению Бога, т.е. к вере.
Проблемы модернизации, социального изменения и развития рассматриваются Б. в работах: «Бездомное сознание» (1973), «Пирамиды жертв» (1975), «Капиталистическая революция» (1986), «В поисках Восточно-Азиатской модели развития» (1988). В результате контакта с «третьим миром» Б. пришел к выводу о необходимости диалога с различными религиями, что означало сдвиг «влево» по сравнению с его изначальной неоортодоксальной позицией. В то же время политические взгляды Б. эволюционировали «вправо», что выразилось в его переходе на позиции неоконсерватизма. В «Пирамидах жертв» Б. равным образом осуждал те способы модернизации, которые были реализованы в Китае времен «культурной революции» и в Бразилии в 1960—1970-е гг., как наиболее характерные примеры экспериментов в рамках социалистической и капиталистической моделей развития. Обе эти модели Б. считал в то время неприемлемыми, поскольку они потребовали колоссальных жертв в настоящем ради предполагаемых целей в будущем. В «Капиталистической революции», явившейся итогом разрабатывавшейся им на протяжении многих лет теории модернизации, всякие сомнения относительно того, является ли благом для развития стран «третьего мира» капитализм и модернизация, у него отпадают, и он становится активным защитником капиталистического пути развития.
The Sacred Canopy. New York, 1967; The Pyramids of Sacrifice. New York, 1974; The Heretical Imperative. New York, 1979; The Capitalist Revolution. New York, 1986.
БЕРГСОН (Bergson) Анри (1859-1941) — фр. философ, представитель интуитивизма и философии жизни, член Фр. академии (1914), лауреат Нобелевской премии по литературе (1927). Продолжая традиции Б. Паскаля, Р. Декарта, Ж.Ж. Руссо, фр. спиритуализма 19 в. (Мен де Биран, Ж. Лашелье), англ. эмпиризма, романтизма, осмысливая новые достижения естественных наук — физики, биологии, психологии, — Б. поставил задачу создания синтетической формы «позитивной метафизики», преодолевающей односторонность механистических, позитивистских способов философствования, а также умозрительность и спекулятивность рационалистической метафизики, и вместе с тем соединяющей специфическим образом глубинную метафизическую установку с конкретно-позитивной. Б. стоит у истоков антропологического направления современной философии, занимая место между позитивизмом и экзистенциализмом.
Главной целью «позитивной метафизики» Б. считает переосмысление основ философии, обращение к конкретным фактам, получаемым в ходе опыта; под опытом понимается опыт сознания, непосредственно погруженного в реальность и постоянно опирающегося на результаты научных исследований; предмет «позитивной метафизики» — жизнь как некая целостность, радикально отличающаяся и от материи, и от духа, которые суть результаты распада жизненного процесса. Сущность жизни («Опыт о непосредственно данных сознания», 1888; «Длительность и одновременность», 1922) может быть постигнута только с помощью интуиции, которая, являясь своего рода симпатией, непосредственно проникает в предмет, сливаясь с его индивидуальной и невыразимой природой: здесь нет противостояния субъекта и объекта, это — постижение жизнью самой себя. Самонаблюдение (интроспекция, внутреннее наблюдение) позволяет обнаружить, что тканью психической жизни является длительность — конкретное, живое, субъективное время, радикально отличающееся от физического времени, времени науки и научного познания; последнее возникает в результате разложения длительности интеллектом. Главная характеристика живого времени — неделимость и целостность, оно предполагает постоянное взаимопроникновение прошлого и настоящего, творчество новых форм, свободу. Свобода понимается как первичный, неопределимый факт сознания, как стремления человека-личности, идущие из глубинных слоев души, где сущность человека еще не искажена никакими привходящими мотивами и где он опирается на собственные духовные силы. Интеллект в противоположность интуиции имеет дело с «мертвыми вещами», материальными объектами, подчиненными практическим и социальным потребностям, он характеризуется «естественным непониманием жизни» и может давать лишь относительное знание; интеллект ориентирован на приспособление к условиям и на реализацию практических действий. Задача человека заключается не в том, чтобы приспосабливаться к реальности или властвовать над ней, а в том, чтобы развивать и продолжать в бесконечность жизненный порыв, совершенствовать наличные формы культуры и создавать новые.
Философия жизни Б. в полной мере раскрывается в основном его труде «Творческая эволюция» (1907), где длительность рассматривается в плане онтологии. В центре здесь находится понятие жизненного порыва — принципа развития и творчества, создающего в своем бесконечном развертывании всю совокупность жизненных форм. Течение жизни, зародившись в определенный момент в известной точке пространства, затем проходит через организуемые им одни за другими тела, от поколения к поколению, разделяясь между видами и распыляясь между индивидами, при этом не только ничего не теряя в силе, но и увеличиваясь в интенсивности по мере движения вперед. Жизнь — это прежде всего тенденция, порыв, воздействующий на неорганизованную и косную материю, которая постоянно оказывает сопротивление; в свою очередь, материя — не только препятствие для жизненного порыва, но и необходимое условие его осуществления и движения вперед — только благодаря ей образуются и развиваются новые жизненные формы. Источником жизненного порыва является сознание, скорее даже сверхсознание, Бог, понимаемый как «непрекращающаяся жизнь, действие, свобода»; это в начале творчества Б. нерелигиозное представление впоследствии («Два источника морали и религии», 1932) обретает все черты Бога и религии.
Б. противопоставляет свои мысли об эволюции как механистической концепции Г. Спенсера, так и традиционному телеологизму; особенно резко он критикует причинное объяснение эволюционного процесса, при котором не остается места свободе; что касается телеологизма, то Б. сохраняет сам принцип целесообразности, предполагая, что цель существует не впереди, а позади, в первоначальном импульсе. Концепция «жизненного порыва» дает онтологическое обоснование теории интуиции и интеллекта. Позитивная наука как создание чистого интеллекта специально приспособлена для воздействия на неорганизованную материю и выполняет практическую функцию, служит потребностям человека, создающего искусственные орудия. Интуиция вырастает из непосредственного жизненного инстинкта и поэтому способна постичь жизнь в ее глубинных проявлениях, в свободном потоке изменений, в длительности; интуиция — это сама форма жизни, практическая жизненная мудрость, непосредственный житейский опыт. Человек благодаря интуиции предстает в гармоничном единстве с природой, с Вселенной, судьбу которой он не только разделяет, но и созидает своими усилиями, творческими порывами. Примером интуитивного видения мира является искусство: деятели искусства, как правило, отрешены от перипетий социальной жизни и практических нужд, их деятельность изначально не преследует никакого конкретного интереса, и они в минуты вдохновения с помощью интуиции погружаются в саму жизнь, воспринимая ее в непосредственной целостности; искусство схватывает саму длительность, и высшим из искусств является музыка, поскольку она наиболее близка длительности.
Теория эволюции находит завершение в создании социально-этической и религиозной концепций, основная проблема которых — возможность прогресса человеческого общества. Б. противопоставляет закрытое и открытое общества и соответствующие им типы морали и религии — статическую и динамическую («Два источника морали и религии»).
Главная цель закрытых обществ состоит в поддержании целого, сохранении рода путем обеспечения постоянного порядка, подчинения части целому, строгой дисциплины и почти автоматического выполнения долга; общества закрытого типа представляют собой тупиковую линию эволюции и осуждены вечно вращаться по кругу. Статическая мораль — это система привычек, устойчивых стереотипов поведения, подчиненного безличным социальным требованиям; дальнейшая эволюция, развертывание жизненного порыва возможны лишь через представителей открытого общества.
Открытое общество являет собой высшую форму социальности, где действует динамическая мораль — сверхрациональная мистическая эмоция, позволяющая человеку откликаться на призыв великих нравственных личностей — носителей высших принципов справедливости, любви и милосердия, способных к бесконечному самосовершенствованию (др.-греч. мудрецы, израильские пророки, христианские мистики); динамическая мораль — область свободы, непрекращающегося развития, перехода к новым пределам, к трансцендентному, к божественному, сама возможность развития человечества, вызванного жизненным порывом.
Закрытым обществам наиболее соответствуют такие формы правления, как монархия и олигархия с их принципами иерархии, абсолютной власти вождя. Демократия наиболее удалена от природы и превосходит условия и возможности закрытых обществ, она имеет «евангельскую сущность» и выступает в качестве идеала, неопределимого и недостижимого. Единственно возможный путь возрождения человечества, борьбы с обезличиванием и стандартизацией человеческих отношений Б. видит в пропаганде норм евангельской морали, в частности аскетизма.
Философия Б. оказала влияние на прагматизм, экзистенциализм, персонализм, католический модернизм, философию истории А. Тойнби, П. Тейяра де Шардена, Э. Леруа, X. Ортеги-и-Гассета и др.
Собр. соч. СПб., 1913-1914. Т. 1-5; Длительность и одновременность. Пг., 1923; Опыт о непосредственно данных сознания. Материя и память // Собр. соч. М., 1992. Т. 1; Два источника морали и религии. М., 1994; Творческая эволюция. М., 1998.
Лососий И.О. Интуитивная философия Бергсона. Пг., 1922; Свасьян К.А. Эстетическая сущность философии Бергсона. Ереван, 1978; Блауберг И.И. Предисловие к Собр. соч. Бергсона: В 4-х т. М., 1992 Т. Он же. Предисловие к «Творческой эволюции» Бергсона. М., 1998; Ваrlow M. Bergson. Paris, 1966.
И.С. Вдовина
БЕРДЯЕВ Николай Александрович (1874—1948) — рус. философ. В 1894 поступил на естественный факультет Киевского ун-та, через год перевелся на юридический В ун-те Б. пережил увлечение марксизмом, повлекшее за собой арест (в 1898) по делу Киевского социал-демократического центра и ссылку в Вологду (с мая 1901). После ссылки Б. короткое время изучал философию в Гейдельбергском ун-те в Германии; в 1904 вошел в состав редакции жур. «Новый путь», в 1905 становится редактором жур. «Вопросы жизни» (совместно с С.Н. Булгаковым). В этот период времени его политическая ориентация существенно меняется: совершив характерную трансформацию «от марксизма к идеализму», Б. становится одним из наиболее ярких представителей т.н. нового религиозного сознания (показательны участие Б. в программном сб. «От марксизма к идеализму» (1902), а также его кн. «Новое религиозное сознание и общественность» (1907), «Sub specie aeternitatis. Опыты философские, социальные и литературные» (1907). В 1908 Б. переезжает в Москву, где принимает активнейшее участие в работе «Религиозно-философского общества им. Владимира Соловьева» и знаменитого книгоиздательства «Путь». В нач. 1910-х гг. Б. постепенно переходит к созданию собственной оригинальной филос. системы, испытывая, однако, значительное влияние петербургских неоромантиков (Д.С. Мережковского и его группы). Работы «Философия свободы» (1911) и в особенности «Смысл творчества. Опыт оправдания человека» (1916) — центральные для раннего периода творчества Б. — свидетельствуют о его незаурядном и оригинальном филос. даровании. Вместе с тем Б. всегда был достаточно близок (и лично, и идеологически) к мыслителям идеалистически-либерального направления, таким, как П.И. Новгородцев и П.Б. Струве. Это сходство позиций нашло свое выражение в участии Б. веб. «Вехи» (1909), позднее — в сб. «Из глубины» (1918) и в эмигрантский период творчества — в деятельности братства св. Софии, Рус. студенческого христианского движения и жур. «Путь» (Б. — редактор жур. с 1925 по 1940). Первая мировая война и Февральская революция в России были восприняты Б. как конец старой и начало новой эры; отношение же к Октябрю 1917 было резко негативным, что и нашло свое выражение в замечательных работах «Философия неравенства. Письма к недругам по социальной философии», «Смысл истории. Опыт философии человеческой судьбы» и «Миросозерцание Достоевского», вышедших в свет в 1923 уже за пределами России. Активная антибольшевистская позиция, деятельное участие мыслителя в филос. и религиозной жизни (в частности, именно Б. создал Вольную академию духовной культуры) привели к тому, что вместе со многими др. деятелями рус. культуры в 1922 Б. был выслан из России. С 1922 по 1924 Б. жил в Берлине. К берлинскому (достаточно краткому) периоду его жизни относятся эссе «Новое средневековье. Размышление о судьбе России и Европы» (1924), а также участие в совместном с представителями раннего евразийства сб. «София» (1923). В 1924 Б. переезжает на постоянное жительство во Францию, а с 1933 окончательно обосновывается в пригороде Парижа Кламаре. Наиболее важными сочинениями позднего периода можно считать работы «О назначении человека. Опыт парадоксальной этики» (1931), «Опыт эсхатологической метафизики. Творчество и объективация» (1947), а также вышедшие уже после смерти Б. в 1948 кн. «Самопознание. Опыт философской автобиографии», «Царство Духа и царство Кесаря» (1949), «Экзистенциальная диалектика божественного и человеческого» (опубл. в 1952). В период Второй мировой войны отношение Б. к советской России существенно меняется в лучшую сторону, сопровождаясь последовательной критикой зап. культуры как культуры вне-личностной, антиперсоналистической. Однако на Западе Б. воспринимался прежде всего как «выразитель духа Православия» (В. Зеньковский) (при всей фактической нсцерковности и неортодоксальности его сочинений) и, кроме того, как блестящий «историк «русской идеи» и критик «русского коммунизма» (А. Ермичев), что и сказалось на присуждении Б. в 1947 (одновременно с А. Ахматовой) почетной степени доктора Кембриджского ун-та. Легкий, афористичный стиль работ Б. (что отнюдь не свидетельствует о легковесности его метафизических построений), романтический пафос всего филос. строя его произведений немало способствовали популярности его сочинений. Основными направлениями философствования Б. (в целом совпадающими с хронологической периодизацией его творчества) принято считать этико-эстетическое (т.е. период творческой консолидации с деятелями «нового религиозного сознания» — самое нач. 20 столетия), религиозно-мистическое (1911 — 1917, т.е. от выхода работы «Философия свободы» до начала рус. революции), историософское (примерно 1918—1924) и персоналистическое (1925—1948) (периодизация, предложенная Зеньковским). Несмотря на утверждения Б. о том, что «я согласен назвать себя метафизиком, но избегаю называть себя онтологом» и «моя философия не принадлежит к онтологическому типу, к типу философии... Вл. Соловьева», влияние метафизических и особенно историософских построений Соловьева на Б. достаточно сильно, пожалуй, даже сильнее, чем неоднократно декларированное самим философом влияние Гераклита, Оригена, Григория Нисского, М. Шелера и Л. Блуа.
Согласно Б., Св. Троица порождается Божественным Ничто, которое в отличие от одноименного термина Я. Бёме не столько является абсолютным, бескачественным и безличным Божеством, объединяющим Три Лица в Троицу, сколько существует до и независимо от ипостасного различения, являясь тем не-бытием — и вместе с тем свободой, — которое является началом и основанием всякого бытия, как Троичного, так и человеческого, и фундирует и добро, и зло в мире.
Постулируя нетварную свободу как свободу первоначальную, безосновную, ничем не выразимую бездну, абсолютную и иррациональную, не сводимую ни к каким человеческим категориям, Б. пытается решить проблему, достаточно сложную для любой религиозной метафизической системы, — проблему зла: в этом случае свобода (т.н. первая свобода), первичная по отношению к добру и злу, обусловливает возможность как добра, так и зла; т.о., Творец как основа Царства Духа не несет ответственности за существование мира объектов, а стало быть, за существование зла в этом мире. Как и для Соловьева, для Б. мир есть результат божественного желания «другого» и ответной любви, однако мир как объект любви существует лишь в плане духовном. Наш же, тварный мир, или мир «объектов», чуждых человеческому творческому духовному началу, есть результат грехопадения, в котором свобода заменена рабством — подчинением т.н. объективным законам природы и общества и моральному закону (в частности, Закону Моисееву) (вторая свобода). Человек, выступая носителем абсолютной свободы, является и элементом падшего мира, экзистенциальная личность человека неизбежно вступает в противоречие с «объектной» индивидуальностью человека как биологического и социального существа. Выход из этого трагического парадокса также трагичен и парадоксален и символизируется Голгофской мистерией. Человеческая личность, трактуемая прежде всего как творческий акт, но не факт мира объектов, символизирует собой продолжение творения в мире: поскольку «творческий акт всегда есть переход от бытия к небытию», постольку «в своем истоке творчество есть взлет, победа над тяжестью мира». В акте творчества осуществляются возрождение человека, освобождение его от процесса объективации и, следовательно, победа его над рабством и смертью. Одной из форм объективации является для Б. и современная форма социального устройства, когда общество является репрессивной конструкцией, где «существует коммуникация между людьми, но нет общения». Оценивая историю как феномен по существу метаисторический (собственно говоря, та история, которую мы проживаем, есть лишь часть доистории, собственно истории, т.е. бытия в прошедшем, настоящем и будущем, и постистории, т.е. эсхатологии), Б. утверждает необходимость «третьей свободы», т.е. свободы общественного действия на лично воспринятых его участниками религиозных началах («соборность», или «коммунитарность»), «персоналистичес-кого социализма», который — через неизбежный эсхатологический момент перехода истории в метаисторию — приведет к торжеству царства Духа вопреки царству Кесаря.
Собр. соч.: В 4 т. Париж, 1983—1991. Т. 1—4; Истоки и смысл русского коммунизма. М., 1990; Судьба России. М., 1990; Философия неравенства. Н. Бердяев о русской философии. Свердловск, 1991. Ч. 1—2; О назначении человека. М., 1993; Царство Духа и царство Кесаря. М., 1995; Klerinin Т. Bibliographie des oeuvres de N. Berdiaev. Paris, 1978.
Антонов H.P. Николай Александрович Бердяев и его религиозно-общественное миросозерцание. СПб., 1912; Ермичев А.А. Три свободы Николая Бердяева. М., 1990; Зеньков-ский В.В. История русской философии. Л., 1991. Т. 2. Ч. 2; Поляков Л. Мессия XX века (Судьбы России sub specie Николая Бердяева) // Параллели. 1991. № 1; Н.А. Бердяев: pro et contra. Антология. СПб., 1994. Кн. 1; Lowrie D.-A. Rebellious prophet. A life of N. Berdyaev. New York, 1960; Deitrich W. Pro-vokation der Person. N. Berdjajew in dern Impulsen seines Denkens. Geinhauen. Berlin, 1974—1979. Bd 1—5; Copleston Fr.C. Russian Philosophy from Gertzen to Berdyaev & Lenin. Notre Dame, 1986; Copleston Fr. Russian Religious Phylosophy. Notre Dame, 1988; Raeff M. Russia Abroad. A Cultural History of the Russian Emigration 1919—1939. New York; Oxford, 1990.
А.И. Резниченко
БЕРКЛИ (Berkeley) Джордж (1685—1753) — англ. философ и религиозный деятель, один из наиболее ярких и последовательных представителей имматериализма в Новое время. С 1734 — епископ в Клойне (Ирландия). Основные соч.: «Опыт новой теории зрения» (1709), «Трактат о началах человеческого знания» (1710), «Три разговора между Гиласом и Филонусом» (1713); «Алсифрон, или Мелкий философ» (1732), «Сейрис, или Цепь философских размышлений и исследований» (1744).
Одной из главных целей Б. является обоснование с помощью гносеологии тезиса «Бог близок к каждому из нас». Эта близость непосредственно обнаруживается в связности и гармоничности мира, каким он представляется каждому человеку. Такого рода гармония и обусловлена, по мнению Б., Божественным Промыслом. В этом смысле Бог является ближайшей и очевиднейшей предпосылкой самой элементарной ориентации человека в мире. Человек существует и познает в Боге. В этой своей установке Б. не выходит за рамки окказионализма Н. Мальбранша, которому он многим обязан. Вся оригинальность англ. мыслителя заключается в способе, каким он обосновывает эту установку. Несмотря на приверженность эмпирико-номиналистической традиции, исходная посылка его философии — констатация собственного существования на основании рефлексивного акта — заставляет вспомнить Р. Декарта. Она не нуждается в доказательстве, непосредственно очевидна и вполне отвечает требованиям картезианской рациональной методологии. Б., как и Декарт, рассматривает субъекта, некоторое Я в качестве носителя сознания, мысли. Помимо собственного существования, субъекту непосредственно дано также и содержание сознания — идеи. Последние рассматриваются как вполне однородные. Б. отвергает, следуя в этом за П. Бейлем, разделение идей на «первичные» и «вторичные». Все они одинаково «вторичны» в той мере, в какой принадлежат сознанию и только ему. При этом идеи, о которых идет речь, понимаются в соответствии с сенсуалистической моделью познания как элементы восприятия. Идеи, имеющиеся у субъекта, — это все, о чем у нас может быть достоверное знание. Утверждать, что за пределами сознания существуют объекты, инициирующие появление идей в сознании, означает, во-первых, выходить за пределы достоверного и, во-вторых, идти против логики, совмещая два несовместимых положения: что а) существует чувственно-воспринимаемый объект и что б) этот объект существует независимо от восприятия. Поскольку у Б. под идеями понимаются только идеи восприятия (абстрактные идеи трактуются им в рамках репрезентативной теории абстракций, т.е. как те же идеи восприятия, но несущие дополнительные функции), постольку их существование всецело обусловлено их восприятием. Философ формулирует знаменитый принцип: «Существовать значит быть воспринимаемым» (Esse est percipi). Поскольку речь у Б. идет только об объектах чувственного восприятия, этот принцип исключает лишь независимое от восприятия существование природных тел и, шире говоря, условие их существования — телесную субстанцию, материю. Но он вовсе не исключает существования сверхчувственного бытия. Др. непосредственно очевидным фактом для Б. является то, что существование (или несуществование) чувственных восприятий далеко не всегда зависит от нашей воли. Т.к. Б. не допускает существования к.-л. иного бытия, кроме бытия сознания, т.е. бытия духовного, то следует признать существование какого-то др. духовного бытия, от которого зависит наше перцептивное поле. Эмпирический опыт говорит: то что мы привыкли называть телом, ведет себя не так, как мы того хотим, но как диктует ему то, что мы опять-таки привыкли называть законами природы. Но поскольку принцип зависимости существования от восприятия остается в силе, то «своеволие» мира обусловлено восприятием иного, чем наше, духовного начала. Таковым для Б. является бытие Бога. Именно он в конечном счете и оказывается творцом всех чувственных восприятий, всех носителей сознания и их единственным координатором.
Философия Б. встретила у его современников весьма холодный прием. Его обвиняли в склонности к аффектированию читателя парадоксами, приводящими к нелепым выводам; в солипсизме; а хуже того — в подрыве доверия к Священному Писанию (если esse est percipi, то как мог существовать мир в первые шесть дней творения до появления Адама?). Учение Б. действительно включало солипсизм как одно из своих следствий (но не обязательное). Угрозы в дискредитации Библии отчасти снимались окказионалистской схемой. Что же касается парадоксов Б., то рассмотрение их оказалось плодотворным для дальнейшей истории филос. мысли.
The Works. London, 1948—1957. Vol. 1—9; в рус. пер.— Соч. М., 1978.
Блонский П.П. Учение Беркли о реальности. Киев, 1907; Нарский Н.С. Западноевропейская философия XVIII в. М., 1970; Кузнецов В.Н., Мееровский Б.В., Грязнов А.Ф. Западноевропейская философия XVIII в. М., 1986; Luce A.A. Berkeley's Immaterialism. London, 1945; Lessop Т.Е. George Berkeley. London, 1959; Johnston J.A. The Developement of Berkeley's Philosophy. New York, 1965; Tipton I.C. Berkeley. The Philosophy of Immaterialism. London, 1974; Urmson J.O. Berkeley. Oxford, 1982; Brykman G. Philosophie et apologetique chez Berkeley. Paris, 1982.
В.И. Стрелков
БЕРЛИН Исайя (1909—1997) — философ, историк идей, общественный деятель. В 1916 война заставляет семью Б. перебраться из Риги в Петроград, а в 1920 революция принуждает ее совершить обратный путь в Ригу, чтобы в следующем году навсегда уехать в Англию. Рус. язык с детства остается для Б. родным, хотя все его работы написаны по-английски. Б. получил образование в Оксфорде, где он занимался антич. философией и современной историей. В годы между двумя войнами интеллектуальная жизнь Оксфорда оставалась достаточно традиционной, как и программа филос. наук. Единственным значительным влиянием был марксизм, приведший немало знакомых Б. в коммунистическую партию. Сам он, с детства запомнивший ужас революции, никогда не поддавался этому влиянию, но его интересовали истоки революционных идей. Это заставило Б. написать биографию К. Маркса. Она вышла в 1939 и впоследствии неоднократно переиздавалась. Для самого Б. это был первый опыт интеллектуального возвращения в Россию, ибо именно для этой книги он познакомился с рус. публицистической мыслью, с трудами В.Г. Белинского и А.И. Герцена, с романами И.С. Тургенева.
В ходе занятий Марксом сложился немецко-русско-еврейский контекст, питавший мысль Б. С современной англ. философией Б. находил мало общего. Его оставлял равнодушным логический позитивизм оксфордского кружка, возникший под влиянием Л. Витгенштейна, в присутствии которого в Кембридже Б. читал свой доклад в 1940 на тему «Чужое сознание».
В сентябре 1945 Б. направлен в Россию с целью оценить общественное мнение и намерения властей относительно мирного сосуществования с Западом. В Москве происходит встреча Б. с Б. Пастернаком, в Ленинграде — с А. Ахматовой, вызвавшая гнев И. Сталина и (как считала сама Ахматова) спровоцировавшая партийное постановление 1946 о жур. «Звезда» и «Ленинград». Об этих встречах Б. оставил воспоминания, Ахматова — стихи и строки в «Поэме без героя», где Б. принято считать прототипом Гостя из будущего. Б. составляет «Замечания о литературе и искусстве в РСФСР в последние месяцы 1945 года», явившиеся для Запада первым рассказом о трагической судьбе рус. интеллигенции, о ее уничтожении Сталиным.
Визит в Россию обращает Б. к необходимости осознания ее судьбы. В 1948 к столетию со времени революционных потрясений в Европе Б. пишет статью «Россия и 1848», обосновывая свое видение этого события как исходной точки нового, революционного разрыва между Западом, где с этого момента возобладал умеренный либерализм, и Россией, где политические радикалы с презрением отвергли «мещанскую» Европу и пошли др. путем. Занимаясь рус. темами, Б. вырабатывает свой подход к материалу, перекликающийся с методом существовавшей в США школы истории идей (см.: Истории идей школа). Это сходство будет подтверждено им в подзаголовках двух основных сборников работ: «Против течения. Эссе по истории идей» (1980) и «Кривая древесина человечности. Главы из истории идей» (1991).
Первоначально Б. в русле истории идей проявляет интерес к выявлению образных, метафорических матриц, определяющих мышление, и называет (в окончательном варианте) свою работу об историческом скеп-тицизме Л.Н. Толстого «Еж и лиса» (1951, 1953). Определены два типа мыслителей: первые всю свою деятельность подчиняют одной идее (еж), вторые меняют пристрастия, пророческому служению предпочитают широкий синтез (лиса). К первым относится Ф. Достоевский, ко вторым — А. Пушкин. Особенность Толстого в том, что, рожденный лисицей, он пытался прожить жизнь ежа.
Такого рода реконструкции были лишь эпизодом для Б. Предметом своего исследования он делает историю политических идей, в особенности тех, что определили судьбу 20 в. С т.зр. Б., Россия не породила собственных социальных учений, но, заимствуя, дала пример их небывалого испытания на истинность, сосредоточив свой опыт в одном слове — «интеллигенция»: «Интеллигенция» — рус. слово, оно было придумано в 19 в. и обрело с тех пор общемировое значение. Сам же феномен со всеми его историческими, в полном смысле слова — революционными последствиями, по-моему, представляет собой наиболее значительный и ни с чем другим не сравнимый вклад России в социальную динамику».
Рус. исторический пример был в числе факторов, побудивших Б. внести существенные коррективы в теорию либерализма. Б. различает два понятия свободы (1958). Первое понятие — «негативной» свободы — получило свое классическое выражение у Дж.С. Милля. В центре его — представление о том, что никто не имеет права принуждать человека, делать за него выбор, ибо должна существовать сфера частной жизни, недоступная для вторжения любых внешних влияний и факторов. Крайнее жизненное проявление такой свободы — самоограничение, уход от мира. «Позитивная» свобода (второе понятие), напротив, предполагает возможность наиболее полной самореализации личности. За этим понятием обычно стоит высказанное или невысказанное убеждение в том, что за внешним несовершенством человека скрывается некая совершенная возможность, требующая выявления, очень часто достижимая лишь в том случае, если человек будет реализовывать ее не в одиночку, а отстаивая права группы себе подобных людей. Подобный утопический план нередко становится программой революционных событий.
Эти два понятия, хотя и одухотворенные общим желанием свободы, расходятся вплоть до противоположности в понимании жизненных целей. Задача современного сторонника либерализма — не выбирать между ними, а осознать, что те, кто следует по обоим путям, равно движимы стремлением к высшим ценностям. Истинный плюрализм для Б. связан с возможностью признания не множества взглядов или точек зрения, а множественности ценностей, конфликтующих, в какой-то момент взаимоисключающих, но от этого не утрачивающих своего значения и жизненной необходимости.
К числу основных понятий либеральной теории Б. относятся «искренность» и «компромисс». Б. полагал, что «искренность» в качестве сравнительно нового понятия была впервые осмыслена им. Искренняя вера или убеждение ценны, даже если они безусловно ошибочны, но лишь в том случае они требуют ограничения, когда становятся опасны, насильно навязываемые другим. Плюрализм конфликтующих ценностей предполагает необходимость их сосуществования в форме компромисса, который положен Б. в основание и самой идеи либерального общества — «это общество, умеющее между различными ответами на одни и те же вопросы находить неустойчивые компромиссы». Однако компромисс резко противопоставлен конформизму, как свободно совершаемый выбор — принудительному решению.
Б. полагал, что в традиции зап. мысли, восходящей к Платону, опасно преувеличено значение идеала, а следовательно, в нравственной и политической практике — необходимость стремления к нему. Понятие «идеал» предполагает возможность существования и обнаружения некой общей, обязательной для всех истины, доступной рациональному постижению. Б. не подвергал сомнению объективное существование ценностей, но настаивал на том, что они конфликтуют, часто оказываясь несовместимыми, что и влечет за собой противостояние цивилизаций, культур, если они не умеют достигать компромиссных решений.
Среди своих предшественников, умевших плыть «против течения», Б. первым называл Н. Макиавелли, осознавшего принцип несовместимости ценностей. Особенно интересовали Б. неортодоксальные фигуры эпохи Просвещения, противостоявшие ее доминирующему рационализму. В разное время он посвящал работы Дж. Вико, чье понимание истории не укладывалось в представление о просветительском прогрессе; И.Г. Гаману, для кого разум не был единственной и даже высшей формой познания, доступной человеку; Жозефуде Местру, которого высоко ценил за понимание человеческих слабостей, хотя и видел, какую политическую идею тот невольно предварял («Жозеф де Местр и происхождение фашизма»).
В культуре 20 в. Б. остался как выдающийся историк идей, влиятельный мыслитель, предложивший новое понимание плюрализма как неизбежного конфликта ценностей и поднявший либеральную теорию на уровень сложности современных политических проблем.
Речь при получении премии Джованни Аньелли // Литературная газета. 1990. 28 февр.; Четыре эссе о свободе. Лондон, 1992; Рождение русской интеллигенции // Вопросы литературы. 1993. Вып. VI; Из работы «Жозеф де Местр и происхождение фашизма» // Пушкин. 1998. № 4 (янв. — февр.); Russian Thinkers. Harmondsworth, 1955; Four Essays on Liberty. Oxford; New York, 1969; Against the Current: Essays in the History of Ideas. New York, 1980; The Crooked Timber of Humanity. Chapters in the History of Ideas. New York, 1991.
Бродский И. Исайя Берлин в 80 лет // Бродский И. Набережная неисцелимых. М., 1992; Шайтанов И. Быть либералом значит жить и давать жить другим. Диалог с Исайей Бер-линым // Общая газета. 1994. № 16. 22—28 апр.; Шайтанов И. Русский опыт и европейский либерализм // Пушкин. 1998. № 4 (янв. — февр.); Ignatieff M. Issiah Berlin. A Life. London., 1998.
И.О. Шайтанов
БЕСКОНЕЧНОЕ И КОНЕЧНОЕ — филос. категории, отображающие противоположные, но взаимосвязанные стороны существования и развития материального мира в пространстве и времени. В отличие от конечного (К.), присущего отдельным вещам, состояниям, процессам и формам движения, которые имеют преходящий, относительный характер, мир в целом, природа существует вечно во времени и бесконечно в пространстве. Однако эта вечность и бесконечность проявляются через существование и развитие отдельных вещей и явлений, в чем и находит свое выражение взаимосвязь между Б. и К. Многообразие природы выступает в виде потенциальной бесконечности разнообразных материальных систем различного уровня структур и организации.
Качественные аспекты бесконечного (Б.) изучаются естествознанием, в частности астрономией и космологией. С помощью методов этих наук открываются новые свойства и закономерности бесконечного многообразия мира, расширяются наши знания о пространственно-временных свойствах охваченной наблюдениями части Вселенной, а космология по-новому ставит вопрос о решении проблемы Б. и К. Эта проблема исследуется в космологии с помощью моделей, опирающихся, с одной стороны, на данные внегалактической астрономии, в частности открытие Э. Хабблом «красного смещения» света от далеких галактик, которое интерпретируется как расширение Вселенной, а с другой — на упрощающие предположения о ее изотропности, однородности распределения вещества и т.д. Такие модели не дают однозначного ответа на вопрос о бесконечности и конечности Вселенной.
Особенно важное значение проблема Б. имеет в математике, где она неявно используется уже при введении ее исходных понятий, а тем более при обосновании ее фундаментальных теорий и концепций (математический анализ, теория множеств, интуиционистская и конструктивная программы обоснования и др.). Несмотря на опосредованный характер связи математики с реальным миром, Б. заимствуется ею из действительности и вводится с помощью абстракций. Простейшей из них является абстракция практической бесконечности, в которой она отождествляется с очень большой или очень малой величиной. В такой форме понятие Б. применяется в естествознании и прикладной математике, однако его введение в чистую математику создало бы огромные трудности, т.к. нельзя было бы неограниченно продолжить даже ряд натуральных чисел. Поэтому в теоретической математике вводят более сильные абстракции потенциальной и актуально й бесконечности.
Потенциальная бесконечность абстрагируется от фактической неосуществимости неограниченного построения математических объектов, напр. натуральных чисел, и постулирует, что их ряд можно продолжать бесконечно. Неявно это понятие Б. употреблялось уже в антич. математике, но особое значение оно приобрело в период кризиса анализа бесконечно малых и в явном виде вошло в теорию пределов, где бесконечно малая стала рассматриваться как величина потенциальная, стремящаяся к нулю как своему пределу. Однако в последней четверти 19 в. было установлено, что теория пределов и последующая арифметизация анализа опираются на понятие актуальной бесконечности, которая была положена Г. Кантором в основание созданной им теории множеств. Поэтому место становящейся, потенциальной бесконечности в математике занимает бесконечность завершенная, актуальная. Однако такое уподобление бесконечного множества конечному впоследствии привело к парадоксам и вызвало новый кризис оснований математики. Выход из нее интуиционисты и конструктивисты видят в возвращении к идее потенциальной бесконечности, но большинство математиков пытаются сохранить канторовскую теорию множеств, исключая образование слишком обширных множеств путем специальных постулатов аксиоматической системы. Трудности, возникающие при рассмотрении математической бесконечности, по-видимому, связаны с противопоставлением Б. и К., которые выражают в идеализированной форме разные, но взаимосвязанные аспекты реальной бесконечности. Потенциальная бесконечность в абстрактном виде отображает становление и возникновение, актуальная бесконечность — его результат, бытие.
Больцано Б. Парадоксы бесконечного. Одесса, 1911; Кантор Г. Основы общего учения о многообразиях // Новые идеи в математике. СПб., 1914. № 6; Рузавин Г.И. Философские проблемы оснований математики. М., 1983; Бурова И.Н. Развитие проблемы бесконечного в истории науки. М., 1987.
Г.И. Рузавин
БЕССМЫСЛЕННОЕ — языковое выражение, не отвечающее требованиям синтаксиса, семантики или прагматики языка. Б. представляет собой конфликт с правилами языка, выход за рамки установок, регламентирующих общение людей с помощью языка. Б. не тождественно ложному, оно не истинно и не ложно, истинностное значение имеют только осмысленные высказывания. Б. выражение вообще несопоставимо с действительностью. Напр., выражение «Если идет снег, то паровоз» нарушает синтаксическое правило, требующее соединять с помощью связки «если.., то...» только высказывания; невозможно вообразить ситуацию, в которой оно оказалось бы истинным или ложным. В Б. выражении «Хорошо, что квадратичность пьет воображение», претендующем на оценку, смешиваются разные семантические категории; оно также не может быть ни истинным, ни ложным.
Б. (так же как и осмысленными) являются только высказывания. Отдельные понятия, такие как «равнина» и «круглый квадрат», обладают определенным содержанием, но они не претендуют на описание или оценку реальности. Из них можно составить высказывание, но сами по себе они высказываниями не являются.
Можно говорить о типах, или видах, Б. и о градациях его в рамках таких типов. К самому простому виду Б. относятся выражения, в которых нарушены правила синтаксиса. В искусственных языках логики эти правила автоматически исключают бессмысленные последовательности знаков. Синтаксис естественных языков тоже ориентирован на то, чтобы исключить Б. Но его правила весьма расплывчаты и неопределенны, и иногда невозможно решить, что стоит на грани их соблюдения, а что уже перешло за нее.
Др., более сложный тип Б. представляют высказывания синтаксически корректные, но смешивающие разные категории выражений языка: «Законы логики желтые», «Цезарь — первое натуральное число» и т.п. С т.зр. обычных представлений о Б., как и с т.зр. обычной грамматики, в высказывании «Я лгу» не нарушены никакие принципы соединения слов в предложения, и оно должно быть отнесено к осмысленным. Однако из предположения, что оно истинно, вытекает, что оно ложно, и наоборот, так что его следует, скорее всего, исключить из числа осмысленных.
Область Б. является разнородной и нечетко очерченной, простирающейся от обычных «ерунды», «чепухи» и «чуши» до экзотичных «нонсенса» и «абракадабры».
Отсутствие определений, разграничивающих осмысленное и Б., принято считать недостатком обычного языка. Однако расплывчатость границ между осмысленным и Б. многообразно и интересно используется в языковом общении; в художественной литературе с помощью этой неопределенности нередко оказывается возможным выразить и передать то, что невыразимо и непередаваемо никаким совершенным в своем синтаксисе и в своей семантике искусственным языком. Особенность естественного языка, представляющаяся слабостью и недостатком в одном отношении, оборачивается несомненным его преимуществом в другом.
Так, у Ф.М. Достоевского нередки стоящие на грани правил выражения, подобные «я видел и сильно думал», «ужасно умела слушать», «он впадал в скорбь и шампанское», «мне было как-то удивительно на него» и т.п. Они хорошо вписываются в общую систему экспрессивного языка Достоевского, стремящегося к связности, цельности речевого потока, к неопределенности, размытости характеристик ситуаций и действующих лиц.
Б., даже в своих крайних проявлениях, остается связанным со строем и духом своего языка. Об этом говорят, в частности, переводы Б. с одного языка на другой. Такие переводы не просто теоретически возможны, они реально существуют, и один из них может быть лучше другого.
Не только в повседневном, но и в научном рассуждении имеются разные уровни осмысленности, а значит, и Б. Они особенно заметны в периоды становления научной теории и ее пересмотра. В формирующейся теории, не имеющей еще полной и цельной интерпретации, всегда есть понятия, не связанные однозначно с исследуемыми объектами. Высказывания с подобными понятиями неизбежно являются только частично осмысленными. Связано это гл. обр. не с субъективными и случайными ошибками отдельных исследователей, а с самой природой научного познания. Картина мира, даваемая наукой, постоянно расширяется и пересматривается. Какие-то ее фрагменты теряют свою прежнюю устойчивость и ясность, и их приходится заново переосмысливать и истолковывать. Рассуждения же об объектах, еще не полностью осмысленных наукой или не обретших твердого места в ее структуре и связях, по необходимости недостаточно однозначны и определенны, а то и просто темны.
Слово «Б.» иногда используется в том же значении, что и абсурд, или внутренне противоречивое высказывание (напр., «Он был женатым холостяком»). Такое высказывание не является, однако, Б. в строгом смысле. Оно имеет смысл и является ложным.
Тондл Л. Проблемы семантики. М., 1975; Ивин А.А. По законам логики. М., 1983; Он же. Логика. М., 1999; Ajdukiewicz К. Jezyk i poznanie. Warszawa, 1960. Т. 1.
БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ — совокупность психических состояний и процессов, которые осуществляются без участия сознания.
Концепция Б. была впервые выражена Г. Лейбницем. Он оценивал Б. как низшую форму душевной деятельности. Определенные психические процессы, считал он, лежат за пределами осознанных представлений, которые возвышаются подобно островкам над океаном темных восприятий. Однако в истории философии можно указать на многих философов, которые высказывали догадки о Б. У Сократа и Платона это учение об амнезисе — знании как припоминании. Б. Спиноза говорил о неосознаваемых причинах, которые определяют желание. И. Кант связывал Б. с проблемой интуиции, т.е. с непосредственным получением знания в форме догадки без доказательств и логики.
Немалый вклад в разработку понятия Б. внесли романтики. Они стремились обнажить темную сторону души, описать интуитивные творческие силы, на которые опирается жизнь. Едва дух оказывается бесконтрольным, он устремляется к жизни с намерением овладеть ею и подчинить ее себе. Рассудок и рациональная воля лишают жизнь ее корней и питательной почвы. А. Шопенгауэр рассматривал Б. как стихийное жизненное начало, многоликое проявление воли в мире. Мировая воля у него — это бессознательное иррациональное начало. Феномен Б. в человеческой душе описан, по сути дела, и Ф. Ницше в его рассуждениях о двух мощных первоначалах антич. культуры — аполлоническом и дионисийском. Последнее и есть символ Б. Экстаз Диониса — это полное погружение в поток мировой жизни. Человек стремится слиться со вселенским трепетом бытия.
В 1869 Э. фон Гартман опубликовал книгу «Философия бессознательного». Автор, ссылаясь на Ф.В.Й. Шеллинга и Шопенгауэра, рассматривал Б. как абсолютное начало жизни во всех ее обнаружениях. Т.о., открытие Б. подготовлено длительным развитием философии. Заслуга же австр. психолога и философа 3. Фрейда состоит в том, что ему удалось дать развернутую картину этого феномена, раскрыть противоречие и конфликт Б. с волей человека и с окружающей его реальностью.
До Фрейда исследователи полагали, что неосознанное содержание человеческой психики кристаллизуется в сознании, а затем вытесняется из него. Фрейду принадлежит приоритет в открытии Б. как автономного, не зависящего от сознания безличного начала человеческой души: «Все вытесненное бессознательно, но не все бессознательное есть вытесненное».
Б. интенсивно вмешивается в человеческую жизнь. По мнению Фрейда, представление о том, что нашими поступками руководит Я, не более чем иллюзия. На самом деле властвует природное безличное начало, которое образует бессознательную основу нашей души, т.е. психики. Разделение психики на сознательное и Б. является основной предпосылкой психоанализа. Благодаря этому определению появляется возможность понять частые и важные патологические процессы психической жизни.
Психоанализ не считает сознательное сутью психики. Он рассматривает сознание как качество психики , которое может присоединяться к др. качествам или отсутствовать вовсе. Б. начало Фрейд называл Оно и подчеркивал, что наше Я есть лишь игрушка в руках этой древней и темной силы. Оно, в понимании Фрейда, имеет чисто природное происхождение. В нем сконцентрированы все первичные влечения человека: во-первых, сексуальные желания, а во-вторых, влечение к смерти, которое, будучи обращено вовне, оказывается устремлением к разрушению. Темная бурлящая бездна Оно скрывается под тонкой пленкой сознания. Приглаженные образы сознания, рафинированная логика скрывают клокочущий хаос.
Человеческое Я, по мысли Фрейда, изо всех сил пытается выжить в мире природы и общества. Однако побуждения индивида наталкиваются на безрассудную силу Оно. Если Я соотносится спринципом реальности, иначе говоря, пытается приспособиться к объективным, действительным условиям жизни, то Оно руководствуется принципом удовольствия. Так рождается непримиримая борьба между Я и Оно: «По отношению к Оно Я подобно всаднику, который должен обуздать превосходящую силу лошади».
Если Гегель обратил внимание на «хитрость разума», то Фрейд — «на хитрость бессознательного», т.е. на способность глубин психики реализовать собственные влечения, придавая им видимость сознательного выбора. Восприятие для Я играет ту же роль, какую в Оно занимает инстинкт. Я представляет то, что можно назвать рассудком и осмотрительностью.
Понятие Б. родилось в результате обработки опыта, в котором особую роль играет психическая динамика. Многие сильные психические процессы не осознаются. Представления не могут быть осознаны, когда этому противится сила Б. Между тем в психоаналитической технике нашлись средства, которыми можно прекратить действие сопротивляющейся силы и сделать бессознательные представления сознательными. Состояние, в котором они находились до их осознания, Фрейд называет «вытеснением». Сила же, которая привела к вытеснению и его поддерживала, ощущается во время аналитической работы как сопротивление.
Во фрейдизме Б., ведущее борьбу с сознательным, рассматривается как основной регулятор, внутренняя пружина всей деятельности человека. Как Б. характеризуются непроизвольные воспоминания, неожиданное появление новых идей, интуиция, автоматическое действие, патологические состояния и т.п.
Иную трактовку Б. дает К.Г. Юнг. Б. уже не рассматривается как чисто природный феномен; оно родилось у истоков человеческой истории в коллективном психическом опыте, так что можно говорить о культурном генезисе Б. Юнг определяет Б. как понятие исключительно психологическое. Оно покрывает все те психические содержания или процессы, которые не осознаются, т.е. не отнесены воспринимаемым образом к нашему Я.
В современной глубинной психологии Б. не считается больше результатом вытесняющей деятельности сознания, как полагал Фрейд. Юнг представляет Б. как нечто специфическое и творческое, как некую психическую перводействительность, главный источник свойственных всем людям основных мотивов и архетипов переживания, как источник творческой фантазии духа.
Б. представляет собой совершенно самостоятельную, независимую сферу человеческой психики, хотя и непрерывно взаимодействующую с сознанием. При этом индивидуальное сознание человека не имеет в своем распоряжении никаких средств, с помощью которых оно могло бы постичь сущность Б. Оно способно ассимилироваться сознанием лишь в символических формах, т.е. в том виде, в каком оно предстает в сновидениях, фантазиях, творчестве и традиционных мифологических образах.
Феномен Б. изучается также трансперсональной психологией. Оно рассматривается как необъятный материк и неисчерпаемое психологическое пространство. В нем можно обнаружить некие стойкие стандарты, те потоки видений, которые вызывает пациент в своей психике во время экспериментов.
Гроф С. За пределами мозга. М., 1993; Овчаренко В.И. Бессознательное // Популярная энциклопедия. Психоанализ. М., 1998; Гуревич П.С. Теория и практика психоанализа. М., 2000.
П.С. Гуревич
БЖЕЗИНСКИЙ (Bzzezinski) Збигнев (р. 1928) — амер. историк и политолог, один из наиболее ярких представителей советологии. Непримиримый антикоммунист. В 1977—1981 — советник по национальной безопасности президента США. В настоящее время — консультант Центра стратегических и международных исследований и проф. амер. внешней политики в Школе современных международных исследований при Ун-те им. Джона Хопкинса в Вашингтоне.
В центре внимания Б. — проблемы современного мира и перспективы его развития. Историю 20 в. Б. рассматривал сквозь призму противопоставления тоталитаризма и демократии, воплощенного в основном в противостоянии СССР и США.
В своих работах 1960—1980-х гг. («Идеология и власть в советской политике», 1962; «Политические системы: СССР и США. Сходство и различия» (в соавт. с С. Хантингтоном), 1964, «План игры. Геостратегические структуры ведения борьбы между СССР и США», 1975 и др.) Б. сопоставляет амер. и советскую политические системы, выявляет их сильные и слабые стороны, сравнивает эффективность данных систем в различных аспектах, а также анализирует мировой политический процесс как арену соперничества этих систем.
Б. подчеркивает исторические корни советского тоталитаризма, считая Советский Союз наследником царской России, сохранившим и даже усугубившим присущие ей деспотизм и экспансионистские устремления. Взглядам Б. на рус. историю и на роль России в мире свойственна известная тенденциозность, особенно заметная при сопоставлении с рассуждениями по поводу амер. истории и роли Америки в мировом сообществе, которые Б. склонен идеализировать.
Будучи убежденным антикоммунистом, сторонником утверждения демократии и амер. гегемонии, Б. детально анализирует современное положение Америки и формулирует политические рекомендации ее лидерам.
В кн. «Между двумя веками. Роль Америки в эру технотроники» (1970) Б. рассуждает об Америке как пионере и распространителе «технотронной» революции, которой предстоит кардинально изменить жизнь человечества. По мнению Б., Америке уготована роль мирового лидера, хотя это потребует от амер. общества серьезных усилий. Советский Союз вряд ли может стать союзником Америки и обществом, в полной мере отвечающим задачам технотронной эры.
Внимание Б. привлекала проблема идеологии, которую он считал важнейшим элементом советской политической системы. Пришествие технотронной эры означает «конец идеологии» как разновидности институциональных убеждений, отличающихся догматичностью.
В работах втор. пол. 1980 — 1990-х гг. («Большой провал: рождение и смерть коммунизма в 20 в.», 1989; «Вне контроля: глобальный хаос накануне 21-го столетия», 1993; «Великая шахматная доска», 1997 и др.) Б. рассматривает историю реального социализма, находит в его нынешней судьбе воплощение своих предсказаний и одновременно высказывает тревогу за будущее мирового сообщества, перспективы сохранения и упрочения амер. лидерства.
О современной России Б. говорит как о «черной дыре», которая, несмотря на нынешнюю слабость, не утеряла имперских притязаний. Единственной мировой сверхдержаве — Америке предстоит способствовать демократическим преобразованиям в России, но не допустить реализации ее имперских планов.
Totalitarian Dictatorship and Autocracy. Cambridge, 1956 (совм. с C.J. Fridrich); Ideology and Power in Soviet Politics. London, 1962; The Fragile Blossom. Crisis and Change in Japan. New York, 1972.
БИБЛИЯ (греч. Biblia — книги), или Священное Писание — книга, включающая в себя написанные на др.-евр. языке книги иудейского канона, называемые христианами (вместе с несколькими т.н. книгами второго канона, дошедшими только в пер. на греч. или написанными по-греч.) Ветхим Заветом, и Новый Завет, состоящий из Евангелий, Деяний и Посланий апостолов (Петра, Иоанна, Иакова, Иуды и Павла) и Апокалипсиса.
Текст Ветхого Завета, который складывался в течение не менее чем тысячи лет и был завершен приблизительно во 2 в. до н.э., отличает разнообразие жанров и стиля, но в то же время особенное внутреннее единство, которое в изданиях Священного Писания традиционно выявляется путем указания параллельных мест. Практически все существенное в Б. повторяется два раза или более. При том, что Писание отличает строгий монотеизм, здесь отсутствует какое бы то ни было систематическое учение о Боге, но в поэтических формулах даются отдельные фрагменты того, что традиция называет библейским откровением.
Бог не дает человеку познать себя, но сам является ему и открывает свою волю. Главная тема всей Б. — Berit (др.-евр.), т.е. договор, или союз (традиционный перевод «завет» не вполне точен; в новых переводах на англ. или фр. языки в этом случае обычно употребляется слово alliance), который заключает Бог как с отдельным человеком, так и со своим (богоизбранным) народом в целом. При этом, выделяя один народ из числа остальных, остающихся идолопоклонниками, Б. пронизывается мыслью о внутреннем единстве человечества. Так, генеалогия каждого из живущих на Земле людей возводится к Адаму, т.е. к одной супружеской паре и, следовательно, к общему корню, а обращаясь к Аврааму, Бог говорит о том, что «благословятся в нем все народы земли» (Быт 18,18). Заложенная в Ветхом Завете идея всемирности библейского союза Бога с его народом реализуется в Новом Завете. Иисус прямо говорит о том, что Царство Небесное уготовано тем, кто придет с востока и запада, т.е. язычникам.
Др. тема, проходящая через Б. красной нитью, связана с тем, что Бог призывает человека к верности и являет ему свою верность. В то же время необходимо иметь в виду, что библейская этика основана не на абстрактной этической норме, но на личных отношениях Бога и человека. Как Декалог, или Десятисловие (десять заповедей), так и остальные тексты этического содержания прямо обращены к адресату, с которым Бог говорит на «ты», им присущ характер императива, или призыва, адресованного конкретному человеку, к которому Бог обращается через библейский текст: «Почитай отца и мать... не убивай, не прелюбодействуй» и т.п. Т.о., само чтение Писания для верующего становится своего рода богоявлением, сопоставимым с явлением Бога Моисею в неопалимой купине. Этика Нового Завета не носит черты простого призыва, а зачастую ориентирует человека на недостижимый, но четко определяющий направление его духовного пути идеал. Так, в Нагорной проповеди Иисус, призывая людей к миру друг с другом и к полному отказу от всякого гнева в любой его форме, говорит: «Всякий гневающийся на брата своего подлежит суду» (Мф 5, 22). Средневековому читателю этот призыв казался настолько нереальным, что в греч. рукописях 7—8 вв. в него было добавлено слово «напрасно», превратившее парадоксальную заповедь Иисуса в простой запрет гневаться напрасно. Множество библейских текстов ориентируют читателя не на внешнее благочестие, но на внутреннюю связь человека с Богом. Эта одна из основных тем книги пророка Исайи из Ветхого Завета переходит в Новый Завет, где становится одним из главных его тезисов. Вся этика Нового Завета (как и последних по времени написания книг Ветхого Завета) базируется на эсхатологическом характере учения Иисуса и его ближайших учеников. Именно с напряженным ожиданием конца истории связано то место, которое Новый Завет отводит личной ответственности каждого за свои действия.
Эксплицитно учение о Боге как о Троице в Б. не сформулировано, однако Бога Иисус постоянно называет Отцом, а сам именуется «единородным» и «возлюбленным» Сыном Божиим, а у апостола Павла говорится, что он есть «образ Бога невидимого», в котором «полнота Божества пребывает телесно» (Кол 1,15; 2,9). Пневматология Нового Завета основывается гл. обр. на Евангелии от Иоанна, где сам Иисус говорит о Духе Святом: «И Я умолю Отца, и даст вам другого Утешителя, да пребудет с вами вовек, Духа истины» (Ин 14,16). Все христианское богословие, как святоотеческое, так и позднейшего времени, как бы далеко оно порой ни уходило от Писания, по своей сути представляет собой только комментарий к библейскому тексту (у православных, католиков и др. — на основе той устной памяти церкви, которая именуется Священным Преданием, у протестантов — на базе одного только текста Писания).
Г. П. Чистяков
БИНСВАНГЕР (Binswanger) Людвиг (1881 — 1966) -швейц. психиатр и философ. Получив медицинское образование в Лозанне, Гейдельберге, работал ассистентом у Э. Блейлера и К.Г. Юнга. В 1907 пришел к психоанализу, был близким другом З. Фрейда. В 1911 — 1956 руководил клиникой Белльвю в Кройцлингене, был действительным или почетным членом ряда академий. Филос. воззрения Б. сформировались под влиянием неокантианства и феноменологии Э. Гуссерля и М. Шелера. После выхода в свет «Бытия и времени» М. Хайдеггера Б., опираясь на экзистенциальную аналитику, создал собственное философско-антропологическое учение, названное им «экзистенциальным анализом». Б. внес изменения в психоаналитическую метапсихологию и в практику психотерапии, отвергнув фрейдовский биологизм и детерминизм в трактовке бессознательных процессов. Человеческое существование понимается Б. как единство трех временных модусов — прошлого, настоящего и будущего. Неврозы и психозы являются, по Б., осмысленными способами трансцендирования, конституирования мира и самих себя. Симптомы расстройства возникают из-за ограниченности горизонта видения: один временной модус становится доминирующим, что препятствует подлинному существованию человека. В работе «Основные формы и познание человеческого существования», в которой он развивал хайдеггеровскую аналитику человеческого бытия, Б. утверждал, что помимо мира «заботы», характеризуемого взаимным опредмечиванием, «принятием-за-нечто», имеется модус «бытия-друг-с-другом», в котором Я и Ты неслиянны и нераздельны. В этом модусе иначе структурированы пространство и время. Работы Б. оказали значительное влияние на современную психологическую и филос. мысль.
Gfundformen und Erkenntniss menschlichen Dasein. Zurich, 1942; Ausgewahlte Vortrage und Aisatze. Bern, 1947—1955. Bd 1—2;Being in the Wforld. Selected Papers of L. Binswanger. London, 1975.
БИОЛОГИЗМ — применение понятий и законов биологии для объяснения и понимания явлений социальной жизни. Проведение аналогий между обществом и органическим миром имеет долгую историю, начинающуюся еще в античности. Б. сложился, однако, только во втор. пол. 19 в., когда биология добилась очевидных успехов (открытие клетки, возникновение теории эволюции живых существ и др.). Явные черты Б. имеются в социальной теории Г. Спенсера, в социальном дарвинизме, в расово-антропологической школе (Ж.А. Гобино, X. Чемберлен и др.). Аналогии между организмами и их сообществами, с одной стороны, и человеком и обществом — с другой, отличаются поверхностностью, однако они оказывали и продолжают оказывать заметное влияние на общественное сознание.
БИХЕВИОРИЗМ (от англ. behavior — поведение) — направление в психологии, сторонники которого полагают, что сознание доступно научному изучению только через объективно наблюдаемые акты поведения. Интроспекция и др. методы изучения «внутреннего мира», «явлений сознания» с т.зр. Б. не имеет к.-л. ценности. Становление Б. происходило под заметным влиянием идей И.П. Павлова, его экспериментальных методов изучения поведения животных. Первая программа Б. была выдвинута в 1913 амер. психологом Дж. Уотсоном, который ставил цель превратить психологию в строгую науку, имеющую дело лишь с объективно наблюдаемыми свойствами и характеристиками человеческой активности. Психология — наука о поведении животных и человека, работающая объективными методами и являющаяся областью естественных наук. Э. Торндайк, изучая с помощью лабиринтов и «проблемных клеток» поведение животных, установил, что решение ими проблем происходит методом проб и ошибок. Этот метод, по его мнению, является основным и в процессах научения человека.
Ведущим бихевиористом следующего поколения был Б. Скиннер, разработавший ряд экспериментальных методик, позволявших соотносить акты поведения с понятиями, обычно используемыми для описания ментальных состояний. К научным понятиям Скиннер относил лишь те, которые описывают физические события и предметы. Ментальные понятия трактовались им как «объяснительные фикции», от которых следует очистить научную психологию. Наряду с собственно психологической бихевиористской программой Скиннер энергично пропагандировал ее социокультурные аспекты и следствия. Он отрицал свободу воли, моральную ответственность, автономию личности, противопоставляя всем этим менталистским «мифам» проекты переустройства общества на основе разработки различных технологий контроля и манипулирования поведением индивидов.
Филос. Б. восходит к доводам Т. Гоббса о материальной природе ментальных состояний. В 1940— 1950-е гг. некоторые философы попытались использовать установки Б. в философии сознания, перенеся в ней акцент с понятий, описывающих ментальную сферу, на понятия, описывающие определенные формы и правила поведения. Возникновение современного филос. Б. обычно связывают с философией сознания позднего Л. Витгенштейна, с работой Г. Райла «Понятие сознания» (1949) и более поздними работами по философии языка и сознания У. Куайна, коллеги Скиннера по Гарвардскому ун-ту, где они регулярно обсуждали проблемы Б.
Филос. Б. обычно подразделяется на три вида: строгий, «смягченный» и логический. Строгий Б. — это онтологическая позиция, утверждающая, что нематериальных душ или сознаний как таковых не существует. Этот взгляд является полностью материалистическим, согласно ему человеческие существа являются лишь чрезвычайно сложными машинами, материальными устройствами, которые не обладают нематериальной душой или сознанием. Более мягкая версия Б. утверждает, что ментальные состояния (независимо от того, существуют или нет нематериальные сознания) не могут быть описаны, охарактеризованы независимо от внешне проявляющегося телесного поведения. Логический Б. связан с философией языка. В нем полагается, что ментальные состояния становятся доступными объективному внешнему изучению тогда, когда мы обучаемся применять для фиксации наших внутренних, ментальных состояний общий с др. людьми язык и интерсубъективные критерии его применения в ситуациях, вызывающих эти состояния. В результате явления сознания могут быть переведены в лингвистический план и описаны как акты коммуникативного поведения.
Уотсон Дж.Б. Психология как наука о поведении. М; Л., 1926; Он же. Психология с точки зрения бихевиориста // Бихевиоризм: Хрестоматия по истории психологии. М., 1980; Райл Г. Понятие сознания. М., 1999; Уотсон Дж.Б., Торндайк Э. Бихевиоризм. М., 1999; Skinner B.F. Science and Human Behavior. New York, 1959; Idem. Beyond Freedom and Dignity. New York, 1971.
БЛАГО — позитивный объект интереса или желания. Во втор. пол. 19 в. понятие Б. непосредственно связывается с понятием ценности (Г. Риккерт и др.). В более узком, этическом смысле понятие Б. совпадает с понятием добра.
Вопрос о соотношении Б. и ценности продолжает оставаться предметом дискуссий. Баденская школа неокантианства тяготела к противопоставлению Б. и ценности, понимая последнюю как некоторый абстрактный образец, с т.зр. которого нечто способно быть Б. «Кроме бытия, — пишет Риккерт, — имеются еще ценности... Лишь совокупность бытия и ценностей составляет вместе то, что заслуживает имени мира... Иные объекты обладают ценностью или, точнее говоря, в иных объектах обнаруживаются ценности. Произведения искусства являются, например, такого рода действительными объектами... Мы будем называть такие с ценностью связанные реальные объекты «благами», чтобы отличить их таким образом от обнаруживающихся в них ценностей. В таком случае, например, и хозяйственные «ценности», о которых говорит политическая экономия, будут не «ценностями», а «благами». Точно так же и в других случаях нетрудно будет провести различие блага и ценности».
Если, однако, ценность и Б. противопоставляются столь прямолинейно, оказывается непонятным, откуда берутся сами ценности и почему они претерпевают изменения со временем. Не случайно Риккерт вынужден заявить, что «для ценности как ценности вопрос о ее существовании лишен всякого смысла».
Риккерт Г. О понятии философии // Риккерт Г. Науки о природе и науки о культуре. М., 1998.
БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОСТЬ — то же, что филантропия (от греч. philia — любовь, anthropos — человек) — деятельность, посредством которой частные ресурсы добровольно и безвозмездно распределяются их обладателями в целях содействия нуждающимся людям, решения общественных проблем, а также усовершенствования условий общественной жизни. В качестве частных ресурсов могут выступать как финансовые и материальные средства, так и способности и энергия людей. Как определенного рода общественная практика Б. отличается от милостыни; она носит организованный, по преимуществу безличный характер и даже в случаях индивидуальных начинаний (проектов) имеет в виду общественно значимые цели. Б. осуществляется по плану, по специально разработанным программам. Направленная на общее благо, Б. представляет собой деятельность: а) цели которой выходят за рамки интересов семьи и непосредственных друзей; б) которая не предпринимается с намерением получения прибыли или в) по административному распоряжению. То, что в благотворительных акциях иногда могут осуществляться частные интересы их организаторов, попечителей или доноров, свидетельствует о необходимости строгого общественного и государственного контроля за благотворительной деятельностью. Однако еще до недавнего времени этот факт служил поводом для суровой критики самой Б. Негативистская критика Б. по-своему рациональна: она указывает на действительные пороки в общественных нравах, однако в отношении к собственно Б. она представляет собой морализирование, поскольку в ней Б. смешивается с рекламой, бизнесом, политикой, развлечением, но ее действительное социально-нравственное значение игнорируется. Аргументы иного рода выдвигаются в утилитаристской критике, основанной на анализе социальных последствий и социально-экономических составляющих Б. (Г.В.Ф. Гегель, Дж.С. Милль). Эта критика, ставя вопрос о справедливости и эффективности Б., подвергает сомнению тезис морального сознания, что Б. сама по себе всегда справедлива. С социологической т.зр., посредством Б. выполняются две важные социальные функции: во-первых, сохранения и воспроизводства общества и, во-вторых, развития общества. Как таковая Б. должна иметь четкие критерии и иметь единственной целью поощрение людей в их начинаниях, а не потворствование им в их иждивенчестве. Как говорил Милль, предоставление максимально необходимой помощи должно быть так организовано, чтобы оно не подрывало индивидуальное трудолюбие и способность человека к самообеспечению и в минимальной степени поощряло людей к тому, чтобы они полагались только на такую помощь.
В политике и практике амер. филантропических фондов, возникших во втор. пол. 19 — нач. 20 в., предназначение Б. связывается с усовершенствованием общества: абстрактное «благо ближнего» наполняется конкретным смыслом блага сограждан, блага общества и усматривается в распределении не просто потребительских благ, а средств, с помощью которых люди сами могут получить потребительские блага. Поворот в отношении к Б. во многом был ответом на коммунистически-пролетарский вызов времени. Этическая критика Б. (ее развивали Ф.М. Достоевский, Л.Н. Толстой, К.С. Льюис) производит сдвиг в рассуждении о Б. с прагматических на ценностные и духовные проблемы. Эта критика ориентирована на универсальную мораль милосердия и представляет собой важный вклад в преодоление возможных нравственных отклонений, в частности гордыни, в Б.
БЛОНДЕЛЬ (Blondel) Морис (1861 — 1949) — фр. философ, ученик А. Бергсона, приверженец католического модернизма и спиритуализма. В своих исканиях Б. опирался также на идеи Б. Паскаля, Б. Спинозы, Г.В. Лейбница, Г.В.Ф. Гегеля, М.Ф.П. Мен де Бирана. Б. привлек внимание своей работой «Действие» («Action», 1893), которая была написана как диссертация и впоследствии переработана в двухтомное произведение (опубликована в 1950). Книга подверглась критике со стороны официального католицизма и была внесена Ватиканом в список запрещенных работ: ее автора упрекали в рационализации христианства, в превращении христианского учения в философию. Университетская общественность, со своей стороны, в течение нескольких лет отказывала ему в праве преподавать философию на том основании, что он не признавал автономии философии, подчиняя ее религии.
В создаваемой концепции, которую Б. называл философией действия, он старался примирить томизм с августинианством, а также с традицией средневековой мистики; вместе с тем проводил идею синтеза имманентного и трансцендентного, характерную для католического модернизма того времени. Критикуя неотомизм с его «теологическим рационализмом», Б. делает вывод, что в деятельности человека осуществляется реальная связь естественного и сверхъестественного. При этом считает, что только единство разума и веры может восстановить целостность философии.
В двухтомном произведении «Мышление» (1934) Б. стремится показать, что никакая идея человека не дает исчерпывающего знания о том, что он такое. Мышление — факт космический, оно не возникает внезапно, «из ничего», оно составляет часть Вселенной и неотделимо от нее. Всеобщий динамизм, который пронизывает и природу, и историю, порожден Божественной мыслью, являющейся внутренней причиной развития, источником противоречивости вещей и началом, полагающим цель эволюции мироздания. В сфере органической природы Божественная мысль проявляет себя в форме жизненного порыва в духе А. Бергсона, а с появлением человека этот порыв становится спиритуальным. В человеческой жизнедеятельности Б. выделяет примат волевого начала. Разработка диалектики выбора предвосхищает эту тематику в экзистенциализме. Критикуя с христианских позиций буржуазную цивилизацию, предлагает религиозно-нравственный путь ее преобразования.
La Pensee (2 у). Т. 1. La genese de la pensee et les paliers de son ascension spontanee. Paris, 1948; V. 2. Les responsabilite de la pensee et la possibility de son achevement. Paris, 1954; L'Etre et les etres. Essais d'ontologie concrete et integrate. Paris, 1963;L'Action Essai d'une critique de la vie et d'une science de la pratique. Paris, 1993.
Lacroix J. Maurice Blondel. Paris, 1963.
БЛОХ (Bloch) Эрнст (1885-1977) — нем. философ. С 1933 жил и работал в США, с 1948 — в ГДР, а с 1961 -в ФРГ. Б. — автор ряда работ, в которых с позиции философской антропологии обосновывал и развивал идеи гуманизма и идеалы общественной истории человечества, рассматривая человека целью мира и исходным пунктом своей философии. Он активно выступал против милитаризма, фашизма и др. форм реакционной идеологии.
Учение Б. получило название философии надежды. В одной из самых своих известных работ «Принцип надежды» (1954) он пытается показать, что ни одну вещь невозможно было бы переработать в соответствии с желаниями, если бы мир был завершенным, полным жестких, вполне законченных фактов. Однако, по Б., в мире существуют только процессы, т.е. динамические отношения, в ходе которых действительное не побеждает окончательно. Это означает, что действительное — процесс постоянного развития. Развитие совершается от «ничто», или «нет», в начале — ко «всему», т.е. царству абсолютного покоя, абсолютной истины и свободы в конце. Между стадиями «нет» и «все» всегда имеет место «еще нет», или, как Б. говорит, «недостаток». Именно «недостаток» порождает «надежду», которая онтологизируется и превращается в основное определение объективной действительности вообще. «Еще нет» — это возможное, но такое возможное, которое лишь частично обусловлено и не является окончательно детерминированным. Проводится различие между познавательно или объективно возможным и реально возможным. Объективно возможным является все то, наступление чего научно ожидаемо или, по крайней мере, не исключено на основании простого частичного познания его наличных условий. Реально возможным, напротив, является все то, чьи черты еще не полностью собраны в сфере самого объекта по причине их незрелости или потому, что новые условия, хотя и опосредованные уже существующими, подготавливают появление новой действительности. Данная теория очень близка понятию энтелехии Аристотеля, которая выражает единство материальной, формальной, действующей и целевой причины. У Аристотеля энтелехия — это переход от потенции к организованно проявленной энергии, которая сама содержит в себе свою материальную субстанцию, причину самой себя и цель своего развития. У Б. природа — это тоже «проблема субъекта». Он не признает независимой от человеческого сознания материи, ибо сводит ее к взаимодействию субъекта и объекта, духа и вещества. В конечном состоянии ее развития — царстве покоя, абсолютной истины и свободы исчезнет и сама материя, и тогда же прекратится всякое развитие.
Важное место в учении Б. отводится утопии. Характерно, что Б. не только не отмежевывается от утопии, но, наоборот, утверждает, что если это не абстрактная и не дурная, а конкретная утопия, она имеет свой коррелят в действительности. Не случайно Б. определяет реальную функцию утопии как шокирующего зеркала слишком знакомой реальности. Так, в частности, он считает, что марксизм — это «конкретная», подтвержденная фактами утопия, и доказывает, что центральным пунктом взглядов К. Маркса является утопия о цельном неотчужденном человеке. Б. полагает, что современный марксизм очень далеко ушел от этого идеала Маркса и ему следует ориентироваться не только на социальные преобразования, но, прежде всего, на моральное обновление душ людей. Высоко оценивая значение утопии, Б. выдвигает задачу соединить утопию с наукой. Однако эта задача не получила у него решения.
Утопизмом пронизано понимание Б. и всего общественно-исторического развития человечества. Он считает, что движение человеческой истории определяется имманентно присущей ей тенденцией в реализации своей конечной цели — совершенства. Согласно Б., именно утопическое мышление предвосхищает эту цель, ибо оно порождено надеждой на лучшее будущее, а поэтому и направлено на его приближение. С таких позиций он рассматривает историю развития культуры, философии, реальную борьбу классов и национально-освободительное движение.
Взгляды Б. оказали влияние на исследования общественного развития и роли в нем утопии и надежды. Показывая, что конкретная утопия (творческое предвосхищение нового) стоит на горизонте любой реальности, Б. одновременно обосновывает принцип надежды как важнейший фактор существования и развития человека в его взаимоотношениях с миром.
Принцип надежды // Утопия и утопическое мышление. Антология зарубежной литературы. М., 1991; Das Prinzip Hoftnung. In funfTeilen. Berlin, 1954—1959; Wissen und Hoflen. Berlin, 1955; Revision des Marxismus. Berlin, 1956; Geist der Utopie. Frankfurt am Main, 1964; Tubinger Einleilung in die Philosophie. Frankfurt am Main, 1968. Bd 1—2; Atheismus in Chris-tentum. Frankfurt am Main, 1969; Subjekt — Objekt. Erlauterungen zu Hegel. Frankfurt am Main, 1971; Revolution der Utopie. Frankfurt am Main; New York, 1979.
БЛУР (Bloor) Дэвид (р. 1942) — британский философ и социолог науки. Руководитель Центра по изучению науки на социологическом факультете Эдинбургского ун-та. Вводя в социологию научного знания идеи позднего Л. Витгенштейна, когнитивной психологии и социальной антропологии, Б. (совместно с Б. Барнсом) выдвинул «сильную программу», предназначенную реформировать анализ науки и знания вообще. Программа предполагает объяснение всякого (научного и вненаучного, истинного и ложного) знания из порождающих его социально-культурных условий и вне зависимости от его оценки самим познающим субъектом. Заявляя об отказе от установок социологии науки Р. Мертона, Б. стремится показать, что всякое знание — без остатка «социально нагруженный» феномен, а потому в нем нет места внесоциальной истине. Этот вывод он обосновывает, опираясь на проведенный им социологический анализ математики, призванный подтвердить применимость социологии знания для анализа всякого типа наук. Рассматривая языковые игры Витгенштейна как формы социальной деятельности, Б. находит у последнего образцы подлинной социологии знания. По замыслу Б., его вариант социологии знания способен заменить собой филос. теорию познания.
Взгляды Б. близки позициям ряда англо-американских представителей «социальной теории познания» (Дж. Коллинза, С. Фуллера, Э. Голдмана), одного из вариантов «натуралистической эпистемологии», восходящей к идеям У. Куайна.
Knowledge and Social Imagery. London, 1976; L. Wittgenstein A Social Theory of Knowledge. New York, 1983.
БОАС (Boas) Франц (1858—1942) — основатель амер. профессиональной антропологической школы, лингвист, фольклорист и культуролог. Б. создал школу исторической этнологии. Это направление определило развитие амер. антропологической мысли с кон. 19 в. по 1930-е гг. Учениками Б. оказались такие выдающиеся антропологи, как К. Уисслер, Р. Бенедикт, А. Крёбер, Р. Лоуи, Л. Уайт, П. Радин и др. Б. удалось создать первую профессиональную школу антропологов в США. В основе обучения лежала программа полевых исследований и изучения физической антропологии, лингвистики и этнографии. «Историческая школа» Б. сложилась в борьбе с эволюционизмом, историзм трактовался как эмпирическое описание. Первая задача, считал Б., — анализ явлений. Но чем ближе исследователь к конкретным формам, тем весомее обобщения. Б. отвергал сведение социальных явлений к замкнутой системе законов, которые были бы действительны для каждого общества. Он считал, что лишь при исчерпывающем знании всего биологического, географического и культурного контекста общества, при самом детальном знакомстве с различными типами реакций всего общественного организма и отдельных его компонентов можно объяснить феномен общества. Ошибка прежней антропологии состояла, по Б., в использовании некритически собранного конкретного материала для исторических реконструкций, не представляющих ценности. Т.о., Б. заложил целостный подход в антропологии. Он понимал научный (исторический) подход как накопление большого числа фактов и их последующее описание и противопоставлял свой метод умозрительным социальным построениям эволюционистов. В отличие от эволюционистов, стремившихся выделить универсальные и сходные черты в разных культурах, Б. подчеркивал те отличия и особенности каждой культуры, которые являются результатом ее собственного развития. В амер. антропологии понятие «культура» постепенно сделалось базовым. Б. внес большой вклад в развитие этнографии, лингвистики и др. направлений в антропологии.
Ум первобытного человека. М., 1926.
Антология исследований культуры. СПб., 1997; Культурология. XX век: Энциклопедия. М., 1998. Т. 1.
БОБРОВ Евгений Александрович (1867—1933) — религиозный философ, историк рус. философии и культуры, писатель, публицист и критик. Окончил Дерптский ун-т, где защитил диссертацию «Отношение искусства к науке и нравственности» (1895). Проф. Казанского, Варшавского ун-тов, после революции 1917 — проф. Донского (Северо-Кавказского) ун-та.
Как философ Б. сформировался в рамках т.н. рус. лейбницианства — опубликовал пер. «Монадологии» Г.В. Лейбница (1890), исследование «Новая реконструкция монадологии Лейбница» (Юрьев, 1896); был сторонником панпсихизма А.А. Козлова. Б. не ограничивался одной лишь популяризацией панпсихизма и персонализма Козлова и Г. Тейхмюллера, а сформулировал собственную систему «критического индивидуализма», утверждающую мысль о том, что человек находит себя прежде всего в качестве отдельной сущности, или индивида. Помимо индивидуально-личностных проблем Б. весьма занимала онтология: «Вопрос о бытии есть центральный вопрос всей метафизики». Филос. открытием Б. явилось «координальное бытие», которое было добавлено к трем тейхмюллеровским уровням бытия: идеальному, реальному, субстанциальному. Координация понималась как верховная форма бытия: «Мысль есть координация элементов сознания. Личность есть координация функций между собою и с Я. Вселенная есть координация существ между собою и с Богом». Важное место в филос. творчестве Б. заняло его историко-философское исследование «Философия в России. Материалы, исследования и заметки» (Вып. 1—6. Казань, 1899—1902), которое вычленяло в структуре рус. философствования: «школьную философию» со схоластикой и вольфианством, вольтерьянство, мистицизм, масонство, материализм, позитивизм, спиритизм.
О самопознании. Казань, 1898; О понятии бытия. Казань, 1898; Философские этюды. Варшава, 1911. Т. 1—4; Историческое введение в логику. Варшава, 1913; Историческое введение в психологию. СПб.; Варшава, 1913; Заметки по истории русской литературы, просвещения и культуры. Варшава, 1913; История новой философии. Варшава, 1915.
БОГ — «весьма трудно и, быть может, невозможно, дать такое определение слову «Бог», которое бы включило в себя все значения этого слова и его эквивалентов в других языках. Даже если определить Бога самым общим образом, как «сверхчеловеческое или сверхприродное существо, которое управляет миром», это будет некорректно. Слово «сверхчеловеческое» неприменимо к почитанию обожествленных римских императоров, «сверхприродное» — к отождествлению Бога с Природой у Спинозы, а глагол «управляет» — к точке зрения Эпикура и его школы, согласно которой боги не влияют на жизнь людей» (Х.П. Оуэн. Статья «Бог» в англо-американской. «Философской энциклопедии». Лондон; Нью-Йорк, 1967. Т. III).
«Господь сказал, что Он благоволит обитать во мгле» (3 Царств 8, 12). В этих словах, в разных вариантах повторенных в Библии, ясно сформулирована одна из главных черт того, что человечество может сказать о Б.: в мире Он присутствует скрыто. Б. Ветхого Завета «невидим» и «скрыт» (Ис 45,15). Через всю Библию красной нитью проходит мысль о том, что Он открывается лишь тогда, когда хочет этого сам, и тем людям, которых сам для этого избирает. Это — таинственная и непостижимая сила. В знаменитой формуле Евангелия от Иоанна (Ин 1,18) «Бога не видел никто никогда» речь идет даже не о том, что Б. не имеет каких бы то ни было физических очертаний, что позволило бы человеку увидеть его, но именно о непознаваемости Б., которого нельзя постичь путем умственных усилий.
На основании этих библейских представлений о Б. в первые века христианства был сформулирован принцип, согласно которому Он — «неизреченен, недоведом (т.е. не до конца умопостигаем), невидим, непостижим». Именно так говорится в последовании литургии Иоанна Златоуста, которая практически ежедневно совершается в православных храмах всего мира. Об этом же говорит Николай Кузанский, указывая, что Б. нельзя постичь «иначе как негативно», т.е. лишь осознав, каким Он не является. Однако «Он постигается через наслаждение от пребывания в истине и жизни среди мира и покоя в небе эмпирея, то есть высшего восторга нашего духа», иными словами, через приобщение к Его истине самой жизнью, нравственным выбором и внутренним состоянием человеческого Я. С т. зр. Николая Кузанского, Б. «не находится в области, или сфере, интеллекта» уже по той причине, что превосходит всякое человеческое представление о нем. Но при этом Он может открыться нам «лицом к лицу» через «радость Господню, которую никто не может отнять от нас, когда мы ощутим, что прикоснулись к нетленному бытию».
Богами в древних, т.н. языческих, религиях называются Амон, Мардук, Зевс, Аполлон, Гермес и др. адресаты поклонения. Однако этим же словом обозначается и «quo majus nihil cogitare potest» («тот, больше которого невозможно себе представить никого»), как говорит «язычник» Луций Анней Сенека, формулировку которого впоследствии будет использовать христианин и святой Ансельм Кентерберийский. В «неподвижном двигателе», являющемся причиной всего, о котором говорит Аристотель, Филон Александрийский узнал того самого Б., что некогда открылся Аврааму, а затем Моисею и ветхозаветным пророкам, — так состоялся синтез греч. филос. монотеизма с монотеизмом Библии. Того самого Б. можно узнать и в «Боге философов и ученых» Б. Паскаля.
Мифологемы, во-первых, о сотворении мира одним из богов (демиургом), а во-вторых, о Б., который царствует над миром (как Зевс у греков), в монотеистическом варианте составляют основу библейского видения Б., «творца неба и земли», царствующего над миром. При этом надо иметь в виду, что и библейское видение Б. формируется постепенно. Из представлений о племенном Б. Израиля (первые книги Пятикнижия), который любит исключительно свой народ, со временем, во Второзаконии и в книге пророков (прежде всего у Исайи) выкристаллизовывается образ благого и милосердного Отца всех людей и защитника вдов и сирот, «Отца вашего Небесного» Нагорной проповеди Иисуса — Б., который согласно определению Нового Завета есть любовь (1 Ин 4,8). В отличие от многочисленных богов народов Др. Востока Б. в Библии — един «и нет иного бога» (Ис 45,14), ибо «все боги народов — идолы (или даже «ничто» [2 Пар 16, 26]), а Господь небеса сотворил» (Пс 96,5). Он — всемогущ (Быт 17,1 и др.); о чем, напр., так говорится в книге Иова (42,2): «Знаю, что Ты все можешь, и что намерение Твое не может быть остановлено». Однако сам термин «всемогущий» (лат. omnipotens) в Ветхом Завете отсутствует и вошел в язык богословия и в богослужебную практику христианского Запада из антич. литературы. Б. согласно библейским текстам не только царствует над всем миром, но и как бы пребывает повсюду. «Разве Я — Бог только вблизи, говорит Господь, а не Бог и вдали? Может ли человек скрыться в тайное место, где Я не видел бы Его? — говорит Господь. — Не наполняю ли Я небо и землю» (Иер 23,23— 24). Термин «вездесущий» (греч. pantachou paron) в Библии также не встречается, хотя имплицитно представление о вездесущии Божием присутствует в разных местах Священного Писания.
Нельзя не указать на то обстоятельство, что и с богами в древних религиях, и с единым Б. Ветхого Завета люди находятся приблизительно в одних и тех же отношениях: во-первых, им поклоняются, а во-вторых, просят о помощи и защите, но в то же время боятся. Наконец, им жалуются на трудности жизни, находя в них источник утешения, молятся и обещают следовать в жизни тем или иным принципам или правилам. Т.о., в отношениях между человеком и Божественной силой главную роль всегда играют молитва и благочестие, которые, разумеется, далеко не всегда имеют формы христианской морали.
Несомненное сходство между языческими верованиями самых разных народов и библейским представлением о Б., которое затем перейдет в Коран, одним исследователям и мыслителям дает основание говорить о религии как об общечеловеческом феномене, который, по-разному преломляясь в разных культурах, в главных чертах остается неизменным, другим — о том, что истинное представление о Б., пусть в искаженной форме, но все же присутствует не только в библейском откровении.
Библейское представление о Б., разрабатывавшееся в святоотеческой литературе и в церковном предании, легло в основу доказательств бытия Божия, поисками которых начинает заниматься филос. мысль в Средние века, когда эта проблема была сформулирована Ансельмом Кентерберийским. В 19 и 20 вв. на фоне бурного развития естественных наук традиционные представления о Б. подвергаются ревизии, в особенности после Ф. Ницше, заявившего, что «Бог умер», т.е. перестал играть к.-л. роль в жизни человечества. Дж.С. Милль предложил концепцию, согласно которой Б. хочет добра, но ограничен в своем могуществе. Ее развил амер. персоналист Э. Брайтман, считавший, что существующее в мире зло есть некая «данность», в условиях которой вынужден действовать Б., могущество которого, естественно, не беспредельно. Дж. Дьюи предложил видеть в Б. «активное отношение» между реальным и идеальным, а А. Швейцер — «этическую волю» или «безличную силу». Наконец, Дж.Э. Будин видит в Б. «духовное поле, в котором мы живем, движемся и существуем».
Др. путем пошел B.C. Соловьев, утверждавший в «Духовных основах жизни», что «Бог есть внутренняя истина, которая нравственно обязывает нас добровольно признать ее... Верить в Б. — значит признавать, что добро, о котором свидетельствует наша совесть, которого мы ищем в жизни, но которого не дают нам ни природа, ни разум, — что это добро все-таки есть, оно существует помимо нашей природы и разума, оно есть нечто само по себе». Его продолжателем стал С.Н. Булгаков (см.: «Свет невечерний»), указавший, что «Бог есть нечто, с одной стороны, совершенно трансцендентное, иноприродное, внешнее миру и человеку, но, с другой стороны, Он открывается религиозному сознанию, его касается, внутрь его входит, становится его имманентным содержанием. Оба момента религиозного сознания даны одновременно, как полюсы, в их взаимном отталкивании и притягивании». Булгаков подчеркивает, что «Бог есть — вне меня, но и для меня, — превыше моей субъективности, однако сообщаясь ей» и, главное, указывает на то, что вне личных отношений с Б., вне личного опыта встречи с Ним в ЕСИ (имеется в виду 2-е лицо единственного числа глагола «быть» из славянского текста молитвы «Отче наш»), вне обращенной к Нему молитвы ставить вопрос о Б. невозможно. «Громовый факт молитвы — как в христианской, так и во всех религиях — должен быть, наконец, понят и оценен в философском своем значении».
Вне зависимости от Булгакова к этим же выводам приходят М. Бубер, Г. Марсель, С.Л. Франк, Ф. Варийон и др. Бубер, вернувший религиозную мысль к чисто библейским основам, выдвигает тезис, согласно которому Б. — это всегда «Ты», которое ни при каких обстоятельствах не может превратиться в «Он». Концепция Булгакова и Бубера вытекает непосредственно из Нового Завета, где Иисус предстает как носитель уникального опыта богообщения и молитвы, обращенной к Б. как Отцу. Эта концепция не случайно появляется именно в то время, когда Новый Завет становится объектом пристальнейшего изучения для филологов, богословов и философов. «Пред лицом этого ЕСИ, этого синтетического религиозного суждения, конечно, безмолвствуют так называемые «доказательства бытия Божия», — утверждает Булгаков, полагая, что они могут иметь известное значение в философии, но не в собственной области религии, где «царит радостное непосредственное ЕСИ». По Булгакову, доказательства бытия Б. самим своим появлением свидетельствуют о кризисе в религиозном сознании. «Единственным же путем реального, жизненного познания Бога остается религиозный опыт», религиозная жажда, ибо «в вере Бог нисходит к человеку, установляется лестница между небом и землей, совершается двусторонний, богочеловеческий акт. И это объективное содержание веры имеет для верующего полную достоверность, есть его религиозное знание, полученное, однако, путем откровения». Булгаков показывает, что вера предполагает в качестве своего объекта, а вместе и источника, т а й н у, а не Б., что чрезвычайно важно для современного понимания среди прочих и такой идиомы, как, напр., «всемогущество Божие», которое может быть обнаружено не глазами стороннего наблюдателя, какими пытались быть Милль или Брайтман, но только в измерении личных отношений между Я и Ты, человека и Б.
Булгаков С.Н. О Богочеловечестве. Париж, 1933; Франк С.Л. Непостижимое. Париж, 1939; Buber M. Werke. Munchen, 1962-1964. Bd 1-3.
Г. П. Чистяков
БОГДАНОВ Александр Александрович (настоящая фамилия — Малиновский) (1873—1928) — философ и политический деятель марксистского направления.
Врач по образованию. Со студенческих лет принимал активное участие в революционном движении, с 1903 — член РСДРП(б). Испытал значительное влияние (помимо К. Маркса и идеологии народничества) идей представителей т.н. второго позитивизма — «эмпириокритиков» В. Освальда (что отразилось на концепциях Б., изложенных в ранней работе «Основные элементы исторического взгляда на природу» (1899) и — чуть позже — Э. Маха и Р. Авенариуса. В своей фундаментальной работе «Эмпириомонизм» Б. пытался обосновать необходимость «снятия» дуальности физического и психического миров путем введения новой интерпретации категории опыта, когда физический мир трактуется как социально организованный, а психическое — как индивидуально-организованный опыт, при этом познание в целом есть лишь «социальное приспособление», цель которого — максимально точно описывать опыт при условии необходимости «экономии мысли». Эмпириомонистские конструкции Б. вызвали резкую критику со стороны В.И. Ленина, который в небезызвестной работе «Материализм и эмпириокритицизм» обстоятельно аргументировал несовместимость философии Б. с диалектическим материализмом (что и повлекло за собой исключение Б. из партии в 1909). Центральными категориями Б. в нач. 20 в. являются понятие «опыт» и «организованность», получившие свое дальнейшее развитие в работе «Всеобщая организационная наука (тектология)» (1913—1922): коль скоро и физический, и психологический миры трактуются как изоморфизмы опыта (понятие опыта у Б. связывается и с категорией практики Маркса, и со специфической трактовкой опыта эмпириокритиками), во-первых, можно установить корреляцию между ними и, во-вторых, сформулировать законы, по которым происходит эта корреляция (для Б. — совокупность активностей (деятельностей) и сопротивлений). Рассматривая универсумы природы, социальной деятельности человека и культуры как изоморфные структуры различной степени организации, Б. приходит к выводу о необходимости создания тектологии — «всеобщей организационной науки», призванной соединить интегрирующую и обобщающую функцию философии (так она трактовалась в марксизме) с точностью и доказательностью естественных наук. Концепция отождествления культурных форм с социальными, характерная для Б., оказала большое влияние на становление идеологии т.н. пролеткульта (пролетарская культура) — эстетической концепции, жестко ориентированной на классовый подход к культуре и искусству. Вместе с тем учение Б. об элементах мира как самоорганизованных системах в достаточной степени предвосхитило идеи синергетики. В 1926 Б. организовал и возглавил первый в мире Ин-т по переливанию крови. В 1928 погиб, поставив на себе научный опыт.
Основные элементы исторического взгляда на природу. СПб., 1899; Эмпириомонизм: В 2 кн. М., 1904—1906; Всеобщая организационная наука (тектология). Ч. 1,2. СПб., 1913—1917; Ч. 3. Берлин; СПб., 1922; Философия живого опыта. М., 1913.
Ленин В.И. Материализм и эмпириокритицизм // Полн. собр. соч. М., 1961. Т. 18; Красный Гамлет. Опыт коллективного анализа творческого наследия Александра Богданова // Вестник Российской академии наук. М., 1994. Т. 64. № 8; Садовский В.Н. Эмпириомонизм А.А. Богданова: забытая глава философии науки // Вопросы философии. 1995. № 8.
БОДРИЙЯР (Baudrillard) Жан (р. 1929) — фр. социолог, философ, культуролог. Свою концепцию разрабатывает под влиянием Ф. Ницше, Р. Барта, А. Лефевра, в диалоге и полемике с К. Марксом, З. Фрейдом, М. Фуко и др. мыслителями. В целом взгляды Б. находятся в рамках постструктурализма и постмодернизма. Эволюция его творчества распадается на два периода: первый охватывает кон. 1960-х и 1970-е гг., второй — 1980-1990-е гг.
В работах первого периода — «Система вещей» (1968), «Общество потребления» (1970), «Критика политической экономии знака» (1972), «Символический обмен и смерть» (1976) и др. — Б. рассматривает проблемы общества потребления, стремится раскрыть суть феномена потребления. Он отмечает, что во все времена люди приобретали, обладали и пользовались предметами и вещами, но не потребляли. Для этого нужны особые условия, которые сложились относительно недавно. Если в 19 в. основу существования общества составляли труд и производство, то в 20 в., после Второй мировой войны, главным становится потребление, от которого все больше зависит производство. Такое соотношение вызвано не изобилием предметов, их многообразием и доступностью, но тем, что изменился сам способ их существования, их смысл и назначение. Раньше главными свойствами вещей были материальность, полезность и функция. Теперь эти свойства отходят на задний план и уступают свое место новым свойствам, которые возникают в силу того, что предметы и вещи, подобно языку, образуют связную систему знаков и приобретают «знаковую стоимость».
Не менее глубокие и важные изменения происходят в представлениях потребителя, его менталитете и сознании. Он уже не может сколько-нибудь уверенно ориентироваться в новом порядке вещей, не способен понять логику и значение знаков нового социального языка. Приобретая бесчисленные вещи и предметы, он уже не столько удовлетворяет свои естественные потребности, сколько потребляет «стоимости-знаки», значениями которых выступают не реальные качества и достоинства предметов, но социальный статус, престиж, комфорт, причастность чему-то особенному. Представления потребителя оказываются глубоко искаженными, они легко поддаются манипулированию, их можно определить как «несчастное сознание».
Именно потребление знаков составляет сущность общества потребления. Б. определяет потребление как «процесс поглощения знаков и поглощение знаками». Оно предполагает неизбежное включение в общую систему обмена и «производства кодированных стоимостей». В обществе потребления всякий товар производится как знак, а знаки — как товары. Сложившуюся систему производства и потребления Б. сопоставляет с явлением товарного фетишизма, открытого Марксом. Однако Маркс связывал его с меновой стоимостью, усматривая в ней источник отчуждения человека, противопоставляя ее потребительной стоимости, в которой он видел возможность будущего освобождения человека. Б. считает, что новый фетишизм общества потребления связан с потребительной стоимостью и является еще более мистифицирующим, не оставляющим надежд на преодоление отчуждения. В связи с этим он рисует мрачную картину функционирования общества потребления, которое предстает как пространство всеобщего манипулирования и отчуждения. Б. полагает, что мы наблюдаем конец труда, производства и политической экономии, что для современного общества характерна утрата всякой референции, почвы и фундамента. Все это рушится под натиском экспансии «стоимости-знака», которую он определяет как «структурный закон стоимости», подчиняющий себе не только экономику, но и др. сферы человеческой жизни — язык, интеллектуальную деятельность, искусство и т.д. Повсюду действует «модель симуляции», вследствие чего место реальных предметов, процессов и явлений занимают разного рода знаки и «симулакры» («подобия»), которые обмениваются между собой, забыв о существовании реального. Так рождается «гиперреальное», которое поглощает реальное. Б. показывает это на примерах моды, масс-медиа, тела, досуга и т.д. Хотя общество потребления часто именуют обществом коммуникации, его надо было бы назвать, по Б., «обществом не-коммуникации», поскольку господство телевидения ведет к тому, что «люди уже не говорят между собой», их диалог вытеснил монолог телевидения, которое воплощает «симуляцию коммуникации».
В работах второго периода — «Симулакры и симуляция» (1981), «Фатальные стратегии» (1984), «Америка» (1986) и др. — взгляды Б. претерпевают существенные изменения. Он продолжает развивать тему симуляции и симулакров, не отказывается от своих критических выводов и суждений относительно негативных сторон общества потребления. В дополнение к ним он пессимистически утверждает, что «мир не является диалектическим... он обречен на крайности, а не на равновесие». Касаясь роста преступности, терроризма и др. подобных явлений, Б. заявляет: «Все мы заложники, все мы террористы».
В то же время он отходит от прежнего своего нигилизма и крайне критического отношения к действительности. Б. полагает, что сложившаяся ситуация не является безнадежной и из нее можно найти выход. Существующие в этом плане пути и стратегии — марксистские, либеральные или психоаналитические — он называет «банальными», исчерпавшими свои возможности и не могущими служить руководством к действию. Вместо них он предлагает «фатальные стратегии», которые заключаются не в борьбе — через бунт или революцию — с существующей системой, но в доведении абсурдности этой системы до логического конца. В осуществлении своих стратегий Б. делает ставку не на активного субъекта (коллективного или индивидуального), но на пассивную массу, которая нашла новый способ сопротивления, основанный не на внешнем, а на «внутреннем разрушении», разрушении изнутри. На процесс роста и превращения экономики, культуры, информации в гиперреальное масса отвечает гиперпотреблением и гиперконформизмом, что для Б. выступает наиболее адекватной формой поведения.
Такой поворот свидетельствует о значительном усилении в его взглядах постмодернистской составляющей. В своих работах Б. уделяет все больше внимания игре, удовольствию и наслаждению. Можно сказать, что он размышляет в духе известной формулы: если насилие неизбежно, то нужно принять его и получить удовольствие. Б. считает, что следует не противиться переизбытку знаков, но вступить с ними в игру, поддаться их соблазну и получить наслаждение. Он полагает, что существование и функционирование современного общества обусловлено не столько прогрессом науки, объективностью информации, действительным наказанием виновных, ростом качества жизни, сколько тем соблазном, который рождается из «разгула знаков», охватившего все области жизни от моды и рекламы до экономики и политики.
Система вещей. М., 1995; La societe de consomation. Paris, 1970; Pour une critique de l'economie politique du signe. Paris, 1972; Simulacres et simulations. Paris, 1981; Les strategies fatales. Paris, 1986; Amerique. Paris, 1986.
Д.А. Силичев
БОЗАНКЕТ (Bosanquet) Бернард (1848—1923) — англ. философ, представитель абсолютного идеализма. Преподавал в университетском колледже Оксфорда (1870—1881), затем переехал в Лондон, где занимался филос. исследованиями и принимал активное участие в работе Общества благотворительности. В 1902—1908 — проф. моральной философии в Ун-те Св. Андрея (Шотландия). Испытал влияние Г.В.Ф. Гегеля и Р.Г. Лотце, сочинения которых переводил на англ. яз.
В ранних работах Б. обосновывал роль логики в филос. познании. Поддерживал тезис Гегеля о том, что все реальное идеально. Утверждал независимость содержания сознания от его объекта. Развитие знания понимал как устранение противоречия в опыте через его снятие в понятии целого, или организма. Силлогистике формальной логики Б. противопоставлял теорию вывода как определения необходимости данного суждения в структуре целостной реальности, на которую указывает данная система мысли, т.к. мышление есть чувство целого. Полагал, что эстетика может примирить естественный и сверхъестественный миры. В этических сочинениях Б. рассматривал реальность как Абсолют, конкретное целое, в котором снимается противоречие добра и зла, удовольствие согласовано с долгом, а эгоизм — с альтруизмом. Видел решение социальных проблем не на пути прогресса, который лишь заменяет конечное на лучшее конечное, а в преодолении индивидом своей ограниченности в высших типах опыта — общественном и религиозном, в слиянии с гос-вом и Богом. Идеи Б. утратили популярность после их критики Дж. Муром и Б. Расселом.
Основания логики. М., 1914; The Philosophical Theory of the State. London, 1899; The Value and Destiny of the Individual. London, 1913; The Meetings of Extremes in Contemporary Philosophy. London, 1921; Three Chapters on the Nature of Mind. London, 1923.
Киссель М.А. Концепция диалектической логики Б. Бозанкета // Историко-философский ежегодник. М., 1986; Асочаков Ю.В., Муравьев А.Н. Активность сознания в политической философии // Творческая активность сознания. Л., 1986; Bosanquet H. Bernard Bosanquet. London, 1924.
БОКЛЬ (Buckle) Генри Томас (1821 — 1862) — англ. историк, социолог-позитивист. Видный представитель географической школы в социологии. Предпринял попытку при изучении истории применить закон причинности, истолкованный в духе материализма. Испытал влияние О. Конта. Задумал многотомную естественно-научную историю человечества, однако завершил лишь два тома — «Историю цивилизации в Англии» (1857-1861, рус. пер. 1863-1864). По существу, это было лишь теоретическое введение к первоначальному замыслу. По замечанию Э.Трёльча, для конкретного и индивидуального изображения процесса развития у Б. не хватило сил. Б. полагал, что, обращаясь к законам природы, можно поднять уровень социального, исторического знания. Этот путь, по его мнению, более продуктивен, нежели толкование божественного провидения или выявление случайности в истории. Особое внимание в социальной динамике, считал Б., имеют климат, пища, почва и ландшафт. Вместе с тем он признавал и роль интеллектуального фактора, особенно для понимания исторических судеб Европы. Развитие истории, по Б., — это строго закономерный процесс. Он более сложен, чем в природе, но в той же мере выверен и предопределен. Законы истории Б. пытался выводить эмпирическим путем: осмысливая эмпирику, он стремился придать своим рассуждениям статус универсальных закономерностей.
Природа предопределяет, по Б., не только экономическое развитие. Она создает условия для развития рассудка и разумной деятельности. Тропики и прилегающие к ним районы Б. рассматривал как очаг древнейших цивилизаций, в которых главенствующую роль играли силы природы. В результате сложилось неравномерное распределение богатства, а также умственной деятельности. В Европе преобладающим направлением стало подчинение природы, в др. регионах — подчинение человека природе. Взгляды Б. получили распространение в России. Современному обществознанию его идеи кажутся во многом устаревшими.
Чернышевский Н.Г. Замечания на книгу Г.Т. Бокля «История цивилизации в Англии» // Полн. собр соч. М., 1953. Т. 16; Трёльч Э. Историзм и его проблемы. М., 1994.
БОЛЬЦАНО (Bolzano) Бернард (1781-1842) — чеш. философ, математик, теолог. В 1805—1820 занимал кафедру религии Пражского ун-та, но был уволен за вольнодумство. В четырехтомном «Наукоучении» дал обзор традиционных логических учений, последовательно разграничивая психологическое и логическое, психические процессы и их логическое содержание. Согласно Б., логика имеет дело с идеальными предметами, существующими вне времени и пространства, а не с психическими процессами суждения и установления истинности. Данная Б. критика психологизма в логике оказала серьезное влияние на Ф. Брентано и Э. Гуссерля.
Grilndgeretze der Logic. Hamburg, 1963; Mathematische und philosophische Sehriften. 1810—1816. Bad Canstatt; Stuttgart, 1977. Bd 1.
БОССЮЭ (Bossuet) Жак Бенинь (1627—1704) — фр. писатель, епископ. Находился под сильным влиянием Августина. В соч. «Рассуждение о всеобщей истории...» Б. дал обзор истории человечества до эпохи Карла Великого целиком в духе христианской библейской традиции. Произведения Б. пронизаны идеей провиденциализма: Бог непосредственно управляет судьбами народов и налагает свою печать на каждую эпоху их развития.
В соч. «Политика, извлеченная из Священного Писания» Б. выступил сторонником богословского обоснования королевско-абсолютистской власти. Абсолютизм как форму правления, подчиненную разумному началу, Б. отличал от деспотизма и в «Рассуждении...» говорил об обязанностях монарха. Эти идеи Б. легли в основу католической традиции общественной мысли 18 в. Фр. просветители 18 в. и, особенно Вольтер, доказывали несостоятельность философско-социологических идей Б.
Oeuvres completes... Paris, 1861 —1866. Vol. 1—31.
Лансон Г. История французской литературы. М., 1896. Т. 1; Плеханов Г.В. Избр. филос. произв. М., 1958. Т. 2; Rebelliau А. Bossuet. Paris, 1900; Brunetiere F. Bossuet. Paris, 1913; Dimier L. Bossuet. Paris, 1916; Baumann E. Bossuet. Paris, 1929; Le Brun J. La spiritualite de Bossuet. Paris, 1973.
БОХЕНЬСКИЙ (Bochenski) Юзеф Мария (1902—1993) -пол. философ, доминиканец (с 1926), орденское имя — Иннокентий. Изучал право во Львове (1920— 1922), экономику в Познани (1922—1926), философию в Фрибуре в Швейцарии (1928—1931) и теологию в Риме (1931 — 1934). Проф. логики в ун-те «Ангеликум» в Риме, затем проф. истории философии в ун-те Фри-бура. Организовал в Фрибуре ин-т, занимавшийся изучением коммунизма в Центральной и Восточной Европе и являвшийся одним из основных советологических центров. Б. был известным логиком и исследователем истории логики. Одним из первых продолжил программу историко-логических исследований, начатую Я. Лукасевичем в Польше и основывающуюся на истолковании истории логики с т.зр. современной математической логики. В этом стиле анализировал историю модальной логики, логики Теофраста, антич. формальной логики. В 1956 представил обширную работу, синтезирующую историю логики в духе программы Лукасевича и являющуюся первым в логической литературе трудом такого рода. В философии Б. начинал как томист. Под влиянием львовско-варшавской школы полагал, что томизм должен быть осовременен путем применения к нему современного логического анализа. В этом духе Б. проанализировал ряд понятий, в частности понятие аналогии. Пытался также подвергнуть логической реконструкции доказательства существования Бога, сформулированные Фомой Аквинским. В 1960-е гг. Б. оставил томизм и прямо высказался в поддержку аналитической философии. При этом он считал, что деление философии на христианскую и остальную лишено оснований, ибо религиозная вера не предопределяет никакой философии. Философия же может быть либо аналитической, либо синтетической. Последняя является по большей части метафизической в наихудшем смысле этого слова, т.к. считает какие-то проблемы разрешимыми единственно благодаря интуиции или мистическому переживанию. С позиций рационализма Б. отвергал всякое познание, не являющееся логическим или эмпирическим, и проводил резкую границу между наукой и мировоззрением, между знанием и верой. Это вело к довольно неортодоксальным воззрениям на сущность веры, поскольку последняя является, по Б., вопросом решения и выбора, а не интеллекта. Тем не менее Б. полагал, что аналитическая теология возможна, а ее предшественником считал как раз Фому Аквинского. Б. придавал большое значение анализу понятий во всех областях знания, включая гуманитарные и социальные науки. Предметом его собственного анализа были понятия «авторитет-», «религия» и др. Б. отстаивал также систему взглядов, являющуюся, по его мнению, рациональной и направленную против гуманизма, антропоцентризма и сциентизма, во всяком случае против крайних версий этих воззрений.
Современная европейская философия. М., 2000; Die Sowjetrussishe dialektische Materialismus. Bern, 1950, 1962; Europaische Philosophie der Gegenwart. Bern, 1951; Die zeitgenossische Dankmethoden. Bern, 1954; Formale Logic.
Munchen, 1956; Wege zum philosophischen Denken. Munchen, 1959; Logic of religion. New York, 1965; Diamat. Stuttgart, 1968; Was ist Autoritat? Basel; Wien, 1974; Marxismus-Leninismus. Munchen, 1974.
БОЭЦИЙ (Boethius, Boetius) Анаций Манлий Торкват Северин (ок. 480—524 / 526) — рим. философ, теолог и поэт. Был выходцем из знатного рим. рода; образование получил, по-видимому, в Риме, в доме близкого друга своей семьи патриция Аврелия Меммия Симмаха. С 510 Б. находится на государственной службе, сначала как консул, а затем (с 522) в должности «магистра всех служб» (высший административный пост в королевстве остготов). Однако его деятельность при дворе остготского короля Теодориха была недолгой: в 523 Б. был обвинен в измене, заключен в тюрьму, а затем казнен. По разным сведениям казнь совершилась в 524 или 526.
Основной своей задачей Б. считал переводческую и комментаторскую деятельность. Он намеревался перевести на латынь все сочинения Аристотеля и Платона, а также показать, что в учениях этих философов много общего и мало различий. Этот грандиозный проект не был им осуществлен, но перевести и прокомментировать большинство логических трактатов Аристотеля ему все же удалось. Основываясь на соч. некоторых антич. авторов, он написал несколько монографий по наукам квадривиума (музыка, арифметика, геометрия и астрономия) и логике. Хотя в данном случае Б. выступил прежде всего как систематизатор антич. наследия, значение его деятельности трудно переоценить: эти работы, по сути дела, стали основой раннесредневековой учености. Благодаря комментариям Б. в средневековую философию вошли проблемы универсалий, первичной и вторичной интенций и т.д.
Как самостоятельный философ Б. наиболее ярко проявил себя в т.н. теологических трактатах, в которых он попытался с помощью филос. метода разрешить некоторые проблемы, специфические для христианской теологии, напр. тринитарную и христологическую. При этом философ активно использовал инструментарий формальной логики, в связи с чем Б. часто называют отцом схоластики. Проблема сущности и существования, одна из коренных проблем средневековой философии, также затрагивается Б., различающим в одном из своих теологических трактатов сущность (id quod est) и существование (esse).
Философию Б. рассматривает как род, а ее виды составляют теоретическая и практическая философия. Видами практической философии, в свою очередь, являются этика, политика и экономика; теоретическая философия подразделяется на теологию, физиологию и науку об интеллигенциях (духовных сущностях) и человеческих душах.
Отдельно Б. рассматривает четыре математические науки, составляющие квадривиум, т.е. четверной путь к мудрости, или философии. Помимо квадривиума Б. рассматривает тривиум, группу дисциплин, которую составляют логика, грамматика и риторика. Для Б. логика, или диалектика, — это умение правильно строить умозаключения и рассуждать. «Простыми элементами» логики, по мнению Б., являются слова, однако не просто слова как таковые, но слова, обладающие обозначающей функцией, являющиеся частью высказываний. Целью логики как инструмента филос. познания является проверка утверждений на истинность и нахождение ошибок в аргументации.
Б. предполагает, что обозначающие слова репрезентируют существующие вещи. Он понимает категории Аристотеля как обозначающие звуки, призванные обозначать высшие роды сущего. Смысл этого таков: число единичных вещей бесконечно, их многообразие не может быть охвачено умом, и они не могут стать объектами науки. Но поскольку вещи обладают некоей общей природой, то в конечном счете любая из них подпадает под тот или иной род, может быть определена и познана. Отдельно следует сказать о том, что, согласно Б., является объектом науки — индивид или общее. С одной стороны, ясно, что индивиды преходящи и бесчисленны, и о них не может быть никакой науки, а с др. стороны, очевидно, что общее познается только из единичного. Решение таково: предметом науки является общее, но то общее, которое реально существует в индивидах и которое познается благодаря чувственному восприятию индивидуальных вещей.
В разных сочинениях Б. предлагает разное решение проблемы универсалий. В «Комментарии к Порфирию» он в духе Аристотеля утверждает, что общее находится в чувственно воспринимаемых вещах, хотя и мыслится отдельно от них, а в трактате «О Троице», напротив, в духе платонизма указывает, что общее существует вне материи, а индивидуальные вещи неким образом ему причастны.
Бог, согласно Б., это сущность, лишенная материи, множественности и акциденций. Он — чистая форма, что отличает Его от чувственно воспринимаемых вещей, состоящих из формы и материи, поскольку Он един и абсолютно прост.
Особняком в творчестве Б. стоит его самое известное произведение — «Утешение философией». В «Утешении» затрагиваются многие метафизические и этические проблемы, как то: природа Бога, предопределение и судьба, свобода воли и происхождение Вселенной. В Средние века «Утешение» было едва ли не самым популярным филос. сочинением. Его читали государственные деятели, поэты, теологи и философы. Книга была переведена на староанглийский и старонемецкий языки. Влияние «Утешения» можно проследить у Данте, Чосера, в англо-норманнской и провансальской поэзии.
Наиболее полное собр. соч. Боэция напечатано в Патрологии Миня: Patrologiae cursus completus. Series Latina. Paris, 1973. Vol. 63—64. На рус. языке соч. Боэция представлены в: Боэций. Утешение философией и другие трактаты. М., 1990;
Е.В. Герцмон. Музыкальная боэциана. СПб., 1995.
А.В. Апполоное
БРАХМАН (санскр. brahman, первоначально «молитва», «молитвенная формула») — одно из системообразующих понятий инд. мысли, означающее абсолютное первоначало бытия и глубинное содержание всех мировых феноменов. Это понятие оказалось инструментом структурирования мифологических (Б. персонифицируемый в виде божества Брахмы), ритуалистических и мистических парадигм всей ортодоксальной религиозной традиции Индии, начиная с Брахман, Араньяк и Упанишад (см.: Веды). Уже в Атхарваведе Б. есть «лоно [всего] сущего и не-сущего» (IV. 1.1), и в нем заключены все боги — «как коровы в коровнике» (XI.8.32). Одновременно уже в поздневедийский период складываются основные понятийные производные от Б.: брахманы как класс жрецов, Б. как жрец с особой сферой компетентности, Б. как истолкования священнодейства и священного слова, Брахма как персонифицированное божество, один из будущих верховных богов индуизма. В ответ на вопрос, поставленный в одном позднем гимне Ригведы о том, чем были те лес и дерево, из которого вытесали небо и землю, составитель «Тайттирия-брахманы» отвечает, что этим исходным материалом был Б. (П.8.9). Отождествление Б. как сущности макрокосма и Атмана как сердцевины микрокосма восходит к Брахманам, но окончательно реализуется в древних Упанишадах, составляя содержание т.н. великих речений (см.: Веды). Б. отождествляется с Атманом как духовным ядром индивида, «обеспечивает» панэнтеистическую картину мира в индуизме, а в филос. школах веданты претворяется в Абсолют как универсальное мировое сознание, онтологически трансцендентное и одновременно имманентное миру. Показательно, что парадигма Б. воспроизводится и в махаянском буддизме, который на док-тринальном уровне оппонировал ей (ср. шуньята, тат-хата — «таковость», татхагатагарбха — «зародыш» вселенского Будды).
БРЕНТАНО (Brentano) Франц (1838—1917) — нем. и австр. философ. Преподавал философию в Вюрцбургском (1866—1873) и Венском (1874-1894) ун-тах. С 1864 — католический священник, в 1873 в связи с полемикой вокруг догмата о непогрешимости Папы сложил с себя духовный сан. Его непосредственные ученики в Вюрцбурге — К. Шлумпф, А. Марти и др., среди учеников и студентов в Вене — Т. Массарик, А. Мейнонг, Э. Гуссерль, К. Твардовский, К. фон Эренфельс, А. Хёфлер, З. Фрейд и др. В соответствии со своим учением о четырех фазах развития философии в каждую историческую эпоху (восходящее развитие и три фазы упадка) Б. негативно оценивал кантовскую и послекантовскую философию (фаза крайнего упадка), за исключением позитивизма, с представителями которого он, тем не менее, полемизировал. Под влиянием нем. историка философии А. Тренделенбурга Б. обратился к Аристотелю, философия которого послужила отправным пунктом его учения о сознании. Б. выдвинул идею философии как строгой науки, которая была затем подхвачена Гуссерлем. Исходной задачей Б. считал разделение предметов естествознания и психологии. Предметом естествознания являются физические феномены, которые обнаруживаются в ощущениях (видимые фигура, цвет, ландшафт, слышимые звуки и т.д.). Отождествление сил, вызывающих ощущения, с предметом есть условность, наделяющая объект науки устойчивым существованием. Поворот внимания к физическим феноменам в фантазии — один из основных источников психологического познания. Предмет психологии — психические феномены: акты сознания, которые не могут быть даны посредством самонаблюдения. Источником знания о них Б. считал внутреннее восприятие, сосуществующее в одном акте сознания с любой формой психической деятельности, каждая из которых осознается в нем как таковая: представление — как представление, суждение — как суждение, и т.д. Внутреннее восприятие, или внутренний опыт, есть в то же время источник очевидности: представление осознается в нем именно как то представление, которое мы имеем, суждение — именно как то суждение, которое мы высказываем, и т.д. Здесь намечается основной пункт его расхождения с И. Кантом: по Б., внутренний опыт не содержит в себе разделения на вещи-в-себе и явления. Основными признаками отличия психических феноменов от физических являются следующие: 1) все психические феномены или сами суть представления, или основаны на представлениях; 2) каждый психический феномен характеризуется интенциональным (ментальным) существованием в нем предмета, или направленностью на объект. Б. заново вводит средневековый термин «интенциональный», который становится одним из основных в философии 20 в.
Классификация психических феноменов проводится Б. соответственно их интенциональной природе, т.е. по способу полагания объекта. Существует три несводимых друг к другу класса: акты представления, лежащие в основе всех других; акты суждения, в которых нечто признается или отвергается (суждения — это не комбинация представлений), и акты любви и ненависти и интересов (чувство и воля). Из этой классификации вырастает этическое учение Б., основанное на аналогии между третьим и вторым классами: в отличие от представлений они обнаруживают противоположность верного и неверного, истинного и ложного. Акт предпочтения истинного в сфере чувств и воли — источник нравственного сознания.
В поздний период Б. уточняет, что наша психическая деятельность направлена на вещи (тела и «духи»), которые берутся в качестве объектов различным образом. Только вещи обладают существованием в собственном смысле, их высшее родовое понятие — реальность. То, что взято в качестве объекта, существует лишь в несобственном смысле: напр. телесность, а не индивидуальное тело, любовь, а не любящий, бесконечное пространство, а не пространственность, универсалии, а не индивиды, которые мыслят общее. Реальное, по Б., может быть только индивидуальным. То, что взято в качестве объекта — в представлении и т.д. — уже не индивидуально. Ни внешнее, ни внутреннее восприятие не дает индивидуализирующего признака. Учение о сознании — точка пересечения всех основных проблем философии Б.: проблемы времени, критического анализа языка, природы морального сознания, обоснования оптимистического религиозного мировоззрения («рационального теизма»). Влияние философии Б. прослеживается в феноменологии Гуссерля и М. Хайдеггера, неореализме, аналитической философии, в вюрцбургской психологической школе и гештальтпеихологии.
Очерк о познании [фрагмент]; письмо к Антону Марти от 17.03.1905; [Об очевидности. Фрагмент]; письмо к Гуссерлю от 9.01.1905 // Антология мировой философии. М., 1971.Т. 3; Избр. работы. М., 1996; Von der mannigfachen Bedeutung des Seienden nach Aristoteles. Freiburg, 1862 (Darmstadt, 1960); Psychologie des Aristoteles. Mainz, 1867; Psychologie vom empiris-chen Standpunkt. Leipzig, 1874; Die vier Phasen der Philosophic Stuttgart, 1895; Die Lehre Jesu und ihre bleibende Bedeutung. Leipzig, 1922; Versuch uber Erkenntnis. Leipzig, 1925; Vom Dasein Gottes. Leipzig, 1929; Wahrheit und Evidenz. Leipzig, 1930; Kategorienlehre. Leipzig, 1933; Vom Ursprung sittlicher Erkenntnis. Leipzig, 1934; Grundlegung und Aufbau der Ethik. Bern, 1952; Religion und Philosophie. Bern, 1954; Die Abkehr vom Nichtrealen. Bern; Munchen, 1966; Philosophische Untersuchungen zu Raum, Zeit und Kontinuum. Hamburg, 1976.
Твардовский К. Франц Брентано и история философии // Логико-философские и психологические исследования. М., 1997; Kraus О. Franz Brentano. Zur Kenntnis seines Lebens und seiner Lehre. Mit Beitrugen von C. Stumpf und Ed. Husserl. Munich, 1919; Kastil A. Die Philosophie Franz Brentanos: Eine Einfuhrung in seine Lehre. Bern, 1951.
В.И. Молчанов
БРИДЖМЕН (Bridgman) Перси Уильямc (1882—1961) -амер. физик и философ, лауреат Нобелевской премии 1946 по физике. В философии и методологии науки Б. известен концепцией «операционализма», сформулированной в работе «Логика современной физики» (1927). В основе этого учения лежит идея о том, что значения научных понятий синонимичны множеству операций, с помощью которых определяется их содержание. Основными такими операциями выступают экспериментальные процедуры измерения. На формирование операционализма основное влияние оказали прагматизм и тот способ, каким А. Эйнштейн определял основные понятия теории относительности. Операциональное введение понятий позволяет придать им строгое значение, отделить их от соответствующих понятий повседневного опыта и метафизики. Вместе с тем отождествление значения понятий науки с совокупностью операций ведет к отказу от их понимания как коррелятов реальности, к сближению операционализма с инструменталистской трактовкой научного знания. В духе этих идей Б. истолковывал различные эпизоды развития науки, а также высказывался по более общим филос. проблемам. Его позиция отражала реальные методологические изменения в современном естествознании, однако распространение операционализма на все содержание научного знания вызвало критику многих философов. В итоге сам Б. стал признавать, что значение научных понятий не исчерпывается операционально-измерительными процедурами, даже если расширить понимание операций, включив в них, наряду с реальными, ментальные операции.
The Logic of Modern Physics. New York, 1927; The Intelligent Individual and Society. New York, 1938; The Nature of Some of Our Physical Concepts. New York, 1952.
«БРИТВА ОККАМА» — методологический принцип, сформулированный средневековым англ. философом и логиком У. Оккамом и требующий устранения из науки всех понятий, не являющихся интуитивно очевидными и не поддающихся проверке в опыте: «Сущности не следует умножать без необходимости». Оккам направлял этот принцип против распространенных в то время попыток объяснить новые явления введением разного рода «скрытых качеств», ненаблюдаемых «сущностей», «таинственных сил» и т.п. «Б. О.» может рассматриваться как одна из первых ясных формулировок принципа простоты, требующего использовать при объяснении определенного круга эмпирических фактов возможно меньшее количество независимых теоретических допущений. Принцип простоты проходит через всю историю естественных наук. Многие крупнейшие естествоиспытатели указывали, что он неоднократно играл руководящую роль в их исследованиях. В частности, И. Ньютон выдвигал особое методологическое требование «не излишествовать» в причинах при объяснении явлений.
Вместе с тем понятие простоты не является однозначным (простота в смысле удобства манипулирования, легкости изучения, простота допущений, лежащих в основе теоретического обобщения; независимость таких допущений и т.д.). Неочевидно также, что само по себе стремление к меньшему числу посылок непосредственно связано с повышением эмпирической надежности теоретического обобщения.
В логике стремление к «экономии исходных допущений» выражается в требовании независимости: ни одна из принятых аксиом не должна выводиться из остальных. Это относится и к принимаемым правилам вывода.
С «Б. О.» определенным образом связано и следующее обычное требование к доказательству: в числе его посылок не должно быть «лишних утверждений», т.е. утверждений, не используемых прямо при выведении доказываемого тезиса. Это требование «экономии посылок» не является, конечно, необходимым. Оно не представляется также достаточно ясным и не включается в само определение доказательства. Доказательство с «излишними» или чересчур сильными посылками в каком-то смысле несовершенно, но оно остается доказательством.
БРУНО (Bruno) Джордано Филиппо (1548—1600) — ит. философ и поэт, представитель пантеизма. Преследуемый церковниками за свои взгляды, покинул Италию и жил во Франции, Англии, Германии. По возвращении в Италию (1592) был обвинен в ереси и свободомыслии и после 8-летнего пребывания в тюрьме сожжен на костре.
В философии Б. идеи неоплатонизма (в особенности представления о едином начале и мировой душе как движущем принципе Вселенной, приведшие Б. к гилозоизму) перекрещивались с сильным влиянием ранней греч. философии. Оформлению пантеистической натурфилософии Б., направленной против схоластического аристотелизма, во многом способствовало знакомство Б. с философией Николая Кузанского (у которого Б. почерпнул и идею «отрицательной теологии», исходящей из невозможности положительного определения Бога). Опираясь на эти источники, Б. считал целью философии познание не сверхприродного Бога, а природы, являющейся «Богом в вещах». Развивая гелиоцентрическую теорию Коперника, оказавшую на него огромное влияние, Б. высказывал идеи о бесконечности природы и бесконечном множестве миров Вселенной («О бесконечности, вселенной и мирах», 1584). Представление о единой бесконечной простой субстанции, из которой возникает множество вещей, связывалось у Б. с идеей внутреннего родства и совпадения противоположностей («О причине, начале и едином», 1584). В бесконечности, отождествляясь, сливаются прямая и окружность, центр и периферия, форма и материя, и т.п. Основной единицей бытия является монада, в деятельности которой сливаются телесное и духовное, объект и субъект. Высшая субстанция есть «монада монад», или Бог; как целое она проявляется во всем единичном — «все во всем».
Этика Б. проникнута утверждением «героического энтузиазма», безграничной любви к бесконечному, отличающей подлинных мыслителей, поэтов и героев, возвышающей человека над размеренной повседневностью и уподобляющей его божеству. Идеи Б. оказали большое влияние на развитие философии Нового времени (Б. Спиноза, Г.В. Лейбниц, Ф.В.Й. Шеллинг и др.).
Ореге latine... Napoli, 1879-1891. Vol. 1-3.; Opere italiane. Bari, 1925—1927. Vol. 1—3; в рус. пер. — Изгнание торжествующего зверя. СПб., 1914; Диалоги. М., 1949; О героическом энтузиазме. М., 1953.
Антоновский Ю.М. Дж. Бруно, его жизнь и философская деятельность. СПб., 1892; Ольшки Л. История научной литературы на новых языках. М.; Л., 1933. Т. 3; Штекли А. Дж. Бруно. М., 1964; Горфункель А. Дж. Бруно. М., 1965; Salvestrini V. Bibliografia di G.Bruno 1582—1950. Firenze, 1958; Galli G. La vita e il pensiero di G. Bruno. Milano, 1973.
БРЭДЛИ (Bradley) Фрэнсис Герберт (1846—1924) — британский философ, ведущий представитель школы абсолютного идеализма. Преподавал в Оксфордском ун-те. Свое этическое учение Б. разрабатывал в связи с критикой наиболее влиятельных тогда в Великобритании утилитаристской и кантианской этики. Истоки морали он видел в стремлении людей к гармонии и единству. Цель человеческой жизни, утверждал Б., заключается в «самореализации» в бесконечной и всеохватывающей целостности. В познании, согласно Б., нам всегда дано нечто универсальное, поэтому простое описание изолированных фактов принципиально невозможно, а анализ как таковой не ведет к истине. Любой факт связан «внутренним», существенным образом (в т.ч. и каузально) со всеми др. фактами. Позиция Б. построена на абсолютизации необходимых отношений и игнорировании тех отношений, которые выступают в качестве «внешних» и не определяют сущностный характер вещей и процессов. Вступая в то или иное отношение, любые соотносящиеся сущности изменяются.
Б. критиковал многие понятия традиционной формальной логики, прежде всего понятия «суждение» и «умозаключение», считая их в общепринятой трактовке бессодержательными и противопоставляя им некоторые иррационалистически истолкованные идеи гегелевской диалектической логики. При этом из диалектики исключались идея развития и закон единства и борьбы противоположностей; диалектическое противоречие было заменено «дополнительностью» противоположных сторон, достигаемой в сознании, стремящемся к максимальной целостности. Б. фактически сводит контрадикторные логические отношения к контрарным. Он также явился одним из первых критиков «психологизма» в логике, считая, что вопрос об эмпирическом происхождении понятий не должен интересовать логику. В метафизике Б. самопротиворечивость объекта или свойства рассматривается как показатель нереальности, что придает идеалистической диалектике Б. негативный характер. Используя ряд сложных аргументов, Б. вначале доказывает противоречивость понятий времени, пространства, причинности, энергии, чувственных качеств, личности, которые переводятся им в сферу видимости. Затем он рисует картину «истинной», «неизменной», «непротиворечивой» и «гармоничной» реальности — Абсолюта, в который входят все явления, различающиеся лишь по степени своей относительной цельности; последней в наибольшей мере обладают явления сознания и образы различных религий, а в наименьшей — материальные объекты и физические процессы. Абсолют — это бесконечный опыт. Он сверхличен, и потому его нельзя называть Богом. Подлинная реальность для Б. не может быть областью деятельности рационального мышления, которое, по его мнению, способно лишь к установлению отношений и расчленению целого; реальность постигается в мистическом переживании непосредственного опыта, в котором совпадают объективное и субъективное. Отношения как таковые, по Б., невозможны вне тотальности, субстанциального целого. В нач. 20 в. учение Б. и др. представителей абсолютного идеализма было подвергнуто критике неореалистами и ранними представителями аналитической философии.
Appearence and Reality. London, 1893; The Principles of Logic. London, 1922; Essays on Truth and Reality. Oxford, 1962; Ethical Studies. Oxford, 1962.
Геффдинг Г. Современные философы. СПб., 1907; Квитко Д.Ю. Очерки современной англо-американской философии. М., 1936; Хилл Т.Н. Современные теории познания. М., 1965; Киссель М.А. Учение о диалектике в буржуазной философии XX в. Л., 1970; Богомолов А.С. Английская буржуазная философия XX в. М., 1973; Church R.W. Bradley's Dialectic. London, 1942; Wollheim R. Bradley. Harmondsworth, 1959; Eliot T.S. Knowledge and Experience in the Philosophy of EH. Bradley. London; New York, \964; Airaksinen T. The Ontological Criteria of Reality. Turku, 1975; The Philosophy of EH. Bradley. Oxford, 1984.
А.Ф. Грязнов
БУБЕР (Buber) Мартин (1878—1965) — евр. религиозный философ и писатель, теоретик сионизма, преподавал в ун-тах США, Европы, Палестины и Израиля, был первым президентом Израильской академии наук. Лауреат Эразмовской премии. Б. развивал свою оригинальную концепцию религиозного экзистенциализма, внес большой вклад в философскую антропологию и анализ развития европейской антропологии от античности до наших дней. Его различение эпох «обустроенности» и «бездомности», идеи потерянности человека в окружающем мире, невозможности построения нового «дома» нашли отклик во многих работах, посвященных критике или развитию философско-антропологической проблематики, в частности в философии М. Хайдеггера. Знаменитый труд «Я и Ты», в котором развивается диалектика человеческих взаимоотношений, вскрывается причина отчуждения человека, живущего в мире Оно, проблема личности и индивидуальности, проблема специфических духовных усилий человека, пытающегося жить в мире Ты-образного характера, — породил целый ряд исследований, развивающих идеи Б. — это прежде всего касается работ С.Л. Франка, Г. Марселя, X. Ортеги-и-Гасета и др. Если в «Проблеме человека» Б. говорил о том, что в наступившей эпохе бездомности человек становится все более одиноким, ощущает себя один на один с миром, который сделался для него чужим и неприютным, что со временем это одиночество становится все холоднее и спастись от него все труднее, то в «Я и Ты» он писал о противоядии от одиночества, которое он видел в открытии человеком мира Ты через любовь к др. человеку, к миру природы, к Богу: «Пока человек спасается в самом себе, он не может принести миру ни радости, ни горя; миру нет дела до него. Лишь тому, кто верит в этот мир, дано взаимодействовать с ним; и если он отдается этому взаимодействию, он не может оставаться безбожным. Если мы любим реальный мир, который никогда не даст себя уничтожить, любим реально, во всем его ужасе, если только мы отваживаемся заключить его в объятия нашего духа, — наши руки встретят другие, которые сплетутся с ними». Живя в мире Ты, человек освобождается от принудительных причинно-следственных связей, обретает свободу, становится способным к творчеству. Правда, человек не может всегда жить в мире Ты, он надорвал бы свое сердце, в этом и состоит, по Б., «возвышенная печаль нашей судьбы».
Идейным истоком мировоззрения Б. был органический сплав иудаистской традиции, опыта религиозной жизни и нем. философии. Он многое сделал для пропаганды хасидизма и популяризации хасидской общины, в которой видел образец совместной жизни людей, тот подлинный образец отношений Я и Ты, который был идеалом его философии. Б. не стоял в стороне и от политики, после Второй мировой войны выступал с осуждением арабо-еврейской вражды. Он был знаком с рус. философами, прежде всего с Н.А. Бердяевым и Л. Шестовым, последний оказал серьезное влияние на его философию, их связывала дружба и многолетняя переписка.
Десять ступеней. Хасидские высказывания. Иерусалим; М., 1991; Я и Ты. М., 1993; Два образа веры. М., 1995; Werke. Munchen, 1962-1964. Bd 1-3.
БУЛГАКОВ Сергей Николаевич (1871-1944) — философ, богослов, экономист, священник. В 1896 оканчивает юридический факультет Московского ун-та и уезжает в Германию, где занимается политэкономией и примыкает к марксизму. По возвращении защищает магистерскую диссертацию «Капитализм и земледелие» и до 1906 занимает кафедру политической экономии в Киевском политехническом ин-те. В 1903 выходит его кн. «От марксизма к идеализму». Участвовал в сб. «Проблемы идеализма», «Вехи», «Из глубины», что отразило духовный кризис Б., его отход от марксизма и обращение к религиозному миросозерцанию. В 1905 издавал философско-религиозный жур. «Вопросы жизни», с 1906 — проф. политэкономии Московского ун-та и депутат Государственной Думы; принял сан священника в 1918, в 1919 переехал в Крым, где преподавал политэкономию и богословие. Как философ Б. проявил себя в написании двухтомного сб. «Два града» и кн. «Философия хозяйства». Работы «Свет невечерний» и «Трагедия философии» завершили филос. период творчества Б.; мыслитель постепенно становится богословом. В 1923 Б. высылается из страны — сначала в Прагу, в 1924 Б. занимает должность декана Парижского богословского ин-та. С 1927 по 1945 создает две богословские трилогии — «Купина Неопалимая», «Друг Жениха», «Лестница Иакова»; «Агнец Божий», «Утешитель», «Невеста Агнца», а также «Апокалипсис Иоанна» и «Философию имени». Последние две работы вышли из печати уже посмертно (соответственно в 1948 и 1953).
Философия всеединства B.C. Соловьева оказала на Б. определяющее влияние, особенно учение о Софии Премудрости Божией как предвечно сущей в Божественном замысле мировой душе, женственной по своему существу, вместившей божественную любовь и эманировавшей ее в мир. При этом Б. подчеркивал двойственный характер Софии — одновременно божественно-небесный и тварно-человеческий.
Важнейшее место в структуре философствования Б. занял трансцендентализм И. Канта и Ф.В.Й. Шеллинга. София понималась Б. также как идеальная основа мира, находящаяся между Творцом (Абсолютом) и творением (космосом). Онтологическая основа мира состоит в «сплошной, метафизически непрерывной софийности его основы», которая выступает не только как основа, но и как норма, «предельное задание», «аристотелевская энтелехия». В антропологическом срезе бытия София выступает как «мировая душа», «историческое человечество», «целокупное человечество», являющееся трансцендентальным субъектом истории, существование которого придает «динамическую связанность» эмпирически разрозненным действиям отдельных индивидов. Деятельность человека понималась Б. как хозяйственная деятельность, которая в глубинном метафизическом смысле также софийна. Трансцендентальный субъект знания для Б. то же, что и трансцендентальный субъект хозяйства — «историческое человечество», «Божественная София».
Философско-богословскую систему Б. можно рассматривать и как содержательный фон его историко-философских изысканий, в т.ч. по истории рус. культуры (многочисленные аналитические характеристики творчества Вл.С. Соловьева, Н.Ф. Федорова, Ф.М. Достоевского, Л.Н. Толстого, А.С. Пушкина и др.).
Два града: В 2 т. М., 1911; Свет невечерний. Созерцания и умозрения. М., 1917; Тихие думы. М., 1918; Автобиографические заметки. Париж, 1949; Православие. Париж, 1965; Соч.: В 2 т. М., 1993.
Зандер Л.А. Бог и мир. Миросозерцание отца Сергия Булгакова. Париж, 1948. Т. 1 —2; Хоружий С.С. София — космос — материя. Устои философской мысли Булгакова // Вопросы философии, 1989. № 12.
БУЛЬТМАН (Bultmann) Рудольф Карл (1884—1976) — нем. протестантский теолог, историк религии. Изучал евангельскую теологию в Тюбингене, Берлине и Марбурге. Испытал влияние А. фон Гарнака, школы истории религий, В. Германа, диалектической теологии К. Барта, М. Хайдеггера. В 1910 — лиценциат теологии, в 1912—1916 — приват-доцент Марбургского унта, с 1916 — экстраординарный проф. в Бреслау, Гисенсе и Марбурге. Как историк церкви Б. получил известность благодаря своей «Истории синоптической традиции» (1921). Уже в раннем очерке «Проблемы теологической экзегезы Нового Завета» (1925) Б. говорил о том, что толкование текстов требует от исследователя не только исторического подхода, но и личного, жизненного отношения к затрагиваемым в них вопросам. Вслед за М. Келером и К. Бартом Б. различал результат исторического исследования и Слово, пришедшее из прошлого и обратившееся к человеку в его сегодняшнем положении, изменяющее его самопонимание. Б. сформулировал положение о том, что христианская вера обращена не к историческому Иисусу, а к учению церкви о «событии Христа» — главном эсхатологическом деянии Бога, даровании людям спасения, Христе потустороннем. Вместе с тем говорить о Боге можно, только говоря о человеке, настоящий предмет теологии — человеческое существование, к которому обращается Бог. Поэтому, опираясь на Хайдеггера, Б. выступил с экзистенциальной интерпретацией Нового Завета с целью освободить его непреходящее божественное содержание от мифологического языка и тем самым сделать его неуязвимым для исторической критики. Все, что может установить историческая критика, — это то, что первые ученики Христа уверовали в воскресение. Для развертывания божественного содержания, по Б., достаточно самого факта жизни Иисуса и его насильственной смерти. Демифологизация обращает не к Священной истории и не к «тому, что было на самом деле», а к настоящему человеческой души, в котором Слово Божие (керигма) зовет от неподлинного существования (вне веры и выбора) к подлинному (в вере, выбирая будущее), когда последним, эсхатологическим, становится каждый час. Откровение возвращает человека к его внутренней сути, к существованию как рискованному выбору. В отличие от либеральной теологии, критика мифа у Б. служит не установлению подлинности исторических фактов, а подтверждению разрыва между Богом и человеком. Независимо от степени достоверности исторических сведений, христианин не имеет никаких гарантий своей веры. Среди последователей Б. — X. Браун и Ф. Бури.
Новый Завет и мифология // Вопросы философии. 1992. № 11; Glauben und Verstchen. I—II. Tubingen, 1933—1952; Neues Testament und Mythologic. Tubingen, 1941; Offenbarung und Heilsgeschehen. Munchen, 1941; Jesus. Berlin, 1951;Theologie des NT. Tubingen, 1954; Jesus. Tubingen, 1964.
T.A. Нестик
БУРИДАН (Buridan) Жан (1300-1358) — фр. философ и логик, представитель поздней схоластики, ученик У. Оккама. Хотя в целом Б. все еще стоял на позициях схоластического аристотелизма, однако подверг критике аристотелевское понятие «целевая причина» и вообще учение о целесообразности в природе. Вопреки физике Аристотеля рассматривал вопрос о возможности движения тела в пустоте, подготавливая тем самым почву для постепенного формирования понятия инерции. В логике Б. осуществил подробный анализ непосредственных модальных умозаключений и разработал специфическую теорию устранения семантических антиномий, некоторые черты которой сохранились в семантике А. Тарского.
Summa de dialectica. Paris, 1487; Sophismata. Paris, 1493; Johannes Buridani Quaestiones in Methaphysicam Aristotelis. Paris, 1518.
БУРИДАНОВ ОСЁЛ — парадокс интеллектуального детерминизма, приписываемый фр. философу 14 в. Ж. Буридану. Согласно Буридану, при выборе одного из возможных решений воля контролируется разумом. Она действует лишь в том случае, если разум предпочтет одну из возможностей как наилучшую и даст импульс воле, которая и выберет эту возможность. Но если разум сочтет все имеющиеся возможности равноценными, то воля не будет действовать: осел, помещенный на равном расстоянии от двух одинаковых охапок сена, умрет от голода, ибо разум не сможет побудить его волю к выбору.
БУТРУ (Boutroux) Эмиль (1845—1921) — фр. философ, в центре внимания которого находились проблемы детерминизма и свободы, творчества и необходимости. При объяснении явлений жизни и психики Б. выступал против механицизма и механистического детерминизма, говоря о радикальном разрыве между материальным, инстинктивным и мыслительным уровнями бытия. Законы природы не абсолютны, они оставляют место случайному, индивидуальному, в конечном счете — творческому принципу, необъяснимому творческому началу. Уровни бытия, по Б., образуют иерархическую лестницу, поднимающуюся от неодушевленной материи к духовному совершенству Бога; Бог в наибольшей степени способен к творчеству; этой же способностью наделен и человек, однако он может утратить ее из-за привычного следования обыденному. Б. утверждал первичность духа и считал, что в основе биологической эволюции лежит случайный творческий акт, постоянно создающий новое; задача философии заключается в том, чтобы создать «логику случайного» как логику гармонии.
О случайности законов природы. М., 1900; Паскаль. СПб., 1901; Вильям Джемс и религиозный опыт. М., 1908; Наука и религия в современной философии. СПб., 1910. De la contingence des lois de la nature. Paris, 1874; De l'idee de loi naturelle dans la science et la philosophie contemporaine. Paris, 1895. Fontaine A.P. La philosophie d'Emile Boutroux. Paris, 1920.
«БХАГАВАДГИТА» (санскр. Bhagavadgita — «Песнь Господина мира») — авторитетнейший и популярнейший памятник индуизма, сочетающий многообразие идей с силой художественной экспрессии, включенный в корпус «Махабхараты» и содержащий 18 глав и более 700 стихов. «Б.» складывалась, вероятно, постепенно, но основное ее ядро восходит, видимо, к кон. I тыс. до н.э. — раннему этапу становления культа Кришны (главного воплощения Вишну) — и построена в виде диалога Кришны с героем Пандавов Арджуной. Мировоззренческое содержание «Б.» можно охарактеризовать как адаптацию монистического учения Упанишад к задачам индуистской «теософии»: Кришна является Атманом всех существ, пребывающим в их «сердце», их началом, концом и серединой, а Брахман — вместилищем того «семени», из которого он производит все сущее. В «Б.» принципы и ключевые понятия ранней санкхьи и йоги (двух из шести ортодоксальных систем инд. философии) переосмысливаются в контексте персонифицированного панэнтеизма. «Б.» как первый опыт широкой популяризации эзотерического наследия брахманизма выдвигает универсалистские принципы: каждый член индуистского общества должен следовать своей дхарме, и перед ним открыты три пути достижения высшей человеческой цели: «путь познания», соответствующий брахманическому гносису, «путь действия» — совершение предписанных действий ради самого предписания, а не ради «плодов», и «путь преданности» — эмоциональное «растворение» адепта в Божестве; этот путь объявляется наиболее эффективным. Установка на повышение конкурентоспособности индуизма перед лицом активной миссионерской деятельности буддизма представляется в «Б.» очевидной. На «Б.» составлены многочисленные комментарии, самый ранний принадлежал Шанкаре.
The Bhagavadglta with an Introductory Essay Sanskrit Text, English Translation and Notes by S. Radhakrishnan. Bombay, 1975. Семенцов B.C. Бхагавадгита в традиции и современной научной критике. М., 1999.
БЫТИЕ — филос. понятие, обозначающее наличие явлений и предметов — самих по себе или как данности в сознании, а не содержательный их аспект. Может пониматься как синоним понятий «существование» и «сущее» или же отличаться от них теми или иными смысловыми оттенками. Часто выступает как элемент понятийной оппозиции (напр., Б. и сознание, Б. и мышление, Б. и сущность). Проблемы Б. изучает филос. дисциплина онтология.
Как самостоятельное понятие Б. возникает в др,-греч. философии, в учении элеатов. Парменид формулирует тезисы, ставшие одной из постоянных парадигм западноевропейского онтологического мышления: Б. есть вечное и неизменное единство; противостоящее ему подвижное многообразие является небытием; Б. есть полнота всех качеств, сливающихся в высшей определенности и утрачивающих частную определимость; одно и то же — мышление и Б. Характерно, что уже в самом своем историческом начале категория Б. воспринимается как спорный и парадоксальный конструкт. С одной стороны, она явилась естественным результатом попыток первых греч. философов найти универсальный принцип организации эмпирических явлений, который устанавливался бы мышлением, а не опытом (ср. «логос» Гераклита, «число» пифагорейцев). Именно так эта категория принимается всей последующей антич. философией, уравновешиваясь лишь тем, что предметом мысли становится не «чистое» Б., а качественно определенные начала Б. («корни» Эмпедокла, «семена» Анаксагора, «атомы» Демокрита). Этот компромисс позволял объяснить связь Б. с конкретными предметами, умопостигаемого — с чувственным восприятием. С др. стороны — категория Б. критикуется софистами (Горгий) как пустое понятие, допускающее отождествление со своей противоположностью, с небытием, а также натурфилософами как противоречащее обыденному и научному сознанию (апории Зенона из Элеи).
Платон предложил решение антиномий Б. в своем учении об «идеях». Б. по Платону — совокупность умопостигаемых форм или сущностей, «идей», отражением которых является многообразие вещественного мира. Платон проводит границу не только между Б. и становлением, но и между Б. и «безначальным началом» Б., которое Платон называет также «благом». В онтологии неоплатоников это различение изображается как две последовательные ипостаси «единого» (сверхбытие) и «ума» (Б.). Важной особенностью платоновского понимания Б. явилась связь его с категорией истины. Истина есть результат восхождения к истинно сущему, т.е. к видам Б.
В философии Аристотеля, следующего в основном платонизму, появляется ряд специфических сдвигов в понимании Б.: отрицание Б. как высшего родового понятия, отождествление его с субстанциальной сущностью единичной вещи, попытка расчленить различные смыслы употребления слова «есть». Однако задачей «первой философии» остается, как и у Платона, усмотрение Б. как такового.
Средневековая философия, опираясь на известное библейское самоопределение Бога: «Я есть сущий» (Исх 3, 14), часто сближает понятия Б. и Бога, считая Б. единственно возможным безусловным предикатом Бога. Связанная с этим теоретическая проблематика разрабатывалась в т.н. онтологическом аргументе. Различные трактовки Б. выразились также в споре реалистов и номиналистов, тяготевших соответственно к платонизму и аристотелизму. Под влиянием онтологии араб. перипатетиков возникает различение сущности (essentia) и существования (existentia), в котором выделяются два аспекта Б. вообще: его идеальное содержание и его реальная положенность. Фома Аквинский подчеркивает момент творческой действенности Б., в полной мере наличный в самом Б. (ipsum esse), т.e. в Боге как чистом акте (actus purus). Он же вводит метод «аналогии сущего» как способ связи абсолютного Б. и его конечных проявлений.
Сложившаяся еще в антич. философии иерархия уровней Б., нижней границей которой является абсолютное небытие, в верхней — Б. как таковое, в философии Средневековья сливается с иерархией добра, а также с иерархией красоты. Б., т.о., понимается как полнота реализации всех стремящихся к совершенству качеств, а небытие отождествляется со злом как полной лишенностью присутствия Бога. Такая онтологическая интерпретация зла служила основой для христианской теодицеи, в классическом варианте представленной Августином. Вместе с тем антич. триада «Единое — Ум — Душа», в которой Б. в строгом смысле слова являлась вторая ипостась (Ум), оказалась плохой формой для теологического содержания и провоцировала периодически возникавшие — как на Западе, так и на Востоке — богословско-философские конфликты. Мыслители, испытавшие влияние неоплатонизма, тяготели к слиянию диалектики Единого и представлений о Боге (ср. Марий Викторин, «Ареопа-гитики», Скот Эриугена, И. Экхарт), но возникавшее при этом разведение понятий Б. и Бога делало эти концепции не вполне ортодоксальными. Более приемлемым было отождествление Б. и Бога, первый вариант которого дал Филон. В онтологических построениях Григория Нисского, Анселъма Кентерберийского, Фомы Аквинского богооткровенное имя (Сущий) трактуется как бескачественный предикат, открывающий Б., но не дающий познания его сущности. Однако и этот вариант теологического истолкования категории Б. вызвал сомнения чрезмерным сближением умопостигаемого Б. со сверхразумным Богом. Францисканская оппозиция (И. Дунс Скот, У. Оккам) стремится предельно разделить разумную необходимость и божественный абсолют, т.к. их сближение вызывает к жизни такие концепции, как отождествление сущности и существования, повышение роли сверхразумной воли Бога, учение об «этости, haeccaitas» предмета, не сливающейся с его эссенциальностью, «чтойностью, quiditas» (Дунс Скот). В философии Николая Кузанского (в первую очередь в учении о «Б.-возможности», possest) и Ф. Суареса вырабатывается итоговый компромиссный вариант связи категории Б. с основными онтологическими понятиями.
Новое время впервые выдвинуло проблему Б. в форме декартовского тезиса «мыслю, следовательно, существую» (cogito, ergo sum). От самоочевидности мыслящего Я Р. Декарт переходит непосредственно к абсолютному Б. при помощи т.н. онтологического аргумента. Главным результатом «открытия» Б. оказывается онтологическая гарантия истины, обоснование возможности науки. Б., т.о., является для Декарта и всей рационалистической традиции 17 в. точкой пересечения мыслимого и существующего, а потому его понятие обязательно имеет объективную значимость, т.е. имманентно содержит свой объект. На этом принципе построены системы Мальбранша и Б. Спинозы, признает его и Г.В. Лейбниц. В то же время эмпиризм 17 в. не признает его ни в такой форме, ни в форме онтологического аргумента, придерживаясь толкования Б. как фактической данности.
Вместе с темой Б. как субстанции (в гносеологическом аспекте — как совпадения понятия и реальности) постепенно развивается тема критики и ограничения категории Б., выявленная эволюцией и рационализма, и эмпиризма. Неопределимость Б., отмеченная Б. Паскалем, стремление сущности к Б. — у Лейбница, граница между Б. и волей, проведенная Декартом и Мальбраншем, — все это свидетельствует о сужении сферы применения категории Б. при сохранении традиционного тождества Б. и умопостигаемости. Можно говорить об аналогичном сужении и в философии Дж. Беркли с ее тезисом: «Быть — значит быть воспринимаемым» (esse est percipi), который позволил осуществить парадоксальный переход от последовательного эмпиризма к платонизму. Если у Беркли Б. — это субстанциальный субъект и его идеальное содержание, то в философии Д. Юма Б. утрачивает даже статус субъективной субстанциальной очевидности, чем отрицается картезианская интуиция cogito, открывшая в свое время ряд онтологических построений 17 в. Юм трактует различие между идеей и фактом как принципиальную несводимость одного к другому, как фундаментальную разнородность Б. и умопостигаемости.
В нем. классическом идеализме 18—19 вв. идет противоречивый процесс, начинающийся с критики И. Кантом категории Б., затем преобразившийся в реставрацию классического понятия абсолютного Б. в философии позднего И. Г. Фихте, раннего Ф.В.Й. Шеллинга и Г.В.Ф. Гегеля и завершившийся редукцией Б. к более изначальным слоям абсолюта в волюнтаристических построениях позднего Шеллинга. Тезис Канта о том, что Б. не реальный предикат, а лишь полагание того или иного содержания, был подхвачен и в дальнейшем развит позитивизмом и аналитической философией; учение Шеллинга о воле, если не исторически, то логически предваряло идеи иррационализма 19 в.; концепция же, выдвинутая Фихте и Гегелем, согласно которой абсолютное Б. есть не только субстанция, включающая в себя любое конечное содержание, но и абсолютный субъект, т.е. универсальное личностное начало, фактически не обрела преемников в западноевропейской традиции и оказывала лишь косвенное влияние на некоторые ее течения (персонализм, неогегельянство, экзистенциализм).
19 в., вплоть до 70-х гг. проходит под лозунгом борьбы со схоластическим онтологизмом. Идею Б. критиковали с различных т.зр. нем. романтики, С. Кьеркегор, А. Шопенгауэр, Л. Фейербах, Ф. Ницше и др. С кон. 19 в. начинается реакция против этой тенденции, приведшей ее сторонников к иррационализму, субъективизму, релятивизму, вульгарному материализму. Марбургское неокантианство, неогегельянство, имманентная философия, феноменология пытаются строить новую онтологию на основе аналитики чистого сознания, разъединяя, с одной стороны, традиционную связь Б. и эмпирическо-научного универсума, но сохраняя — с другой — идею имманентного присутствия Б. в актах сознания. Неореалисты ищут пути к новому пониманию Б. через исключение субъект-объектного понимания опыта.
Течения, условно называемые неопозитивизмом, особенно философия языкового и логического анализа, стремятся снять саму проблематику Б., которая рассматривается как спекуляция с непроясненными языковыми выражениями, заменить ее проблемами, выраженными языком позитивной науки или освобожденным от двусмысленностей естественным языком (Р. Карнап, Б. Рассел, Л. Витгенштейн).
Философию М. Хайдеггера, главной темой которой является вопрос о Б., можно считать логически последней главой той критики онтологии (на языке Хайдеггера — «метафизики»), которую предприняли «философия жизни» 19 в. и ее романтические предшественники. Основное заблуждение «метафизики» и вместе с ней всей западноевропейской культуры — в забвении истинного Б., в подстановке вместо Б. того или иного «сущего», т.е. вещественной или идеальной конкретности. Само же Б., по Хайдеггеру, есть нетеоретическое событие в мире «сущего», «просвет» в плотности овеществленного универсума, позволяющий человеку в созерцании или действии обрести свою подлинность и историчность. Хайдеггер и вместе с ним романтическая критика рационализма пытаются вернуться к древнейшим истокам мышления о Б. и даже перешагнуть в дофилософские мифологические его слои.
Нарский И.С. Понятие «существования», логический позитивизм и формальная логика // Философские вопросы современной формальной логики. М., 1962; Гладких Ю.Г. Трактовка существования в формальной логике // Вопросы философии. 1970. № 9; БенвенистЭ. Общая лингвистика. М., 1974. Гл. VIII, XVII; Целищев В.В. Логика существования. Новосибирск, 1976; Аверинцев С.С. Бытие как совершенство — красота как бытие // Аверинцев С.С. Поэтика ранневизантийской литературы. М., 1977; Хинтикка Я. Связка «есть», семантические игры и семантическая относительность // Хинтикка Я. Логико-эпистемологические исследования. М., 1980; Гайденко П.П. Понимание бытия у Фомы Аквинского // Западноевропейская средневековая словесность. М., 1985; См. также литературу к статьям: Метафизика, Онтология, Аналогия сущего.
А.Л. Доброхотов
«БЫТИЁ И ВРЕМЯ» — основополагающая работа М. Хайдеггера, вышедшая в 1927 и с тех пор выдержавшая более двадцати изданий. Вся последующая проблематика хайдеггеровской философии явно содержится в этом труде. Центральный вопрос книги — вопрос о смысле бытия. Интерес к проблеме бытия был, по Хайдеггеру, утрачен в ходе развития новоевропейской философии, наступила эпоха «забвения» бытия со всеми вытекающими отсюда последствиями: господством массовой культуры и технической цивилизации, торжеством метафизики, искусственно разорвавшей мир на субъект и объект, утратой навыков бытийного мышления, выхолащиванием языка. Необходимо вернуться к бытию и создать новую, фундаментальную онтологию. Последняя не стремится выработать особое, всеобъемлющее понятие бытия, но намерена дать анализ основополагающих структур вопрошающей о мире экзистенции. Фундаментальную онтологию, из которой могут возникать все др. онтологии, нужно искать в экзистенциальной аналитике человеческого существования, причем проводить адекватный анализ человеческого бытия можно только с помощью феноменологического метода, в то время как методы антропологии, психологии и биологии не ухватывают бытийной проблематики экзистенции.
В «Б. и в.» не говорится о человеке в традиционных формах сознания, субъекта, Я. Все это заменяет термин Dasein («вот-бытие», «здесь-бытие», «при-сутствие»), и человек рассматривается под новым углом зрения, как отмеченный собственным отношением к бытию. Но что такое бытие, остается неизвестным. Мы видим только разные области бытийствования. Камень есть, но не имеет отношения с самим собой. Человек же не только есть, но и развивает связь-отношение с самим собой, с себе подобными и со всем остальным миром. Он «имеет быть», его бытие задано ему. Dasein есть бытийствующее, которому его бытие преподнесено как задача. Dasein понимается исходя из своей экзистенции, из своей возможности быть самим собой или не быть самим собой. Либо человек выбирает самого себя и свой самобытный образ жизни, либо он живет в несобственном, в безличном, в анонимном существовании.
Вводя далее категорию «бытие-в-мире», Хайдеггер разрубает гордиев узел старой проблемы («как субъект может выступить из своей внутренней сферы и достичь объекта «вовне»?»), исходя из того, что Dasein как бытие-в-мире уже находится вовне — в доверительно близком мире. Познание не является тем, что впервые создает связь субъекта с миром, что возникает из воздействия мира на субъект, или наоборот. Познание есть фундаментально заложенный в бытии-в-мире модус Dasein.
Хайдеггер исследует основные онтологические характеристики Dasein: расположение, понимание и речь. Напр., расположение психологически понимается как просто настроение. Но можно увидеть этот феномен и как фундаментальный экзистенциал. Настроения могут портиться или меняться. Но это говорит лишь о том, что присутствие всегда уже настроено, эта настроенность предшествует встрече с другими, с окружающим миром. Это не внутреннее психологическое состояние, которое выплескивается наружу и отсвечивает на вещах и лицах. Настроение открывает бытие-в-мире как целое и делает возможным «настроенность на...». Человек всегда «задет», «затронут» миром, мир для него всегда уже «открыт» в этом смысле. Он может ему угрожать, волновать его, радовать. Все чувства и вся психология возникают потом, из этого способа бытийной открытости. Также и «понимание» в обыденном смысле есть лишь экзистенциальное производное от первичного понимания как способа существования бытия-в-мире. В психологическом смысле «понимать» — значит уметь справляться с ч.-л., быть на высоте. В онтологическом — это умение быть, возможность быть. Онтологически возможность более фундаментальна, чем действительность. Dasein есть возможность освобожденности для себя самого своего умения быть, быть в мире. Dasein не есть нечто наличное, что в придачу еще что-то может, чем-то способно быть, но оно первично есть бытие-возможность, оно каждый раз то, чем оно может быть. Эта «могущая» экзистенция открывает и весь мир в его возможности. Все открывается для понимания в своей служебности, применимости, полезности, негодности. Понимание всегда стремится проникнуть в возможности, потому что оно само по себе имеет экзистенциальную структуру, которую можно назвать планом, наброском. В этом смысле конституируемое экзистенциалом Dasein всегда больше того, что оно фактически есть. Поскольку оно есть то, чем оно становится или не становится, оно может, понимая, сказать себе: «Стань тем, что ты есть!» Понимание экзистенции есть всегда понимание мира.
Понимание как набросок экзистенциально составляет то, что у Хайдеггера называется «смотрением присутствия». Смотрением как озабоченностью, оглядкой, заботливостью, как смотрением за бытием как таковым. «Смотреть» не означает только воспринимать телесными глазами. Для экзистенциального смотрения действительно только своеобразие видения, которое делает неприкрытым встречающееся сущее. Не только всякое смотрение есть в своем истоке понимание, но также и «созерцание», «мышление» производны от понимания. Феноменологическое усмотрение сущности также основано на экзистенциальном понимании.
Всякое смотрение открывает мир, и в этом плане он всегда истолковывается. И, наконец, речь — это артикуляция понятности, она лежит в основании истолкования-изложения. Понятность бытия в мире выговаривает себя в качестве речи. Целокупность значений понятливости приходит к слову. Речь есть значимое членение понятности бытия-в-мире. Языкознание должно быть положено на онтологически изначальный фундамент. Речь — экзистенциально-онтологический фундамент языка.
Анализ Dasein должен выполнить двойную задачу: изложить конституивные моменты бытия-в-мире и указать единство этих моментов, их взаимосвязь, т.е. исследовать проблему временности. Это единство характеризуется тремя феноменами: экзистенциальность (здесь-бытие всегда уже при своей способности быть); фактичность (Dasein всегда уже определено, согласовано с тем, куда оно заброшено, что от него не зависит и что оно обязано принять); падшесть (оно понимает себя исходя из того, чем оно не является, оно затеряно в известном ему бытийствующем). Все три характеристики собираются воедино в заботе. Интерпретация бытия Dasein должна стать изначальным фундаментом выработки основополагающего онтологического вопроса, она должна осветить бытие Dasein в его возможной собственности и целостности. Dasein, пока оно есть, всегда недостает еще чего-то, чем оно способно быть и будет. Недостает конца, смерти. В забегании вперед, в крайнюю возможность (бытие к смерти) Dasein возвращается к собственному былому. Оно есть свое былое. Оно может быть былым, поскольку оно есть будущее. Не прошедшее есть первичное для Dasein, но поступательное забегание вперед в еще не бытийствовавшее, но уже послушно принадлежащее мне — в мою смерть. Только потому, что Dasein может забегать вперед, т.е. быть будущим, оно способно возвращаться в былое и свое бывшее не терять, а удерживать. Только перед лицом смерти человек начинает понимать и ценить прошлое.
Dasein, будучи временным, не оставляет свое былое позади, но им же и является сейчас, находится в настоящем, в фактичности. Этот феномен (бывшее-настоящее) называется временностью, а временность обнажается как смысл заботы. Падшесть же есть затерянность (потерянность) себя в настоящем.
К временности Dasein необходимо принадлежит историчность. Научно-теоретический способ трактовки истории ориентируется не только на гносеологическое прояснение исторического постижения или логику формирования концепций историографического описания (Г. Риккерт), но также и на «предметную сторону». При такой постановке вопроса история доступна лишь как объект определенной науки. Первофеномен истории отодвигается в сторону. Сведения о том, как история способна стать предметом историографии, можно извлечь только из способа бытия всего исторического, из историчности и ее укорененности во временности. Анализ историчности Dasein должен, по Хайдеггеру, показать, что сущее не потому временно, что выступает в истории, но наоборот, оно экзистирует и способно экзистировать лишь потому, что в основании своего бытия оно временно. Первично исторично Dasein, вторично исторично внутримировое встречное, не только подручное средство, но и миро-окружающая природа как историческая почва. История не взаимосвязь движения изменяющихся субъектов, не свободнопарящая последовательность переживаний «субъектов». Историчен не безмирный субъект, исторично сущее, которое экзистирует как бытие-в-мире. Событие истории есть событие бытия-в-мире. С экзистенцией исторического бытия-в-мире подручное и наличное уже каждый раз втянуты в историю мира.
«Б. и в.» по глубине и радикальности переосмысления основных проблем философии, по значимости и оригинальности раскрытия онтологического, бытийного уровня человека, по преодолению господствующих в философии эмпирических, психологических, антропологических методов исследования, по своему влиянию на европейскую филос. традицию является одной из самых радикально-революционных книг 20 в.
Бытие и время // Пер. В.В. Бибихина. М., 1997; Бытие и время. Избранные параграфы // Мартин Хайдеггер. М., 1993 (пер. А.В. Михайлова); Sein und Zeit. Tubingen, 1963.
Мартин Хайдеггер, сам свидетельствующий о себе и о своей жизни. Урал LTD, 1998.
В.Д. Губин
«БЫТИЁ И НИЧТО. Опыт феноменологической онтологии» — произведение Ж.П. Сартра (1943, рус. пер. 2000), в котором систематически изложены основные положения атеистического экзистенциализма. Считая себя учеником Э. Гуссерля, Сартр пытается использовать феноменологию для создания целостной концепции бытия, в котором он выделяет два «региона»: бытие-в-себе (бытие феномена) и бытие-для-себя (сознание). Оба эти понятия изначально имеют антропологический характер, они обозначают человеческое поведение или инструменты человеческого поведения. Бытие-в-себе — это феномен, которого не коснулось человеческое сознание, оперирующее категориями «средства — цели», оно противоположно в отношении цели, не пассивно и не активно, не имманентно, коль скоро у него нет отношения «к-себе»; бытие-в-себе «приросло к себе», оно абсолютно наполнено собой, оно — «в-себе». В отличие от него, бытие-для-себя есть свободная деятельность, оно есть то, чем не является, и оно не есть то, чем является; свобода для-себя означает спонтанность его деятельности и необусловленность никакими причинами. Онтологический смысл сознания Сартр описывает в терминах «ничто», «пустота», бытийная «недостаточность», «нехватка». Сознание, в отличие от бытия-в-себе, диалектично, внутренне противоречиво, в себе самом содержит свое отрицание. В деятельности для-себя Сартр видит выражение свободы: сознание человека — очаг свободных актов, организующих мир в ситуацию; свобода и ситуация — понятия коррелятивные: создавая ситуацию, человек стремится достичь полноты существования, следовательно, абсолютной интенсивности бытия-для-себя при сохранении свободы и сознания, т.е. человек стремится стать Богом. Сартр называет это стремление «бесплодной страстью». Человек способен превосходить ситуацию; бытие человека и его свободное бытие — это одно и то же. Осознание человеком свободы осуществляется им в тоске, «тоска есть способ бытия свободы». Одной из существеннейших характеристик сознания является его проективность: проект выступает как некая цель, благодаря которой для-себя становится ориентированной человеческой деятельностью. Способность проектирования основана на наличии у человека желаний, устремляющих его к «иному»; смысл желаний состоит в превосхождении человеком своего актуального положения. Свобода человека не подчинена никакой логической необходимости, в ней «существование предшествует сущности и повелевает ею». В человеческой субъективности Сартр обнаруживает такую позицию Я, которая свидетельствует о существовании др. Я; об этом говорят такие эмоциональные состояния, как стыд или гордость, которые человек испытывает только в окружении др. людей, тем самым утверждая эти чувства в качестве свободного бытия, бытия-для-себя. При этом, согласно Сартру, др. человек изначально выступает как угроза: своим взглядом извне он лишает Я свободы и специфически человеческого способа существования; «сущность отношения между сознаниями есть... конфликт». Единственным выходом из сложившегося положения является обращение к нравственному сознанию, к «искренности перед собой». Человек, «осужденный быть свободным, несет на своих плечах всю тяжесть мира: он ответствен за мир и за себя».
L'etre et le neant. Paris, 1943.
БЫХОВСКИЙ Бернард Эммануилович (1901-1980) — российский философ советского периода. Род. в Белоруссии, где в 1923 окончил факультет общественных наук Белорусского государственного ун-та. Преподавательская и научно-исследовательская деятельность протекала в Минске, с 1929 — в Среднеазиатском ун-те в Ташкенте, с нач. 1930-х гг. — в Москве, гл. обр. в Ин-те философии АН СССР. Читал курсы по истории, философии в Московском ин-те философии, литературы и искусства (МИФЛИ) и в Ин-те красной профессуры. Преподавал диалектический материализм, историю философии. Большая часть работ Б. посвящена истории западноевропейской философии. Значительное место в его работах занимают методологические вопросы философии в духе марксистского рационализма, согласно которому философия должна быть максимально приближена к науке. Активнейший автор и редактор-организатор 3-томной «Истории философии» (1940—1943), за которую в числе других был награжден Сталинской премией. Однако при последовавшем вскоре осуждении Центральным Комитетом ВКП(б) третьего тома в 1944 был назван одним из виновников (наряду с В.Ф. Асмусом и Б.С. Чернышевым) «неправильного» освещения нем. классической философии 18—19 вв., снят с поста зав. сектора истории философии Ин-та философии и отправлен редактором по философии в «Большую советскую энциклопедию». В 1953—1973 — проф. философии в Московском ин-те народного хозяйства им. Г.В. Плеханова. Умер пенсионером.
Как автор филос. работ Б. отличался ясностью мысли и незаурядным стилистическим мастерством. Очень многое сделал для популяризации филос. знаний, в особенности истории философии.
Психологические проблемы в учении Спинозы. Минск, 1927; Очерк философии диалектического материализма. М.; Л., 1930; Философия Декарта. М.; Л., 1940; Метод и система Гегеля. М., 1941; Основные течения современной идеалистической философии. М., 1957; Философия неопрагматизма. М., 1959; Фейербах. М., 1967; Дж. Беркли. М., 1970; Кьеркегор. М., 1972; Гассенди. М., 1974; Шопенгауэр. М., 1974; Сигер Брабантский. М., 1979.
БЫЧКОВ Виктор Васильевич (р. 1942) — специалист в области эстетики, искусствоведения, культурологии. Окончил аспирантуру филос. факультета МГУ (1972). С 1972 работает в Ин-те философии АН СССР (РАН), с 1992 — главный научный сотрудник, руководитель исследовательской группы «Неклассическая эстетика», с 1998 — зав. сектором эстетики. Доктор филос. наук (1982). Лауреат Государственной премии России в области науки и техники (1996). Автор большого числа научных работ, среди них 15 монографий, опубликованных в разных странах.
Ведет исследования в областях патристической эстетики, византийской и др.-рус. культуры, эстетики, искусства, рус. религиозной эстетики 19—20 вв. Ввел в научный оборот понятие «православная эстетика» (религиозная эстетика культур и народов православного ареала) и исследует ее основные феномены на протяжении двухтысячелетней истории (и предыстории) от Филона Александрийского и ранних отцов церкви до П.А. Флоренского, С.Н. Булгакова, современных представителей. Считает православную линию истории культуры и эстетики самобытной, отличной от путей и принципов западноевропейской культуры (эстетики). Одну из существенных особенностей православной эстетики Б. видит в ее принципиально нерефлективном, недискурсивном характере; отмечает пронизанность эстетическим сознанием всей православной культуры, органическое единство религиозно-мистического и художественно-эстетического опыта. К основным категориям и феноменам православной эстетики (наиболее полно разработанным в патристике и византийскими мыслителями) относит «образ», «символ», «знак», «икону», «слово», «возвышенное», «прекрасное», «творение», «свет», «цвет»; к главным характеристикам эстетического сознания (получившим предельное выражение в искусстве Др. Руси) — соборность, софийность, символизм, системность, каноничность, духовность, нравственно-этическую ориентацию. Важными сферами православной эстетики считает эстетику аскетизма и литургическую эстетику (понятия, введенные и разработанные Б.). Для последнего этапа православной эстетики, именуемого Б. «неоправославным» (B.C. Соловьев, Флоренский, Булгаков), характерна философско-богословская рефлексия с сильной эстетической окраской, высокая оценка художественно-эстетического опыта, связь эсхатологических чаяний с теургической эстетикой; замыкание богословия и философии на софиологии как новом этапе православной эстетики. Сильное влияние (или типологические параллели) православной эстетики Б. усматривает в эстетике рус. символизма и у некоторых теоретиков рус. авангарда.
Еше одна сфера научных интересов Б. — художественная культура 20 в. от авангарда до постмодернизма. Б. рассматривает систему наиболее «продвинутых» арт-практик 20 в., которую он называет «пост-культурой», в качестве важнейшего свидетельства глобального переходного периода в культуре, преобразования культуры в некое иное качество, одной из главных причин которого явился научно-технический прогресс последнего столетия. Посткультура, отказавшись от всех традиционных ценностей культуры, форм и способов бытия и презентации культурных феноменов, уравняв традиционно антитетические явления, ценности, понятия (добро и зло, прекрасное и безобразное, жизнь и смерть, любовь и ненависть, истинное и ложное, и т.п.), представляет собой уникальное экспериментальное поле проектно-продуктивной и репродуктивной деятельности по отысканию принципиально иных парадигм социально-индивидуального бытия и арт-бытия в частности. Для анализа посткультуры разработал специальный метод анализа, названный им «пост-адеквации». В настоящее время руководит двумя исследовательскими проектами сектора: «Религиозная эстетика» и «КорневиЩе. Неклассическая эстетика».
Византийская эстетика. Теоретические проблемы. М., 1977; Эстетика поздней античности. II—III века. М., 1981; Эстетика Аврелия Августина. М., 1984; Малая история византийской эстетики. Киев, 1991; Русская средневековая эстетика. XI-XVII века. М., 1992 (2-е изд. 1995); Aesthetica Patrum. Эстетика отцов Церкви. Т. I. Апологеты. Блаженный Августин. М., 1995; Духовно-эстетические основы русской иконы. М., 1995; 2000 лет христианской культуры sub specie aesthetica. СПб.; М., 1999. Т. 1—2; Руководитель исследовательских проектов: Художественно-эстетическая культура Древней Руси. М., 1996; КорневиЩе ОБ. Книга неклассической эстетики. М., 1998; КорневиЩе ОА. Книга неклассической эстетики. М., 1999; Эстетика. М., 2002; The Aesthetic Face of Being. Art in the Theology of Pavel Florensky. New York, 1993; KornewiSH-CHe. A Book of Non-Classical Aesthetics. M., 1998; 2000 Jahre Philosophic der Kunst im christlichen Osten: Alte Kirche, Byzanz, Russland. Wurzburg, 2001.
БЭКОН (Bacon, Baco) Роджер (ок. 1214—1292 или вскоре после) — англ. философ и естествоиспытатель; «удивительный доктор» (doctor miralibis). Францисканец; обучался и преподавал в Парижском и Оксфордском ун-тах (кон. 1220-х—1257). В 1278—1292 заключен в тюрьму по решению руководства Ордена. Среди главных трудов Б.: написанное для папы Климента IV энциклопедическое «Большое сочинение» («Opus majus»), а также «Малое сочинение» («Opus minus»), «Третье сочинение» («Opus tertium») и др.
Являясь последователем Аристотеля и поклонником Роберта Гроссетеста, Б. противопоставлял бесплодным, по его мнению, теолого-философским построениям в духе Александра Гэльсского и Альберта Великого конкретные достижения экспериментального естествознания. Выделяя три источника познания: веру в авторитет, рассуждение и опыт, он указывал, что только посредством опыта разум достигает полного и истинного постижения явлений, и потому «экспериментальная наука — владычица умозрительных наук». Опыт же, по Б., подразделяется на внешний — чувственное познание объектов природы и человеческого искусства, и внутренний, духовный — мистическое познание в акте божественной иллюминации сверхъестественных объектов: истин веры и самого Бога. Высшей формой знания является теология, а в качестве его основных «корней» выступают лингвистика, физика и мораль. При этом математика, чьи истины являются врожденными и обладают самоочевидной достоверностью, есть «врата и ключ» (porta et clavis) всех прочих наук. Среди же физических дисциплин особое внимание Б. уделяет оптике, или науке о перспективе, развивая учение о передаче всех естественных воздействий посредством т. н. умножения видов, т.е. трансмиссии форм действующей причины, мыслимой по аналогии с умножением света. В рамках же своей моральной философии Б. предлагает такую модель будущего государственного устройства, в соответствии с которой христианское общество должно управляться сословием клириков, «священников знания», владеющих достижениями всех наук и возглавляемых Папой Римским.
Кроме того, Б. известен как конструктор приборов и механизмов, возможный изобретатель пороха; особую славу принесли ему смелые догадки относительно будущих изобретений и открытий, изложенные в «Посланиях о тайных действиях искусства и природы и о ничтожестве магии». Так, им высказываются идеи создания очков, подзорной трубы, телескопа, безопорного моста, самодвижущихся повозок и кораблей, летательного аппарата, аппарата для подводного погружения, военных зажигательных стекол и др.
Opera quaedam hactenus inedita. London, 1859; Opus Majus. 3 vols. Oxford, 1897—1900 (reimpr. 1964) (рус. пер. (отрывки): Антология мировой философии. М., 1969. Т 1. Ч. 2); Opera hactenus inedita. Oxford, 1905—1940; Compendium studii theolo-giae. Cologne, 1988.
Bridges J.H. The Life and Work of Roger Bacon: An Introduction to the Opus Majus. London, 1914; Lutz E. Roger Bacon's Contribution to Knowledge. New York, 1936; Easton S.C. Roger Bacon and His Search for a Universal Science. Oxford; New York, 1952; Lindberg D.C. Roger Bacon's Philosophy of Nature. 1983.
БЭКОН (Bacon) Фрэнсис (1561 — 1626) — англ. философ, писатель и государственный деятель, один из родоначальников философии Нового времени. Род. в семье высокопоставленного сановника елизаветинского двора. Учился в Тринити колледже в Кембридже и в юридической корпорации Грейс-Инн. Вел судебную практику и избирался в парламент. Позже занимал высокие государственные должности. В 1618—1621 — лорд-канцлер и пэр Англии. В 1621 снят с этих должностей в связи с предъявленным ему парламентом обвинением в злоупотреблениях и взяточничестве.
Философия Б., идейно подготовленная предшествующей натурфилософией, традицией англ. номинализма и достижениями нового естествознания, соединила в себе натуралистическое миросозерцание и начала аналитического метода, эмпиризм и широковещательную программу реформы всего интеллектуального мира. Категориям схоластической философии, спекулятивным рассуждениям о Боге, природе и человеке Б. противопоставил доктрину «естественной философии», базирующейся на опытном познании, хотя и не свободной от отдельных понятийных и терминологических заимствований из учения перипатетиков. Свои обобщения по поводу огромной роли науки в жизни человечества, изыскания эффективного метода научного исследования, выяснения перспектив развития знания и его практического применения, умножающего могущество человека и его власть над природой, Б. изложил в незаконченном труде «Великое восстановление наук». Его частями были трактаты «О достоинстве и приумножении наук» (1623, рус. пер. 1971), «Новый Органон, или Истинные указания для истолкования природы» (1620, рус. пер. 1935) и цикл работ, касающихся «естественной истории» отдельных явлений и процессов природы («Приготовление к естественной и экспериментальной истории...», 1620, рус. пер. 1974; «История ветров», 1622; «История жизни и смерти», 1623; «История плотного и разреженного и о сжатии и расширение материи в пространстве», 1658). В этих трудах Б. разработал подробную классификацию знаний, включающую указания на те дисциплины, которые еще должны быть созданы; дал типологию заблуждений человеческого ума («идолы» разума); обосновал эмпирический метод и описал различные виды опытного познания («плодоносные» и «светоносные» опыты, разные способы к модификации эксперимента); сформулировал индукцию как метод исследования причин («форм») природных явлений. Пропагандируя науку, Б. разграничивал области научного знания и религиозной веры, считая, что религия не должна вмешиваться в дела науки. Он понимал христианство как религию откровения и видел в нем одну из связующих сил общества.
Касаясь предшествующей философии, Б. солидаризировался с ее материалистическим направлением и критиковал схоластику перипатетиков, мистику пифагорейцев, идеализм платоников, агностицизм скептиков. Особенно привлекали его те натурфилософы, которые понимали материю как активное начало; с одобрением воспринимал он и атомистическую философию Демокрита («О началах и истоках в соответствии с мифом о Купидоне и о небе, или О философии Парменида и Телезио, и особенно Демокрита в связи с мифом о Купидоне», 1658, рус. пер, 1937; «О мудрости древних», 1609, рус. пер. 1972).
Как государственный и политический деятель Б. был сторонником абсолютистской монархии, военно-морского и политического могущества Англии. Он симпатизировал чаяниям тех слоев, которые ориентировались на выгоды торгово-промышленного развития, и склонялся к меркантилистским взглядам («Опыты, или Наставления нравственные и политические», 1597, рус. пер. 1962, и др. политические и исторические сочинения). В утопической повести «Новая Атлантида» (1627, рус. пер. 1962) Б. изложил проект государственной организации науки. Прерогативу «Дома Соломона» — научно-технического центра, описываемого в его повести утопического общества, — составляют не только организация и планирование научных исследований и технических изобретений, но и распоряжение производством и природными ресурсами страны, внедрение в хозяйство и быт достижений науки и техники.
Бэконовская философия сложилась в атмосфере научного и культурного подъема позднего Возрождения и оказала огромное влияние на целую эпоху последующего филос. развития. Несмотря на неизжитые элементы схоластической метафизики и неверную оценку некоторых научных открытий своего времени, Б. ярко выразил дух новой науки. Он положил начало материалистической традиции в философии Нового времени и тому направлению исследований, которое потом получило название «философия науки». Утопический «Дом Соломона» послужил прообразом европейских научных обществ и академий.
Соч.: В 2 т. М., 1977-1978.
Фишер К. Реальная философия и ее век. Франциск Бэкон Веруламский. СПб., 1870; Городенский Н. Франциск Бэкон, его учение о методе и энциклопедия наук. Сергиев Посад, 1915; Субботин А.Л. Фрэнсис Бэкон. М., 1974.
А.Л. Субботин
БЮРОКРАТИЗАЦИЯ — процесс внутри организаций государственного или частного сектора, характеризующийся ростом численности служащих и уровней иерархии, узкой специализацией функций, усложнением формальной регламентации деятельности. Б. может играть как положительную роль (контролируемость, предсказуемость), так и отрицательную (затруднение коммуникации, утрата гибкости и производительности). Согласно М. Веберу, Б. является глобальным процессом и тождественна рационализации поведения в организациях. Позднее было признано, что Б. может довести эффективность до предела, за которым поведение становится иррациональным, что не все организации подвержены Б., а воздействие Б. на производительность и рациональность зависит от многих внутриорганизационных и внешних факторов, в т.ч. от национальной деловой культуры. Выявлены такие последствия Б., как отчуждение работника от содержания труда, сдвиг цели на средства (большая заинтересованность в соблюдении правил, чем в результате), перекладывание ответственности на плечи других, враждебность к людям «извне», стремление ограничить общение с ними, стереотипизация. Согласно представителям неоклассической экономической школы и социологии организаций, Б. — частное явление, речь о ней может идти только применительно к конкретным организациям или их подразделениям. Были предложены и др. объяснения Б.: коллективная собственность на средства производства, оттеснение собственников от управления, «революция менеджеров», растущая роль технологий в управлении обществом, укрупнение организаций и затруднение доступа к информации и власти, преобладание групповых интересов над общеорганизационными, вмешательство гос-ва в различные сферы жизни общества, вертикальная интеграция на рынке и слияния корпораций, идеология справедливой социально-рыночной экономики. Одни исследователи предсказывают спад Б., вытеснение ее гибкими рабочими группами и деловыми сетями, другие отмечают ее нарастание.
Beetham D. Bureaucracy. Minneapolis, 1987; Gormley W. Taming the Bureaucracy. Princeton, 1989; Barzelay M. Breaking through Bureaucracy. Berkeley, 1992; Bureaucracy: Three Paradigms. Boston; Dortrecht; London, 1993; Pinchol G. and E. The End of Bureaucracy and the Rise of the Intelligent Organization. San Francisco, 1993; Norn M. The Political Economy of Bureaucracy. Cambridge, 1995; Gordon D.M. Fat and Mean. The Corporate Squeeze of Working Americans and the Myth of Managerial Downsizing. New York, 1996.
БЮРОКРАТИЯ (фр. bureau — бюро, канцелярия, греч. kratos — власть) — организация профессиональных государственных служащих для квалифицированного, эффективного исполнения общественной политики. Начиная с М. Вебера большинство исследователей Б. (М. Крозье, Ф. Селзник, А. Гоулднер, С. Липсет и др.) главное внимание уделяли изучению ее структуры и функций как рациональной системы управления обществом. Наиболее полно основные принципы рациональной бюрократической организации представлены в работах Вебера:
• Б. имеет иерархическую структуру;
• каждое учреждение обладает своей собственной областью компетенции;
• чиновники назначаются, а не выбираются на основе профессиональной квалификации, как указано в дипломах, или по результатам экзаменов;
• чиновники получают заработную плату в соответствии с рангом;
• для чиновника его работа представляет профессию или, по крайней мере, основное занятие;
• чиновник не владеет учреждением, в котором работает;
• чиновник подчиняется дисциплине и находится под контролем;
• смещение с должности основывается на решении вышестоящих инстанций.
Вебер представлял государственную Б. как систему высококвалифицированных специалистов духовного труда, профессионально вышколенных подготовкой, с высокой сословной честью, гарантирующей безупречность. По его мнению, без этого возникла бы опасность чудовищной коррупции и низких моральных нравов, что поставило бы под угрозу чисто техническую эффективность государственного аппарата. При этом подлинной профессией настоящего чиновника не должна быть политика. Он должен управлять прежде всего беспристрастно (данное требование применимо даже к т.н. политическим управленческим чиновникам), по меньшей мере официально, коль скоро под вопрос не поставлены «государственные интересы», т.е. жизненные интересы господствующего порядка. Sine ira et studio — «без гнева и пристрастия» должен он вершить дела.
Вебер полагал, что чиновник не должен делать именно то, что всегда и необходимым образом обязан делать политик — бороться. Принятие решений, борьба и страсть — стихия политика. Деятельность политика всегда подчиняется ответственности, прямо противоположной ответственности чиновника. Если вышестоящее учреждение настаивает на приказе, кажущемся чиновнику ошибочным, дело чести чиновника выполнить приказ под ответственность приказывающего, выполнить добросовестно и точно. Вебер полагал, что без такой дисциплины разваливается весь бюрократический аппарат.
В послевеберовский период происходит постепенный отход от рациональной модели Б., предлагаются более реалистические модели, описывающие Б. как естественную систему, где наряду с рациональными значительную роль играют иррациональные, личностные, неформальные моменты. Так, Р. Майкелсон, Т. Парсонс, Р. Мертон применяют к анализу Б. понятие дисфункции. Типичной дисфункцией Б. является перенос чиновниками акцента с целей организации на ее средства, в результате чего средства управления — иерархия, дисциплина, инструкции и пр. — превращаются в самоцель. Одновременно внутри бюрократической организации происходит замещение главных целей побочными, рациональных — иррациональными.
Но самой главной проблемой Б. в послевоенный период становится процесс ее политизации. Если «классическая Б.» начала 20 столетия ориентировалась на «общее благо» и «общественные интересы», будучи убежденной в том, что государственные проблемы должны решаться на чисто деловой основе, политически нейтрально, то современная политизированная Б. откровенно ориентируется на различные политические группы давления, пытаясь решать проблемы в процессе политических переговоров, используя плюралистическую полосу обеспечения (парламент, партии, лоббирование). Англ. политолог Б. Хидей утверждает, что современная Б. даже пытается руководить политиками: «Как минимум, чиновники осуществляют значительное влияние на политику министра. Они принимают решения, которые министр лишь визирует или о которых ему даже не докладывают. На более высоком уровне власти крупные чиновники, действуя индивидуально, планируют автономную политическую стратегию и пытаются навязать ее министру... Наконец, самая мрачная интерпретация сводится к тому, что не только отдельные чиновники, но и вся высшая администрация выступает сплоченно за определенную политику и пытается диктовать ее правительству».
Серьезные изменения в современной теории Б. возникли также с эволюцией стиля бюрократического управления. Если в нач. 20 в. чиновники избегали рискованных действий, не любили изменений, боялись допустить ошибки, поскольку они были административно наказуемы, то в конце столетия стиль Б. стал принципиально иным. В условиях постоянного применения инноваций в государственном управлении современный чиновник охотно идет на риск в необходимых ситуациях, стремится к изменениям, концентрирует внимание на появляющихся возможностях (часто в противовес инструкциям), выдвигает на первый план необходимость их реализации. Б. сегодня не является безразличной, предсказуемой и определенной, как в идеальной модели Вебера, а представляет собой динамично развивающийся феномен, в котором ведущую роль играют инновационные изменения.
В отличие от «идеальной модели» современная концепция Б. включает очень сложные характеристики. Прежде всего это обусловлено тем, что Б. активно использует сегодня современные информационные технологии, которые являются оперативным средством рационализации управленческой деятельности. Профессиональная деятельность Б. включает:
• разработку, осуществление и оценку государственных программ с использованием современных методов социально-политической и экономической диагностики, агрегирования информации и ее компьютерной обработки с помощью методов математического моделирования социальных процессов на локальном, региональном и национальном уровнях;
• организацию и проведение эмпирических исследований по изучению экономических и социально-политических процессов в области (регионе, стране) для поиска оптимальных управленческих решений, принятие таких решений;
• анализ, обобщение, интерпретацию социально-политических и экономических показателей, характеризуюших состояние района, региона, страны с применением рациональных приемов поиска, обработки и хранения информации;
• определение потребностей в изменениях и нововведениях и осуществление практических действий по их реализации.
Современная Б. стремится держать под контролем наиболее важную сферу управления — информационную, чем и объясняется ее все возрастающее воздействие на развитие современного общества.
Вильсон В. Государство. Прошлое и настоящее конституционных учреждений. М., 1905; Гурней Б. Введение в науку управления. М., 1969; Вебер М. Избр. произв. М., 1990; Зверев А.Ф. Теория бюрократии от М. Вебера к Л. фон Мизесу // Государство и право. 1992. № 1; Эрхард Л. Полвека размышлений. М., 1993; Василенко И.А. Административно-государственное управление в странах Запада: США, Великобритания, Франция, Германия. М., 1998; Weber M. The Theory of Social and Economic Organization. New York, 1946; Headey B. The Civil Service as an Elite in Britain and Germany // Revue international des sciences administrative. 1972. Vol. 38. N 1.
И.А. Василенко
«ВАЙШЕШИКА-СУТРА» (санскр. Vaisesikasutram) — собрание сутр филос. школы вайшешика, датируемое примерно 2 в. н.э. В новооткрытом комментарии Чан-дрананды (9 в.) текст «В.» делится на десять разделов, из которых первые семь содержат по две главы.
Раздел I посвящен шести онтологическим категориям вайшешики: субстанция, качество, движение, общее, особенное и присущность. Первые три получают вначале экстенсиональные определения — через перечисление их видов (субстанций — 9, качеств — 17, движений — 5), а затем интенсиональные: субстанция — локус качеств, действий и их «присущная причина»; качество — то, что локализуется в субстанции, само не обладая качествами и не являясь причиной соединений и разъединений; движение — то, что. локализуется лишь в одной субстанции, не обладая качествами и являясь независимой причиной соединений и разъединений. Субстанция, качество и движение относятся к общему и особенному. Только общее — бытие как таковое, общее и особенное — субстанциальность и т.д. (особенное — по отношению к бытию и общее — по отношению к «подчиненным» разновидностям), только особенное — не разложимые далее элементы классов. Существование — «источник применения атрибута «есть» к субстанциям, качествам и действиям», онтологически не сводимый к ним. Темы раздела II: качества субстанций, выводные знаки существования объектов, время, феномен сомнения и звук, который методом исключения может быть отнесен только к качествам. В разделе III обосновывается существование субстанциального Атмана, различаются виды некорректных аргументов умозаключения, выводится наличие ума-манаса как внутренней ментальной способности; составитель «В.» полемизирует с тремя оппонентами: др. вайшешиками, отрицающими возможность логического выведения Атмана, материалистами, отрицающими его отличие от тела, и ведантистами, отрицающими его множественность. В разделе IV рассматривается природа атомов, условия и способы восприятия субстанций и качеств, состав органического тела (состоит только из земли). В разделе V классифицируются движения и вводится понятие «невидимое», ответственное прежде всего за движения ненаблюдаемые, в т.ч. соединение Атмана с умом-манасом, в результате которого происходит перевоплощение (сансара) — непоявление нового тела есть «освобождение» (мокша). Раздел VI посвящен дхарме, определяемой как сумма праведных действий, гарантирующая «возвышение». В разделе VII продолжается рассмотрение качеств («длинное» и «короткое», «малое» и «великое», и т.д.), характеристик общего и особенного. Здесь же ведется полемика с мимансаками, настаивающими на «природной» связи между словом и его референтом, и обосновывается конвенциональный характер их соотнесенности. Наконец, определяется шестая категория — присущность, которая оказывается генератором идеи «это — здесь» в связи с причиной и следствием. В раздел е VIII исследуются условия познания всех вещей через шесть категорий, элементарные суждения и императивы, значение термина «объект». В разделе IX классифицируются четыре вида несуществования: небытие вещи до ее появления, после ее разрушения, по отношению к др. вещи и небытие фантомных объектов (сын бесплодной женщины, рога зайца и т.п.); исследуется природа перцептивного и выводного познания. Предметы разделах — удовольствие и страдание, понятие причины и вновь «возвышение» как цель человеческого существования.
Faddegon В. The Vaisesika-system, Described with the Help of the Oldest Texts. Amsterdam, 1918.
B.K. Шохин
ВАСИЛЬЕВ Николай Александрович (1880—1940) — рус. философ-логик. С 1910 — приват-доцент, в 1918 утвержден в должности доцента, с того же года — проф. кафедры философии Казанского ун-та, позже — проф. логики, поэтики и теоретических основ педагогики факультета общественных наук Казанского ун-та. В 1923 вследствие тяжелой болезни оставляет ун-т. Особое значение имеют работы В. нач. 20 в.: «О частных суждениях, о треугольнике противоположностей, о законе исключенного четвертого» (опубл. в Трудах Казанского ун-та в 1910 и позднее — отдельным оттиском), «Воображаемая (неаристотелева) логика» (1912) и «Логика и металогика» (опубл. в жур. «Логос», 1912—1913, № 1— 2). В этих работах В. обосновывает создание т.н. воображаемой логики (подобно «воображаемой геометрии» Н.И. Лобачевского), в которой не действует ряд важнейших законов формальной логики, в частности, закон противоречия («неверно, что А и не-А») и аристотелевский квадрат противоположностей. Предметом такой логики является «иной логический мир, иные ло-
гические операции, чем наши», действующие «в ином мире, чем наш, в воображаемом мире» (Воображаемая логика. М., 1989). Постулируя «воображаемую логику» прежде всего как металогику, В. подчеркивает, что «воображаемая логика есть реализация логики понятий; воображаемый мир есть мир осуществленных понятий. Платон гипостазировал мир идей; такой мир был подчинен воображаемой логике». Логика В. выходит далеко за пределы только формально-логических проблем; она теснейшим образом взаимодействует с онтологическими и гносеологическими конструкциями рус. философии нач. 20 в. (в частности, с рус. гуссерлианством, учитывая его интерес к позиции познающего субъекта). Сразу же после своего появления работы В. вызвали некоторый интерес, однако он быстро спал. Обращение к логическим идеям В. в 1960—1980-е гг. вызвано созданием т.н. паранепротиворечивой логики — логики, в которой из логического противоречия не выводимо произвольное утверждение.
Воображаемая логика. Казань, 1911; Отчет приват-доцента по кафедре философии Импер. Казанского ун-та Н.А. Васильева о ходе его научных занятий за время с 1 июля 1911 г. по 1 июля 1912 г. // Науч. б-ка КГУ, ОРРК, рукоп. № 6217, Казань; Воображаемая логика. Избр. труды. М., 1989; Imaginary (non Aristotelian) logic // Atti dei V Congresso International di Filosofia. Napoli, 5—9 magio 1924. Napoli, 1925.
Смирнов В.А. Логические взгляды Н.А. Васильева // Очерки по истории логики в России. М., 1962; Аносова В.В. Паранепротиворечивые логики и логические идеи Н.А. Васильева // Философские проблемы модальной и интенсиональной логики. М., 1982; Бажанов В.А. Становление и развитие логических идей НА. Васильева // Философские науки. 1986. № 3; Arruda A.I. N.A. Vasil'ev: A forerunner of paraconsistent logic // Philosophia Naturalis. 1984. Vol. 21.
ВАСУБАНДХУ (санскр. Vasubandhu) — философ классического буддизма, последователь школы сарвастива-динов, обращенный, согласно тибетской традиции, своим старшим братом Асангой в махаяну и ставший одним из ведущих теоретиков буддийского идеализма йогачары-виджнянавады. Период творчества В. может быть определен в границах 4—5 вв. Всего буддийской традицией В. приписывается авторство 1000 произведений. В настоящее время за ним их признается 23: собственные трактаты (с автокомментариями), комментарии к сочинениям Асанги и комментарии к махаянским сутрам. Большинство из них не сохранилось на санскр. и дошло в кит. и тибетском переводах.
«Абхидхармакоша» («Сокровищница Абхидхармы»), которая дошла до нас во всех трех языковых версиях, содержит 613 стихов, сопровождаемых прозаическим автокомментарием в девяти разделах. Раздел! посвящен классификации точечно-динамических «атомов» бытия дхарм по типу 18 дхату («элементы») — шесть познавательных способностей (помимо пяти органов чувств также ум-манас), шесть их предметных сфер, шесть соответствующих им «сознаний», — но включает также более «экономные» классификации: пять групп-скандх («слои» телесности, ощущений, представлений, установок-санскар и сознания) и 12 аятан (все компоненты дхату за исключением шести «сознаний»). ВразделеП рассматриваются способности чувств, ментальные феномены, ментальные абстракции и различные виды причинно-следственных связей. Раздел III посвящен космографии, мировым регионам, населяющим их живым существам и их судьбам, раздел IV — действиям (карма), многообразию их благих и дурных разновидностей и их «плодам». Аффектам и их «следам» посвящен разделу а следующий, VI, — пути к «освобождению» и классам тех «совершенных», которые ему следуют. Предметы раздела VII — разновидности познания, их особенности и результаты, в разде-л е VIII классифицируются разновидности медитативной сосредоточенности и медитативные упражнения. Раздел IX посвящен опровержению учения буддийских «еретиков»-ватсипутриев.
К основным виджнянавадинским трактатам В. относится «Кармасиддхи-пракарана» («Трактат об установлении действия») — попытка совместить буддийское учение о всемгновенности сущего с допущением воздаяния за действия не только в близком, но и в отдаленном будущем, основоположным для учения о карме. В. обращается к концепции «аккумулированного сознания». Три малых стихотворных трактата образуют своеобразную «философскую трилогию». В «Двадцатистишье», «Тридцатистишье» и в «Видж-няптиматрасиддхи» («Установление учения [о том, что существует] только познание») разрабатывается основной тезис буддийского идеализма о презентации объектов в сознании как единственной реальности и отрицании объективности внешних вещей. Мир подобен сновидению, в коем являются феномены сознания, не имеющие независимой «опоры»; само происхождение «иллюзорной» дихотомии субъекта и объекта объясняется закономерностями в трансформациях сознания. В «Трисвабхаванирдеше» («Экспозиция трех природ») первый уровень реальности — воображаемый — соответствует объектам опыта, второй — «зависимый» — субъектам, третий — совершенный — «аккумулированному сознанию». Все три носят признаки и сущего и не-сущего: первый уровень онтологически неопределим; второй существует не так, как является; третий является не-сущим по отношению к любой дуальности.
Васубандху. Абхидхармакоша (Энциклопедия Абхидхармы). Разд. III Учение о мире. Пер. с санскр., введение, ком-мент, и историко-философское исследование Е.П. Островской и В.И. Рудого. СПб., 1994; Энциклопедия Абхидхармы, или Абхидхармакоша. Разд. I. Дхатунирдеша, или Учение о классах элементов. Разд. П. Индриянирдеша, или Учение о факторах доминирования в психике. Изд. подгот. В.И. Рудой и Е.П. Островская. М., 1998; Васубандху. Учение о карме. [Энциклопедия Абхидхармы. Разд. IV] Предисл., пер. с санскр. и коммент. Е.П. Островской и В.И. Рудого. СПб , 2000.
В.К. Шохин
ВАТТИМО (Vattimo) Джанни (р. 1936) — ит. философ, эстетик, представитель герменевтического варианта постмодернизма. В своих исследованиях опирается на Ф. Ницше, М. Хайдеггера, Х.Г. Гадамера, в эстетике испытывает влияние И. Канта и В. Беньямина.
В. полагает, что в области философии и эстетики наблюдается эрозия основополагающих принципов и понятий, и прежде всего «принципа реальности», понятий бытия, субъекта, истины, прекрасного, эстетического вкуса и т.д. Бытие становится «ослабленным», оно растворяется в языке, выступающем единственным бытием, которое еще может быть познано. Истина сегодня понимается не по позитивистской модели научного знания, но исходя из искусства и риторики: «Постсовременный опыт истины относится к эстетическому и риторическому порядку». Он считает, что организация постсовременного мира является технологической, а его сущность — эстетической. Филос. мышление, по мнению В., характеризуется тремя основными свойствами. Первое — оно является «мышлением наслаждения». Назначение философии вытекает из смысла герменевтики: воспоминание и переживание духовных форм прошлого, сопровождаемое наслаждением в эстетическом смысле слова. Основу философии составляет «этика благ, а не этика императивов», и такая этика становится, по сути, эстетикой. Второе — оно является «мышлением контаминации», что означает смешение различных опытов. Филос. мысль должна охватывать все формы языкового опыта, все виды прошлого и современного знания — от науки до знания, циркулирующего в массмедиа и на уровне здравого смысла. Такая многомерность и разнородность не позволяет философии считать себя неким фундаментом знания с претензией на метафизическую истину. Однако она может претендовать на обобщающие заключения, содержащие «слабую» истину. Наконец, третье — филос. мышление выступает сегодня как «размышление над техникой», поскольку последняя остается судьбоносной для постсовременной цивилизации. Философия при этом должна отказаться от стремления добраться до «последних основ современной жизни».
Les aventures de la difference. Paris, 1985; La fin de la modernite. Paris, 1987; La societe transparente. Paris, 1990.
ВВЕДЕНСКИЙ Александр Иванович (1856-1925) — философ, психолог, логик. Окончил историко-филологический факультет Петербургского ун-та; в 1884—1886 подготавливался к званию проф. в ун-тах Берлина, Лейпцига, Гейдельберга, слушал К. Фишера. С 1887 — приват-доцент Петербургского ун-та, через год защитил магистерскую диссертацию «Опыт построения теории материи на принципах критической философии» и занял кафедру философии. В различных высших учебных заведениях столицы читал лекции по логике, психологии и истории философии, вел семинары по И. Канту, Платону, Аристотелю. С 1898 — председатель Санкт-Петербургского филос. общества, активно издавал филос. литературу и занимался собственным филос. творчеством. В истории рус. философии В. можно считать одним из самых больших приверженцев философии Канта, что нашло отражение в таких работах, как «Логика как часть теории познания» (1909), «Психология без всякой метафизики» (1914). Решение центральных филос. проблем В. видел в кантовском научно-критическом агностицизме, отвергал возможность научной метафизики, т.е. познания бытия, но признавал метафизику как дело веры.
Собственное филос. учение В. называл логизм о м, обосновывая его на принципах кантовского априоризма, который трактовал в смысле необходимости исходных, недоказуемых в системе знания, но «заведомо годных для знания» суждений. Из господствовавшего в то время неокантианства наиболее близки В. были Г. Коген и В. Виндельбанд.
Среди философов учениками В. можно назвать СО. Грузенберга, И.И. Лапшина, И.О. Лосского, СИ. Поварнина, в филос. полемике с ним состояли Э.Л. Радлов, С.Н. Трубецкой, Н.Я. Грот, М.И. Каринский.
К вопросу о строении материи. СПб., 1890; О пределах и признаках одушевления. Новый психофизиологический закон в связи с вопросом о возможности метафизики. СПб., 1892; Судьбы философии в России. М., 1898; Философские очерки. СПб., 1901.
Водзинский Е.И. Русское неокантианство конца XIX — начала XX в. Л., 1966; Филиппов Л.И. Неокантианство в России // Кант и кантианцы: критические очерки одной философской традиции. М., 1978; Абрамов А.И. О русском кантианстве и неокантианстве в журнале «Логос» // Кант и философия в России. М., 1994.
ВДОВИНА Ирена Сергеевна (р. 1937) — специалист в области современной зарубежной философии и эстетики. Доктор филос. наук. Окончила филос. факультет МГУ (1962). С 1962 работает в Ин-те философии АН СССР (РАН), в настоящее время — ведущий научный сотрудник. Докторская диссертация «Французский персонализм» (1983). Специальным предметом исследования является фр. феноменологическо-экзистенциалистская философия: персонализм (Э. Мунье, Ж. Лакруа, М. Недонсель, Ж.М. Доменак и др.), феноменология (М. Мерло-Понти, Э. Левинас), феноменологическая герменевтика (П. Рикёр). В изучении фр. персонализма главное внимание В. уделяет проблеме личности, ее осуществлению в качестве субъекта исторической деятельности, разработке личностной проблематики в истории философии и ее персоналистической интерпретации, вопросам соотношения личности и общества, личности и культуры, личности и искусства, личностным идеалам и способам их осуществления. В феноменологических концепциях В. интересуют прежде всего идеи о межличностном общении, о взаимопонимании людей и возможностях ослабления конфликтных ситуаций, возникающих в обществе. Феноменологическая герменевтика исследуется В. как учение о многоплановости, многоаспектности и диалектичности человеческого существования и способах его целостного осмысления. Особое внимание уделяется вопросам взаимосвязанности традиций и новаторства в историческом развитии, взаимной дополнительности современных филос. подходов в анализе человека и истории.
В. — автор пер. с фр. яз.: Мунье Э. Персонализм. М., 1992; Он же. Надежда отчаявшихся. М., 1995; Левинас Э. Тотальность и бесконечное // Левинас Э. Избранное: Тотальность и бесконечное. М.; СПб., 2000; Мерло-Понти М. Знаки. М., 2001; Рикёр П. Герменевтика и психоанализ. Религия и вера. М., 1996.
Французский персонализм (критический очерк философского учения). М., 1977; Эстетика французского персонализма. М., 1981; Французский персонализм: 1932—1982. М., 1990; Исследуя человеческий опыт... // Рикёр П. Герменевтика. Этика. Политика. М., 1995; Морис Мерло-Понти: интерсубъективность и понятие феномена // История философии. М., 1997; Феноменология и эстетика Мориса Мерло-Понти // Мерло-Понти М. Знаки. М., 2001; Левинас Э., Рикёр П. История философии. Запад — Россия — Восток. Книга четвертая. М., 1999.
ВЁБЕР (Weber) Альфред (1868—1958) — нем. философ, социолог и теоретик культуры, экономист и политолог. Начав свою научную карьеру как экономист, исследователь проблем размещения нем. промышленности, В. переходит к проблемам философии и социологии культуры. Творчество В. во многом сложилось под влиянием А. Шопенгауэра, Ф. Ницше и О. Шпенглера, а также в контексте мировоззренческих расхождений и теоретических разногласий со своим братом, выдающимся нем. социологом — М. Вебером. Преподавал в Берлинском, Пражском (1904—1907) и Гейдельбергском (с 1907 и почти до своей смерти) ун-тах. После прихода к власти в Германии национал-социалистов В. отошел от преподавательской деятельности и целиком посвятил себя научным занятиям. В этот период были созданы важнейшие труды В. в области социологии культуры. В 1924 в Берлине был опубликован сб. его статей «Германия и кризис европейской культуры», в котором он подвел итоги своих многолетних размышлений о судьбе Европы после Первой мировой войны. В 1935 в Лейдене выходит главный труд В. «История культуры как культурсоциологии».
По мнению В., уже задолго до начала Первой мировой войны ясно обнаружились глубинные проблемы, порожденные 19-м столетием. Наряду с высоким совершенством его технических и интеллектуальных достижений, интенсивным становлением новых возможностей и форм деятельности, выявилась напряженность жизненного пространства, на котором все это создавалось. По мере того как материальное начало побеждало и борьба за его интересы приобретала решающее значение, исчезла вера в достижение гармоничного равновесия, и общая субстанция европейского духа начала расползаться и исчезать.
Выход из создавшегося положения В. видел в новой организации и восстановлении динамики европейского духа. Как это может произойти, ему еще не было вполне ясно. Прежде всего нужно понять внутреннее содержание того, что нужно отстаивать и восстанавливать. Мы должны знать, отмечает В., как в условиях по-новому организованной Европы мы используем ее духовный потенциал, на котором она до сих пор основывалась; как следует поступить с динамической энергией европеизма, его стремлением к бесконечности, с которым он появился на свет в облике германо-романской Европы. Невозможно и не нужно избавляться от этих динамических свойств европейской сущности, иначе жители Европы перестали бы быть европейцами, оставаться самими собой.
Европейцы могут сосуществовать друг с другом и с иными историческими общностями в новых условиях земного пространства и бытия только в том случае, если удастся установить приоритет духовного начала над внешними силами, при этом помня об открытых эпохой гармоничного развития Европы закономерностях и правилах уравновешивания сил, пусть даже способы применения и реализации этих закономерностей и правил окажутся иными. Главное — сделать духовное начало, то, что превыше всего, столь сильным, чтобы оно вновь направляло ход развития. Но это может произойти только тогда, когда европейцы сумеют обратить внутрь склонность к внешней экспансии, преобразовать стремление к бесконечности из внешнего во внутреннее свойство. Это не означает попытки превратиться из людей деятельных, активных в пустых мечтателей, отвлеченных метафизиков, тяготеющих к саморефлексии. Это поворот к углублению и непрерывному совершенствованию того, с чем каждый народ приходит в мир как духовная целостность и одновременно в своей культурной особенности.
Прояснить эти несколько абстрактные и, как вскоре выяснилось, неосуществимые прогнозы о выходе Европы из духовного кризиса помогает общая концепция социального развития В. В ней он выделяет три аспекта, или три сферы развития. Социальный процесс — это сфера социально-экономических отношений, область гос-ва и политики, в которых выражаются волевые и властные силы человека. Это сфера «реальной социологии», отражающей базисные процессы существования и развития общества. Цивилизационным процессом В. обозначает область науки и техники. Научно-техническая сфера транскультурна, ее достижения могут легко передаваться от одной культуры другой. Духовное ядро исторических и национальных форм жизни составляет культурная сфера. Это мир идей, символов, мифов, он индивидуален, неповторим по своей сущности. Сфера культуры развивается по непредсказуемым и неповторимым путям. Она суть эманация творческой воли, соединяющая людей с вечными и таинственными началами мирового бытия.
Именно состояние этого духовного ядра вызывает у В. тревогу. Экономика, политика и инструментальный разум цивилизации заслонили и отвратили людей от культурного движения, в результате чего европейское общество сбилось с предназначенного ему пути. Соответственно и выход из кризиса В. предлагает искать в обновлении, новом понимании издавна присущей европейцам культурной идеи.
Германия и кризис европейской культуры // Культурология. XX век. Антология. М., 1995; Избр.: Кризис европейской культуры. СПб., 1998; Religion und Kultur. Berlin, 1912; Die Krise des modernen Staatsgedankens in Europa. Bern, 1925; Ideen zur Staats und Kultursociologie. Karlsruhe, 1927; Kulturgeschichte als Kultursoziologie. Leiden, 1935; Prinzipien der Geschichts und Kultursoziologie. Leiden, 1951; Abschied von der bisherengen Geschichte: Uberwindung des Nihilismus. Bern, 1946; Der dritte oder der vierte Mensch: Vom Sinn des geschichtlichen Daseins? Munchen, 1953; Deushland und die europaische Kulturkrise. Berlin, 1994.
Сидорина Т.Ю. Человечество между гибелью и процветанием: философия кризиса в XX веке. М., 1997; Давыдов Ю.Н. Альфред Вебер и его культурсоциологическое видение истории // Вебер А. Избр.: Кризис европейской культуры. СПб., 1998; Eckert R. Kultur, Zivilization und Gesellschaft: Die Geschichtstheorie Alfred Webers. Tubingen, 1990.
Т.Ю. Сидорина
ВЕБЕР (Weber) Макс (1864—1920) — нем. социолог, философ, историк, один из основоположников социологии 20 в. Можно выделить четыре аспекта его многообразной научной деятельности: проблемы методологии исторического и социологического познания (теория «идеальной типологии»); исторические работы (исследование производственных отношений в сельском хозяйстве античности, общая история экономики и т.д.); социологические работы о религии (сравнительный анализ религий, влияние протестантской этики на развитие капитализма); исследование фундаментальных проблем теоретической социологии (социология политики, проблема власти, типы рациональности в связи с типами хозяйствования и т.д.).
Большое влияние на В. оказали философия ценностей Г. Риккерта и учение о понимании В. Дильтея. Теория «идеальной типологии» В., созданная в полемике с марксизмом, была призвана опровергнуть идею о наличии объективных законов исторического развития. Понятию закона В. противопоставлял понятие идеального типа. Идеальный тип восходит к категории понимания, поскольку он является совокупностью осмысленных связей к.-л. исторической целостности или последовательности событий. Идеальный тип — это способ упорядочения эмпирического материала, это определенного рода методологическая утопия, позволяющая исследователю разобраться в хаосе реальных событий и фактов. «Капитализм» или «феодализм» являются лишь идеальными типами, а не объективными фактическими отношениями. С помощью идеально-типологической конструкции социальный или исторический материал выступает более осмысленным и понятным, чем он был в опыте реальной жизни.
Идеально-типологический подход В. распространял и на понятие власти. С его т. зр., в истории существовали три типа власти: легитимная (власть монарха), харизматическая (власть сильной личности) и бюрократическая (власть аппарата). В. первым описал и проанализировал феномен бюрократии и ее роль в современном обществе. Бюрократия — это машина, составленная из людей, работающая строго рационально, машина безличная и анонимная, с которой невозможно бороться и действие которой пронизывает все общество сверху донизу: школа, церковь, армия, государственное управление, производство — все структурировано, все расчленено на определенные функции, каждый человек является винтиком этой машины и безболезненно может быть заменен. Бюрократия существовала и в Др. Египте, и в Китае, но только в Европе после промышленной революции она получила всеохватывающее значение и место. Бюрократия — самая эффективная форма управления, потому что бюрократ — это человек, подавивший в себе все человеческие качества (любовь, ненависть, зависть) и руководствующийся только интересами дела. И в то же время бюрократия — самая опасная форма власти, ибо она имеет тенденцию к неограниченному расширению, к тому, что она рано или поздно начинает работать на себя, а не на общество.
В. различал два типа рациональности: материальную и формальную рациональность. Люди ставят перед собой цели и пытаются выработать рациональные методы их достижения. Но очень часто рациональные методы пытаются применить к определенным фундаментальным идеям — напр., к идеям социальной справедливости, гуманизма. Рационально устроенное капиталистическое хозяйство часто вступает в противоречие с такими идеями — гуманизм несовместим с бюрократической функциональностью члена управленческой машины, социальная справедливость — с эксплуатацией. Там, где социальная структура ориентирована на подобные идеи, она руководствуется, по В., материальной рациональностью. Формальная рациональность — это специфически зап. достижение, именно она позволяет достичь эффективной производительности, лежит в основе массового производства, отлаживает автоматический механизм рынка, и т.д. Только Западу известна нигде более не существовавшая рациональная капиталистическая организация свободного труда. Рациональная наука, рациональная двойная бухгалтерия, рациональная коммерциализация труда, точная калькуляция — все это завоевания зап. цивилизации, которые стали возможны с появлением специфического типа поведения, в огромной степени вызванного к жизни протестантизмом. Сочетание стремлений к прибыли и к рациональной организации труда только один раз возникло в истории. Протестантизм объявил стремление к прибыли и честный труд основными благами человека и тем самым стимулировал развитие капитализма. Капитализм в виде рыночной экономики руководствуется только формальной рациональностью — здесь существуют неограниченная борьба между автономными экономическими группами, денежная экономика, в которой цены, издержки и заработная плата рационально рассчитываются, ведется борьба против монополий, которые вносят неэкономические и, следовательно, иррациональные интересы в экономику, имеются «формальная свобода труда», отделение работников от средств производства. В. утверждал, что капитализм как формально-рациональная организация общества бесконечно выше всех известных форм организации.
В противоположность этому социалистическая экономика сталкивается с серьезными проблемами в результате фундаментального противоречия между формальной и материальной рациональностью. В социализме развитие больше определяется идеологией, нежели экономикой, а идеология — это иррациональная сила. Это противоречие приведет к тому, писал В., что в социалистических странах гос-во не сможет прокормить своих подданных, поскольку там нет и не может быть эффективно работающей экономики.
Когда началась революция в России, В. выучил рус. язык, чтобы следить по газетам за развитием событий, и, анализируя итоги революции, сделал вывод о том, что к власти в России пришли не рабочие и крестьяне, а служащие, что там установилась не диктатура пролетариата, а диктатура бюрократии, которая, будучи никак не сдерживаема частной собственностью, может достигнуть неслыханных размеров, превратив всех граждан общества в некое подобие феллахов др.-егип. гос-ва.
Избр. Образ общества. (Лики культуры). М., 1994; Gesammelte Aufsatze zur Wissenschaftlehre. Tubingen, 1951; Sociolo-gie — Wfeltgeschichtliche Analysen — Polirik. Stuttgart, 1956; Wirtshaft und Gesellschaft. Koln; Berlin, 1964.
В.Д. Губин
«ВЕДАНТА-СУТРА» (санскр. Vedantasutram) — основоположный текст школ веданты, приписываемый Бадараяне, который, скорее всего, был лишь одним из авторитетов общей традиции миманса-веданты. Др. названия — «Брахма-сутра», «Шариракамиманса-сутра». Кодификация «В.» решала три основные задачи ранних ведантистов: обособиться от мимансаков, унифицировать доктрины собственных школ и создать «общую платформу» по отношению к внешним оппонентам. Полемика с буддийским идеализмом позволяет датировать завершающую редакцию текста 3—4 вв. Материал «В.» (среднее число сутр — 555) распределен по четырем разделам, каждый из которых делится на две главы, в которых представлена преимущественно гностическая экзегеза — попытка гармонизировать далеко не единообразные мировоззренческие конструкты Упанишад и взгляды самих экзегетов. Собственно филос. материал представлен аксиоматическим введением в текст и многочисленными полемическими пассажами.
Согласно вводным сутрам I раздела: «Теперь — изыскание на предмет Брахмана. [Брахман — это то], из чего рождение и прочие [состояния] этого [мира]. Ввиду того, что шастра — источник [знания о Брахмане]. Последнее же — ввиду связанности [между ведийскими речениями]». Здесь задаются пять исходных пунктов всей будущей систематизации материала: 1) предмет веданты — Брахман (чем она обособляется от мимансы, предмет которой дхарма); 2) характеристика этого предмета; 3) выявление источника его познания — определенные тексты; 4) обоснование его приоритетности и 5) программа работы с ним (через выявление в каждом частном случае гармонии ведийских текстов). Тут же начинается полемика с санкхья-иками, предлагавшими в качестве причины мира Первоматерию (Пракрита), и их доктрина характеризуется как чисто рационалистическая, не санкционированная ведийским авторитетом. Раздел завершается утверждением, что Брахман есть не только действующая, но и материальная причина мира. Основные полемические блоки представлены во II разделе. В продолжающейся полемике с санкхьяиками (учение йоги несостоятельно, поскольку базируется на сан-кхье) составитель «В.» отвечает на возражения оппонентов в связи с тем, что Брахман — мировое сознание — не может быть причиной эмпирического (в т.ч. материального) мира ввиду их разноприродности: следствия отличаются от своих причин, даже будучи «заложенными» в них. Доктрина же санкхьяиков несостоятельна потому, что их бессознательная по определению Первоматерия не может иметь «дизайна». На возражения атеиста, что Брахман не может быть создателем мира за отсутствием у него мотивировок для этого, он возражает, что миросозидание есть для Брахмана «бескорыстная» игра. Критике подвергается и атомизм вайшешиков: переход от непротяженных атомов к «молекулярным» образованиям и от них — к протяженным телам нелогичен и необъясним. Буддийская теория мгновенности равнозначна признанию произведения чего-то из ничего. Основной аргумент против буддийского отрицания Атмана связан с обращением к феномену памяти. Основной же тезис буддийских идеалистов, по которому внешние предметы за пределами «форм» сознания не существуют, несостоятелен, поскольку ментальные «следы» с необходимостью требуют предшествующих контактов субъекта с реальными объектами. Критике подвергаются и два джайнских основоположения: доктрина контекстной предикации отрицает идентичность вещей, а учение о соразмерности души телу — неизменность Атмана. Составителя «В.» не устраивают ни шиваитская трактовка Божества как лишь инструментальной причины мира, ни вишнуитское учение о его манифестациях. С «неортодоксальным» ведантистом он расходится по вопросу о «размерах» Атмана, который, по его мнению, не может быть атомарен. Атман является не только сознательным по самой природе, но и агентом действия. «В.», однако, еще не отождествляет Атмана и Брахмана (как последующая адвайта-веданта): первый мыслится частицей второго, а также его отражением. Вместе с тем различия в состояниях и судьбах людей объясняются аналогиями с различными отражениями единого света в разной среде. В вопросе о причине сансары (III раздел) «В.» допускает обе альтернативные т.зр. ведантистов, заявляя, что будущее воплощение коренится как в «остаточной карме», так и в поведении в данной жизни. Основная характеристика Брахмана — его «бесформенность», лишенность любых характеристик за исключением той, что его природой является сознание. Вразделе IV составитель «В.» разрешает дискуссию между Джаймини и Бадараяной, из которых первый считал, что для достижения высшего блага необходимо совершение обрядов, а второй — что только истинное знание. Принимая вторую т.зр., он весьма «деликатно» обходится и с первой. По др. предмету дискуссий — существуют или не существуют тело и познавательные способности у приближающегося к миру Брахмы — составитель «В.» допускает в различных контекстах обе взаимоотрицающие позиции.
К «В.» как к высшему авторитету апеллировал и лидер школы адвайта-веданты Шанкара и основатели всех оппозиционных ей течений веданты. Потому все они (и некоторые из их ближайших последователей) составляли полные или, по крайней мере, частичные комментарии к тексту.
Badarayana. The Brahma Sutra. London, 1960.
В.К. Шохин
ВЕДЫ (санскр. veda — знание) — обозначение сакральной и начальной текстовой традиции инд. культуры, включающей: 1) собрание священных гимнов, жреческих и магических формул (мантры); 2) экзегетические тексты Брахман («истолкование Брахмана» — значения обрядовых действий, а также сопровождающих их мантр), Араньяк («лесные книги», предназначенные для дополнительного и «тайного» истолкования ритуала), Упанишад — эзотерическую интерпретацию реалий предыдущих текстов в контексте посвящения адепта в мистерию «сокровенного знания»; 3) руководства для работы жреческих школ со священным языком и обрядом в виде дисциплин, именуемых веданги («члены Вед») — фонетика, грамматика, этимология, просодия, ритуаловедение и астрономия. Преимущественно В. понимаются в значениях (1) и (2): указанные руководства и связанные с ними шраута-, грихья- и дхарма-сутры относятся к разряду текстов смрити (букв. — память или предание), тогда как четыре первых класса текстов — к наиболее авторитетной группе, шрути.
Тексты В. складывались длительно и постепенно, и их изустная трансляция в различных местностях, различными кланами поэтов-жрецов, а затем жреческими «традициями» и «школами» заняла не одну историческую эпоху. Основной вектор трансмиссии священной ведийской литературы — поэтапная кодификация жреческими «традициями» и «школами» текстов священных гимнов и формул, на завершающей стадии которой к ним «подключались» указанные классы экзегетических памятников. Самыми древними собраниями гимнов и священных формул были Ригведа — «Веда гимнов» (дошла до нас в одной редакции) и Атхарваведа — «Веда заговоров» (в двух редакциях). Более поздними по материалу можно считать собрания Самаведы — «Веда напевов» (преимущественно приспособленные к особой рецитации гимны Ригведы) и Яджурведы — «Веда формул жертвоприношения» в двух основных версиях: Черная Яджурведа (четыре основные редакции) содержит наряду с названными формулами также и истолкования; Белая Яджурведа (две редакции) — только формулы. С Ригведой соотносятся тексты Брахман, Араньяк и Упани-шад под названием «Айтарея» и «Каушитаки»; с Сама-ведой — «Панчавинша-» и «Джайминия-брахмана», «Араньяка-самхита» и «Джайминия-упанишад-брахмана-араньяка», «Чхандогья-» и «Кена-упанишада»; с Черной Яджурведой — Брахманы, Араньяки и Упани-шады «Катха» и «Тайттирия», также «Шветашватара-», «Майтри-» и «Маханараяна-упанишада»; с Белой Яджурведой — Брахмана и Араньяка «Шатапатха» и «Брихадараньяка-» и «Иша-упанишада»; с Атхарваведой (которая получила статус В. позднее, чем предыдущие) — «Гопатха-брахмана», а также «Мундака-», «Прашна-», «Мандукья-упанишада» и множество поздних Упанишад. В ряде случаев Упанишады действительно входят в состав Араньяк соответствующей В., как те — в состав соответствующих Брахман, в других — связь между этими текстами в рамках каждой В. обоснована единством предания соответствующих жреческих школ, а иногда (как в случае с Упанишада-ми «Атхарваведы») является изобретением кодификаторов.
Датировка памятников корпуса В., за отсутствием внешних источников, крайне осложнена. Признанным считается, что: 1) собрание гимнов Ригведы было кодифицировано приблизительно к нач. I тыс. до н.э.; 2) Самаведа, Яджурведа и Атхарваведа, а также Брахманы (за исключением «Гопатхи») и Араньяки были более или менее поэтапно кодифицированы в течение пер. пол. I тыс. до н.э.; 3) Упанишады «Брихадараньяка», «Чхандогья», «Айтарея», «Каушитаки», «Тайттирия», а также, возможно, «Иша» и «Кена» были оформлены до 5 в. до н.э. — шраманского периода.
Материал В., еще не обнаруживающий собственно теоретической рефлексии над мировоззренческими проблемами и понятиями, которые составляют признаки философии (см.: Индийская философия), содержит лишь «среду» генерации самих этих проблем и понятий. В космогонических гимнах Ригведы (преимущественно более поздних I и X книг-мандал) ставятся вопросы о происхождении мира из «сущего» и «не-сущего», об исходном «материале» космоса и демиурге, ответственном за его формирование, о Речи как созидательном начале мироздания, о соотношении Единого и множественности его манифестаций. В Атхарваведе рассматриваются также структура микрокосма, идея космической опоры (скамбха), дыхание как микро- и макрокосмическая сила (прана), время как движущее начало сущего (кала), Священное Слово-Брахман. В Брахманах, экзегеза которых построена на весьма замысловатых корреляциях элементов жертвоприношения, человека и мироздания, выявляются, помимо названного, соотносительные приоритеты слова и мысли, первоначало мира — в виде как натуральных феноменов, так и мысли, выясняется, что лежит у истоков мироздания — сущее или несущее; здесь же начало знаменитой идентификации ядра микрокосма с мировым первоначалом — Атмана и Брахмана. В Араньяках прочерчиваются корреляции органов человека, соответствующих способностей и феноменов природного мира, представление об Атма-не как достигающем все большей «чистоты» сообразно с иерархией живых существ. Наконец, в «добуддийских» Упанишадах в многообразных контекстах рассматриваются Атман, Брахман и Пуруша — жизнеобразующие начала мира и индивида, пять жизненных дыханий-пран, состояния сознания в бодрствовании, сне и глубоком сне, способности чувств и действий (индрии), ум-манас и распознавание-виджняна, и фиксируются наблюдения в связи с механизмом познавательного процесса. Знаменитые «великие речения» Упанишад: «Я есмь Брахман», «Тот Атман есть поистине Брахман», «То еси ты» предназначались, по всей вероятности, для медитативной интериоризации адептом эзотерических жреческих школ переданной ему тайной истины, тогда как формула «Кто поистине знает того высшего Брахмана, [сам] становится Брахманом» означала «программу» инициации в мистерию тайнознания. Атман-Брахман — непостижимое единство, поскольку «нельзя познать познающего», которое определяется поэтому через отрицания: «не то, не то...». В Упанишадах впервые формулируется т.н. закон кармы, устанавливающий причинные отношения между поведением и знанием человека в настоящем и его реинкарнацией в будущем, а также учение о сансаре — круге перевоплощений индивида в результате действия «закона кармы» и об освобождении знающего, в результате искоренения аффектированного сознания, из круга сансары — мокша. Однако говорить о единой доктрине Упанишад, отражающих значительные расхождения учительских традиций, весьма затруднительно. «Послебуддийские» Упанишады отражают мировоззрение санкхьи, йоги, буддизма, поздние «ведантийские» — веданты.
Брихадараньяка-упанишада. М., 1964; Чхандогья-упанишада. М., 1965; Упанишады. М., 1967; Атхарваведа. Избр. М., 1976; Ригведа. Мандалы 1—IV. Изд. подгот. Т.Я. Елизаренкова. М., 1989; Ригведа. Мандалы V—VIII. Изд. подгот. Т.Я. Елизаренкова. М., 1995; Ригведа. Мандалы IX—X. Изд. подгот. Т.Я. Елизаренкова. М., 1999.
В.К. Шохин
ВЕНСКИЙ КРУЖОК — группа философов и ученых, сформировавшаяся в 1922 и ставшая идейным центром философии неопозитивизма. Организатором и руководителем кружка был проф. кафедры натуральной философии Венского ун-та М. Шлик. В кружок входили Р. Карнап, О. Нейрат, Г. Фейгль, Э. Цильзель, В. Крафт и др. Члены кружка установили тесные связи с представителями львовско-варшавской школы (К. Айдукевич, Я. Лукасевич, А. Тарский), а также с Берлинским обществом эмпирической философии (Г. Рейхенбах, К. Гемпель, В. Дубислав и др.). В 1929 на конференции в Праге Нейрат от имени кружка выступил с манифестом «Научное понимание мира. Венский кружок», в котором были сформулированы основные принципы неопозитивизма. В Манифесте были указаны те направления филос. и научной мысли, продолжателями которых считали себя члены кружка: «1. Позитивизм и эмпиризм: Юм, Просвещение, Конт, Милль, Авенариус, Мах; 2. Основания, цели и методы эмпирического исследования: Гельмгольц, Риман, Мах, Пуанкаре, Энрике, Дюэм, Больцман, Эйнштейн; 3. Логистика и ее применение к действительности: Лейбниц, Пеано, Фреге, Шредер, Рассел, Уайтхед, Витгенштейн; 4. Аксиоматика: Пеано, Вайлати, Гильберт; 5. Эвдемонизм и позитивистская социология: Эпикур, Юм, Бентам, Милль, Конт, Фейербах, Маркс, Спенсер, Мюллер-Лиер, Попер-Линкеус, Карл Менгер (отец)». С 1930 по 1940 В.к. издавал жур. «Erkenntnis» и организовал ряд международных конгрессов по философии науки. С 1938 стала выходить «Энциклопедия унифицированной науки», работа над которой велась в основном членами кружка и их единомышленниками в др. странах. Агрессивная политика фашистской Германии и Вторая мировая война оборвали деятельность В.к.
В 1936 был убит руководитель кружка Шлик. В том же году идейный лидер кружка Карнап уехал в Чикаго. Постепенно члены В.к. и их соратники из Германии, Чехословакии, Польши эмигрировали в Англию и США. Хотя кружок прекратил свое существование, его представители создали в эмиграции -— в Великобритании, США, в Скандинавских странах — значительное число центров и школ, в которых продолжалась разработка филос. концепции В.к. Эта концепция опиралась, в основном, на идеи «Логико-философского трактата» Л. Витгенштейна. Последний полагал, что реальность устроена так же, как формальный язык логики: имеются «атомарные» предложения, из которых с помощью логических связок, кванторов и операторов образуются сложные, «молекулярные» предложения. Всякое молекулярное предложение может быть разложено на составляющие его атомарные предложения. Члены В.к. восприняли эту идею и решили, что и язык науки имеет такую же структуру. Задача заключается в том, чтобы выделить в науке слой наиболее простых — протокольных, как называли их члены кружка, — предложений и показать, каким образом к ним можно свести все остальные научные предложения. Поскольку протокольные предложения несомненно истинны, постольку и все др. предложения языка науки оказываются несомненно истинными. Так научное знание получило бы эмпирическое обоснование. Этот план оказался утопией.
В историю философии В.к. вошел как создатель одного из наиболее влиятельных направлений в философии 20 в. — неопозитивизма. Представители кружка широко использовали аппарат математической логики для точной формулировки и решения филос. проблем, для логического анализа языка науки и структуры научного знания, для точного описания процедур проверки, подтверждения и опровержения научных теорий. При этом ими были получены результаты, которые не устарели до сих пор и служат основой логико-методологического анализа научного знания. Они и в философии стремились к научной строгости и точности, поэтому объявили большую часть традиционной философии бессмысленной. За это их воззрения часто подвергались справедливой критике. Тем не менее, решительное противостояние В.к. всем формам иррационализма, неприятие бессодержательных филос. спекуляций, стремление к ясности и точности — все это обеспечило ему почетное место в истории философии 20 в.
Швырев B.C. Неопозитивизм и проблема эмпирического обоснования науки. М., 1966; Никифоров А.Л. Философия науки: история и методология. М., 1998; Kraft V. The Viena Cirkle. The Origin of Neo-Positivism. New York, 1953.
ВЕРА — глубокое, искреннее, пронизанное эмоциями принятие какого-то положения или представления, иногда предполагающее определенные рациональные основания, но обычно обходящееся без них. В. позволяет признавать некоторые утверждения достоверными и доказанными без критики и обсуждения.
Своей непосредственной очевидностью и нерасчлененностью ведущего к ней пути В. близка интуиции. Как и интуиция, В. субъективна. В разные эпохи предметом искренней В. были диаметрально противоположные воззрения: то, во что когда-то свято веровали все, спустя время большинству представлялось уже наивным предрассудком. В. затрагивает не только разум, но и эмоции; нередко она захватывает всю душу и означает не только интеллектуальную убежденность, но и психологическую расположенность. В отличие от В. интуиция, даже когда она является наглядно-содержательной, затрагивает только разум. Если интуиция — это непосредственное усмотрение истины и добра, то В. — непосредственное тяготение к тому, что представляется истиной или добром; интуиция — способ открытия нового содержания, В. — способ удержания такого содержания в душе и разуме.
Принятие каких-то положений или представлений является функцией не только разума, но и др. сторон духовной жизни человека. Поэтому основания принятия идей и представлений достаточно сложны, а нередко и просто противоречивы. Иногда намечается следующая цепочка разных модусов принятия, определяемая двумя основными факторами — степенью обоснованности рассматриваемых идей или представлений и психологической расположенностью к ним: знание — убеждение — вера — безразличие — неверие — сомнение — заблуждение. Противоположностью знания является здесь заблуждение, противоположностью убеждения — сомнение, противоположностью В. — неверие; модусы возрастающего принятия идей или представлений — В., убеждение, знание; модусы возрастающего неприятия — отсутствие В., сомнение и заблуждение; нейтральное отношение (безразличие) означает отсутствие как В., так и неверия в рассматриваемое положение, равнодушие к нему. Данная цепочка, небесполезная в отдельных случаях, вызывает, однако, серьезные возражения, вызванные в первую очередь сложностью отношений между В. и знанием. В. может быть не только первым шагом на пути к обоснованному знанию, но и шагом, уводящим от знания и препятствующим его достижению.
В зависимости от способа, каким оправдывается В., различают рациональную В., предполагающую некоторые основания для своего принятия, и нерациональную В., в случае которой сам факт В. считается достаточным для ее оправдания. Самодостаточную В. иногда называют «слепой». Напр., религиозная В. в чудо не требует к.-л. обоснования чуда, помимо самого акта В. в него. Ни рациональная, ни тем более нерациональная В. не гарантирует истины. Напр., если кто-то твердо верит в существование внеземных цивилизаций, то отсюда не вытекает, что они действительно есть.
Иногда знание определяется как оправданная, истинная В.: человек знает какое-то положение, если он верит в это положение, и оно является в этом случае истинным. Данным определением знание сводится к В. и истине, но вряд ли это делает понятие знания более ясным. К тому же знание нередко абстрактно и лишено того эмоционального накала, который всегда характерен для В. Ближе к В. стоит убеждение, которое всегда подкрепляется определенными чувствами субъекта. «Как всякое интеллектуальное действие, искреннее утверждение несет в себе также и эмоциональную нагрузку. С его помощью мы стараемся уверить, убедить тех, кому мы адресуем речь» (М. Полани).
Соотношение знания и убеждения, с одной стороны, и В. — с другой, во многом неясно из-за их связи с разными плоскостями духовной жизни. Очевидно лишь, что знание, убеждение и В. существенно переплетены, могут взаимно поддерживать друг друга, и разделение их и отнесение к разным сторонам единой человеческой духовной жизни может быть только временным и условным.
Предположения не становятся частью науки до тех пор, пока их кто-нибудь не выскажет с убеждением и не заставит в них поверить. В. стоит не только за отдельными положениями, но и за целостными концепциями или теориями. Основные трудности их сравнения и выбора между ними вызваны чаще всего разными верованиями, стоящими за ними. Разные системы В. используют понятия, между которыми невозможно установить обычные логические отношения; такие системы заставляют своих сторонников видеть вещи по-разному и предполагают разные методы обоснования и оценки выдвигаемых положений. Этими чертами характеризуются и отношения между старой и приходящей ей на смену новой теорией, в силу чего переход от признания одной теории к признанию другой аналогичен «акту обращения» в новую В. и не может быть осуществлен шаг за шагом на основе логики и нейтрального опыта. Как показывает история науки, этот переход происходит сразу, хотя не обязательно в один прием, или не происходит вообще при жизни современников.
Определенная система верований лежит в основе не только определенных теорий, но и самой науки в целом. Эта система задает предпосылки научного теоретизирования и определяет то, что отличает научное мышление от идеологического, утопического или художественного мышления. Наука соответствует предметной противопоставленности всего присутствующего потому, пишет М. Хайдеггер, что она со своей стороны в качестве теории собственно и доводит действительное до предметного противостояния; «наука устанавливает действительное; «то, что существует» — напр., природа, человек, история, язык — выступает как действительное в его предметной противопоставленности и что тем самым наука оказывается теорией, фиксирующей действительное и устанавливающей его в предметном статусе, для средневекового человека было бы таким же странным, как для греческого мышления — сбивающим с толку». Совокупность мыслительных предпосылок науки размыта, значительная их часть носит характер неявного знания. Этим прежде всего объясняется то, что науку трудно сколь-нибудь однозначно отграничить от того, что наукой не является, и определить научный метод исчерпывающим перечнем правил.
Важное значение В. придает филос. герменевтика, считающая ее, наряду с традицией, авторитетом, здравым смыслом и вкусом, одной из основ человеческого существования.
Аргумент к В. относится к аргументации контекстуальной, убедительность которой зависит от аудитории. Такой аргумент представляется естественным и веским, как правило, лишь тем, кто разделяет соответствующую систему В. или склоняется к ее принятию. Др. аргумент к В. может казаться субъективным или даже пустым, поскольку верить можно в самые нелепые утверждения. Вместе с тем в ситуации радикального инакомыслия, непримиримого «разноверия» аргумент к В. может оказываться едва ли не единственным. Если рассуждения и доводы бессильны, выражение твердой, неотступной В. может со временем сыграть какую-то роль. Аргумент к В. не так редок, как это иногда представляется. Он встречается в науке, особенно в периоды ее кризисов. Он неизбежен при обсуждении многих вопросов, напр. вопроса о будущем человечества или вопроса о предпосылках научного мышления. Этот аргумент обычен в общении людей, придерживающихся какой-то общей системы В.
Аргумент к В. был основательно скомпрометирован в Средние века противопоставлением религиозной В. разуму, убеждением, что «конкретная реальность» В. стоит выше «абстрактных истин умозрения». Фил ос. герменевтика подчеркнула неустранимость аргумента к В. при обсуждении проблем, касающихся жизни и деятельности человека.
Кун Т. Структура научных революций. М., 1975; Полани М. Личностное знание. М., 1985; Гадамер Х.Г. Истина и метод. М., 1988; Хайдеггер М. Наука и осмысление // Хайдеггер М. Время и бытие. М., 1993; Витгенштейн Л. О достоверности // Философские работы. М., 1994. Ч. 1; Ивин А.А. Теория аргументации. М., 2000.
А.А. Ивин
ВЕРА В СВЕРХЪЕСТЕСТВЕННОЕ — лежащее в основе любой религии убеждение в реальном существовании каких-то высших сил, таинственных и необъяснимых начал всего сущего. Психофизиологические и антропологические исследования первобытных популяций дают достаточно веские основания предполагать, что для человечества как вида весьма болезненным по своим последствиям оказалось обретение самосознания. Смутное осознание собственного Я, пусть еще и весьма слабо дифференцированного, не могло не сопровождаться осознанием отрицательных эмоций — чувства страха, тревоги, тоски, отсутствия безопасности, предчувствия смерти и т.д., — которые в человеческом организме обычно сопряжены с глубокими вегетативными (эндокринными, секреторными, сердечными и т.п.) и тоническими (спазмы, дрожь, расслабление и т.д.) изменениями. Последствия перманентного эмоционального перенапряжения, гнетущего состояния диффузного страха и др. отрицательных эмоций — это не только нестабильность психики и нарушение психосоциального «порядка», но и, как следствие, непосредственная угроза физическому здоровью и жизни первобытных людей. Осознав свою неповторимость и смертность, люди были вынуждены выработать какую-то новую для себя адаптивную реакцию, новую форму психологической защиты, которая блокировала бы доступ к сознанию отрицательных эмоций. Решение этой проблемы не могло ограничиться лишь их подавлением и вытеснением, т.к. без соответствующей переориентации не устраняется эмоциональное перенапряжение и невозможно выйти из состояния психологического дискомфорта. Поскольку в основе наших адаптивных реакций всегда лежат положительные и отрицательные эмоции (эти реакции сопряжены с процессами возбуждения), то для стабилизации психики древних гоминид, для установления психосоциального порядка в первобытных коллективах, по-видимому, был крайне необходим какой-то постоянный и притом общий для всех индивидов источник положительных эмоций. Само обретение В. в с, скорее всего, носило преимущественно неосознанный, инстинктивный характер. Однако в дальнейшем порожденная этой верой своего рода допинговая зависимость, вероятно, оказалась одним из факторов, который через механизмы естественного отбора способствовал значительному ускорению темпов когнитивной эволюции отдельных первобытных популяций — развитию способности к пониманию и росту самосознания, расширению сферы сознательного информационного контроля окружающей среды и т.д. Благодаря появившейся вере в существование каких-то высших сил и начал, от содействия которых зависят жизнь и благополучие человека, у первобытных людей постепенно сформировалась внутренняя психофизиологическая потребность наполнить новым сокровенным смыслом свои осознаваемые восприятия, мысли и воспоминания, а кроме того, и неотделимые от них (в силу магии образа) объекты и события.
Трудно переоценить значение самого факта возникновения древнейших религиозных форм миропонимания для последующей когнитивной и культурной эволюции человечества: ведь одновременно с первым примитивным культом неандертальцев зародились и какие-то рудименты «социального сознания» и культуры. До появления письменности сакрализация (превращение в священное), по сути дела, оставалась единственным средством закрепления в коллективной памяти важной для выживания людей культурной информации.
Хотя роль религиозных представлений на протяжении истории человечества существенно менялась, для многих людей В. в с. остается источником положительных эмоций и выполняет функцию психологической защиты.
ВЕРИФИКАЦИЯ (от лат. verificatio — доказательство, подтверждение) — установление истинности или эмпирической осмысленности научных утверждений.
Этот термин получил широкое распространение в связи с неопозитивистской программой эмпирического обоснования науки. С т.зр. неопозитивизма, эмпирический базис науки образуют абсолютно достоверные протокольные предложения, выражающие «чистый» чувственный опыт субъекта. Лишь те предложения науки истинны и осмысленны, которые могут быть верифицированы, т.е. сведены к протокольным предложениям. Задача логического анализа науки заключается в том, чтобы, с одной стороны, связать научные утверждения с протокольными предложениями и обеспечить науке прочный эмпирический базис, а с др. стороны — очистить язык науки от неверифицируемых, следовательно, бессмысленных предложений. При осуществлении этой программы встали две главные проблемы: выяснение природы протокольных предложений и разработка процедур В. Попытки неопозитивистов решить эти проблемы привели их к новому пониманию эмпирического языка — как языка, фиксирующего факты и результаты наблюдений и экспериментов, и к признанию косвенной верифицируемости: лишь небольшое число научных предложений должно быть непосредственно сводимо к протокольным, все остальные предложения верифицируются косвенно — благодаря их логической связи с непосредственно верифицируемыми предложениями.
В современной философии науки термин В. употребляется редко, причем в самом широком смысле: верифицировать некоторое предложение или теорию — значит как-то (прямо или косвенно) подтвердить ее с помощью эмпирических процедур — наблюдения или эксперимента.
Никифоров А.Л. Философия науки: история и методология. М., 1998; Carnap R. Testability and Meaning // Philosophy of Science. 1937. Vol. 4.
ВЕРНАДСКИЙ Владимир Иванович (1863—1945) — естествоиспытатель и мыслитель, один из основоположников геохимии, радиогеологии, генетической минералогии, создатель биогеохимии, учения о биосфере и ее переходе в ноосферу. Окончил естественное отделение Петербургского ун-та. Работал в музеях Парижа, Лондона, Мюнхена. С 1890 по 1911 преподает на кафедре минералогии в Московском ун-те, где складывается его научная школа. В 1911 переезжает в Петербург и работает в Российской академии наук. В годы Первой мировой войны (1915) возглавляет постоянную комиссию при АН по изучению естественных производительных сил России (КЕПС). В 1917—1920 участвует в создании Украинской АН и избирается ее первым президентом. По возвращении в Петроград исполняет обязанности директора Геологического и Минералогического музеев, председателя КЕПС. С 1922 по 1926 читает курс геохимии в Парижском ун-те. В. обладал огромной эрудицией в различных областях естественно-научного и гуманитарного знания. Несомненно влияние идей В. на историков науки, философов, экологов.
Для филос. миросозерцания В., как и для творчества ряда др. рус. ученых-естествоиспытателей, характерна приверженность традиции органического (целостного) понимания природы. У В. она сочеталась с сильной склонностью к научному эмпиризму, своеобразному культу факта и фактичности в составе научного знания. Особо яркое выражение такое миросозерцание В. получило в его концепции биосферы и намеченном в общих чертах представлении о переходе биосферы в ноосферу в силу возрастающего и получающего все более решающее значение в ее составе разумной деятельности человека.
Биогеохимические очерки. 1922—1932. М.;Л., 1940; Избр. соч. М., 1954-1960. Т. 1-5; Живое вещество. М., 1978; Избр. труды по истории науки. М., 1988; Биосфера и ноосфера. М., 1989; Начало и вечность жизни. М., 1989.
ВЕРОЯТНОСТНАЯ ЛОГИКА — логическая система, в которой высказываниям соответствует непрерывная шкала значений истинности от 0 до 1, причем нуль приписывается высказыванию о невозможном событии, а 1 — практически достоверному. В.л. формально можно рассматривать как разновидность многозначной логики, которая оперирует дискретными значениями истинности, а В.л. — непрерывным множеством значений в интервале от 0 до 1. Поскольку появлению случайного события из статистического коллектива можно приписать некоторую вероятность, то такую же вероятность можно соотнести с высказыванием, характеризующим это событие, а тем самым установить соответствие между событиями и высказываниями о них. В.л. опирается, однако, на логическую интерпретацию вероятности, в которой последняя рассматривается как отношение между посылками и заключением индукции. Первые системы В.л. возникли именно в рамках логической интерпретации, нередко логическую вероятность называют также индуктивной вероятностью.
Системы В.л. могут строиться с помощью аксиоматического метода, когда аксиомами описываются свойства вероятностных высказываний, а все дальнейшие положения, или теоремы, логически выводятся из аксиом. Первую такую систему в 1921 построил известный англ. экономист Дж.М. Кейнс. Более совершенную аксиоматическую систему В.л. в 1939 создал англ. ученый Г. Джеффрис. В настоящее время существует множество подобных систем.
Др. системы В.л. основываются на индуктивной интерпретации вероятности как семантической степени подтверждения заключения или гипотезы посылками или данными. К таким семантическим системам принадлежит система, предложенная в 1950 Р. Карнапом, а также появившиеся позднее системы его последователей.
Кайберг Г. Вероятность и индуктивная логика. М., 1978; Keynes D.M. Treatise on Probability. London, 1921; Jeffreys G. Theory of Probability. Oxford, 1939; CarnapR. Logical Foundation of Probability. Chicago, 1950.
ВЕРОЯТНОСТЬ — общенаучная и филос. категория, обозначающая количественную степень возможности появления массовых случайных событий при фиксированных условиях наблюдения, характеризующую устойчивость их относительных частот. В логике — семантическая степень подтверждения гипотезы, основанная на свидетельствах, фактах и др. подтверждающих их данных. Такую В. нередко называют «рациональной степенью веры» и противопоставляют фактической, субъективной, вере. Гносеология рассматривает В. как меру превращения возможности в действительность в ситуациях неопределенности. Формальные свойства В. впервые были определены в исчислении В., а впоследствии в наиболее точной форме выражены в аксиоматической теории, предложенной А.Н. Колмогоровым. Математическая теория В. стала той обшей основой, или нейтральным ядром, вокруг которой появились различные интерпретации В.
Классическая интерпретация, возникшая из математического анализа азартных игр и разработанная Б. Паскалем, Я. Бернулли и П. Лапласом, определяет В. как отношение числа благоприятствующих шансов, или случаев, к числу всех равновозможных. Однако равновозможные случаи редко встречаются в действительности, и поэтому эта интерпретация уступила место частотной, или статистической, где В. рассматривается как относительная частота массовых случайных событий при достаточно длительных наблюдениях, число которых определяется характером событий. На практике было замечено, что такие события обладают устойчивой относительной частотой, и поэтому она практически принимается за В., значение которой определяется статистическими исследованиями. Однако это эмпирическое определение В. не совпадает с теоретическим, и поэтому, напр., Р. Мизес и его сторонники определяют В. как предел относительной частоты массовых событий, или статистических коллективов, при неограниченном числе наблюдений. Частотная, или статистическая, В. нашла широкое использование в естественных, технических и общественных науках, хотя она не столько определяет В., сколько оценивает ее. Существенный ее недостаток в том, что она неприменима к отдельным событиям и высказываниям. Поэтому для их интерпретации сначала стали обращаться к фактической вере субъекта, но т.к. она разная у различных людей, то в дальнейшем стали тем или иным способом модифицировать такой подход. В персоналистской интерпретации В. постулируется, что степени веры субъекта должны удовлетворять аксиомам теории В., в др. интерпретациях речь идет о рациональной вере разумно действующего субъекта. Поэтому решения, принимаемые на основе такой В., являются разумными и не зависят от индивидуальных особенностей и склонностей субъекта.
Логическая В. характеризует семантическое отношение между посылками и заключением индуктивного рассуждения, аналогичное отношению дедуктивного вывода, но в отличие от последнего заключение в нем не достоверно, а лишь подтверждается посылками в той или иной степени. Эти степени подтверждения заключены в интервале между 0 и 1, поэтому индуктивная логика оказывается разновидностью многозначной логики. В эмпирических науках типичным примером логической В. служит отношение между гипотезой и ее свидетельствами, степенью подтверждения которых оценивается правдоподобие гипотезы. Относительно количественной оценки логической В. мнения разных авторов расходятся: одни считают, что она может быть выражена лишь в сравнительных терминах (больше, меньше и равно), другие — в метрических (численно).
Различные интерпретации В. выражают разные аспекты этого сложного понятия, которые раскрывались по мере его использования в различных отраслях научного познания и практической деятельности. Такие интерпретации не противоречат, а дополняют друг друга.
Колмогоров А.Н. Основные понятия теории вероятностей. М., 1974; Кайберг Г. Вероятности и индуктивная логика. М., 1975; Probability in the Sciences. Dordrecht, 1988.
Г.И. Рузавин
ВЕЧНОСТЬ (греч. aion, лат. eternitas) — 1) неограниченность во времени; 2) безначальная и бесконечная длительность, неделимая на «до» и «после»; 3) лишенное всякой длительности неподвижное «теперь». У индоевропейцев понятие В. этимологически восходит к «веществу жизни», «молодости», обозначает продолжительную жизнь. Понятие о В. формируется в философии как идея безначального и бесконечного становления космоса (Анаксимандр, Анаксимен, Филолай). У Гераклита В. — дитя, играющее смертными существами. У Парменида В. — длящееся постоянство, неизменность. Платон впервые связал В. с бытием эйдосов и чисел, с неделимым образцом как вечно живым существом, предшествующим миру и времени; В. не «была» и не «будет», но только «есть». У Аристотеля В. упоминается в связи с небесными телами, для которых В. означает отсутствие рождения и гибели; вечно то, что вне времени; В. не можетиметь ничего в потенции, т.е. целиком действительна, она неподвижна, неделима и не имеет частей; В. — совершенная жизнь. У стоиков, а также в эллинистических культах В. (орфический Хронос-Фанес, александрийский Айон и др.) понимается как неизменный порядок бесконечного возвращения. В герметизме В. сливается с «вторым богом», мировой душой. У Плотина В. — полная и совершенная жизнь, не имеющая частей; ровный свет, исходящий из субстрата бытия. В неоплатонизме В. либо ниже Абсолютного Бытия и выше Ума (Прокл), либо отождествляется с Умом. В. не только объединяет в себе все части времени, но и порождает их (Плотин), управляет временем (Иоанн Дамаский). Для христианства классическим стало определение А.М.С. Боэция: совершенное обладание бесконечной жизнью целиком и сразу. В томизме В. — мера неизменности Божественной природы. Мы не можем знать о В. иначе как через время, через отсутствие «предшествующего» и «последующего», реального или возможного конца и начала, сменяющих друг друга частей. В. пребывает вся сразу, поскольку не испытывает недостатка ни в чем. В. — совершенное «теперь». Если с вещью не будет происходить никаких перемен, то ее сущность будет всегда одной и той же, а стало быть, и «теперь» как мера сущности прекратит свою смену. Такое неизменное «теперь» и есть В. Познаваемая как противоположность времени, В. понимается как негативный атрибут, отрицание изменчивости (И. Дунс Скот, Ауриол) или обусловленности (Ф. Суарес). Для Августина, Григория Великого и Фомы Аквинского В. только положительна: это совершенная жизнь Бога, сам Бог. Начиная с Василия Великого христианское богословие отличает от В. Бога непрестанность (aevum), которой Бог может наделять свои творения. Это неизменное «теперь», которое не имеет конца, но имеет начало. В нем пребывают ангелы, души блаженных и всех людей после воскресения из мертвых. Aevum описывается через состояния интуитивного божественного озарения, созерцания В. Так, ангелы способны изменяться, но удерживаются от этого созерцанием Бога и любовью к нему (Августин). Будучи сотворенными, пребывающие в aevum духовные сущности не способны принять свое существование целиком, и потому принимают его по частям, одну за другой (Альберт Великий). Мистика И. Экхарта, учение Г.В.Ф. Гегеля о движении Духа, понимание «теперь» у С. Кьеркегора и концепция творческой длительности у А. Бергсона подготовили сближение времени и В. в 20 в. Протестантские богословы определяют В. как «полноту времени». Согласно К. Барту, В. есть истинное, абсолютное время. О. Кульманн и Э. Бруннер понимают В. не как безвременность, а как бесконечную длительность (деятельность) Бога, частью которой является и человеческое время. Эту мысль развивает П. Тиллих: В. — это вечное присутствие, движущееся от прошлого к будущему вне потенциальности и актуальности; объемля все периоды времени, В. придает направленность истории. В целом для религиозной мысли 20 в. характерна интерпретация В. через философско-исторические категории (Ж. Гиттон, И. Марру, Р. Бультман, О. Кульманн, Р. Нибур). Современные попытки филос. обоснования В. в ее классическом понимании (Э. Стамп, Н. Кретцман) крайне редки и встречают критику (К. Смит и др.).
Брагинская Н.В. Эон в «Похвальном слове Константину» Евсевия Кесарийского // Античность и Византия. М., 1975; Benveniste E. Expression indo-europeenne de l'eternite // Bulletin de la Societe de linguistique de Paris. 1937. № 38; Guitton J. Le temp et l'etemite chez Plotin et S. Augustin. Paris, 1959; Leftow B. Time and Eternity. New York, 1991.
T.A. Нестик
«ВЕЩЬ В СЕБЕ» (нем. «Dingan sich», англ. «thing in itself», фр. «chose en soi») — филос. термин для обозначения вещи, какой она существует сама по себе (или «в себе»), в отличие оттого, какой она является «для нас» как познающих субъектов. Данное различие проводилось в той или иной форме уже давно, но особую резкость оно приобрело в Новое время в связи с эпистемологической проблемой объективности человеческого познания: способно ли оно давать объективное знание об «истинном» бытии или же человек вынужден ограничиться субъективным знанием о «проявлениях» бытия? Термины «в себе» и «для нас» впервые использовал А.Г. Баумгартен. Понятие «В. в с.» стало одним из основных в философии И. Канта. По Канту, познание ограничено одними явлениями, а «В. в с.» есть та основа этих явлений, которой человек не способен коснуться ни чувствами, ни разумом. Критика кантовской «В. в с.» шла в нескольких направлениях: отрицалось объективное существование «В. в с»; признавалось их существование, но критиковалась идея их непознаваемости; утверждалось, что никакой разницы между явлением и «В. в с.» нет, а есть только различие между уже познанным и еще не познанным.
ВИВЕКАНАНДА Свами (Нарендранатх Датта — 1863— 1902) — один из основных мыслителей, идейных лидеров и миссионеров неоиндуизма. Род. в семье процветавшего адвоката (Вишванатха Датта) в Калькутте. В 1879—1884 изучает западноевропейскую философию в колледже (впоследствии встретится с П. Дойссеном, чьи идеи глубинного единства философии И. Канта, А. Шопенгауэра и Шанкары, а также «пропитанности этикой» монизма Упанишад будут ему импонировать), частично сближается с реформаторским движением в неоиндуизме «Брахма-самадж», в 1885 становится учеником знаменитого мистика и проповедника Рамакришны Парамахамсы (1836—1886) и лидером кружка его последователей, а затем принимает обет аскетизма (санньяса) и совершает паломничество по Индии (1890—1892). В 1893 принимает участие в Парламенте религий в Чикаго, проповедуя религиозным либералам «всемирную истину» веданты и завоевывая первых зап. последователей. В 1895 основывает Ведантийское общество в Нью-Йорке, в 1897 окончательно возвращается в Индию (миссионерские путешествия в Европу и Америку предпринимались еще в 1899—1900), где сразу же основывает Миссию Рамакришны (влиятельнейшая неоиндуистская организация до настоящего времени), а затем «обители» в Белуре и Альморе и выпускает ряд газет. Успех миссионерской проповеди В. был обусловлен искусной апелляцией к самым различным типам реципиентов, которым следовало усвоить, что индуизм может удовлетворить все их возможные (в т.ч. и взаимоотрицающие) духовно-душевные потребности. Учение В., обозначенное им как «Практическая веданта», — мистифицирующая иллюзия совместимости самой активной мирской деятельности со стремлением к мистическому воссоединению с Единым в духе адвайта-веданты. Помимо осовременивания веданты, В. предпринял и осовременивание йоги, три традиционных направления которой (йога познания — джняна-йога, йога действия — карма-йога и йога преданности — бхакти-йога) трактуются им в применении к социально-политической доктрине (В. сделал и комментированный англ. пер. «Йога-сутр» Патанджали). Одна из основных тем проповеди В. — акцентировка якобы поверхностного характера различий между религиями и единства их внутреннего ядра. Однако, декларируя их глубинную равноистинность (что не мешало ему резко осуждать основоположения христианства), он настаивал на том, что именно веданта содержит ключ к уразумению их единства, или, по-другому, оказывается значительно «равнее» всех «одинаково равных». Апеллятивность В. (указанные «логические зияния» в его рассуждениях практически не замечали) состояла в настойчивой проповеди божественности человека, экстатического антропоцентризма, который на деле лишь с очень большими оговорками можно было привести в соответствие с панэнтеизмом веданты. Ревизией адвайта-веданты, на верность которой В. постоянно присягал, была и его трактовка Майи, которая становится у него почти положительной космической силой — равно как и карма претворяется у него в «способность и силу преобразования сложившегося». Традиционный ведантийский идеал индивидуального «освобождения» (мокша) посредством особой познавательно-медитативной практики В. предложил заместить идеей «коллективного освобождения» и общества тех, кто способен достичь его при жизни (идея же грядущего «царства шудр» была явной калькой с современных ему социалистических идеалов). Влияние В. на неоиндуизм было весьма велико; его последователями не без основания считаются Б. Тилак, Р. Тагор, Ганди, Гхош, Радхакришнан.
Практическая веданта. Избр. работы. М., 1993; The Complete Works of Swami Vivekananda. Calcutta, 1964. Vol. 1—8.
Костюченко B.C. Вивекананда. М., 1977.
В.К. Шохин
ВИКО Джамбаттиста (1668—1744) — крупнейший ит. философ, один из первых, кто в Новое время в Европе поставил вопрос о философии истории. В. жил в Италии, давно переставшей быть интеллектуальным центром Европы, во многом поэтому при жизни он был мало замечен и плохо понят. Рецепция философско-исторических идей В. совершалась много позже, начиная с И. Г. Гердера и Г.В.Ф. Гегеля и вплоть до 20 в.
Интерес В. к истории обусловлен его исходным гносеологическим принципом — человеческому познанию доступно лишь то, что создано самим человеком. В отличие от абсолютного большинства своих европейских современников В. отвергает возможность существования наук о природе. Ее творец — Бог и только он действительно знает природу. Согласно В., собственно познание — это выяснение того способа, каким вещь создана. Прерогатива человека — Мир Гражданственности, т.е. мир культуры, идей, языка, обслуживающих человеческие цели и обнаруживающих себя в процессе исторического развертывания. Подлинная наука имеет своим предметом историю, а своим методологическим принципом — принцип историзма. В. выделяет два типа знания: verum — истинное знание, достигаемое с помощью разума и касающееся общего, и certum — достоверное знание, основанное на воле и касающееся единичного. Двум способностям человека — разуму и воле — соответствуют две науки — философия и филология.
Согласно В., в истории обнаруживается некий идеальный план, имеющий циклическую структуру. В ней выделяются три фазы: века Богов, Героев и Людей. Им соответствуют три типа права, нравов, правления, языков, религии. Так, источником права в век Богов считается Божественное откровение. В век Героев господствует право силы, подминающее под себя и нравственность, и религию. Право в век Людей основано на предписаниях суверенного человеческого разума. Божественное провидение определяет возвратно-поступательное движение истории (corsi e recorsi). Мир Наций в своем становлении достигает апогея и рушится, чтобы начать свое движение снова с варварства. Т.о., концепция истории В. исходит из идеи круговорота, предполагающего, в отличие от традиционной теолого-эсхатологической т.зр. на историю, бесконечность исторического процесса. При этом внутренний закон исторического движения реализуется людьми, преследующими свои цели и свободно их выбирающими. Тем самым история — это не царство рока, судьбы (таковы историософские схемы стоиков и эпикурейцев), где усилия отдельных людей ничего не значат, но это и не хаос, не собрание случайностей. История у В. — единый интеллигибельный процесс человеческого самосознания. Вначале люди «чувствуют, не замечая; потом замечают взволнованной и смущенной душой; наконец, обсуждают чистым умом». Этим фазам соответствуют разные этапы языкового творчества. Чем сильнее переживание, тем образнее язык, тем более развиты фантазия и воображение, воплощающиеся в мифе о символе. Мир оказывается проекцией мифа. Мифология — не выдумка, а особый тип мышления. Образы играют роль универсалий, но не абстрактных, а насыщенных свежестью непосредственного чувства. Важно отметить, что для В. поэтическая мудрость не является низшей формой мудрости. Каждая из фаз историко-культурного процесса равно важна и необходима для реализации человека как целого.
Opere. Milano, 1959; в рус. пер.: Основания Новой Науки об общей природе наций. М., 1995.
Киссель М.А. Джамбаттиста Вико. М., 1980; Мудрагей Н.С. Философия истории Дж. Вико // Вопросы философии. 1996. № 1; Croce D. Brbliografiavichiana. Napoli, 1947—1948. Vol. 1—2; Idem. La filosofia G.B. Vico. Bari, 1947; Caponigri A. The Theory of History in Giambattista Vico. Time and Idea. Chicago, 1953.
В.И. Стрелков
ВИНА — состояние человека, обусловленное нарушением им долга, требований авторитета, обязанностей, накладываемых законом, соглашением (договоренностью) или самим собой. Противоположностью В. является заслуга, которая признается за человеком, совершившим действия, превышающие требования долга. Возможность виновности (как и заслуги) обусловлена (актуально или потенциально) ситуацией выбора, в которой человек оказывается в результате осознания долга или предъявления ему требования, самим фактом которого удостоверяются его свобода как способность выбирать между правильным (требуемым, подобающим) и неправильным (запрещающим, непотребным), а также его ответственность. Виновным может быть признано лишь вменяемое лицо, и обвинение означает признание вменяемости человека. В. человека может быть различной за действия, совершенные преднамеренно (умышленно), вынужденно (подневольно) и по неосторожности или наивности (неумышленно). С юридической т.зр. из того, что нечто противозаконное совершено данным индивидом, еще не следует, что преступление может быть ему вменено, если не будет доказано, что действие, оцениваемое как преступное, было совершено с умыслом, намеренно. Так же различна направленность сознания В.: возникает ли она на основе интернализации внешнего авторитета или возложения человеком на себя роли авторитета. Осознание В. выражается в чувстве стыда, муках совести. В признании (в частности, исповедальном) своей В. заключается раскаяние, а в осознанном принятии наказания, искупляющего В., — покаяние.
Юридическое и моральное понятия В. следует отличать от т.н. метафизического понятия В., суть которого заключается в том, что человек оказывается (и признается) безусловно виновным не только вследствие своего несовершенства и связанной с этим неспособностью до конца исполнить свой долг, но и вследствие всего, происходящего вокруг него. Такова христианская идея В. Согласно религиозной этике, виновностью сопровождается грех, и чувство В. выражает осознание человеком собственной греховности; это чувство неизбывно вследствие первородного греха человека.
О том же, по существу, говорил И. Кант, указывая на то, что человек виновен самим фактом возможности свободы (как произволения). Поэтому наряду с преднамеренной (dolus) и неумышленной В. (culpa) он говорил также о прирожденной В. (reatus). Виновность, по Канту, следует усматривать не только в поступках, имевших злые последствия, но и в поступках, не имевших видимых злых последствий, но совершенных не ради долга, а по максимам, которые по самой своей природе вполне могли бы привести к дурным последствиям и не привели лишь по счастливой случайности. В.-reatus и заключается в неисполнении долга как необходимости совершать добро во всей возможной полноте. По Г.В.Ф. Гегелю, человек виновен уже в своей способности действовать, быть В.-«причиной» происходящих вовне изменений, а действование — возможная материя проступка и преступления. Во фр. экзистенциализме В. человека обусловлена его неспособностью сполна реализовать собственный потенциал.
Выводя понятие «В.» (Schuld) из материального понятия «долги» (Schulden), Ф. Ницше видел источник этого «основного морального понятия» в отношениях должника и кредитора, превращенными формами которых являются отношения индивида с обшиной, предками и божеством. Однако еще Кант показал, что моральная В. не является «передаточным обязательством», подобно денежному обязательству (когда долг может быть перенесен на любое др. лицо): В. представляет собой выражение глубоко личного обязательства. По П. Рикёру, В. символизируется в суде, который, «метафизически перенесенный в глубины души», становится тем, что называют «моральным сознанием». Как и Гегель, Рикёр видит в чувстве В. одно из проявлений двойственности сознания, внутреннего диалога, посредством которого и осуществляются самоанализ и самонаказание.
Поскольку сознание В. представляет собой один из эффективных механизмов формирования зависимости, провоцирование чувства В. у человека с зависимым или авторитарным, т.е. сориентированным на внешний авторитет, сознанием оказывается эффективным механизмом власти (политической, корпоративной, родительской или межличностной) и, как указывал Э. Фромм, способствует упрочению авторитарных отношений.
Гегель Г.В.Ф. Феноменология духа // Гегель Г.В.Ф. Соч. М., 1959. Т. IV; Кант И. Религия в пределах только разума // Кант И. Трактаты и письма. М., 1980; Ницше Ф. К генеалогии морали // Ницше Ф. Соч.: В 2 т. М., 1990. Т. 2; Рикёр П. Виновность, этика и религия // Рикёр П. Герменевтика и психоанализ. Религия и вера. М., 1996.
ВИНДЕЛЬБАНД (Windelband) Вильгельм (1848-1915) -нем. философ, историк философии, глава баденской школы неокантианства. Преподавал философию в Лейпцигском, Цюрихском, Фрайбургском, Страсбургском и Гейдельбергском ун-тах. Автор знаменитых книг «История древней философии» и «История новой философии», по которым училось несколько поколений студентов различных европейских стран, в т.ч. и России. Как мыслитель известен своими работами в области философии истории, философии духа, теории познания. Основные работы в этой области: «Прелюдии. Философские статьи и речи», «Философия в немецкой духовной жизни XIX столетия», «Платон», «Философия культуры и трансцендентальный идеализм» и др. В. первым стал различать науки не по предмету, а по методу: один класс наук — номотетические (прежде всего естественные науки) — рассматривает действительность с т.зр. всеобщего и выражает свое знание о действительности в законах; др. класс — идеографические — изучает действительность с т.зр. единичного в его исторической неповторимости. Общие законы не выражают специфики и уникальности единичного существования. В. вообще отвергал возможность применимости объективных законов к историческому познанию, к феноменам человеческого бытия. Смысл и значение имеют те феномены действительности, которые можно отнести к ценностям — к истине, благу, красоте, святости. В любых человеческих поступках, совершаемых во имя той или иной ценности, выявляется несводимость нашего существа к каким бы то ни было объективным (природным) закономерностям, выявляется индивидуальная свобода. Все отдельные науки занимаются изучением того, что е с т ь, а философия изучает то, что должно быть, т. е. идеалы, ценности. Философия, т.о., является наукой о совести, долге и свободе, в узком смысле она является этикой, наукой о должном. В. попытался реализовать кантовскую идею о примате практического бытия над теоретическим и во имя этого резко противопоставлял природу и свободу, объективные законы и человеческие ценности. Дуализм реальности и ценности — необходимое условие человеческой деятельности. Его учение о разделении наук оказало большое влияние на европейскую мысль 20 в.
Философия культуры: избр. М., 1994; Избр.: Дух и история. М., 1995.
ВИТАЛИЗМ (от лат. vita — жизнь) — биологическая и филос. концепция, согласно которой явления жизни обладают специфическим характером, в силу чего они радикально отличаются от физико-химических явлений. Виталист приписывает активность живых организмов действию особой «жизненной силы» («энтелехия» Г. Дриша, «жизненный порыв» А. Бергсона и т.п.). Противоположностью В. является биологический механицизм, утверждающий, что живое может быть объяснено в чисто физико-химических терминах.
ВИТГЕНШТЕЙН (Wittgenstein) Людвиг (1889-1951) — австро-англ. философ, Проф. философии в Кембриджском ун-те в 1939—1947. Филос. взгляды В. сформировались как под воздействием определенных явлений в австр. культуре нач. 20 в., так и в результате творческого освоения новых достижений в сфере логико-математического знания. В молодости В. был близок деятелям венского литературно-критического авангарда, находившегося под влиянием эстетической программы издателя жур. «Факел» К. Крауса. В центре внимания здесь была проблема разграничения ценностного и фактического в искусстве. Др. важным стимулом для В. послужили концепции Г. Фреге и Б. Рассела, под руководством которых он некоторое время работал. У первого В. воспринял и творчески переработал понятия пропозициональной функции (что позволило отказаться от устаревшего способа анализа предложений в субъектно-предикатной форме) и истинностного значения, семантическое различение смысла и значения языковых выражений. У второго — метод логического анализа языка, направленный на выявление «атомарных предложений», которым в реальности соответствуют «атомарные факты», а также отдельные элементы логицистской программы обоснования математики.
Первоначальная позиция В. сформулирована в его «Дневниках 1914—1916 годов» (Notebooks 1914—1916. Oxford, 2 ed., 1979). В них В. выражает уверенность в безграничных возможностях новой логики, в особенности логического синтаксиса. Философия, по его мнению, должна описывать практику использования логических знаков. Мировоззренческие фрагменты «Дневников» противоречиво сочетают пессимистические (в духе А. Шопенгауэра) и оптимистические мотивы в вопросе о смысле жизни. Данный текст, а также некоторые др. подготовительные материалы послужили основой для главной работы его «раннего» периода — «Логико-философского трактата» (Tractatus Logicophilosophicus). Трактат был написан в 1918, опубликован в 1921 в Германии. В 1922 вышел его англ. пер. с предисловием Рассела, принесший В. широкую известность среди англоязычных философов. Предисловие Рассела, в котором разбирались в основном логические идеи, вызвало несогласие В., считавшего самым важным ее философско-мировоззренческое содержание. В 1920—1930-е гг. логические позитивисты Венского кружка истолковывали отдельные положения трактата как предвосхищение своей антиметафизической программы и доктрины верификационизма. Книга написана в виде афоризмов, обозначенных цифрами, указывающими на степень важности того или иного афоризма. Логическая символика, применяемая в трактате, несмотря на очевидное влияние логико-математических работ Фреге и Рассела, во многом оригинальна.
Цель книги в определенном плане перекликается с целями кантовских критицизма и трансцендентализма, ориентированных на установление пределов познавательных способностей. В. ставит вопросы об условиях возможности содержательного языка, стремится установить пределы мышления, обладающего объективным смыслом и несводимого к к.-л. психологическим особенностям. При этом мышление отождествляется с языком, а философия принимает форму аналитической «критики языка». Язык в ранней концепции В. выполняет функцию обозначения «фактов», основу для чего создает его внутренняя логическая структура. В этом смысле границы языка совпадают с границами «мира». Все, что оказывается за пределами «мира фактов», называется в книге «мистическим» и невыразимым. Попытки сформулировать метафизические, а также религиозные, этические и эстетические предложения неизбежно порождают бессмыслицу. Дело в том, что лишь предложения естествознания, согласно В., сами будучи фактами, способны быть «образами» фактов, имея с ними общую «логическую форму». Последняя может быть «показана» с помощью совершенной логической символики. Невыразимость в языке «логической формы» и отсутствие смысла у логических предложений (которые суть тавтологии или выводимы из тавтологий) объясняются тем, что наличие такой формы и есть главное условие осмысленности. Невыразимы в языке и все этические, эстетические и религиозные предложения, как и предложения «метафизики», включая и метафизические взгляды самого В.; все они признаются бессмысленными. Крайний панлогизм приводит В. к мировоззренческой позиции, созвучной философии жизни. Факты в «Трактате» ограничены «мистическим», т.е. тем, что невыразимо и представляет собой интуитивное созерцание «мира» в целом. Научными, рациональными средствами в эту сверхъестественную сферу не пробиться. Отрицание реальности к.-л. каузальных связей между фактами порождает у В. пассивное отношение к миру, в котором, как он считал, ничего нельзя изменить. В отличие от конкретной науки философия, согласно В., не есть теория, стремящаяся к истине; она является аналитической деятельностью по прояснению логической структуры языка, устранению неясностей в обозначении, порождающих бессмысленные предложения. Такая позиция отчасти предвосхитила «антиметафизическую» программу Венского кружка. В «Трактате» устанавливается полное соответствие между онтологическими и семантическими понятиями: «объекты» реальности обозначаются «именами», сочетания «объектов» (факты) — сочетаниями «имен», т.е. предложениями, обладающими смыслом. Элементарные предложения, как и элементарные факты, абсолютно независимы по отношению друг к другу. Все сложные предложения трактуются как функции истинности элементарных предложений. Подобная концепция вела к аналитическому взгляду на язык и обозначаемую им реальность. Отказ в кон. 1920-х гг. от принципа независимости элементарных предложений явился одним из первых признаков трансформации всего учения В. Видение мира как организованного целого, подход к миру с «т.зр. вечности» должны, согласно В., привести к правильной этико-мировоззренческой позиции. Данная доктрина до сих пор оказывает влияние на ряд этико-религиозных учений на Западе. В рус. пер. трактат опубликован дважды: Витгенштейн Л. Логико-философский трактат. М., 1958; Витгенштейн Л. Философские работы. М., 1994. Ч. 1. В кон. 1920-х гг. В. осуществил пересмотр своей ранней позиции, отказался от выявления априорной структуры языка. В связи с этим им подчеркивалось многообразие способов употребления слов и выражений естественного языка. Значение, согласно В., не есть объект, обозначаемый словом; оно также не может быть ментальным «образом» в нашем сознании. Только использование слов в определенном контексте (см.: Языковые игры) и в соответствии с принятыми в «лингвистическом сообществе» правилами придает им значение. Проблему значения В. тесно связывал с проблемой обучения языку; при этом он критиковал теорию остенсивных (указательных) определений, подчеркивая их ограниченную применимость. В своем главном произведении позднего периода его творчества «Философские исследования» (Philosophische Untersuchungen) В. развивает этот круг идей. Работа над данным текстом (как и над материалами о философии математики) велась с сер. 1930-х гг. вплоть до смерти философа в 1951. Книга была опубликована в 1953 одновременно с ее англ. пер. Авторское предисловие, в котором говорится о необходимости издания этой книги вместе с ранним «Логико-философским трактатом» для того, чтобы по контрасту более ярко предстали особенности нового подхода, было написано в 1945. В. отказался в этой работе от «пророческого» стиля «Трактата». Текст разделен на две неравные части, из которых первая имеет более завершенный и готовый к публикации характер, чем вторая. С т.зр. содержания в структуре первой части выделяют три основные группы фрагментов: 1) § 1 — 133 — концепция языка и значения; 2) § 134—427 — анализ эпистемологических (предложение, знание, понимание) и психологических (ощущение, боль, переживание, мышление, воображение, сознание и др.) понятий; 3) § 428—693 — анализ интенциональных аспектов этих понятий. Текст «Исследований» начинается с критики «традиционного» понимания значения как некоторого объекта, соответствующего тому или иному слову (имени, знаку). Одновременно опровергается связанная с этой концепцией остенсивная теория обучения языку. Взамен предлагается концепция «значения как употребления», для обоснования которой используется понятие языковых игр. Любое слово имеет значение лишь в контексте употребляемого предложения. В. стремится переориентировать мышление философов с поиска общего и существенного на поиск и описание всевозможных различий. В этом смысле сам текст этого произведения есть своеобразная «тренировка» такой способности различения, осуществляемая на большом количестве примеров. При этом особое внимание придается правильной постановке вопросов. Продолжая номиналистическую традицию, отвергает наличие реальной общности языковых феноменов. Признается лишь специфическая взаимосвязь, называемая «семейным сходством». «Кристальная чистота» своей ранней логико-философской концепции признается поздним В. особенностью лишь одной из частных «языковых игр». В то же время сохраняется оценка филос. исследования как аналитической процедуры, которая, однако, уже ориентирована на естественный язык, а не на «совершенный» язык формальной логики. Философия, по замыслу автора, должна возвращать словам их привычное употребление, вызывая у нас «наглядные представления» такого употребления и способность «видеть аспекты». В. надеялся, что если подобное исследование сделает языковые связи открытыми (при этом скрытая бессмыслица станет явной), то уже нечего будет объяснять, а все филос. проблемы (трактуемые как «заболевания») исчезнут сами собой. В «Исследованиях» В. развивает также критику «ментализма», в особенности настойчиво выступает против трактовки понимания как духовного процесса. По его мнению, понимание, как и любая др. форма лингвистической или нелингвистической активности человека, правилосообразно. Но люди обычно не рефлектируют по поводу «правил», а действуют инстинктивно, «слепо». В. отмечает, что язык как средство коммуникации не может даже в «мысленном эксперименте» быть представлен как сугубо индивидуальный, приватный язык. Появление «Философских исследований» оказалось событием, на много лет вперед определившим характер и тенденции развития зап. философии, различных направлений аналитической философии прежде всего.
Одной из причин отмеченного изменения позиции В. в кон. 1920-х гг. послужило его знакомство с математическим интуиционизмом. В своих «Заметках по основаниям математики» (Remarks on the Foundations of Mathematics. Oxford, 1969) он разрабатывает своеобразный кодекс «лингвистического поведения» математиков. В основе несогласия с формалистскими и логицистскими путями обоснования математического знания лежало его убеждение в ошибочности использованных при этом «традиционных» концепций значения математических выражений. В философии математики В. развиваются некоторые идеи в духе математического конструктивизма. Он выступает против неограниченного применения закона исключенного третьего, терпимо относится к противоречиям в математических системах.
В самом позднем тексте В., впоследствии озаглавленном «О достоверности» (On Gertainty. Oxford, 1969), рассматриваются эпистемологические вопросы и проблема скептицизма. Согласно В., сами понятия «сомнение» и «достоверность» возникают лишь в определенных системах человеческой деятельности. Сомнение всегда с необходимостью предполагает нечто достоверное, а именно определенные парадигматические предложения, не нуждающиеся в обосновании.
Именно такие предложения, по его мнению, формируют наше представление о реальности.
В философии В. были поставлены и разработаны вопросы, во многом определившие характер всей новейшей англо-американской аналитической философии. Существуют также попытки сближения витгенштейнианства с феноменологией и герменевтикой, с различными видами религиозной философии. В последние годы на Западе опубликованы многие тексты В. из его обширного рукописного наследия.
Лекция об этике. Заметки о «Золотой ветви» Дж. Фрэзера // Историко-философский ежегодник. М., 1989; Философские работы. М., 1994. Ч. 1, 2 (кн. 1); Werkausgabe in 8 Bde. Frankfurt am Main, 1984.
Козлова М.С. Концепция философии в трудах позднего Витгенштейна // Природа философского знания. М., 1974; Грязнов А.Ф. Эволюция философских взглядов Л. Витгенштейна. М., 1984; Он же. Язык и деятельность: критический анализ витгенштейнианства. М., 1991; Людвиг Витгенштейн: человек и мыслитель. М., 1993; Сокулер З.А. Людвиг Витгенштейн и его место в философии XX в. Долгопрудный, 1994.
А.Ф. Грязнов
ВКУС — чувство совершенства, имеющееся у человека и способное склонить его к принятию определенных суждений. Понятие В. существенно уже понятия здравого смысла, В. опирается на непосредственное чувство, а не на рассуждение. И. Кант характеризовал В. как «чувственное определение совершенства» и видел в нем основание своей критики способности суждения. Понятие В. относят к эстетической сфере «прекрасной духовности», но в общем оно является более широким и охватывает обычно также сферу морали.
В. — не просто своеобразие подхода индивида к оцениваемому им явлению. Человек всегда стремится обладать хорошим В. вплоть до притязаний на его универсальность. «...Вкус по самой сокровенной своей сущности не есть нечто приватное; это общественный феномен первого ранга. Он в состоянии даже выступать против частной склонности отдельного лица подобно судебной инстанции по имени «всеобщность», которую он представляет и мнение которой выражает» (Х.Г. Гадамер). Можно отдавать чему-то предпочтение, несмотря на неприятие этого собственным В.
Интерес к феномену В. вызван тем, что человек погружен в историю; особенности его мышления и сам горизонт мышления определяются конкретной эпохой. Конечность, господствующая над человеческим бытием и историческим сознанием, должна включать принятие не только теоретической аргументации, но и аргументации контекстуальной, и в частности обращение к чувству В. и связанному с ним понятию моды.
Часто высказываемый принцип «О В. не спорят» постоянно опровергается на практике. Споры о В. достаточно обычны, эстетика и художественная критика состоят по преимуществу из таких споров. Кант отмечал, в частности, что в сфере В. возможен спор, но не диспут. Суждения В. являются оценками: они определяют степень совершенства рассматриваемых объектов. Как и всякие оценки, такие суждения не могут быть предметом споров, ориентирующихся на достижение истины, но способны быть объектом споров, нацеленных на победу над др. стороной. О В., т.о., можно спорить, но лишь с намерением добиться утверждения своей собственной системы оценок, причем спорить вполне корректно.
Претензия В. на общую значимость особенно наглядно проявляется в феномене моды, аргумент к которой является частным случаем аргумента ко В. Мода касается быстро меняющихся вещей и воплощает в себе не только В., но и определенный, общий для многих способ поведения. Будучи формой общественной солидарности, мода создает социальную зависимость, от которой трудно уклониться. Кант, напр., говорил, что лучше быть модным дураком, чем идти против моды, хотя и глупо принимать моду чересчур всерьез. Для хорошего В. характерно, отмечает Гадамер, что он умеет приспособиться к вкусовому направлению, представленному модой, или же умеет приспособить требования моды к собственному хорошему В.: «...В понятии вкуса заложено умение и в моде соблюдать умеренность, и обладатель хорошего вкуса не следует вслепую за меняющимися требованиями моды, но имеет относительно них собственное суждение. Он придерживается своего «стиля», т.е. согласовывает требования моды с неким целым, которое учитывает индивидуальный вкус и принимает только то, что подходит к этому целому с учетом того, как они сочетаются».
В. не сводится к правилам и понятиям и не может быть представлен как система образцов, на основе которых выносится оценочное суждение. В. присущ не каждому и предполагает не совпадение с суждениями всех других по любому конкретному поводу, а одобрение суждений В. некоторой идеальной общностью, совокупностью тех, кто тоже обладает хорошим В. В., отмечает Кант, «не говорит, что каждый будет согласен с нашим суждением, а говорит, что он должен согласиться». Чувство В. необходимо во всех тех социальных областях, где единичное характеризуется с учетом того целого, к которому оно принадлежит, и где само целое не представляет собой устойчивой системы правил или понятий. В. несет на себе отпечаток общности социальной жизни и меняется вместе с ее изменением. Суждения В., относящиеся к разным эпохам или к разным культурам, обычно оказываются несовместимы друг с другом.
Кант И. Соч.: В 6 т. М., 1966. Т. 5; Гадамер Х.Г. Истина и метод. М., 1988; Ивин А.А. Основы теории аргументации. М., 1997.
И. П. Никитина
ВЛАСТЬ — специфический инструмент управления, используемый для достижения поставленных целей. Цели могут быть групповыми, классовыми, коллективными, личными, государственными и т.д. В. призвана делать все для того, чтобы достичь тех целей, которые должны сохранять, но вместе с тем улучшать и изменять объект управления. Понятие В. многогранно и многоаспектно. Оно охватывает отношения, проявляющиеся как на макроуровне (В. гос-ва), так и на микроуровне (В. родителей над детьми).
В. — биосоциальное явление, задатки В. наследуются людьми от природы. Уже в животном мире существует определенная «субординация». Вожак стада обезьян имеет огромную «В.» над всеми остальными обезьянами, и они это хорошо чувствуют. Без такого вожака любое стадо может погибнуть, поскольку потеряет ориентиры и в жестоких условиях борьбы за существование не сможет адаптироваться к новым условиям жизни. Сама природа позаботилась о том, что кому-то из стада животных необходимо иметь «В.», позволяющую ему в разных ситуациях играть роль вожака. Оказавшись более сильным, вожак подчиняет себе всех остальных.
Все люди от природы имеют склонность властвовать над себе подобными. Властолюбие присуще каждому, но у одних оно проявляется сильнее, а у других слабее. Реализация властных задатков зависит исключительно от социальных условий. Напр., Наполеон не стал бы императором Франции, если бы Корсика не была присоединена к Франции за три месяца до его рождения и если бы в стране не разразилась революция.
Для осуществления В. необходимы по меньшей мере ее субъект и объект: один дает распоряжения, другой их выполняет. Субъект приказывает объекту, а объект подчиняется, ибо неподчинение влечет за собой наказание.
В качестве субъектов В. выступают гос-во, политические партии, церковь, индивиды, группы, классы через своих представителей. То же самое касается объекта В. Субъект и объект В. могут меняться местами. Подчинение субъекту В. предполагает такие формы взаимоотношений, при которых его распоряжения исполняются с необходимостью. При этом субъект В. должен обладать соответствующими властными полномочиями, дающими ему право приказывать объекту В. и требовать от него выполнения приказаний.
Власть предполагает контроль за выполнением принятых решений. Невыполнение решения должно иметь следствием наказание, которое может быть экономическим, административным, уголовным и др.
Политическая В. представляет собой насилие и принуждение. Естественно, что многие ее не любят, презирают и отвергают. Анархисты, напр., считают, что В. есть зло и от нее надо избавляться любыми путями. В. есть, однако, имманентная черта общества, и оно не может нормально функционировать без соответствующих властных структур. Люди боятся В., но вместе с тем, если в обществе берут верх аномальные явления — преступность, воровство, грабежи и т.д., — жалуются на отсутствие В. Безвластие приводит либо к дезинтеграции всех сторон общественной жизни и в конечном итоге к ее гибели, либо к установлению диктатуры.
В. не тождественна авторитету. Субъект может обладать В., но не авторитетом, хотя обладание В. не исключает наличия авторитета. Субъект приобретает авторитет постепенно и заслуживает его благодаря своей деятельности, приносящей пользу обществу, коллективу, группе, политической партии, мафии и т.д. Субъект авторитета дает советы и рекомендации, которые можно учитывать, а можно игнорировать, что недопустимо в отношении распоряжений субъекта В. Многие выдающиеся люди (писатели, ученые, художники и т.д.), не имея никакой В., пользуются большим авторитетом в обществе. Что касается В. имущих, они должны заработать авторитет своими делами, а не обещаниями.
Существуют разные классификации видов В., которые зависят от сфер общественной жизни, от характера и содержания самой В. и т.д. Во-первых, в общей форме можно выделить внутреннюю, внешнюю, «естественную» и институциональную В. Внутренняя В. вытекает из внутренней природы объекта В. Внешняя В. — это В., не вытекающая из внутренней природы своего объекта. Она предполагает подчинение чужой воле, навязывание своего видения мира, своего порядка и образа жизни. Так, победившее гос-во вынуждает побежденное подчиниться ему, перестроить свою жизнь в соответствии с представлениями гос-ва-победителя. Под «естественной» В. понимается В., которая как бы дана от природы. Напр., вожди первобытных племен имели большую В., но они ее получали естественным путем, т.е. благодаря своим природным данным, своей преданности племени и т.д. Что касается институциональной В., то она базируется на юридических законах и нормах. В зависимости от сфер общественной жизни можно выделить В. экономическую, политическую, духовную и т.д. В свою очередь экономическую В. можно разделить на подвиды (В. в рамках предприятия, корпорации, фирмы и т.д.). Политическая В. также проявляется в различных формах (монархия, демократия, диктатура, олигархия, режим личной В., законодательная, исполнительная и судебная ветви В. и т.д.).
Каждый способ производства порождает свой тип общественной В. В первобытном обществе господствовал такой тип В. (вожди, собрание рода), который наиболее адекватно соответствовал низкому уровню производительных сил и производственных отношений. Но уже с переходом к классовому обществу появляется др. тип В., выступающий в различных формах (монархия, демократия, тирания и т.д.). Формы его проявления зависят от конкретно-исторических условий. Так, в Афинах в эпоху Перикла функционировала развитая рабовладельческая демократия, в антич. Риме республиканская форма правления была заменена диктатурой. Для феодализма типична монархия. Что касается капиталистического способа производства, то типичной формой В. для него является республика, хотя в определенных исторических обстоятельствах появляются диктаторские режимы. Но и они рано или поздно уступают место республиканской форме правления.
И.А. Гобозов
ВОЗМОЖНОСТЬ И ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ — соотносительные филос. категории, характеризующие два основных этапа в изменении и развитии предметов, явлений, окружающего мира в целом. Действительность (Д.) есть такое состояние предмета или мира, которое реально, актуально существует в данный момент времени. Возможность (В.) — то состояние предмета или мира, которое в данный момент не существует реально, но может осуществиться в будущем. В. есть будущая Д. Процесс изменения предметов и явлений можно представить как процесс превращения В. в Д., как актуализацию потенциального состояния мира. Напр., у молодого человека, поступившего в вуз, есть В. окончить его и получить диплом; Д. в данный момент является его состояние в качестве первокурсника, получение диплома — лишь В., которая станет Д. через несколько лет успешной учебы.
Категории В. и Д. взаимосвязаны не только потому, что В. — это будущая Д., но и вследствие того, что В. уже существует в Д. — именно как В., т.е. в самой Д. сейчас существуют условия и действуют закономерности, которые в будущем приведут к актуализации ныне лишь потенциального состояния. В. есть аспект Д., настоящее содержит в себе зародыш будущего. Однако в Д. существуют предпосылки реализации не одной, а многих В. Если бы в Д. существовала лишь одна В., развитие мира было бы фатально предопределено, в нем не было бы места случайности и свободной деятельности человека. Д. одна, но В. ее последующего изменения — много.
Принято различать формальные (абстрактные) и реальные (конкретные) В. Формально возможно все то, что не противоречит законам логики и законам природы, т.е. все то, что не является невозможным. Напр., человек не может одновременно быть горбоносым и курносым — такая В. исключается законами логики; у него не может отрасти третья нога — такая В. исключается законами биологии; однако он может сделать пластическую операцию носа — формально такая В. у него существует. Реальная В. отличается тем, что для ее осуществления в Д. имеются какие-то условия и предпосылки. У человека есть формальная В. стать генералом, но для того, чтобы эта В. стала сколько-нибудь реальной, нужно, как минимум, быть военнослужащим. Для сравнительной оценки реальных В. иногда используют понятие вероятности и говорят, что одна В. более (менее) вероятна, чем другая, если в Д. имеется больше (меньше) факторов, благоприятных для реализации данной В. по сравнению с другой. Стопроцентная вероятность означает в этом случае необходимость: В. обязательно будет реализована; нулевая вероятность В. эквивалентна невозможности.
ВОЗРОЖДЕНИЕ, или Ренессанс (фр. Renaissance), — период в культурном и идейном развитии стран Зап. и Центр. Европы. Хронологические рамки ф и л о с о -ф и и В. — 14—16 вв. Ее историческое развитие можно разделить на три периода. Первый (14 в.) — период размежевания со средневековой философией и рождения гуманизма. Показательно отличие филос. стиля таких мыслителей, как Фома Аквинский, И. Дунс Скот, Данте, которые несомненно принадлежат Средневековью, от «нового пути» номиналистов-оккамистов 14 в. (Ж. Буридан, Орем, Николай из Отрекура), обосновывающих примат воли и субстанциальность индивидуума, от апологии светской власти у Марсилия Падуанского, от натурализма падуанской школы (Пьетро Д'Абано), от радикализма реформаторских идей Дж. Уиклифа и, конечно, от гуманистического культа антич. образованности и морали у Ф. Петрарки и К. Салютати. «Искусство жизни», разработанное Петраркой и противопоставившее средневековому идеалу жертвы и надежды на загробное воздаяние новые ценности духовного аристократизма и совершенствования земного бытия при помощи гуманитарной культуры, является самым очевидным знамением поворота к обновлению философии.
Второй период (15 — нач. 16 в.) — это этап созревания альтернативных мировоззренческих моделей, вынужденных до определенного времени сосуществовать вместе и искать компромисса. В трудах Л. Бруни, Л .Б. Альберта, Дж. Манетти, Лоренцо Валлы гуманистическая этика окончательно формируется как особый тип филос. отношения к жизни и творчеству, топика гуманизма расширяется до социальных и экономических проблем, предпринимается попытка гармонизации христианства и антич. философии (что особенно заметно в развитии любимой гуманистической темы «добродетель и судьба»).
К сер. 15 в. формируется возрожденческий неоплатонизм, расцвет которого был отчасти обусловлен эмиграцией в Италию византийских ученых. В центре этого процесса — «платоновская школа» во Флоренции, возглавленная М. Фичино. В работах флорентийских платоников осуществлялся эклектический синтез неоплатонизма, герметизма, каббализма, араб. мистики. Дж. Пико делла Мирандола — один из лидеров школы — создает знаменитую «Речь о достоинстве человека», признаваемую манифестом зрелого гуманизма. В 16 в. традицию школы продолжает П. Патрици. Развивается и аристотелианская ветвь философии.
П. Помпонацци, углубляя традиции падуанского аверроизма, делает шаг в сторону эмпиризма и сенсуализма.
Параллельно (и в связи) с гуманистической мыслью, стремящейся христианизировать язычество, существует тенденция обновления собственно христианства. Она более свойственна северному В. В Нидерландах направление представлено девентерской школой «Нового благочестия» (Г. Грооте, Фома Кемпийский). В Германии — Николаем Кузанским, К. Цельтисом. Мыслителям этого направления свойственна большая заинтересованность в очищенном от схоластики морально-религиозном практицизме, в анализе психологических глубин религиозной жизни. Аналогом этого движения в Италии можно считать протест Дж. Савонаролы против языческих крайностей гуманизма (к нему примыкает поздний Пико делла Мирандола). В атмосфере этого движения происходит становление будущей Реформации.
Особняком стоит в 15 в. философия Николая Кузанского, выделявшаяся своей масштабностью и глубиной. Он осуществил единственный в своем роде синтез ортодоксальной христианской философии, неоплатонизма и новейших тенденций гуманистической мысли. В этом отношении Николай Кузанский — последний средневековый и первый новоевропейский философ. В своей теории «ученого незнания» он утверждает богоподобность конечного разума и его способность познать абсолютное не только через явления, но через саму его непознаваемость, которая каждый раздана уму особым образом. На этом принципе строится изощренная диалектика относительного и абсолютного, «максимума» и «минимума». Предвосхищая Ф. Бэкона и Р. Декарта, философ выдвигает программу тотальной реформы наук и религий. Однако в культурной ситуации В. философия Николая Кузанского оказалась невостребованной.
Трети й, последний период философии В. (16 — нач. 17 в.) знаменуется началом общеевропейской религиозной революции — Реформации, которая стимулировала ряд дискуссий с далеко идущими для европейской философии последствиями. Прежде всего это спор о свободе воли между М. Лютером и Эразмом Роттердамским. Эразм, утверждая свободу воли, призывает перейти от нагромождений схоластической культуры на «путь Христа», каковым он считал милосердие, веру и простую жизненную мудрость. При этом роль философии, разоблачающей претензии любого мнимого знания, оказывалась весьма значительной. Лютер разрабатывает теорию предопределения и спасения только верой, в силу чего традиционная философия оказывается излишней, если не вредной. Но на деле лютеровское углубление понятия веры не порывает с основными мотивами В. и способствует прояснению роли самосознания в структуре личности: в этом отношении Лютер — предшественник Декарта. Лютер и его интеллектуальные соратники (У. Цвингли, Ф. Меланхтон, Ж. Кальвин) подготовили почву для перехода от возрожденческого идеала совершенной личности к новоевропейскому идеалу рационально-активного и этически-ответственного субъекта. В рамки В. вписывается также реформаторская мистика С.Л. Франка и Я. Бёме. Поэтическая натурфилософия последнего сыграла большую роль в развитии нем. классической философии.
Но мысль Реформации не была единственным итогом В. Утонченный меланхоличный скептицизм М, Монтеня сохраняет в эту эпоху этические импульсы классического гуманизма. Натурфилософия развивается в трудах Док. Бруно, превратившего ее в радикальный пантеизм, и Б. Телезио, существенно приблизившего ее к будущему новому естествознанию введением в привычный пантеистический гилозоизм нового метода изучения натуры «из своих собственных принципов». Бурно развивается мысль Контрреформации, в рамках которой осуществляются социальные, психологические и педагогические новации И. Лойолы, предложившего свою, антилютеровскую концепцию личности. Переживает неожиданный расцвет «вторая схоластика», раскрывшая в томизме новые ресурсы. Результаты, достигнутые при этом в онтологии Фомой де Вио (Каэтаном) и Ф. Суаресом, по-настоящему оценили только в 20 в. Ф. Рабле, Т. Мор, Т. Кампанелла создают яркие утопические мифы о совершенном обществе. Одновременно Н. Макиавелли формулирует свои жесткие рекомендации по управлению реальным обществом, закладывая основы современной социологии, а Ж. Боден создает теорию правового гос-ва, веротерпимости и суверенитета, начиная эпоху современной юридической мысли. Все это говорит о подспудных поисках филос. методологии, каковую найдет следующее поколение мыслителей. Исторический драматизм 16 — нач. 17 в., разочарование в гуманистической программе в известной мере стимулировал и возвращение к собственно филос. установкам. Т.о., 16 в. можно парадоксально назвать периодом плодотворного распада философии В. и высвобождения из нее жизнеспособных и адекватных времени моделей мышления.
В целом следует сказать, что эпоха В. не слишком благоприятствовала философии и не породила великих результатов, за исключением доктрины Николая Кузанского. Философия В. развивалась в косвенных формах эстетической, этической, политической и натурфилософской мысли. Но интуиции и схемы мысли, опробованные в ходе В., имели колоссальное значение для культурного поворота Европы к Новому времени.
Рутенбург В.И. Титаны Возрождения. Л., 1976; Брагина Л.М. Итальянский гуманизм. Этические учения XIV— XV вв. М., 1977; Ревякина Н.В. Проблемы человека в итальянском гуманизме второй половины XIV — первой половины XV в. М., 1977; Лосев А.Ф. Эстетика Ренессанса. М., 1978; Кузнецов Б.Г. Идеи и образы Возрождения. М., 1979; Немилое А.Н. Немецкие гуманисты XV в. Л., 1979; Горфункель А.Х. Философия эпохи Возрождения. М., 1980; Эстетика Ренессанса. М., 1981. Т. 1—2; Итальянский гуманизм эпохи Возрождения. Саратов, 1984, 1988. Ч. 1—2; Сочинения итальянских гуманистов (XV век). М., 1986; Гарэн Э. Проблемы итальянского Возрождения. М., 1986; Боткин Л.М. Итальянское Возрождение: проблемы и люди. М., 1995; Буркхардт Я. Культура Возрождения в Италии. М., 1996; Бицилли П.М. Место Ренессанса в истории культуры. СПб., 1996; Гайденко П.П. Волюнтативная метафизика и новоевропейская культура // Три подхода к изучению культуры. М., 1997; ЙейтсФ. Джордано Бруно и герметическая традиция. СПб., 2000.
А.Л. Доброхотов
ВОЙТЫЛА (Wojtyla) Кароль (р. 1920) — пол. философ. Ксендз с 1946, епископ с 1958, архиепископ Краковский с 1967, кардинал с 1967. В 1978 избран Папой, принял имя Иоанн Павел II. Изучал полонистику и теологию в Кракове (1938—1946), затем философию и теологию в Риме (1946—1948), проф. Католического ун-та г. Люблина в 1956—1978.
Филос. воззрения В. концентрируются вокруг этики, моральной философии и филос. антропологии; центральные вопросы, над которыми он размышляет: чем является человек и каковы его обязанности? Эти вопросы решаются В. с т.зр. христианской религии, прежде всего католицизма. Вместе с тем В. стремится достичь определенного синтеза теологии и философии. Наряду с католической философией и теологией, важную роль в таком синтезе играет феноменологическое влияние, особенно со стороны М. Шелера. В 1959 В. опубликовал книгу, посвященную возможности построения христианской этики в духе системы Шелера. Согласно В., этика Шелера слишком бедна содержанием, чтобы служить единственной основой для христианской этики. Однако можно в интересах христианства адаптировать концепцию морального опыта Шелера и персоналистические идеи, достаточно отчетливо выраженные у этого философа. Персонализм, объединяющий, с одной стороны, мотивы Шелера, а с другой — традицию Аристотеля и Фомы Аквинского, стал главной основой воззрений В. С персоналистической т.зр. В. рассматривает человека как существо, проявляющее себя в действиях. Действие является выходом за пределы самого себя, собственного одиночества, и благодаря этому — открытостью миру и др. людям. Именно в действии человек познает самого себя в качестве морального субъекта, и этот опыт ведет к моральным ценностям, укорененным в человеческой воле. Невозможно поэтому разрабатывать этику, не обращаясь к психологии и филос. антропологии. Долг человека — самосовершенствование посредством добрых дел, последние же проистекают из устроения жизни в согласии с принципами, сформулированными Фомой Аквинским. Однако В. несколько иначе расставляет акценты, чем Аквинат. На первый план выдвигаются вопросы ответственности, свободы и любви как выражений человечности. Не все томисты признали взгляды В. соответствующими духу св. Фомы. После избрания Папой В. вынужден был в силу обстоятельств закончить свою академическую деятельность. Однако энциклики, обращения и др. документы, автором которых является Иоанн Павел II, несут на себе отражение его философии. Он высказывается за экуменизм, за уважение достоинства как верующих, так и неверующих, а в социальных проповедях, решительно критикуя любые проявления тоталитаризма, подчеркивает также теневые стороны и недостатки либерализма. В изданной в 1998 энциклике «Fides et Ratio» рассматривает традиционную проблему соотношения веры и разума, подчеркивая автономию веры относительно религиозного авторитета.
Ocena mozliwosci zbudowania etyki chrzescipariskiej przy zalozeniach systemu Schelera. Lublin, 1959; Milosc i odpowiedzialnosc. Lublin, 1960; Osoba i czyn. Krakow, 1969 (англ. пер. 1979), Cztowiek i moralnosc. Lublin, 1986.
Williams G.H. The Mind of John Paul П. Origin of His Thought and Action. New York, 1981; Buttiglione R. La Filosofia di Karol Wojtyla. Bologna, 1983.
Я. Воленьский (Краков)
ВОЛЕНЬСКИЙ (Woleriski) Ян (р. 1940) — пол. философ. В 1958—1964 изучал право и философию в Кракове, философию под руководством Р. Ингардена. Преподавал в Ягеллонском ун-те в Кракове, в Политехническом ин-те в Познани. С 1991 — проф. философии Ягеллонского ун-та. Первоначально занимался теорией и философией права, но в тесной связи с логикой и общей философией. Разработал программу аналитической философии права, согласно которой традиционные проблемы теории права, напр. структура нормы права или природа правовых рассуждений, являются по своей сути проблемами аналитической философии. Предложил, в частности, семантическое понимание толкования права. Постепенно интересы В. сместились в сторону философии и прежде всего истории логики. В 1980-е гг. начал исследовать историю пол. аналитической философии, затем — развитие математической логики в Польше. Результатом этой работы явилась детальная история львовско-варшавской школы. Исследования истории пол. аналитической философии привели В. к убеждению, что обычное деление философии на континентальную и аналитическую (англосаксонскую) является ошибочным, поскольку аналитическая философия появилась на европейском континенте раньше, чем в англоязычных странах (Б. Больцано, Ф. Брентано и его школа, Г. Фреге). Выявление континентальных истоков аналитической философии имеет, по мысли В., принципиальное значение для ее дальнейшего развития. В частности, континентальная аналитическая традиция относилась с гораздо большим вниманием к классической аналитической проблематике, чем англосаксонская философия. В работах В. на конкретном материале показывается, что результаты современной логики, в особенности метаматематики, делают возможным новый подход к традиционным филос. проблемам, напр. к проблеме универсалий или к теории истины. Что касается последней, В. истолковывает семантическую концепцию истины А. Тарского как филос. истолкование понятия истинности.
Z zagadnieri analityczney filozofii prawa. Krakow, 1980; Filozoficzna szkota lwowsko-warszawska. Warszawa, 1985 (англ. изд.: Dordrecht, 1989); Metamatematyka a epistemologia. Warszwa, 1993; Essays in the History of Logic and Logicae Philosophy. Krakow, 1999.
ВОЛЬТЕР (Voltaire, настоящее имя Франсуа Мари Аруэ — Arouet) (1694—1778) — фр. философ, писатель, публицист, один из виднейших представителей фр. Просвещения 18 в. Испытал влияние идей Дж. Локка, естественно-научных взглядов И. Ньютона. Близок к материализму, его идее вечности и несотворенности материи, объективного существования и вечного движения. Исключал религиозное объяснение конкретных явлений природы, вместе с тем разделял позиции деизма, считая божественной конечную причину движения материи и др. явлений; исключал непосредственное вмешательство Бога в человеческие дела: согласно В., каждый человек, обладая собственной ценностью, занимает свое особое место в универсуме.
Одним из первых употребил термин «философия истории», обозначив им изучение сущности исторического процесса. Представлял историю как творчество самих людей, человечества, идущего от бессознательного существования к просвещенной цивилизации; отсюда отрицание объективных закономерностей истории («хаос»): миром правят мнения, и чтобы избавить людей от предрассудков и невежества, необходимо просвещение; культура человечества, т.е. его нравы, науки, искусства, в целом определена прогрессом разума. В равной мере критиковал христианский пессимизм и исторический оптимизм; наилучшей формой правления считал просвещенную монархию. Идеи В. сыграли значительную роль в формировании нового поколения фр. просветителей (Ж.О. Ламетри, Д. Дидро, П.А. Гольбах, К.А, Гельвеции).
Философия истории. СПб., 1868; Мемуары и памфлеты. Политика, религия, мораль. Л., 1924; Эстетика. М., 1974; Философские сочинения. М., 1988; Oeuvres completes. Vol. 1—50. Paris, 1877-1885.
Кузнецов В.Н. Франсуа Мари Вольтер. М., 1978; Naves R. Voltaire. Paris, 1962.
ВОЛЬФ (Wolff) Христиан (1679-1754) — нем. философ-рационалист. Идеолог раннего Просвещения. Проф. в ун-тах Галле и Марбурга (где в числе его учеников был М.В. Ломоносов). Сформировался под влиянием идей Р. Декарта, Э. Вейгеля, Э.В. Чирнхауза и особенно Г.В. Лейбница, от которого унаследовал интерес к построению всеобъемлющей системы филос. знания, приверженность рационалистической и априористической методологии, а также ряд основных идей метафизики, логики, теории познания и психологии.
Впервые дал четкое различение теоретического и эмпирического, чистого и прикладного знания; теоретическая философия, по В., — «наука о всех возможных предметах, насколько они возможны», т.е. наука, занимающаяся не простой констатацией фактов, а исследованием их взаимосвязей, причин и оснований. По классификации В., все филос. знание делится на «науки рациональные теоретические» (онтология, космология, рациональная психология, естественная теология), «науки рациональные практические» (этика, политика, экономика), «науки эмпирические теоретические» (эмпирическая психология, телеология, догматическая физика) и «науки эмпирические практические» (технология и экспериментальная физика). Из отдельных частей филос. системы В. наиболее разработанной является онтология. В трактовке «формы» В. следует Аристотелю и Лейбницу, считая ее определяющим деятельным началом, в трактовке «материи» — Декарту, отождествляя ее с телесной протяженностью. В космологии В. вслед за Лейбницем считает действительный мир контингентным (одним из возможных), однако отвергает монадологию Лейбница и вносит существенные поправки в его теорию предустановленной гармонии, склоняясь к картезианскому психофизическому дуализму и более последовательному механицизму. Наиболее оригинален В. в этике: принципы естественной морали он считает объективными нормами, вытекающими из самой структуры бытия и не зависящими от воли Бога. В политическом учении В. — сторонник теории естественного права и выразитель идей просвещенного абсолютизма. В 18 в. влияние В. в Германии было очень значительным; его учебные руководства по филос. дисциплинам, заменив устаревшие схоластические компендиумы, служили основой университетского образования вплоть до появления «критической философии» И. Канта.
Vernunftige Gedanken... Halle; Frankfurt am Main; Leipzig, 1712—1725; Philosophia rationalis sive Logica... Frankfurt am Main; Leipzig, 1728; Philosophia prima sive Ontologia. Frankfurt am Main; Leipzig, 1729; Cosmologia generalis. Frankfurt am Main; Leipzig, 1731; Psychologia rationalis. Frankfurt am Main; Leipzig, 1736—1737; Briefwechsel zwischen Leibniz und C.Wolff. Halle, 1860.
Kohemeyer E. Kosmos und Kosmonomie bei C.Wolff. Guttingen, 1911; Utitz E. C.Wolff. Halle, 1929.
ВОЛЮНТАРИЗМ (от лат. voluntas — воля) — термин, обозначающий концепции или течения, игнорирующие объективные тенденции общественного развития и отводящие решающую роль человеческой воле. Общество является продуктом взаимодействия людей, наделенных волей, сознательно и целеустремленно преследующих свои цели. Воля как проявление субъективности человека играет важную роль в общественной жизни. Однако примат принадлежит объективным обстоятельствам — экономическим, природным, политическим, духовным, социальным и т.д. Без учета этих обстоятельств люди приходят к абсолютно нежелательным для них результатам. Однако учет всех этих обстоятельств также не дает результата, если нет воли к достижению поставленной цели.
В. исходит из примата субъективного, он отвергает всеобщую причинную обусловленность общественных процессов и явлений. В сфере политики В. проявляется в различного рода движениях, которые не считаются с реалиями общественной жизни и пытаются навязать социуму свои представления о развитии социальных процессов. Как правило, волюнтаристских позиций придерживаются анархисты, отвергающие любую власть, экстремисты, крайние радикалы и т.д.
ВОЛЯ (лат. voluntas, англ. will, ит. volonta, нем. Wille, фр. volonte) — специфическая способность или сила, не вполне тождественная разуму или отличная от него. В истории европейской философии понятие В. имело два основных значения: 1) способность разума к самоопределению (в т.ч. моральному) и порождению специфической причинности (классическая рационалистическая традиция, исторически более влиятельная и не прерывающаяся от античности до настоящего времени); 2) фундаментальное свойство сущего (предшествующее разуму) и основа всех объяснительных моделей (волюнтаристическая традиция 19—20 вв., представленная преимущественно Ф.В.Й. Шеллингом, А. Шопенгауэром, Э. Гартманом, Ф. Ницше и отчасти А. Бергсоном).
В классической традиции В. выступает как относительно самостоятельная функция, или акциденция разума. «Конфликт разума и воли» здесь почти непредставим, а противоположность «волевого» иррациональному, напротив, разумеется сама собою. В метафоре «В.» выделяется прежде всего интеллектуально-императивный аспект, смысл твердого разумного намерения, деятельной мысли, стремящейся к осуществлению цели. «Волевая» проблематика начала оформляться в рамках проблемы свободы воли, и первоначально не имела отчетливых онтологических коннотаций, замыкаясь на сферах этики, гносеологии и психологии. Понятие В. не сразу получило нормативный терминологический эквивалент (поэтому грекам порой ошибочно отказывали во всяком представлении о В.). У Платона «волевое» впервые становится особым предметом рефлексии и понимается как синтез разумной оценки и стремления (причем последнее выделяется в отдельную способность души). Аристотель разработал «анатомию» волевого акта, рассматривая В. как специфическую причинность, отличную от «чистой» интеллектуальной сферы (созерцательный разум) и от «чистых» аффектов. Фундаментальной способностью души является стремл е н и е. В. — единственный вид стремления, который зарождается в разумной части души и является «синтезом» разума и стремления; предмет стремления в акте воления осознается как цель. Сфера В. соответствует «практическому» разуму, размышляющему о деятельности и направляющему на нее: чисто интеллектуальный акт отличается от акта целеполагания, в котором момент стремления акцентирован более заметно.
Христианство утвердило примат наднациональной веры и любви, ограничив сферу компетенции разума еще и в пользу возвышенного аффекта. Это ускорило эмансипирование В. в отдельную способность, повышение статуса динамически-«эротического» момента, и в соединении с онто-теологической перспективой неоплатонизма привело к возникновению своеобразной «метафизики В.», особенно ярко проявившей себя на лат. Западе начиная с IV в.
У Р. Декарта понятие В. несколько шире понятия разума, но по сути своей воление — модус мышления. Для Б. Спинозы В. и разум — одно и то же, ибо разум познает причинную связь вещей и идей: человек определяется к действию познанием. С т.зр. Г.В. Лейбница, основание всякой В. коренится в разуме, т.е. воление определяется разумом, хотя (в моральной плоскости) и не детерминируется им полностью. У И. Канта В. есть способность желания, определяющее основание которой находится в разуме, или способность определять самое себя к действию сообразно представлению о законах, или «вид причинности живых существ, поскольку они разумны». Цель действия есть объективное основание для самоопределения В.; цель — предмет произвола разумного существа, когда произвол через представление цели определяется к соответствующему действию. По Г.В.Ф. Гегелю, «различие между мышлением и волей — лишь различие между теоретическим и практическим отношением, но они не представляют собой двух способностей — воля есть особый способ мышления: мышление как перемещающее себя в наличное бытие, как влечение сообщить себе наличное бытие». У И.Г. Фихте В. выступает как равноправная способность наряду с разумом «внутри» субъекта, причем акт В. обладает логическим первенством в процессе самоопределения разумного Я. К классической традиции следует отнести и феноменологию, где аналогом В. выступает «интенция сознания» (М. Шелер и др.). Новейшим образцом классической схематики может служить «эдейтико-феноменологическая» концепция П. Рикёра, понимающего В. как «фундаментальную способность» — интеллектуальную интенцию, содержащую «проект» действия, т.е. стремление к цели, не совпадающее с «чистым» мышлением, хотя «сила (force)» воли — «это аспект cogito»: «желать значит мыслить».
Основой «волюнтаристической» традиции являются онтологическое понимание В. и тезис: не В. есть акциденция разума, а разум — акциденция В. «Волюнтаристический» потенциал классической традиции был в полной мере реализован Августином, И. Дунсом Скотом и Фихте, которые вплотную подходили к границе, отделяющей эту традицию от ее противоположности. Элементы собственно волюнтаристической традиции можно найти у Я. Бёме (благая или злая В. — онтологическая характеристика сущего) и М.П. Мен де Бирана, но как цельная позиция она не встречается раньше Шеллинга и особенно Шопенгауэра. Лишь Шопенгауэр впервые окончательно порывает с классикой. В. имеет онто-космический статус и выступает как лишенная субъективного начала иррациональная сила, не требующая достаточного основания, но сама являющаяся всеобщим основанием как «воля к жизни», т.е. как универсальное метафизическое начало и вместе с тем объяснительная модель. Комбинация идей Шеллинга и Шопенгауэра присутствует в «Философии бессознательного» Гартмана, а у Ницше шопенгауэровская «воля к жизни» преобразуется в столь же онтологичную «волю к власти». На этом взлет волюнтаристической традиции резко обрывается: она имеет лишь косвенное продолжение в иррационалистической концепции «жизненного порыва» Бергсона.
Для целого ряда важнейших филос. течений 20 в. «чистая» волевая проблематика не представляет самостоятельного интереса, — напр., для аналитической философии (где В. понимается как специфический предмет психологии): экзистенциализма, структурализма, постмодернизма.
Столяров А.А. Свобода воли как проблема европейского морального сознания. М., 2000; Alexander A. Theory of the Will in the History ofPhilosophy. New York, 1898; Tegen K.E. Moderne Willenstheorie. Uppsala, 1924-1928. Bd 1-2; Mc Vannel J.A. Hegel's Doctrine of the Will. New York, 1948; Barteri-Morelli E. La volonta nella filosofia di A. Schopenhauer. Rieti, 1951; Bourke V.J. Will in Western Thought. New York, 1964.
А.А. Столяров
ВООБРАЖЕНИЕ, фантазия — способность человеческого сознания создавать образы, не имеющие непосредственных аналогов в действительности. Философия изучает творческое продуктивное В., которое, отталкиваясь от наличной вещи с ее случайными признаками и особенностями, создает «чистый» образ (Я. Кант). В этом плане В. является основой познавательной деятельности, ибо наука, философия, искусство имеют дело только с чистыми образами, предметами, законами, которых нет в природе — скорость, масса, человек вообще, идеальный герой. Любое новое знание есть продукт творческого В., поскольку новое не есть механическая сумма старых знаний, а синтез эмпирических данных, переплавленный В. мыслителя или художника. В. не только достояние искусства, хотя здесь его значимость выступает наиболее явственно, любая свободная человеческая деятельность опирается на В. Оно имеет место в любом акте восприятия, когда человек домысливает, воображает невидимые стороны воспринимаемого объекта. В каждом опыте действует В. (опыт «как если бы», мир «как если бы») — оно открывает в любой вещи или событии набор возможностей, оттенков, перспектив «иначе-видения», поэтому человеческое сознание не отражает мир, а творит его, воссоздает в идеальной целостности. В. отводится важнейшая роль в феноменологической теории интеллектуального созерцания, в теории Ж.П. Сартра о ирреализующем принципе работы сознания, в психоаналитических концепциях, исследующих связь В. с механизмами бессознательного.
Коршунова Л.С., Пружинин Б.И. Воображение и рациональность: Опыт методологического анализа познавательных функций воображения. М., 1989; Бородой ЮМ. Воображение и теория познания. М., 1996; Husserl E. Effachrung und Urteil. Hamburg, 1954; Sartre J.P. L'imaginaire. Paris, 1958.
В.Д. Губин
ВОСПРИЯТИЕ — возникающая в когнитивной системе живых существ непрерывная последовательность внутренних образных репрезентаций, воспроизводящих сенсорно распознаваемые объекты, события, состояния и т.п. Изначально знания человека имеют чувственную природу. Объекты и события внешнего мира обнаруживаются нашей сенсорной системой, которая включает пять видов чувствительности: зрение, слух, обоняние, вкус и осязание. Если интенсивность внешних стимулов выше определенного порога, то происходит активизация чувствительных рецепторов. Сенсорная система преобразует воздействия стимулов в нервную энергию. Однако стимулы внешней среды обычно не воспринимаются как единичные сенсорные данные, они, как правило, оказываются элементами целостного сложноорганизованного паттерна.
В процессах переработки информации, идущих от сенсорных фильтров к В., участвуют разнообразные, генетически контролируемые когнитивные механизмы, которые отфильтровывают, кодируют, декодируют, изменяют, усиливают, запоминают (сенсорная память), «дополняют» и интерпретируют извлекаемые из внешней среды сенсорные данные. Поэтому наше В. — цвета, звука, пространства и т.д. — очень селективно. Оно, в частности, извлекает информацию из весьма узкого диапазона сенсорных сигналов. Напр., наши глаза восприимчивы к свету только в диапазоне от 380 до 760 нм, а наше «акустическое окно» — в пределах между 16 и 16 000 Гц. Извлечение информации из внешнего мира происходит с помощью перцептивных образов — схем, стереотипов, сценариев и т.п., задействованных в систему приема, которая благодаря этому способна предвосхищать информацию и сделать ее распознавание и В. возможным, когда она окажется доступной. Это означает, что в ее задачу входит определить, к какому виду должна быть приведена поступающая информация, чтобы ей можно было дать непротиворечивую интерпретацию. Т. о., перцептивная схема, стереотип и т.п. — это план извлечения информации для заполнения формата, т.е. готовый к восприятию развивающийся формат. Информация, не соответствующая такому формату, просто игнорируется, не извлекается. В. также конструктивно, поскольку в ходе переработки сенсорных сигналов происходит преобразование физических раздражений (напр., длины световых волн), двухмерности изображений на сетчатке глаза и т.п. в новые качества — цвета, трехмерное изображение объектов и т.д. Конструктивность В. проявляется в создании таких образов (гештальтов), которым в действительности ничего не соответствует. Мы обнаруживаем упорядоченные структуры там, где их нет — каналы на Марсе, фигуры людей или животных в гряде скал. Соответствующие процессы переработки сенсорных сигналов протекают в основном бессознательно, позволяя нашей когнитивной системе, основываясь на полученной информации, осуществить на уровне В. гипотетическую реконструкцию реального мира. Эта реконструкция предполагает, кроме всего прочего, создание когнитивной системой непрерывной последовательности (потока) внутренних репрезентаций непосредственно воспринимаемых объектов и событий в формате образов. Только на уровне В. происходит образование целостных образов, входе которого происходит дополнение неполноты контуров, интеграция разного рода ключевых сигналов и оценка вклада различных стимулов. В эту реконструкцию также встроены ряд гипотез о внешнем мире, которые могут быть в той или иной степени адаптированы к соответствующим внешним структурам. В. отбирает и определяет то, что важно для выживания организма. В. человека (несмотря на «необучаемость») претерпевает эволюцию в процессе филогенеза, которая зависит от генетической изменчивости и механизмов естественного отбора.
В В. участвуют высшие когнитивные механизмы, позволяющие интерпретировать и абстрагировать извлекаемую информацию, а также установить взаимосвязь между В. и предшествующим знанием (опытом). Обнаружение сигналов и распознавание образов зависит не только от внешних факторов (интенсивности стимулов и т.п.), но и от наличной информации о воспринимаемом, тренировки, содержания задачи, ожиданий наблюдателя, его заинтересованности и т.д. Распознавание воспринимаемого образа происходит при его полном или частичном совпадении с хранящимся в памяти соответствующим абстрактным образом (прототипом). Усиление входных сигналов и дополнительная входная информация, поступающая на уровень В., обеспечиваются за счет подключения внимания, которое концентрирует умственные усилия на сенсорных событиях. У человека подключение внимания сознательно контролируется, он способен осознавать воспринимаемые объекты, события, состояния, их взаимосвязь и воспринимать самого себя.
Наряду с опытом, пространственно-образным и знаково-символическим (логико-вербальным) мышлением В. является важнейшей составной частью познания, поставляющей знание о реальности. Оно тесно взаимосвязано с др. высшими когнитивными механизмами, интерпретирующими и абстрагирующими сенсорную информацию — с пространственно-образным мышлением, образованием понятий и т.д.
Солсо Р. Когнитивная психология. М., 1995; Меркулов И.П. Когнитивная эволюция. М., 1999.
И.П. Меркулов
ВОСТОЧНЫЙ ПЕРИПАТЕТИЗМ, или фальсафа (араб. — философия) — термин, которым в средневековой мусульманской литературе обозначали араб. антич. философию и учения мыслителей, ориентировавшихся на антич. модели философствования. Специфика В.п. состояла в том, что он никогда не стремился стать служанкой религии. От европейской средневековой философии В.п. отличался тем, что в области распространения мусульманской религии не сформировалась и не развивалась схоластика, т.е. философия и религия не были соединены друг с другом так, чтобы стоял вопрос о подчиненности одной из них другой. В.п. развивал светскую культуру, без которой невозможно было бы говорить о культуре многочисленных городов, развитии ремесел и искусств, науки и торговли.
О нерасчлененности светской и религиозной власти в Арабском халифате можно говорить лишь до 945, когда багдадские халифы уступили реальную власть светским правителям, султанам, оставив за собой лишь высшие религиозные посты. Можно также сказать, что одним из главных последствий такого разделения власти стало то, что авторитеты религиозного знания — факихи (мусульманские юристы) и у л е м ы (мусульманские «теологи») — были почти отстранены от прямого участия в государственных делах. Но вместе с тем они оставались главными идеологами мусульманского общества, строго следившими за чистотой мусульманского мировоззрения. Развитие исполнительной власти потребовало от светских правителей поиска новых помощников и советников, и если главными «чиновниками» стали катибы (секретари), то советниками в основном были философы или научные авторитеты. Поэтому философы в своей деятельности старались изыскивать такие формы и способы изложения, которые бы открыто не противоречили ценностям и нормам, принятым в окружении правителей и в обществе. Более того, для легализации философии и естественных наук они часто предпринимали попытки доказать необходимость их культивирования с помощью самой религии. Поэтому одним из главных в классической арабо-мусульманской философии был вопрос о соотношении философии и религии.
Аль-Кинди, прозванный «Философом арабов», в условиях господства мусульманского мировоззрения сформулировал главные для всей арабо-мусульманской философии вопросы: рационально-аллегорическое толкование «священных текстов»; отождествление Бога с первопричиной; толкование творения как наделения вещей существованием, как разновидности причинно-следственных отношений и, наконец, как процесса эманации; филос. интерпретация проблемы бессмертия индивидуальной души.
В его учении выделяются, как правило, два аспекта: первый из них связан с поиском внутреннего смысла Корана на основе аллегорической интерпретации и попыткой легализации философии в мусульманском обществе. Второй аспект — собственно филос. учение аль-Кинди, которое основано на идеях Аристотеля, афинской школы неоплатоников (в частности, Прокла) и Иоанна Филопона. К одной из основных его концепций относится учение о четырех видах разума: деятельного, всегда пребывающего в актуальном состоянии; потенциального, находящегося в состоянии «лишенности»; разума по обладанию, перешедшего в актуальное состояние; разума проявляющегося, т.е. функционирующего.
Трактуя философию как «познание истинной природы вещей в силу человеческой способности», аль-Кинди не представляет ее предмета без математических наук и без наук о природе. Сама философия — это знание о субстанциях, о количестве и качестве, а также учение о таких всеобщих определениях бытия, как материя, форма, место, движение и время. Она является также познанием истинной природы вещей, связанным с ответами на четыре вопроса: «Есть ли это?», «Что это?», «Каково это?», «Почему это?».
Основоположником В.п. по праву считается аль-Фараби. Круг его интересов был широк — это философия и логика, политика и этика, музыка и астрономия и т.п. Наиболее известными работами аль-Фараби являются «Книга букв» и «Трактат о взглядах жителей добродетельного города».
Аль-Фараби первым попытался концептуально решить вопрос о соотношении философии и религии. Философия и религия, согласно мнению Второго учителя, как называли аль-Фараби («Первым учителем» считался Аристотель), возникают после того, как люди, овладев «практическими искусствами», стремятся понять причины окружающих вещей. Направленная на удовлетворение этого желания мысль проходит в своем развитии ряд ступеней, возвышаясь от менее достоверных знаний к более достоверным. Эти ступени сопровождаются рассуждениями, соответствующими риторике, софистике, диалектике и аподейктике. Люди приобщаются к истинам двумя путями: с помощью собственно аподиктических рассуждений и посредством диалектических, риторических или поэтических речений. Первым путем следуют тогда, когда к поиску истин приобщаются «избранные», а вторым — когда к ним обращается «широкая публика». В эволюции познавательных способностей человека поэтические речения приходят в конце, т.е. после риторических и диалектических, что соответствует времени возникновения потребности людей в религии. Потребность в религии аль-Фараби связывал с появлением потребностей в политической науке и праве. В идеале, народом должны управлять философы-аподейктики, передающие полученные ими истины «широкой публике» через «истинную религию» в образах и аллегорических рассуждениях, представляющих собой как бы подражание филос. истинам. Основные задачи философии и религии аль-Фараби пытался решить в контексте их подчиненности задачам гражданской науки, или политики. Именно политическая наука, по аль-Фараби, позволяет определить основы мусульманского общества в его развитии и преобразовании в направлении достижения счастья, а что такое счастье и как его достичь, определяет философия.
Труды аль-Фараби оказали существенное влияние на филос. взгляды крупнейшего арабо-мусульманского мыслителя Ибн Сины, всемирно известного под ла-тинизир. именем Авиценна. В классификации наук Ибн Сина соединил теоретические науки с практическими (этика, домоводство, политика), с одной стороны, и с ремеслами, производством, торговлей, медициной — с другой. Эта связь осуществлялась посредством выделения в теоретических науках первичных, «чистых», и вторичных, «прикладных», дисциплин, их субординации и подчинения высшей науке — метафизике. Метафизику Ибн Сина делил на «универсальную» и «божественную». Первая изучала начала естественных наук, а вторая содержала в себе принципы эманационного учения, служащего переходом к этике и др. практическим наукам. К своего рода прикладной метафизике относились знания, касавшиеся откровения и потусторонней жизни.
Пионером перипатетической философии в мусульманской Испании (аль-Андалуз) был Ибн Баджа, широко известный под латинизир. именем Авемпас, или Авемпаце. К наиболее важным работам Ибн Баджи можно отнести «Прощальное послание» («Рисалат аль-Вада»), в котором рассматриваются вопросы о первом двигателе, человеческой цели, соединении человека с деятельным разумом, и «Жизнеустроение уединенника» («Тадбир аль-мутаваххид»). Название последней работы определяет филос. максиму его учения — как философ или группа философов могут достичь счастья или обрести интеллектуальные высшие и нравственные добродетели в обществе, далеком от совершенства. Речь идет о путях достижения счастья именно мудрецами, философами, а не суфиями, путь которых к блаженству лежит через аскезу и экстаз.
Последователь Ибн Баджи Ибн Туфайл, известный и под латинизир. именем Абубацер, создал учение о философской робинзонаде. В своей единственной дошедшей до нас работе «Хайя бен Якзан» Ибн Туфайл рассматривает возможность познания мира как филос. истины на основе представления о естественном появлении и развитии представителя человеческого рода, его умственных и физических способностей. Формирование мировоззрения у человека (по имени Хайя) Ибн Туфайл выводил прежде всего из размышлений о жизни и смерти. Богу нет места в его теории антропогенеза и космогонии. Это лишало человека ореола «святости» и уникальности. Человек, возникающий из материи благодаря естественным процессам, в единстве и гармонии своих органов отражает единство и гармонию всего Сущего.
Ибн Рушд, всемирно известный под именем Аверроэс, пожалуй, более чем кто-либо другой из арабо-мусульманских философов привлекает внимание представителей не только философии, но религии и культуры. Почти все исследователи его творчества рассматривают философию Ибн Рушда как вершину рационализма средневековой философии Араб. Востока. Научное наследие Ибн Рушда огромно. Оно включает самостоятельные труды и комментарии чуть ли не по всем известным тогда отраслям знания: философии, естественным наукам, медицине, юриспруденции и филологии. Большинство сочинений комментаторского характера представляет собой толкования трудов Аристотеля, написанных Ибн Рушдом в форме малых, средних и больших комментариев.
Учение Ибн Рушда о соотношении философии, теологии и религии обобщило накопленный испано-арабскими философами опыт, который свидетельствовал о невозможности к.-л. «истинной религии». Одним из ключевых утверждений Ибн Рушда является утверждение, что оба — «философ и рядовой верующий» — могут быть счастливы, но каждый по-своему. Для мусульманского мыслителя истина едина как для философов, так и для «широкой публики», а разница вызвана лишь способами ее постижения.
Ибн Рушд считал, что религия является необходимой основой интеграции человеческого коллектива. Без такой основы невозможно приобрести ни нравственных, ни теоретических добродетелей. Религия необходима потому, что рассчитана на всех, общедоступна и направлена на поддержание в обществе определенных нравственных норм и добродетелей, являющихся основой для развития научных знаний и обретения теоретических добродетелей. Философы принимают ее вместе со всеми предписываемыми ею обрядами, особенно заботясь о ее основополагающих догматах, ибо в ней — залог не только благополучия, но и самого существования общества.
Согласно Ибн Рушду, Первосущее тождественно мировому порядку, но такому, который рассматривается в некоей форме вневременности. Именно этот мировой порядок, считал он, является источником существования и необходимости универсума, ибо бытие объемлемых Вселенной вещей основывается на их единстве, взаимосвязи. Не будь всеобщей взаимосвязи вещей, не было бы и мира, который из них состоит. Такая, в сущности своей пантеистическая, трактовка Бога делала совершенно излишней теорию эманации, с помощью которой аль-Фараби и вслед за ним Ибн Сина стремились доказать несотворенность мира во времени и оттеснить Всевышнего на крайнюю периферию бытия. Выдвинутая Ибн Рушдом концепция Первосущего, отождествляющая его с мировым порядком, а этот последний — с действием природных сил, не нуждалась ни в различении в предметах сущности и существования, ни в делении сущего на возможное и необходимое и в целом была крупным шагом вперед на пути утверждения автономности и самодеятельности мира.
Особое место среди арабо-мусульманских мыслителей занимает ИбнХальдун. Современники, собственно, не считали его философом. Его почти не интересовали классические проблемы космологии и философии. Сферой его научных и филос. интересов была история. Он впервые в истории науки создал теорию поступательного развития общества от низшей ступени (варварства) к высшей (цивилизации) через развитие форм производительной деятельности людей, объясняя развитие форм общественной жизни развитием производства. Ибн Хальдуна можно считать отцом современной исторической науки, основателем политической теории. Философско-социологическое учение Ибн Хальдуна являлось в действительности продолжением высокого духа рационализма вост. перипатетиков.
Основной труд Ибн Хальдуна «Книга назидательных примеров из истории арабов, персов и берберов и их современников...» состоит из двух частей. Первая, известная как «Мукаддима» («Пролегомены»), является теоретическим изложением наиболее важных проблем социальной философии и философии истории: исторического знания, человеческого общества, стадий его развития и мест обитания, происхождения, сущности и структуры гос-ва, способов добывания жизненных средств, потребления и прибыли, экономической обусловленности исторического процесса, значения политики и экономики в развитии человеческой цивилизации и т.д. Вторая часть служит как бы историческим приложением к первой и посвящена истории отдельных народов и гос-в.
Ибн Хальдун пытался выработать филос. взгляд на историю человечества как на историко-социальное бытие и специально рассматривал вопросы о «природе социальной жизни», всеобщих закономерностях движения социального бытия (умран), изменения его содержания и формы. «Поэтому история — одна из важнейших основ философии и может быть достойной причисления к философским наукам». Ибн Хальдун хотел поднять историю до уровня филос. науки, теоретической дисциплины, стремясь выявить единую основу исторического процесса. Более того, история у него не только теоретический компонент цивилизации (умран), но и методология ее исследования.
Учение Ибн Хальдуна о гос-ве по своей значимости вышло далеко за рамки исторической эпохи, в которой он жил и творил. Гос-во, по Ибн Хальдуну, является не просто естественным и необходимым человеческим учреждением, в котором действует закон причинности, но той политической и социальной единицей, которая только и делает возможной существование человеческой цивилизации. Именно эта человеческая цивилизация и являлась предметом его исследования, предметом «новой науки».
Ренан Э. Аверроэс и аверроизм // Ренан Э. Собр. соч.: В 12 т. Киев, 1902. Т. 8—9; Ибн Сына. Китаб ал-ишарат ва-т-тан бихат. Каир, 1957—1960. Т. 1—4; Избр. произв. мыслителей стран Ближнего и Среднего Востока IX—XIV вв. М., 1961; Бациево СМ. Историко-социологический трактат Ибн Хальдуна «Мукаддима». М., 1965; /Ибн Баджа/. Расайл Ибн Баджа ал-иляхиййа. Бейрут, 1968; Аяь-Фараби. Философские трактаты. Алма-Ата, 1970; Сагадеев А.В. Ибн Рушд (Аверроэс). М., 1973; Аристу инда-ль-араб. Дирасат ва нусус. Кувейт, 1978; СоколовВ.В. Средневековая философия. М., 1979; Шаймухам-бетова Г. Б. Арабоязычная философия средневековья и классическая традиция. М., 1979; Касымжанов А.Х. Аль-Фараби. М., 1982; Фролова Е.А. Проблема веры и знания в арабской философии. М., 1983; Ибн Хальдун. Мукаддима. Бейрут, 1984; Сагадеев А.В. Ибн Сина (Авиценна). М., 1985; Степанянц М.Т. Восточная философия. М., 1998; Восточный перипатетизм. Нью-Йорк, 1999; A history of Muslim philosophy. Wiesbaden, 1963-1966. Vol. 1-2; Fakhry M. A History of Islamic Philosophy. New York, 1970; Ibrahim Т., Sagadeev A. Classical Islamic Philosophy. Moskow, 1990; History of Islamic Philosophy. Tehran, 1999.
H.C. Кирабаев
ВРЕМЕНИ ЛОГИКА, или Временная логика, — раздел современной модальной логики, изучающий логические связи временных утверждений, т.е. утверждений, в которых временной параметр включается в логическую форму. В.л. начала складываться в 1950-е гг. прежде всего благодаря работам англ. логика А.Н. Прайора, хотя первые попытки учесть роль временного фактора в логическом выводе относятся еще к античности (Аристотель, Диодор Кронос).
Задачей В.л. является построение искусственных (формализованных) языков, способных сделать более ясными и точными, а следовательно, и более плодотворными рассуждения о предметах и явлениях, существующих во времени.
В.л. представляет собой множество логических систем (логик), распадающихся на А-логику и В-логику времени. Первая ориентирована на временной ряд «прошлое — настоящее — будущее», вторая — на временной ряд «раньше — одновременно — позже».
В А-логике рассматриваются высказывания с «будет», «было», «всегда будет», «всегда было» и т.п. Понятия «будет» («было») и «всегда будет» («всегда было») взаимно определимы: «Будет А» («Было А») означает «Неверно, что всегда будет не-А». («Неверно, что всегда было не-А»). Напр., «Будет ветрено» означает то же, что «Неверно, что всегда будет безветренно».
В числе законов А-логики времени утверждения:
• то, что всегда будет, будет; то, что всегда было, было (напр.: «Если всегда будет время, то оно будет»);
• неверно, что наступит противоречивое событие; неверно, что было такое событие («Неверно, что было холодно и не холодно»);
• если будет, что будет нечто, оно будет;
• если неверно, что всегда было, что не всегда будет нечто, то оно имеет место сейчас;
• будет, что нечто было, если и только если оно или есть сейчас, или будет, или уже было («Будет так, что шел снег, только если он или идет, или пойдет, или уже шел»);
• всегда было, что всегда будет нечто, только если оно есть, всегда было и всегда будет («Всегда было, что всегда будет хорошая погода, в том и только в том случае, если она есть, всегда была и всегда будет») и т.п.
Фин. философом и логиком Г.Х. фон Вригтом А-логика времени формулируется с использованием выражений «...и затем...» и «...и в следующей ситуации...». «А и затем 5» означает «Сейчас А и будет В», что может пониматься так же, как «А изменяется (переходит) в В». В.л. может, т.о., истолковываться и как логика изменения.
В терминах временных понятий могут быть определены модальные понятия «необходимо» и «возможно»:
• необходимым является то, что всегда было, есть и всегда будет («Пространство необходимо, только если оно всегда было, есть и всегда будет»);
• возможно то, что или было, или имеет место, или будет («Возможно, что птицы улетают на юг, только если они уже улетели, улетают сейчас или улетят в будущем»).
В В-логике времени рассматриваются высказывания с «раньше», «позже» и «одновременно». Первые два из этих понятий взаимно определимы: «А раньше В» означает «В позже А». Одновременные события могут быть определены как такие, что ни одно из них не раньше другого.
Среди законов В-логики утверждения:
• ничто не раньше самого себя;
• если первое раньше второго, то неверно, что второе раньше первого;
• если первое раньше второго, а второе одновременно с третьим, то первое раньше третьего и т.п.
Понятие «раньше» неопределимо через «было», «есть» и «будет»; раньше одно другого могут быть и два прошлых, и два будущих события. В свою очередь, временные оценки, включающие ссылку на «настоящее», несводимы к утверждениям с «раньше». А-логика и В-логика времени являются, т.о., двумя самостоятельными, несводимыми друг к другу ветвями В.л.
А-логика времени нашла приложение при обсуждении некоторых филос. проблем, в анализе грамматических времен и др. В-логика использовалась при аксиматизации определенных разделов физики, биологии, при обсуждении проблемы непротиворечивого описания движения и др.
Временные ряды «прошлое — настоящее — будущее» и «раньше — одновременно — позже» несводимы друг к другу. Они независимы в широких пределах и представляют собой две т.зр. на мир, два способа описания одних и тех же вещей и событий, дополняющие друг друга. Первый ряд употребляется по преимуществу в гуманитарных науках, второй — в естественных. Можно сказать, что первые понятия служат для описания мира как становления, вторые — для описания мира как бытия. Поскольку временные ряды несводимы друг к другу, возникает вопрос, не является ли один из них более фундаментальным. Согласно распространенной т.зр., в интерсубъективном, безличностном языке науки неправомерно употребление «было — есть — будет», предполагающих ссылку на «субъективное», постоянно меняющее свое положение «настоящее». С др. стороны, мир без «стрелы времени» неисторичен, он как бы задан сразу, и все события лежат в одной временной плоскости.
К этому спору о допустимости использования в науке временных оценок с изменяющимся истинностным значением имеет прямое отношение и В.л.
Ивин А.А. Логика времени // Неклассическая логика. М., 1970; Вригт Г.Х. фон. Логико-философские исследования. Избр. труды. М., 1986; Prior A.N. Past, Present and Future. Oxford, 1967; /win A.A. Wahrheit und Zeit // Logik und empirische Wissenschaften. Berlin, 1977.
A.A. Ивин
ВРЕМЯ — фундаментальное понятие человеческого мышления, отображающее изменчивость мира, процессуальный характер его существования, наличие в мире не только «вещей» (объектов, предметов), но и событий. В содержание общего понятия В. входят аспекты, отображаемые более специальными понятиями: одновременности, временной последовательности, длительности, а также идея направленности, включающая в себя представление о прошлом, настоящем и будущем.
Большинство филос. направлений и естествознание рассматривают В. как объективную характеристику мира (объективное В.). Однако некоторые мыслители и философы квалифицируют В. как характеристику только человеческого сознания (Дж. Беркли, Д. Юм, И. Кант) или же, признавая объективное В., основной акцент делают именно на субъективном, внутреннем переживании В. (философия жизни, A. Бергсон, экзистенциализм, М. Хайдеггер).
На ранних этапах развития человечества представление о В. носило циклический характер (циклическое В.), что было вызвано исключительной важностью для человеческого существования циклических процессов: годичного и суточного циклов, цикла обращения Луны и, возможно, внутренних биоритмов организма и смены поколений. Реликтом такого циклического понимания В. является восточный календарь. Позднее постепенно выработалось линейное представление о B. Вместе с тем роль периодических (циклических) процессов в понимании В. и сейчас остается весьма значительной, поскольку именно они кладутся в основу эталонов измерения В.
В истории развития понятия В. можно выделить несколько этапов. Первоначально понятие В. рассматривалось в рамках мифопоэтической и религиозно-мифологической картины мира. В антич. эпоху В. становится предметом натурфилософского умозрения (Гераклит, Парменид, Демокрит, Аристотель). На этом этапе возникают два противоположных подхода к пониманию В. (как, впрочем, и пространства): субстанциональный, или субстантивистский, и реляционный. При субстанциональном подходе В. рассматривается как некая самостоятельная сущность, тогда как при реляционном подходе В. истолковывается как отношение в системе более фундаментальных сущностей. В дальнейшем вопрос о соотношении данных подходов активно дискутировался в философии и науке Нового времени.
В Средние века (4—14 вв.) внимание оказалось сосредоточенным в основном на связи понятия В. с теологическими проблемами, гл. обр. с проблемой сотворения мира. В кон. 17 — нач. 18 в. одним из основных движущих факторов анализа понятия В. становится теоретическое естествознание, поскольку именно в основные уравнения физических теорий (в первую очередь — классической механики) В. входит как фундаментальный параметр, характеризующий любые процессы и явления мира. В этот период получает особое значение конфронтация субстанциональной (И. Ньютон) и реляционной (Г.В. Лейбниц) концепций В.
Развитие естествознания в нач. 20 в. привело к открытию фундаментальной связи между пространством и В. (специальная теория относительности — СТО). С этого момента проблема В. рассматривается в более общем контексте проблемы пространства — В. Важнейшим результатом СТО в аспекте понимания В. явилось существенное изменение классического представления об абсолютной одновременности событий. В СТО события, происходящие в разных точках пространства и одновременные в одной системе отсчета, будут неодновременны в др. системе отсчета, движущейся относительно первой.
Переход к рассмотрению единого пространства — В. в СТО не означает полного растворения В. в пространстве. В СТО сохраняется некий особый статус В. и, в частности, такие важные понятия, как прошлое, настоящее и будущее.
Др. важным аспектом анализа В. стало обсуждение проблемы направленности В., проистекающей из фундаментальной необратимости явлений, фиксируемой вторым законом термодинамики.
Выводы относительно В. специальной (а затем и общей) теории относительности и термодинамики сформировали филос. и естественно-научную проблематику анализа В. в 20 в.
В филос. и естественно-научной литературе анализируются основные аспекты и характеристики В. как объективной характеристики мира. К ним относится классическая проблема субстанциональной или же реляционной сущности В. Эта проблема в настоящее время не имеет однозначного решения. И в философии, и в естествознании представлены обе т.зр.
Др. проблема состоит в выяснении зависимости временной длительности (характера протекания В.) от общего физического окружения. Эта сторона дела в определенной мере проясняется общей теорией относительности, устанавливающей зависимость временной длительности от гравитационного поля.
Третья фундаментальная проблема — направленность В. В современной литературе направленность В. анализируется в трех аспектах. Во-первых, направленность В. связывается со вторым законом термодинамики и необратимостью процессов. Новейшее развитие этого подхода представлено работами по термодинамике неравновесных процессов (школа И.Р. Пригожина) и работами по теории самоорганизации. Во-вторых, направленность В. может рассматриваться в рамках отношений причина — следствие (причина всегда предшествует следствию). Результатом развития такого подхода являются фундаментальные дисперсионные соотношения современной физики. В-третьих, направленность В. анализируется современной космологией, которая распространяет ее на глобальный космологический процесс расширения Вселенной. В этом аспекте существует дополнительная проблема возможности в прошлом сингулярного состояния, для которого понятие временной длительности (а тем самым и В. вообще) теряет смысл.
Кроме точного математизированного естествознания, понятие В. интенсивно рассматривается в биологии (биологическое В.) и в дисциплинах, изучающих общество (историческое В., социальное В.).
С.В. Илларионов
В. как понятие выражает собой объективную длительность, порядок и направление событий, а также субъективное отношение к изменениям и жизненное ощущение (временность). Обычно под объективным В. понимается последовательность процессов в направлении от прошлого к будущему. Прошлое объем-лет собой события, не подлежащие изменению, настоящее находится в процессе формирования, а будущее неопределенно. В философии науки В. рассматривается как реальный параметр (позволяющий привести природные события в упорядоченную систему), определяющий длительность событий.
Временность как филос. понятие имеет два значения, выступая в качестве а) свойства изменчивости и б) отношения к изменчивости и преходящести бытия. Временность в первом смысле (temporarily — англ.) охватывает любые объекты; во втором же смысле (temporality — англ.) она относится только к экзистенциальным формам сознательных существ. В этом смысле только те существа пребывают во В., которые обладают сознанием В. и в состоянии в своей деятельности и мышлении преодолевать горизонт настоящего, оказывая целенаправленное воздействие на будущее и сохраняя в рефлексирующей памяти прошлое. Временность как фундаментальная структура субъективности конституирует эмпирическое В. повседневности и определяется как «изначальное В.» (Хайдеггер).
Человек выступает во В. как конечное существо. Конечность означает неспособность определять предпосылки собственного бытия и одновременно способность вставать в некоторое отношение к этим предпосылкам. Именно конечное существо, способное самоопределяться в отношении собственных границ, может знать, что оно хочет, и тем самым обладать свободой. Эксперименты по поводу ощущения В., проводимые на космонавтах, показывают значительные расхождения между объективной длительностью событий и ее субъективным ощущением. С критикой объективного В. еще раньше выступили экзистенциалисты и представители философии жизни. Бергсон провел различие между абстрактным измеряемым В. часов (temps) и подлинным В. (duree) как творческой текущей длительностью. Для Хайдеггера проблема В. связана со смыслом человеческого бытия вообще. Р. Вендорф рассматривает развитие культуры как функцию изменения сознания В. (т.н. тирания В.); Н. Элиас, для которого часы являются социально нормированными процессами, интерпретирует В. как социальный символизм, для которого существенно «пятое измерение В.» — коммуникативное.
Для философии вообще значимо различение между охватывающим универсальным В. и собственным В. системы. Универсальное В., которым измеряют длительность событий, основано на периодичности др. событий (напр., атомных часов), характеризуемых собственным В. Универсальное В. линейно и схватывает длительность, порядок и направление развития событий. Напротив, собственное В. объектов циклично, что наблюдается в биологических и социальных явлениях. Разрушение системы приводит к окончанию ее собственного В. Многообразие концепций В. и сложности построения единой теории В. показывают труды Международного общества по изучению В. (International Society for the Study of Time), в которых рассматриваются проблемы В. применительно ко всем наукам, в архитектуре, в обществе, в жизни индивида, в литературе, музыке и т.п.
Рейхенбах Г. Направление времени. М., 1962; Молчанов Ю.Б. Четыре концепции времени в философии и физике. М., 1977; Хокинг С. Краткая история времени от большого взрыва до черных дыр. СПб., 2000; Heidegger M. Sein und Zeit. Halle, 1927; Reichenbach H. The Philosophy of Space and Time. New York, 1958; Sklar L. Space, Time and Spacetime. Berkeley, 1974; Janich P. Die Protophysik der Zeit. Frankfurt am Main, 1980; Wendoiff R. Zeit und Kultur. Opladen, 1980; Denbigh K.G. Three Concepts of Time. Berlin; Heidelberg; New York, 1981; Elias N. Uberdie Zeit. Frankfurt am Main, 1988; Froser J. Die Zeit.
Basel, 1988; Hon. H. Philosophie der Zeit. Berlin, 1990; Hawking S. Eine kurze Geschicute der Zeit. Reinbek, 1991.
И.Т. Касавин
ВРИГГ (von Wright) Георг Хенрик фон (р. 1916) — фин. логик и философ. С 1943 — проф. Хельсинкского унта, в 1945 был приглашен в Кембридж, где после ухода Л. Витгенштейна на пенсию занял его должность. С 1951 работает в Финляндии, с 1961 — действительный член Академии Финляндии, в 1968—1970 был президентом Академии Финляндии и президентом Финского научного общества, в 1975—1978 — президентом Международного ин-та философии. Его филос. взгляды сформировались под влиянием Э. Кайла, Ч.Д. Броуда, Дж. Мура и особенно Витгенштейна. В. — один из крупных представителей аналитической философии. Тематика его работ весьма разнопланова, однако преимущественно научные интересы сосредоточены в области логики, эпистемологии и философии науки. Он исследовал проблемы индукции и вероятности, каузальности и детерминизма, времени и изменения. В его работах лежат истоки ряда новых разделов современной логической науки: релевантной, деонтической логики, оценок логики, изменения логики, времени, истины, действий.
Логико-философские исследования. Избр. труды. М., 1986; Logical Studies. London, 1957; Norm and Action. London, 1963; Explanation and Understanding. New York, 1971; Causality and Determinism. New York, 1974; Wittgenstein. Oxford, 1982.
ВСЕЕДИНСТВО (греч. en koipan, лат. Unomnia, нем. Alleinheit) — одна из центральных категорий ряда филос. систем, означающая принцип совершенного единства множества, которому присущи полная взаимопроникнутость и в то же время взаимораздельность всех его элементов.
Первоначально представления о В. восходят к мысли досократиков, многие из которых выдвигали идеи о единстве, родстве и связности всего сущего (ср., напр., Гераклит: «И из всего одно, и из одного — всё»; Ксенофан: «Всё едино, единое же есть Бог»; Анаксагор: «Во всем есть часть всего» и др.). Эти идеи заложили историко-философскую основу для систематической разработки принципа В., осуществленной в неоплатонизме. Плотин впервые дал отчетливую филос. дефиницию В. как определенного способа внутреннего устроения бытия; таким устроением обладает «умопостигаемый мир», который не совпадает с высшим онтологическим принципом — единым, но стоит ниже его, составляя его «первое исхождение» в процессе эманации.
Концепция В. получила существенное развитие в патристике, где вслед за Посланиями апостола Павла (I Кор 15,28) в качестве В. выступает церковь как мистическое тело Христово. Уже для Климента Александрийского личность Христа выступает как В.; у Григория Нисского понятие В. распространяется на антропологию и социальную философию. С др. стороны, иерархическая онтология Псевдо-Дионисия Ареопагита в значительной мере воспринимает неоплатоническую трактовку В.: если место единого занимает Бог, то В. как аналог «умопостигаемого мира» — это содержащееся в Боге собрание «прообразов» (парадигм) всех вещей, «предвечных замыслов» Бога о мире. Эта концепция В. заняла свое место в кругу основных идей христианского платонизма и оказала значительное влияние на развитие всей средневековой филос. мысли вплоть до эпохи Возрождения.
Дальнейшая разработка принципа В. происходит в философии Николая Кузанского, который соединил в своем методе традиционную апофатическую теологию (принципиальная непостижимость абсолюта) и новую диалектическую философию. Он последовательно выдвигает в своих трактатах ряд онтологических начал («не-иное», «бытие-возможность» и др.), по-разному раскрывающих внутренний строй совершенного бытия, абсолюта, и, следовательно, — принцип В. Таковы, напр., учение о свертывании и развертывании абсолюта, о «стяжённом» пребывании единства в каждом своем моменте и др. Нем. классический идеализм доводит до конца тенденции Николая Кузанского к диалектической трактовке В. Принцип В. получает углубленную разработку в логике Г.В.Ф. Гегеля, однако в итоге он оказывается лишь одним из моментов диалектического самодвижения понятия, неразрывно связанным с др. моментами и не играющим роли самостоятельного онтологического принципа.
В дальнейшем проблема В. стала одной из основных в рус. религиозной философии 19—20 вв.
Рус. метафизика В. органически восходит к предшествующим этапам мировой мысли о В. После позднего Ф.В.Й. Шеллинга концепция В. почти исчезает из зап. философии — чтобы получить новое развитие в России. Здесь возникает целый ряд крупных филос. систем, начало которым было положено философией B.C. Соловьева. Имелась также и своя предыстория: еще не оформляясь в систематическую философию, интуиция В. была тем не менее чрезвычайно близка всему строю мысли славянофилов. Учение о соборности А.С. Хомякова, как и вся дальнейшая жизнь идеи соборности, неотделима от истории В.
Рус. «системы В.» далеко не единообразны и вовсе не составляют одной узкой школы. Но они самым тесным образом связаны с предшествующей метафизикой В. на Западе, и для каждой из них можно увидеть, к какому конкретному учению — или иному корню — восходит принятое в ней понимание В. По этому признаку возникает естественная классификация систем, которая дает хорошо обозримую панораму всего их множества. А именно, в учениях рус. метафизики В. концепция В. опирается на мифологему Софии Премудрости Божией: Соловьев, П.А. Флоренский (раннее учение), С.Н. Булгаков, Е.Н. Трубецкой; учение Николая Кузанского: С.Л. Франк, Л. П. Карсавин; монадологию Г.В. Лейбница: Н.О. Лосский, отчасти Карсавин; идеи антич. символизма: Флоренский (позднее учение), А.Ф. Лосев. Впрочем, как всякая схема, эта классификация приблизительна и отчасти условна. В особенности же условен последний пункт, ибо и философия Лосева, и поздняя «конкретная метафизика» Флоренского весьма самостоятельны, их истоки сложны, а антич. символизм — широкое русло довольно расплывчатых очертаний.
Следует добавить, что многие из рус. философов хотя и не создали собственных систем В., однако по своим позициям стояли к метафизике В. весьма близко. На первом месте тут должен быть назван С.Н. Трубецкой, ближайший друг и сподвижник Соловьева. Он внес заметный вклад в развитие учения о соборности, вскрывая и отстаивая соборную природу сознания. Тем самым он неизбежно формулировал и определенную трактовку В., в которой развивал основные положения Соловьева. Вплотную примыкает к метафизике В. и Л.М. Лопатин, еще один из круга соловьевских друзей и собеседников. (В построениях Лопатина, однако, интуиция В. связана более, чем с Соловьевым, с монадологией Лейбница.) Можно также упомянуть здесь Вяч. Иванова, В.Ф. Эрна и др.
В современной философии, перестав быть центральным онтологическим принципом метафизической системы старого типа, В. еще вполне остается в своей роли побудительного предмета и эффективного орудия мысли. Возможны совсем иные, новые и достаточно неожиданные появления В. на филос. арене. К примеру, карсавинское В. сумело предвосхитить некоторые концепции системного анализа, или еще пример: утверждение совершенного равновесия начал единства и множества, совершенной взаимопроникнутости частей единства очень созвучно современной диалектической и плюралистической моделям культуры, общения, моделям текста. Первым это заметил М.М. Бахтин в «Поэтике Достоевского», когда он выдвинул уподобление мира Ф.М. Достоевского церкви, и тем самым, как нам совершенно ясно, и В.: «Мир Достоевского глубоко плюралистичен. Если уж искать для него образ, к которому как бы тяготеет весь мир, образ в духе мировоззрения самого Достоевского, то таким является церковь как общение неслиянных душ, где сойдутся и грешники, и праведники; или, может быть, образ дантовского мира, где многопланность переносится в вечность, где есть нераскаянные и раскаявшиеся, осужденные и спасенные». Понятно, что у Бахтина, в отличие от обычных рассмотрений в метафизике В., идет речь о церкви эмпирической и В. несовершенном. Понимать это мы сегодня должны в двух планах: и в традиционном смысле устройства мира, и в современном смысле устройства текста, где совершается общение неслиянных голосов-дискурсов. Можно еще добавить, что в вербальных дискурсах принцип В., трансрациональное тождество части целому, традиционно присутствует и эксплуатируется в приемах аллюзии и синекдохи.
По принципу В. построены многие ключевые символы в буддизме, где В. входит в круг тем буддийской медитации. Символ В. присутствует в большинстве систем оккультизма и мистики (от каббалы до теософии и антропософии); эмблемой В. часто служил лотос, семя которого содержит миниатюрное подобие целого растения.
См. литературу к статьям: Единое, Плотин, Николай Кузанский, Соловьев.
С.С. Хоружий
ВСЕОБЩНОСТЬ, или универсальность, — характеристика некоторых императивных и ценностных (в т.ч. моральных) суждений в нормативной теории и этике. Заслуга последовательного этико-философского обоснования В. моральных форм принадлежит И.Канту, хотя осознание единства нравственных законов человечества и понимание В., по крайней мере некоторых ценностных и императивных представлений, складывается значительно раньше — в рамках антич. космополитизма (Демокрит, Сократ, Еврипид, Исократ); идею В. твердо отстаивали ранние стоики.
В истории этико-философской мысли прослеживаются различные трактовки В. моральных феноменов (общих принципов, требований, мотивов, решений). Одна заключается в том, что у всех людей есть некоторые общие представления о добродетельном, правильном и достойном. Содержательно эти представления могут варьироваться, но само их наличие воспринимается как свидетельство обусловленных природой или данных Богом нравственных начал. Такое понимание В. отражает действительный факт общераспространенности форм поведения и взаимоотношений. Под В. понимают также безотносительность нормативных суждений к конкретным лицам и ситуациям. В. в этом контексте выражается 1) в беспристрастности: равном отношении ко всем в определенной ситуации, 2) в надситуативности: в равном отношении к одному лицу в разных обстоятельствах, что обобщается 3) в принципе универсализуемости: принимая и осуществляя решение в отношении другого, я имею в виду, что такое же решение я бы принял в отношении любого другого в данной ситуации, и предполагаю, что любой другой в такой же ситуации принял бы такое же решение в отношении меня. Принцип универсализуемости рассматривается философами 20 в. (Ч. Стивенсон, Р. Хэар, О.Г. Дробницкий) в качестве одного из основополагающих критериев морали.
В моральной философии Хэара универсализуемость (наряду с прескриптивностью и приоритетностью) является существенным (критериальным) свойством моральных суждений и состоит в том, что они включают тождественные суждения обо всех случаях, тождественных в их универсальных качествах. Здесь по-своему обнаруживается золотое правило нравственности: из универсализуемости вытекает, что если я сейчас говорю, что я должен поступить определенным образом по отношению к определенному лицу, я обязан считать, что то же самое должно быть совершено в отношении меня, будь я в точно такой же ситуации, включая то, что я обладал бы теми же личностными качествами и теми же мотивами. Некоторые авторы трактуют В. как генерализацию (М. Сингер, Дж. Ролз), что встречает возражение методологического порядка: не все общие (в логическом смысле слова) суждения являются универсализуемыми (в этическом смысле слова) суждениями (Хэар). Надситуативность морали проявляется и в том, что она может пронизывать все иные формы нормативной регуляции, быть в конечном счете критерием их оценки и основанием их принятия личностью.
Идея В. моральных форм критикуется с позитивно-правовых и социологических позиций. Так, по Г.В.Ф. Гегелю, законодательные суждения, которым приписывается В., сформулированные как всеобщие, лишены в действительности всеобщего содержания: критерий В., или всеобщего законодательства, делает невозможными максимы, соотнесенные с действительным содержанием, т.е. с определенностью. Иного рода критика указывает на то, что В. — не уникальная и не универсальная характеристика морали, она сама исторична и возникает в ответ на изменения в социальной структуре и сознании общества; с этой т.зр. декларация общечеловеческой морали может скрывать и чьи-то намерения утвердить частные интересы в качестве всеобщих и ведет к подавлению индивидуальных моральных усилий (К. Маркс, Э. Дюркгейм).
ВУНДТ (Wundt) Вильгельм (1832-1920) — нем. философ, физиолог, психолог, языковед. Изучал медицину в ун-тах Тюбингена, Гейдельберга и Берлина, в 1857— 1864 являлся ассистентом Г. Гельмгольца, приват-доцентом Ин-та физиологии в Гейдельберге, затем проф. психологии в Цюрихе и Лейпциге, а в октябре 1879 создает первую лабораторию экспериментальной психологии, ставшую впоследствии международным научным центром. Состоял членом многих научных обществ и академий, некоторое время (1900) был ректором Лейпцигского ун-та, и хотя в последние годы жизни почти ослеп, но не прекращал активной научной и педагогической деятельности вплоть до 1917, оставив огромное теоретическое наследие.
Отличался энциклопедическими знаниями, разнообразием тематики исследований. Пытаясь синтезировать традиции нем. классики и позитивизма, в 1880-е гг. создает систему логики, этики и метафизики. В «Логике» (1880—1883) анализирует формы мышления, методы различных наук; в «Этике» (1886) особое значение придает понятию долга, выступая против гедонизма и утилитаризма. В «Системе философии» (1889) рассматривает мир как целесообразное развитие воли, отстаивает позиции психофизического параллелизма, утверждая особую психическую причинность, действующую в области сознания, отмечает внутреннюю взаимосвязь философии с др. гуманитарными дисциплинами.
Мировую известность и признание принесла В. разработка физиологической психологии как самостоятельной науки, опирающейся на экспериментальные методы. Выдвинув концепцию «аналитической интроспекции» (самонаблюдения), В. исследовал различные факты и феномены сознания. Изучал особенности зрительного, слухового и тактильного восприятия, оптические иллюзии, чувство времени, ассоциации, внимание, открыл трехмерность чувственных состояний. Полагал, что душа целостна, и центральную роль в душевной жизни отводил воле.
В соч. «Психология народов» (Т. 1—10. 1900—1929) одним из первых обратился к этнопсихологии, рассматривая своеобразие психического склада рас и народов. Проводил сравнительный анализ различных традиций и обычаев, дал психологическое истолкование мифа, религии, искусства, права и языка как формы проявления «коллективной воли», «народного духа». Полагал, что результаты исследований этнопсихологии, всеобщей истории и др. частных наук следует объединить в целостную непротиворечивую систему для достижения универсального филос. понимания жизни человечества.
Основания физиологической психологии. СПб., 1894. Т. 1—3; Система философии. СПб., 1902; Мировая катастрофа и немецкая философия. СПб., 1922; Введение в философию. М., 1998.
ВЫВОД в (традиционной) логике — рассуждение, в ходе которого из некоторых исходных высказываний (суждений), называемых посылками, с помощью логических правил получают новое высказывание, называемое заключением. Напр., из высказываний «Все полноправные граждане Афин были греками» и «Фемистокл был полноправным гражданином Афин» с помощью правил категорического силлогизма можно вывести высказывание: «Фемистокл был греком». В. иногда также называют процесс выведения нового высказывания из посылок или само это высказывание.
В символической логике В. определяется более строго — как последовательность высказываний или формул, состоящая из аксиом, посылок и ранее доказанных формул (теорем). Последняя формула данной последовательности, выведенная как непосредственное следствие предшествующих формул по одному из правил В., принятых в рассматриваемой аксиоматической теории, представляет собой выводимую формулу. Поскольку каждая формальная система имеет свои собственные аксиомы и правила В., постольку понятие В. приобретает относительный характер и должно определяться особо для каждой конкретной системы.
Ивин А.А. Логика. М., 1999.
ВЫСКАЗЫВАНИЕ — грамматически правильное повествовательное предложение, взятое вместе с выражаемым им смыслом.
В логике употребляется несколько понятий В., существенно различающихся между собой. Прежде всего это понятие дескриптивного, или о п и с а -тельного, высказывания, основной задачей которого является описание действительности. Такое В. является истинным или ложным; иногда допускается, что оно способно принимать некоторые «неопределенные» значения истинности, промежуточные между полной истиной и полной ложью. Логика долгое время тяготела к употреблению термина «В.» лишь применительно к описательным В.
Описательное отношение В. к действительности иногда отмечается словами «истинно», «действительно» и т.п., но чаще всего никак не обозначается. Сказать «Трава зеленая» — все равно что сказать «Истинно, что трава зеленая».
Всякое описание предполагает следующие четыре части, или компонента: субъект — отдельное лицо или сообщество, дающее описание; предмет — описываемая ситуация; основание — т.зр., в соответствии с которой производится описание; характер — указание на истинность или ложность предлагаемого описания. Не все эти части находят явное выражение в описательном В. Характер, как правило, не указывается: оборот «истинно, что...» опускается, вместо высказываний с оборотом «ложно, что...» используются отрицательные высказывания. Предполагается, что основания всех описательных В. тождественны: если оцениваться объекты могут с разных позиций, то описываются они всегда с одной и той же т.зр. Предполагается также, что, какому бы субъекту ни принадлежало описание, оно остается одним и тем же. Отождествление оснований и субъектов описаний составляет основное содержание идеи интерсубъективности знания, независимости его употребления и понимания от лиц и обстоятельств. Постулат тождественности субъектов и оснований описаний предписывает исключать упоминание этих двух «частей» из состава описания. Вместо того чтобы говорить «Для каждого человека с любой точки зрения истинно, что Земля вращается вокруг Солнца», мы говорим «Земля вращается вокруг Солнца».
Следующим важным типом В. является оценка, или оценочное В., устанавливающее абсолютную или сравнительную ценность какого-то объекта. К оценочным В. относятся собственно оценки, включающие понятия «хорошо», «плохо», «лучше», «хуже» и т.п., а также аналитические В., утверждения о целях, стандарты, конвенции, идеалы и т.п. Частным случаем оценочного В. является нормативное В.
Промежуточную группу между описательными и оценочными В. образуют «смешанные», описательно-оценочные В. Они не только описывают и фиксируют сложившуюся языковую практику, но и оценивают ее, предписывают конкретное языковое поведение. Двойственные, описательно-оценочные В. в одних ситуациях играют роль описаний и могут как таковые характеризоваться как истинные или ложные, в других — выполняют функцию оценок, лишенных истинностного значения.
Сложность проведения различия между описаниями и оценками часто связана с тем, что многие выражения языка имеют «смешанный», описательно-оценочный характер. Одно и то же выражение, напр. аксиома какой-то теории или принцип морали, может в одной ситуации функционировать как описание, в другой — как оценка, и нередко даже с помощью контекста трудно определить, в какой из этих двух противоположных ролей употребляется выражение.
Описательные и оценочные В. являются выражением двух противоположных отношений мысли к действительности: истинностного и ценностного. В первом случае отправным пунктом в сопоставлении В. с объектом является объект. В. выступает как его описание и характеризуется в истинностных терминах. В случае ценностного отношения исходным является В., выступающее как стандарт или проект, которому должен соответствовать объект. Если последний отвечает требованиям, предъявленным к нему В., он считается позитивно ценным (хорошим). При сопоставлении, напр., местности и карты можно, приняв за исходное местность, сказать, что карта, отвечающая ей, является верной. Но можно, приняв за исходное карту (напр., карту планировки местности), сказать, что местность, отвечающая карте, является позитивно ценной, т.е. такой, какой она должна быть. Неутверждаемое выражение «Этот дом голубой», для которого не указан способ соотнесения его с ситуацией (способ утверждения), не является ни описанием, ни оценкой, ни вопросом. Описание «Истинно, что этот дом голубой», оценка «Этот дом должен быть голубым» и вопрос «Этот дом голубой?» совпадают в своей основе и различаются только способом соотнесения с действительностью.
В качестве еще одной несамостоятельной группы могут быть выделены неопределенные В. типа: «Этот дом высокий», «Здесь растет дерево», «Завтра будет солнечное затмение» и т.п. Такие В. сами по себе не являются ни истинными, ни ложными, они приобретают истинностное значение только в локализованной ситуации, в частности при указании пространственно-временных координат. Многие В., относимые обычно к описательным, являются на самом деле неопределенными. Скажем, В. «Лондон больше Рима» истинно, но истинно именно теперь: было время, когда Рим был больше Лондона, и, возможно, в будущем эта ситуация повторится. Временны ми В., меняющими свое истинностное значение с течением времени, занимается времени логика. Были попытки построить особую логику пространства, описывающую логические связи пространственно неопределенных В. Существенно, что неопределенными могут быть как описательные, так и оценочные В.
Еще одну группу В., изучаемых современной логикой, составляют В., относимые обычно к бессмысленным. Напр.: «Простые числа зеленые». Это правильно построенное предложение. Такими же являются, очевидно, предложения «Истинно, что простые числа зеленые» и «Должно быть так, что простые числа зеленые» («Простые числа должны быть зелеными»). Первое предложение кажется описанием, но не является ни истинным, ни ложным, поскольку цвета не имеют отношения к числам. Второе предложение выражает, как может показаться, оценку, но о нем нельзя сказать, по аналогии с обычными оценочными высказываниями, что даваемая им оценка эффективна или целесообразна. Сходным образом обстоит дело с В. «Нынешний король Франции является лысым», «Пегас имеет крылья» и т.п., говорящими о свойствах несуществующих объектов. К бессмысленным иногда относятся также В. с туманным смыслом, подобные «Существовать — значит быть воспринимаемым». Нельзя сказать, что бессмысленные В. не являются В., хотя они не относятся ни к описательным, ни к оценочным В. и стоят не только «вне истины и лжи», но и «вне целесообразного и нецелесообразного». Бессмысленные В. могут быть, тем не менее, составными частями наших рассуждений. Проблема отнесения бессмысленных В. к В. усложняется, однако, тем, что само бессмысленное неоднородно. Оно простирается от относительной бессмысленности, связанной со смешением семантических категорий, до полной бессмысленности, обусловленной нарушением правил синтаксиса. Если выражение «11 — желтое число» еще можно причислить к В., то вряд ли это правомерно в случае выражений типа: «Я ходит», «Если идет дождь, то голова», «Хлестаков — человек является человеком» и т.п.
Перечень разных видов В., изучаемых логикой, показывает, что область понятия В. является гетерогенной и не имеет четких границ. Описательные В. — только один из многих видов В., несводимых друг к другу.
Карри Х. Основания математической логики. М., 1969; Новиков П.С. Элементы математической логики. М., 1973; Ивин А.А. Логика. М., 1999.
А.А. Ивин
ГАДАМЕР (Gadamer) Ханс Георг (1900—2002) — нем. философ. Изучал философию, германистику и историю искусств сначала в Бреслау (ныне Вроцлав), затем (1919—1922) в Марбурге. Под руководством П. Натор-па и Н. Гартмана защитил диссертацию «Сущность удовольствия в диалогах Платона» (1922). Слушал лекции М. Шелера и Э. Гуссерля, работал в семинаре М. Хайдеггера. Филос. образование дополнил классико-филологическим (на кафедре П. Фридлендера в Марбургском ун-те), по завершении полного курса обучения представил к защите работу «Диалектическая этика Платона» (на материале диалога «Филеб»). В 1927—1936 — доцент в ун-тах Марбурга и Киля, в 1937 — проф. в Марбурге, с 1939 — в Лейпцигском ун-те (в 1947-1949 — ректор), 1949—1968 — в Гейдельберге (где получает заведование кафедрой, руководимой ранее К. Ясперсом). После выхода на пенсию (1968) жил и работал в Гейдельберге. Вплоть до кон. 1980-х гг. — активный участник филос. семинаров, в т.ч. в США. В 1990-е гг. — частый гость международных коллоквиумов (особенно в Италии).
Г. — основоположник филос. герменевтики. В отличие от предшествующей герменевтической традиции филос. герменевтика не сводится к разработке методологии понимания текстов (и вообще не является такой разработкой), а представляет собой своего рода философию понимания. Ее предмет образуют не только «понимающие» (историко-гуманитарные) науки, но — в той мере, в какой феномену понимания придается универсальный характер, — вся совокупность человеческого знания о мире и бытие в нем.
Понимание для Г. — способ существования познающего, действующего и оценивающего человека. Ставя вопрос об условиях возможности понимания, Г. стремится преодолеть односторонне гносеологическую ориентацию филос. мышления (которое, начиная с И. Канта, занималось исследованием условий возможности познания) и перевести философствование в плоскость онтологии. Понимание в качестве универсального способа освоения человеком мира конкретизируется Г. как «опыт». Действительность не только (теоретически) познается, но и (жизненно-практически) «испытуется» человеком, поэтому у Г. часто речь идет не о «познании», а об «опыте» мира. Последний включает в себя и непосредственность переживания («опыт жизни»), и различные формы практически и эстетически опосредованного освоения реальности («опыт истории», «опыт искусства»).
Основные механизмы формирования опыта заложены в языке. Язык задает исходные схемы человеческой ориентации в мире, предваряя его схватывание в понятиях. Допонятийные и дорефлективные формы освоения действительности, реализующиеся на уровне предпонимания и лежащие в основе теоретического познания, описываются Г. как «преднамерение», «предусматривание», «предвосхищение», «пред-мнение» и т.д. — эти понятия иерархически не упорядочены. Главное для Г. — показать обусловленность рефлективно-теоретического освоения мира допредикативными формами знакомства с ним. В качестве основной такой формы Г. выделяет «предрассудок» (Vor-urteil, букв.: пред-суждение). В сознательном использовании этого двусмысленного термина — полемика Г. с философией Просвещения, провозгласившего своей целью очищение разума от предрассудков.
Фундаментальной характеристикой человеческого бытия и мышления Г. считает историчность: его определенность местом и временем и, следовательно, той «ситуацией», в которой человек себя застает. Возможность встать на позицию надвременного, внеисторического субъекта — иллюзия «идеализма сознания» (под таким именем у Г. выступает классическая европейская философия от Р. Декарта до Гуссерля включительно). Преодолеть эту т.зр. и тем самым перевести философствование в онтологический план Г. пытается с помощью понятия игры. Выход за горизонт «мыслящего себя мышления» в филос. герменевтике происходит путем обращения к языку, рассматриваемому как аутентичный способ самораскрытия истины бытия. В критической оппозиции позитивистски-сциентистскому направлению современной философии Г. стремится показать несводимость истины к тому ее понятию, которое сложилось в рамках новоевропейской науки. Истина есть не характеристика познания, а характеристика самого бытия. Она не может быть схвачена с помощью «метода», операционализирована познающим субъектом, а может лишь приоткрыть себя понимающему осмыслению. Истина «свершается», и преимущественный способ ее «свершения» («события») — искусство.
Исходя из этих положений, Г. переосмысливает традиционно-герменевтическую проблематику. Понимание текста предстает как экзистенциальное событие человеческой жизни, а осмысление прошлой культуры («опыт традиции») выступает как форма самоосмысления индивида и общества. Онтологическое условие понимания — его укорененность в традиции, «причастность» ее бытию как субъекта, так и объекта понимания. В противовес прежней герменевтике, различавшей понимание, истолкование (интерпретацию) и «применение» («аппликацию») как относительно самостоятельные процедуры, Г. утверждает их тождество: 1) понимание всегда является «истолковывающим», а истолкование — «понимающим»; 2) понимание возможно лишь в качестве «применения» — соотнесения содержания текста с культурным и мыслительным опытом современности. «Предрассудки» историка не препятствуют пониманию, а способствуют ему, во-первых, позволяя максимально заострить ина-ковость текста по отношению к интерпретатору (момент «чуждости» в истолковании), во-вторых, способствуя трансляции опыта от поколения к поколению и тем самым обеспечивая континуум традиции (момент «интимности» в истолковании). Интерпретация текста, т.о., состоит не в воссоздании первичного (авторского) смысла текста, а в создании смысла заново. Каждый акт интерпретации — событие в жизни текста, момент его «действенной истории», а тем самым и звено «свершения традиции».
Отказываясь от разработки теории интерпретации (Г. удовлетворяет ее разработка у Э. Бетти), филос. герменевтика сосредоточивает внимание на продуктивной стороне истолкования текстов. Интерпретацию культурной традиции Г. рассматривает как диалог прошлого и настоящего. Диалог осуществляется в «вопросно-ответной» форме, важно не только реконструировать вопрос, ответом на который данный текст является, но и отнести этот вопрос к себе. Диалог с традицией для Г. — не культурологическая задача, а самостоятельный источник филос. знания. Образцом для него служит Хайдеггер. Но обращение к филос. традиции нацелено не на «деструкцию метафизики», а на ее максимальную активизацию в контексте современного мышления. В поисках путей преодоления одностороннего когнитивизма Г. обращается к наследию Аристотеля и Канта. «Практическая разумность», объединяющая в себе и познавательную, и нравственную стороны отношения человека к миру, должна вывести человечество из тупика, в который его завело инструменталистски ориентированное мышление. Непреходящее значение Платона Г. видит в понимании философствования как диалога (диалогическую модель философии Г. заостряет против монологизма гегелевской диалектики). Критикуя новоевропейский «субъективизм» (трансцендентализм неокантианства и феноменологии, отправным пунктом которых является автономный и автореферентный субъект), Г. апеллирует к Г.В.Ф. Гегелю.
Центральным произведением Г., принесшим ему мировую известность, стала работа «Истина и метод: основные черты философской герменевтики» (1960, рус. пер. 1988). Название работы носит провоцирующий характер: союз «и» обозначает здесь не столько связь «истины» с «методом», сколько их определенную несовместимость. Демонстрируя «неметодическую» суть человеческого познания, Г. стремится показать, что способ познания, связанный с понятием науки и лежащим в ее основе понятием метода, не является ни единственным, ни универсальным. Культурно-историческая традиция знает различные способы человеческого отношения к миру. Научно-теоретическое его освоение — лишь одна из возможных позиций человеческого бытия. Можно выделить три основные формы связи человека с миром, три основных вида опыта и, соответственно, три измерения, в которых разворачивается бытие человека: «эстетическое», «историческое» и «языковое» (им соответствуют три основных раздела книги). Все три термина несут на себе печать условности, т.к., во-первых, они не обозначают принципиально различных сфер, а во-вторых, сложившийся за последние полтора столетия характер их использования привел к обеднению их значения. Записанное по ведомству «эстетики» искусствоведение недопустимо сузило опыт истины, обретаемый в искусстве и посредством искусства. Под влиянием Канта, усматривавшего основу прекрасного в априорной структуре субъективности, произошло забвение того фундаментального обстоятельства, что искусство есть способ раскрытия истины. Историзм 19 в. изъял из исторической сферы «герменевтическое измерение»: историю стали изучать, вместо того чтобы ее понимать. К текстам прошлого стали подходить «лишь исторически», т.е. рассматривать их исключительно как продукт определенных социально-культурных обстоятельств, как если бы они не имели никакого касательства к нам. В стремлении преодолеть ограниченность позитивистски ориентированной исторической науки В. Дильтей предложил психологический подход к осмыслению феноменов прошлого: их нужно не просто объяснить, исходя из определенного представления о связи общего и частного, но и понять, воспроизведя как уникальное порождение индивидуальности. Однако герменевтическая проблема, т.е. проблема понимания, тем самым не раскрывается — для понимания недостаточно перемещения интерпретатора в «горизонт» автора, необходимо «переплавление» их горизонтов. Последнее же может произойти только благодаря чему-то третьему, тому общему, в чем смогут примириться позиции обоих. Таким «третьим» выступает язык, рассматриваемый с т.зр. его бытийного статуса, т.е. как особая реальность, внутри которой человек себя застает и которая не может быть схвачена средствами социологического или психологического исследования. В стихии языка осуществляется как понимание человеком мира и его самопонимание, так и понимание людьми друг друга. Г., однако, не ограничивается указанием на язык как основное условие возможности человеческого бытия, а стремится продемонстрировать, что «бытие, которое может быть понято, есть язык». Как несущая основа передачи культурного опыта от поколения к поколению язык обеспечивает возможность традиции, а диалог между различными культурами реализуется через поиск общего языка.
Актуальность прекрасного. М., 1991; Platos dialektische Ethik. Leipzig, 1931; Wahrheit und Methode. Tubingen, 1960; Hegels Dialektik. Tubingen, 1971; \ernunft im Zeitalter der Wissenschaft. Frankfurt am Main, 1976; Gesammelte Schriften. Tubingen, 1982. Bd 1 — 10; Heideggers Wege. Tubingen, 1983; Das Erbe Europas. Frankfurt am Main, 1989.
B.C. Малахов
ГАЗАЛИ (а л ь — Газали) Абу Хамид Мухаммед ибн Мухаммед (1058—111 1) — философ, религиозный и политический деятель, суфий. Род. в г. Тусе (ныне г. Мешхед в вост. Иране). Получил хорошее для своего времени образование, учился в Тусе, Джурджане и в медресе Низамийа в Нишапуре под руководством известного ашарита аль-Джувейни. В своем духовном развитии Г. прошел следующие этапы: практической деятельности и участия в политике, сомнения и критики и суфийский. Его основные труды: «Воскрешение наук о вере», «Цели философов», «Непоследовательность философов», «Избавляющий от заблуждения», «Ниша света». В 34-летнем возрасте Г. начал глубоко изучать философию, результатом чего явился серьезный духовный кризис, сопряженный с сомнением в собственной вере, который, однако, продолжался недолго. В своей работе «Мерило действия» Г. писал о важности такого рода сомнения, ибо «кто не сомневается — не мыслит, кто не мыслит — не видит, кто не видит — пребывает в состоянии слепоты, растерянности и заблуждения». Вскоре им были написаны два филос. сочинения: «Цели философов» и «Непоследовательность философов». Первая работа является введением ко второй и в ней четко, ясно и последовательно изложены три основных раздела философии: логика, физика и метафизика. Во второй работе, которая носит ярко полемический характер, он подвергает критике философию Аристотеля и арабо-мусульманских перипатетиков. Считая, что они выносят суждения, опираясь на догадки и предположения, а не на истинное и достоверное знание, Г. дает систематическое опровержение их идей в вопросах вечности мира, творения мира, доказательства бытия Бога, атрибутов Бога, Божественного знания, движения и перводвигателя небесных сфер, возможности чудес, бессмертия человеческой души, воскрешения и посмертного существования. В результате полемики с философами по перечисленным темам Г. приходит к выводу о том, что следующие три их положения несовместимы с исламом: утверждение, что мир извечен, что Бог не знает частностей, а также отрицание загробной жизни. Что касается суждений философов по остальным вопросам, то их нельзя считать несовместимыми с исламом. Если философы-перипатетики исходили из возможности подчинения практического разума теоретическому на базе теории, которая в Европе получила форму теории «двойственной истины», то суфий Г. утверждал первенство практического разума, доказывая, что аль-Фараби, Ибн Сина и их последователи разрушают веру, а тем самым и нравственные устои общества и в то же время обнаруживают неспособность дать аподиктическое подтверждение тем метафизическим положениям, в жертву которым они эту веру приносят.
Г. полемизировал с философами, прибегая к методам «логических, рациональных и строгих суждений». Он чувствовал, что одного разума недостаточно для постижения высших истин и пытался найти иную способность для постижения тайны бытия. Единственный выход из создавшегося положения он видел в суфизме. В «Нише света» он нарисовал картину мира, концентрирующуюся вокруг понятия света, опираясь на коранический стих (24,34), где говорится о Боге, как о свете небесном и земном, и который Г. интерпретировал, как и др. суфии, в мистической терминологии. Он доказывал, что божественный свет, заливая мир, поддерживает его бесконечным множеством лучей. Понятие «свет», утверждал он, с одной стороны, обозначает Бога, а с другой — светлое, проливающее свет абсолютное бытие. Ведь зрение и разум, если их рассматривать как свет, делают объекты определенными. При этом разум более ясно говорит нам о свете, потому что возможность его проявления не связана с пространством и временем. Следовательно, между разумом и Богом можно провести аналогию, ибо последний сотворил Адама, наделив его разумом по своему подобию. Видимый мир является тенью умопостигаемого мира, который Г. называет также духовным миром. Иерархия «света» как светлых сущностей определяется степенью их близости к высшему свету, источнику света, Богу. Человек занимает уникальную позицию в этой иерархии. Т.к. человек сотворен по образу и подобию Божьему, его можно рассматривать как божественный образ, который может познать себя, может достичь знания о Боге как суфий. Однако этот образ, считал Г., является просто свидетельством того, что Бог милостив и что сущность Бога нельзя выразить в человеческих понятиях; являющееся божественной тайной может быть выражено только метафорически. Высший тип знания не основан, т.о., ни на разумном постижении, ни на авторитете веры, но является непосредственно очевидным. Рассматривая процесс познания как процесс единения с Богом, Г. отмечал, что «единение» нельзя понимать буквально. Он рассматривал единение как интенциональное, духовное, а не пространственное или временное состояние. Процесс единения завершается «аннигиляцией» (фана). Рассматривая состояние «фана» у суфиев, Г. писал: «Блеск Его лика сжег их, и их испепелило могущество Его величия. Они были стерты и исчезли в себе самих. Это одна реальность». «Фана» рассматривается как постижение реальности, под которой Г. понимал не только интеллигибельный мир во главе с Единым, но и прекрасный, невыразимый в словах мир «божественного присутствия». И «фана» — результат не просто «рациональной диалектики», а «диалектики любви», когда душа перестает быть «мудрым разумом» для того, чтобы стать «любящим разумом».
Любовь рассматривается Г. как естественная склонность души к земной и божественной красоте. Источник любви — стремление созерцать прекрасное, стремление к чистой красоте. Созерцание прекрасного означает не только образное видение, но и степень нравственной чистоты. Разум, стремясь к прекрасному, поднимается от чувств к красоте поведения и действий, а в своих дальнейших исканиях видит красоту добродетелей характера. Прекрасное — это то, что вызывает любовь, чтобы душа в своем прохождении ступеней совершенства достигла уровней созерцания «высшей красоты» и «высшего блага». Бог — это не только Единое, но и множество. Поскольку это множество как Единое может быть запечатлено в «Высшем Я», то последнее становится универсумом, который заключает это множество в себе. В состоянии «фана» человек обновляется, получает новые качества. Причем приближение к Единому сопровождается совершенствованием индивидуального духа на земле. Согласно Г., совершенство нельзя измерить количественно, ибо количество — это предел, а совершенство предела не знает. Здесь встает вопрос о сугубо интенсивном содержании понятия совершенства как качества. Только совершенный человек обладает подлинной моралью, ибо она основана на подлинном познании, т.е. способности интуитивного «схватывания» истины. При этом в процессе совершенствования человека большую роль играют знание и вера, являющиеся залогом убежденности в возможности достижения цели. Для Г. как суфия состояние «фана» означало смену уровней сознания. Для большинства суфиев «уход из этого мира» означал стремление найти такой мир, в котором бы царила справедливость, любовь и благо. Поскольку в реальных земных условиях это недостижимо, «праведный мир» переносится на небеса.
Избавляющий от заблуждения // Григорян С.Н. Из истории философии Средней Азии и Ирана VII—XII вв. М., 1960; Ал-иктисад фи-л-итикад. Каир, 1972; Мишкат ал-анвар. Каир, 1972; Тахафут ал-фала-сифа. Каир, 1972; Мизан ал-амал. Каир, 1973; Оживление религиозных наук. М., 1980; Ихйяулум ад-дин. Каир, 1985. Т. 1—5; Макасид ал-фаласифа. Бейрут, 1990.
Керимов Г. Аль-Газали и суфизм. Баку, 1969; Наумкин В.В. Трактат Газали «Воскрешение наук о вере» // Вступ. ст. к кн. Абу Хамид аль-Газали. Воскрешение наук о вере. М., 1980; Кирабаев Н.С. Идейная эволюция аль-Газали // Из истории философии освободившихся стран. М., 1983; Оbеrтап С. Der philosophische und religiose subjectivismus Ghazali. Vien, 1921; Smith M. Al-Ghazali the Mystic. London, 1944; Jabre F. La Notion de la Ma rifa chez Ghazali. Beirut, 1958; Montgomery Watt W. A Study of Ghazali. Edinburgh, 1963; Laoust H. La politique de
Ghazali. Paris, 1970; Wensihck A. La pensee de Ghazali. Amsterdam, 1974; Abul Quasem M. The Ethics of al-Ghazali. Selangor, 1975; Al-Janabi. Al-Ghazali: Mystical Theologico-Philosophical Synthesis. Beirut, 1998. Vol. 1—4.
Н.С. Кирабаев
ГАЙДЕНКО Пиама Павловна (р. 1934) — специалист по истории философии, науки и культуры. Доктор филос. наук (1982), чл.-корр. РАН (2000). В 1957 окончила филос. факультет МГУ, в 1962 — аспирантуру там же. Работала на кафедре истории зарубежной философии филос. факультета МГУ. Занималась преимущественно историей новой философии, особенно нем. идеализмом, а также современной зарубежной философией. По этой тематике опубликовала ряд работ, в т.ч. кн. «Экзистенциализм и проблемы культуры» (М., 1963), статьи «Философия истории М. Хайдеггера и судьба буржуазного романтизма» (Вопросы философии. 1962. № 6), «Проблема интенциональности у Гуссерля и категория трансценденции в экзистенциализме» (Современный экзистенциализм. 1966. № 7), «Философия искусства Хайдеггера» (Вопросы литературы. 1969. № 7), «Философия культуры Ясперса» (Там же. 1972. № 9), а также ряд статей для «Философской энциклопедии» (1973—1975) и «БСЭ». В этот период в центре внимания Г. — проблемы человека, истории и культуры. Исследование экзистенциальной философии приводит ее к убеждению, что историк философии не может ограничиваться лишь историей проблем, но обязательно должен увидеть судьбы живых людей прошлого, для которых та или иная проблема оборачивается судьбой. Отношение к истории мысли как к драме идей и человеческой драме требует специфического жанра исследования — своего рода филос. биографии. В этом именно жанре написана кн. Г. «Трагедия эстетизма. К характеристике миросозерцания С. Киркегора» (М., 1970). В 1967 перешла на работу в Ин-т международного рабочего движения АН СССР, в 1969 — в Ин-те истории естествознания и техники АН СССР, где работала в секторе общих проблем развития науки, с 1986 по 1988 — зав. сектором. Размышления над вопросами, поставленными в современной философии жизни и в экзистенциализме, особенно у М. Хайдеггера, — о судьбе зап. цивилизации, о специфическом характере ментальности, определяющей лицо современного индустриального общества, сформировали интерес Г. к рациональности и к ее важнейшему источнику — новоевропейской науке. Интерес к истории трансформации рациональности, к ее историко-культурным типам нашел свое выражение, с одной стороны, в изучении этой проблемы, как она ставилась в нем. идеализме (кн. «Философия Фихте и современность». М., 1979), в неокантианстве марбургской школы (Принцип всеобщего опосредования в неокантианстве марбургской школы // Кант и кантианство. М., 1978), в социологии М. Вебера (кн. «История и рациональность», написанная в соавт. М., 1991), в феноменологии Э. Гуссерля (Научная рациональность и философский разум в интерпретации Э. Гуссерля // Вопросы философии. 1992. № 7). С др. стороны, самостоятельному исследованию этой проблемы на материале истории науки посвящены две монографии Г.: «Эволюция понятия науки. Становление и развитие первых научных программ» (М., 1980) и «Эволюция понятия науки. XVII—XVIII вв.» (М., 1987). Здесь рассматриваются те трансформации, которым подверглись понятия науки и научности (а стало быть, научной рациональности) за более чем две тысячи лет. Как, когда и почему возникает такой исторически уникальный феномен, как европейская наука в антич. Греции, как он трансформируется в лоне христианской культуры в Средние века, а затем в эпоху Возрождения и особенно радикально в период научной революции 17—18 вв., наконец, какие моменты научной рациональности остаются инвариантными при всех этих изменениях — вот проблемы, обсуждаемые в этих монографиях и примыкающих к ним статьях — «О философско-теоретических предпосылках механики Галилея» (Историко-философский ежегодник, 1986), «Проблема рациональности на исходе XX века» (Вопросы философии. 1991. № 6), «Христианство и генезис новоевропейского естествознания» (Философско-религиозные истоки науки. М., 1997 и др.). В 1988 Г. перешла в Ин-т философии АН СССР (РАН), где и работает зав. сектором «Философские проблемы истории науки». На протяжении многих лет Г. занималась анализом как онтологического фундамента самого исторического процесса, так и методологией истории познания. В связи с этой темой возник ряд статей, посвященных анализу понятия времени. Начиная с 70-х гг. Г. занималась также изучением отечественной философии и опубликовала статьи, посвященные творчеству К.Н. Леонтьева (Наперекор историческому процессу // Вопросы литературы. 1974. № 5), Л.М. Лопатина, Н.О. Лосского и С.Л. Франка (Диалектика теокосмического всеединства // Идеалистическая диалектика в XX в. М., 1987), B.C. Соловьева (Искушение диалектикой: пантеистические и гностические мотивы у Гегеля и Вл. Соловьева // Вопросы философии. 1998. № 5), П.А. Флоренского, С.Н. Булгакова, Н.А. Бердяева (Философия свободы Н.А. Бердяева // Новый журнал. Нью-Йорк, 1991. № 184—185), П.Б. Струве (Под знаком меры // Вопросы философии. 1992. № 12). Занимается переводами филос. классики: в ее переводе вышли работы Гегеля «Иенская реальная философия» (М., 1970) и часть «Философии религии» (М., 1977), а также статья М. Вебера «Наука как призвание и профессия» (1990). В центре исследований последних лет — проблемы онтологии (Прорыв к трансцендентному. Новая онтология XX века. М., 1997; Бытие и разум // Вопросы философии. 1997. № 7), истории философии и истории науки (История греческой философии в ее связи с наукой. М., 2000; История новоевропейской философии в ее связи с наукой. М., 2000; Владимир Соловьев и философия Серебряного века. М., 2001).
ГАЛИЛЕЙ (Galilei) Галилео (1564-1642) — ит. физик, астроном, математик. Существенное внимание уделял общим проблемам зарождавшегося научного метода, а также отграничению науки от всякого рода околонаучных и псевдонаучных теорий. Сделал важные астрономические открытия, подрывавшие основы средневековых представлений о космосе и утверждавшие идею единства небесных и земных явлений. Был обвинен инквизицией в защите гелиоцентрической теории Н. Коперника и принужден к отказу от нее. Г. приписывается восклицание при выходе из заточения: «И все-таки она вертится!». Открытие Г. принципа относительности движения, идеи инерции, закона свободного падения тел имело огромное значение для формирования новой научной парадигмы: фундаментом науки является опыт (наблюдение и эксперимент), с помощью которого она отвечает не на вопрос, почему происходит исследуемое явление (напр., падение камня), а как оно происходит, какими математическими уравнениями описывается. Еще Леонардо да Винчи высказал мысль, что во всякой отрасли знания столько науки, сколько в ней математики, и что, в частности, живопись ближе к науке, чем поэзия, поскольку пользуется системой линейной перспективы. Г. твердо придерживался убеждения, что «книга природы» написана на языке математики и что мир можно постигнуть с помощью математики и механики.
Le opere. Firenze, 1929—1939. Vol. 1—20; в рус. пер.: Избр. труды. М., 1964. Т. 1-2.
ГАМАН (Hamann) Иоганн Георг (1730—1788) — нем. философ, писатель, религиозный мыслитель. Зарабатывал на жизнь трудом домашнего учителя, обладал энциклопедическими познаниями в различных областях. В 1758 во время деловой поездки в Лондон пережил христианское обращение и проникся сознанием необходимости осуществления религиозной миссии, средством для чего избрал литературное творчество. Находясь на государственной службе в качестве акцизного чиновника и начальника таможни, принял активное участие в литературной полемике вокруг идеалов Просвещения, в которой выступил как проницательный критик различных сторон просветительского культурного проекта. Личное общение с Г. оказало существенное влияние на идейное развитие И. Канта, И.В. Гёте, И.Г. Гердера, Ф.Г. Якоби.
Не будучи философом академического типа, Г. тяготел к сократическому пониманию философии как провокационной проблематизации общепринятых положений. Г. создал своеобразный стиль философствования, для которого характерны несистематичность изложения, предельная метафоричность, намеренная риторическая изощренность, едкая ирония, обилие аллюзий (за темноту языка Г. получил прозвание «Северный Маг»). Наиболее значительные произведения Г. — «Сократические достопримечательности», «Крестовые походы филолога», «Сивиллины листки», — несмотря на их внешнюю фрагментарность и мозаичность, образуют внутренне связное целое и служат выражением весьма законченного миросозерцания.
Основная интуиция творчества Г. — парадоксальность бытия и экзистенциальная неповторимость внутреннего опыта личности; именно из нее проистекают главные мотивы критики просветительского культа разума. Разум, по Г., самопротиворечив, догматичен, абстрактен; основой его деятельности является конечная человеческая экзистенция, которая всегда связана с чувственностью, вплетена в конкретную ситуацию, погружена в историю и абсолютно индивидуальна. Действительность, раскрывающаяся индивиду, имеет характер тайны, и адекватной формой ее постижения является парадокс (просветительскому «здравому смыслу» Г. противопоставляет «мудрость противоречия»). На смену интерпретации познания как рационально-логического моделирования структуры действительности должно прийти переживание интимной связи познающего и познаваемого как равноправных участников непредсказуемого диалога. Обнаружение личностного смысла бытия осуществляется в вере, которая выступает не только как условие познания (в чем Г. опирается на Д. Юма), но и как основа самого человеческого существования. Т.о., ключом к пониманию смысла действительности является ситуация коммуникации, а главной формой обнаружения этого смысла выступает язык (отсюда неприятие Г. математизированного естествознания и превознесение филологии как венца всех наук). В «Метакритике пуризма чистого разума» Г. указал на недооценку феномена языка как на главный недостаток кантовского критицизма (по Г., искомый Кантом синтез чувственности и рассудка имеется уже в самом языке). Язык в интерпретации Г. — непосредственное обнаружение трансцендентного, откровение сверхчувственного — в чувственном, внутреннего — во внешнем (в этом смысле природа есть обращенная к человеку божественная речь). Г. подчеркивает творческую мощь слова и его органическую природу (отсюда его убеждение в изначальности поэтической стихии речи).
Творчество Г., маргинальное для современников, стало предметом культа в романтическую эпоху (особое значение имели его эстетические установки). Прямым наследником Г. как в содержательном, так и в стилистическом отношении стал С. Кьеркегор. В 20 в. идеи Г. были переосмыслены в контексте философии жизни (В. Дилътей), религиозного экзистенциализма (К. Ясперс) и диалогической традиции (М. Бубер).
Samtliche Werke. Wien, 1949-1957. Bd 1-6.
Metzke E. J.G. Hamanns Stellung in der Philosophie des 18. Jahrhunderts. Halle, 1934; Alexander W.M. J.G. Hamann: Philosophy and Faith. Hague, 1966; J.G. Hamann. Darmstadt, 1978.
ГАНГЕША УПАДХЬЯЯ (санскр. Gangesa Upadhyaya) -основатель школы навья-ньяя (новая ньяя), в которой правомерно видеть вершину достижений всей инд. логики. ГУ., творивший в 16 в., род. близ Дарбханги — столицы североиндийского гос-ва Митхилы (совр. Тирхут), и это, пожалуй, все, чем мы располагаем достоверным из его биографии.
Основное соч. — «Таттвачинтамани» («Драгоценность истины») — трактат в четырех разделах (кхан-ды). Каждый из них посвящен одному из четырех признаваемых в ньяе источников знания (даже после «революции» Бхасарваджни — 10 в.) — восприятию (пра-тьякша), включающему и то, что можно назвать интеллектуальной интуицией; умозаключению (анума-на) — дедукция в силлогистической и др. формах логического следования; сравнению (упамана) и словесному свидетельству (шабда). Особое значение имеет второй раздел, где за общими положениями относительно логического выведения следует теория вьяпти (букв. — заполнение, проникновение) — самого механизма выведения, основных логических проблем най-яиков и их оппонентов: на каком основании мы можем констатировать, что наличие на холме дыма (классический пример инд. силлогизма), «обеспечивает» наличие там и огня. ГУ. последовательно опровергает 21 дефиницию вьяпти, предлагая собственную. Предыдущие определения вьяпти базировались, по ГУ., на ее отождествлении с «неотклонением» (авьябхичара) и оперировали терминами «обоснование» (садхана) и «обосновываемое» (садхья), гарантировавшими без корректного определения вьяпти логический круг. Выведение ГУ. осмысляет в рамках общих моделей причинности как результат «взаимодействия» инструментальной причины выводного знания — «дым, «прони-каемый» огнем» (аналогичной причиной горшка будет гончарный круг), и оперативной: «Вот гора, обладающая дымом, «проникаемым» огнем» (в случае с горшком таковой будет контакт круга с глиной). Конечное определение вьяпти у ГУ: «проникновение» есть общность места, солокальность двух терминов умозаключения (саманадхикарана). ГУ. разрабатывал иерархию уровней абстракции, основанную на последовательном реализме (в средневековом смысле) ньяи, суть которой в том, что мы не только признаем общие свойства предметов, но и воспринимаем их эмпирически. В результате этого от предмета (огонь) абстрагировалась родовая характеристика (свойство огнен-ности), которая далее субстантивировалась (огнен-ность как сущность) в вещь, могущую иметь собственные свойства и вступать в отношения с др. вещами (напр., в отношение взаимопротивоположности). В том же классическом примере общее суждение: «Везде, где есть дым, есть огонь» — преобразуется вначале в эквивалентное отрицательное суждение: «Никакой случай дыма не встречается в месте, которое не есть место огня», а затем в суждение: «В дыме имеется родовое отсутствие того присутствия, которое описывается местом отсутствия огня, которое, в свою очередь, описывается как то, противоположность чему ограничено огненностью и контактом». В «Таттвачинтамани» исследуются и онтологические проблемы, напр. доказательства бытия Бога, а также проблема «освобождения».
ГУ. написал и др. сочинения, из которых известны «Лакшанаманджари» («Гирлянда определений») и «Лакшанататтва» («Истина определений»).
Критическое и систематическое исследование вьяпти означало новую ступень в истории инд. логики, т.к. предшествовавшая ньяя осмысляла механизм логического следования преимущественно эмпирически, индуктивно. Среди др. важнейших достижений ГУ. — новый уровень работы с абстракциями, переосмысление концепции небытия, использование символического (хотя и не искусственного) языка. В свою очередь, логики и индологи предпринимали попытки символизации и формализации логики самой новой ньяи — в их числе С. Сен, Д. Инголлс, М. Бохеньский, Ф. Сталь, К. Гоекоп и др.
Половину сочинений последующей новой ньяи (а эта традиция, вполне эзотерическая как сообщество носителей совершенно особого филос. языка, включала не менее 50 философов вместе с самим ГУ.) составляли комментарии к основному труду ГУ: полностью его комментировал (полемизируя с ним) др. видный теоретик новой ньяи Рагхунатха Широмани (15— 16 вв.), частично — др. философы, составившие и субкомментарии к «Таттвачинтамани» — Джагадиша и Га-дадхара (17 в.). Концепции ГУ. были творчески переосмыслены Матхуранатхой (17 в.) — крупнейшим после него представителем этой школы, которая развивается и по настоящее время.
Инголлс Д.Г.X. Введение в индийскую логику навья-ньяя. М., 1974; Encyclopedia of Indian Philosophies. Vol. VI. Indian Philosophical Analysis Nyaya-Vaisesika from Gangesa up to Raghunatha Siromani / Ed. by K.H. Potter and S. Bhattacharya. Delhi, 1993.
B.K. Шохин
ГАНДИ Мохандас Карамчанд (1869—1948) — крупнейший деятель национально-освободительного движения в Индии, религиозный идеолог, моралист. Род. в семье чиновника, министра в ряде княжеств Катхиавара (северо-запад Индии). В 1887—1891 получал юридическое образование в Англии, в 1891—1893 — адвокат в Бомбее, в 1893—1914 — юрисконсульт гуджаратской торговой фирмы в Юж. Африке, возглавивший борьбу инд. эмигрантов за демократические права (организация «Индийский конгресс в Натале»), с 1915 сближается с политической партией Индийский национальный конгресс, в который вступает в 1919, в 1919—1947 — один из лидеров и ведущих идеологов борьбы за национальную независимость Индии, чья тактика гражданского неповиновения принесла в этой борьбе решающие результаты (в 1922— 1924, 1930—1931 и 1942—1944 подвергался арестам англ. колониальным правительством). Погиб в 1948 после «раздела Индии» (на Индийский союз и Пакистан) от руки члена националистической организации «Хинду Махасабха».
Мировоззрение Г. (гандизм) представляет собой особую разновидность реформизма, которую можно охарактеризовать как моралистическую и которая включила круг идей этики Нового времени (влияние Г. Торо, Л.Н. Толстого, ряда протестантских моралистов), инд. реформаторов индуизма 19 в. и «практической философии» традиционных религий Индии — брахманизма, буддизма и джайнизма. Основные постулаты Г.: идея нерасторжимости политической деятельности и нравственных императивов, неотделимость целей от средств их достижения, ненасилие как способ решения конфликтных ситуаций, любовь и самовоспитание как средства «самоуправления» как индивида, так и общества. Центрообразующее понятие в системе идей Г. — концепция сатьяграхи (санскр. неологизм, означающий «упорство в истине»), опирающаяся на особое прочтение «Бхагавадгиты», которую Г. начал изучать почти с двадцатилетнего возраста (в англ. пер. Э. Арнольда) и которой посвятил многие годы размышлений (результаты их материализовались в небольшой книжке «Анасакти-йога», а затем в собрании эссе «Гита-мата»). В соответствии с концепцией карма-йоги «Бхагавадгиты», по которой следует стремиться только к самому действию как реализации долженствования, но не к его «плодам», и быть свободным от привязанностей (Г. терминологизировал этот императив в виде «анасакти-йоги» — «йога непривязанности»), проявляя равное отношение к успеху и неуспеху, Г. и построил свою «философию действия». Каждое действие, чтобы отвечать критерию истинности, должно быть «незаинтересованным» — совершаемым не ради эгоистических интересов, но ради осуществления предназначения человека в этом мире, образцом для чего должно служить поведение святого, который трудится для Бога, а не для себя. Результативность действия и равнозначна его незаинтересованности (свобода от эгоистических мотивов), критерий истины — соответствие идеалу невреждения-яхинсы, понимаемой очень широко: не только как конкретное предписание, но как образ жизни в целом. Истина, тождественная справедливости, — не просто нравственная добродетель, но космическая реальность, Божественная сила, сам Бог. Др. традиционные концепции инд. мысли, получившие «реформаторскую» трактовку у Г.: брахмачарья (традиционное «целомудрие», у Г. — полное посвящение себя общему делу), яджня (традиционное «жертвоприношение», у Г. — действие, направленное на благо других и потому «незаинтересованное»), тапасья (традиционно аккумуляция аскетической энергии, у Г. — самоотречение ради общественных интересов), отчасти и сварадж («самоконтроль», который у Г. трансформируется в его основную политическую доктрину самоуправления). Религиозное мышление Г. в строгом смысле внеконфессионально: если истина есть Бог, то и Бог есть истина, которая содержится во всех религиях, в соответствии с их нравственным содержанием.
Моя жизнь. М., 1959.
Комаров Э.Н., Литман А.Д. Мировоззрение М.К. Ганди. М., 1969.
В.К. Шохин
ГАРТМАН (Hartmann) Николай (1882—1950) — нем. философ, основоположник критической (или новой) онтологии. Основные труды: «К основам онтологии», «Новый путь онтологии», «Построение реального мира», «Этика», «Эстетика», «Основные черты метафизики познания» и др. Г. одним из первых в 20 в. предпринял попытку возрождения онтологии. Основные метафизические вопросы, в которых работает филос. мысль, имеют, по его мнению, онтологическую природу. Теоретическое мышление, которое не было бы в своей основе онтологическим, никогда не существовало и не является возможным. Рассуждения о бытии необходимо принадлежат к сущности мысли. Прежде чем узнать, как совершается познание, надо узнать, что познается. Без онтологического обоснования все филос. положения повисают в воздухе. Онтология — важнейшая составная часть метафизики. И онтология, и метафизика имеют дело с бытием, но метафизика — с принципиально непознаваемыми проблемами, а онтология с уже познанным и принципиально познаваемым бытием. Именно онтология обратила внимание на иррациональные, непознаваемые «остатки» проблем, неразрешенные и неразрешаемые вопросы, в которые упирается каждое исследование. В сущности бытия вообще скрывается иррациональное, нечто такое, что мы не можем до конца обнаружить, открыть, но нельзя сказать, что бытие безусловно непознаваемо. Мы не знаем, что такое бытие в общем, но в частностях оно нам хорошо известно, в определенных формах данности оно является чем-то совершенно бесспорным. Вопросы о способах бытия и структуре бытия, о модальном и категориальном строении — самое неметафизическое в метафизических проблемах, относительно наиболее рациональное в вопросах, содержащих иррациональные остатки. Г. различал четыре сферы во всем, что охватывается понятием «бытие»: две первичные, не зависимые от сознания человека (в-себе-бытие), и две вторичные (бытие-для-нас). Первичные сферы выражаются в двух основных способах бытия: реальное и идеальное бытие. Им противостоит сознание, которое расщепляется на две сферы: логическую сферу и сферу познания. Познание связано с реальным бытием, а логическое — с идеальным. Реальное бытие состоит из четырех слоев: неорганическое, органическое, душевное и духовное бытие. Не категория материи, а категории времени и индивидуальности объявляются подлинными характеристиками реальности, являясь границей между изменчивым реальным бытием и неизменным идеальным бытием. В пространстве только часть реального мира является органической и неорганической природой. Все существующее во времени реально, и только реальное существует во времени. Реальному миру свойственна индивидуальность, неповторимость, одноразовость. Материалисты смешивают материальное с реальным, получается, что исторические судьбы, исторические события нереальны. Так же и психические акты не менее реальны, чем вещи и события. Но и язык, право, наука, нравственность — не идеальное бытие, т.к. они подвержены изменениям, связаны с реальной жизнью народа в определенную историческую эпоху. Г. приводит свое понимание онтологии в теории познания, в этике, эстетике, раскрывая соотношение реальных и идеальных сфер бытия, идеальных ценностей и реальной человеческой воли.
Эстетика. М., 1958; Проблемы духовного бытия // Культурология. XX век. Антология. (Лики культуры). М., 1995; Познание в свете онтологии // Западная философия: Итоги тысячелетия. Екатеринбург, 1997; Zur Grundlegung der Ontologie. Berlin, 1965.
Горнштейн Т.Н. Философия Н. Гартмана Л., 1969; Вяккерев Ф.Ф. Категория бытия у Гартмана // Вестник СПбГУ. Сер. 6. 1992. Вып. 2.
В.Д. Губин
ГАРТМАН (Hartmann) Эдуард фон (1842—1906) — нем. философ. Филос. система Г., характеризуемая им как «конкретный монизм», была в основном изложена в «Философии бессознательного», а затем всесторонне представлена в целом ряде работ, завершением которых явилась «Система философии» (1906—1909) в 8 т. Филос. система Г. представляет собой динамичную метафизику, в основе которой лежит понятие бессознательного. Фундаментальная, последняя реальность, по Г., в действительности бессознательна. Единое бессознательное начало обладает двумя соотнесенными и нередуцируемыми атрибутами — волей и идеей, соответственно — двумя скоординированными функциями. Г. полагал, что осуществил синтез философии Г.В.Ф. Гегеля, Ф.В.Й. Шеллинга и А. Шопенгауэра. «Воля» Шопенгауэра (без идеи) никогда не смогла бы осуществить телеологический мировой процесс, а «идея» Гегеля (без воли) не смогла бы объективироваться в существующем мире. Разлад между двумя сторонами бессознательного абсолюта определяет и жизнь человеческого сознания. Интеллектуально-рациональная сторона противостоит волюнтаристской. Чем острее сознание, тем очевиднее для него разорванность всякого сущего, соответственно очевиднее необходимость отказа от воли к бытию и возврата в бессознательное основание всего сущего. Проявление бессознательного абсолюта как воли дает основание для пессимизма, а его проявления как идеи — для оптимизма. Оптимизм и пессимизм должны быть примирены. Принцип практической философии заключается в том, чтобы разоблачать псевдомораль, ориентированную на счастье, и превратить цели бессознательного — избавление мира от нищеты воли — в цели сознания. Эстетика Г. примыкает к эстетике нем. идеализма.
Philosophie des UnbewuBten. Berlin, 1869; Das UnbewuBte vom Standpunkt der Physiologie und Deszendenztheorie. Berlin, 1873; Ashetik. Berlin, 1887. Bd 2; Das Grundproblem der Erkenntnistheorie. Berlin, 1889; Kategorienlehre. Berlin, 1896; Geschichte der Metaphysik. Berlin, 1900. Bd 2; System der Philosophie im GrundriB. Berlin, 1906—1909. Bd 8.
ГАССЕНДИ (Gassendi) Пьер (1592-1655) — фр. философ-материалист, занимался также математическими и астрономическими исследованиями. Под влиянием атомизма Эпикура стремился разрабатывать философию на научной основе, согласованной с новейшими идеями естествознания. В учении о познании стоял на сенсуалистической позиции, в то же время поддерживал мысль о двойственности истины: там, где речь идет о естественных явлениях, истина основана на опыте и разуме; истина же явлений сверхъестественных основана на Божественном авторитете, их познание недоступно ни непосредственному восприятию, ни филос. размышлениям. В этике — сторонник эвдемонизма, утверждающий неразрывность счастья и гражданской добродетели. Оказал влияние на естествоиспытателей Р. Бойля и И. Ньютона, литературное творчество Ж.Б. Мольера, Ж. Лафонтена и др., философию П.А. Гольбаха.
Соч. М., 1966—1968; Opera omnia. Lugdini, 1658; Firenze, 1727.
Быховский Б.Э. Гассенди. М., 1974; Brett G. The Philosophy of Gassendi. London, 1908.
ГЕГЕЛЬ (Hegel) Георг Вильгельм Фридрих (1770— 1831) — нем. философ, создатель развернутой филос. системы, построенной на принципах «абсолютного идеализма», диалектики, системности, историзма. Учился в гимназии Штутгарта, затем в Тюбингенском теологическом ин-те (1788—1793), где его соучениками и друзьями были Ф.В.Й. Шеллинг и И.Х.Ф. Гельдерлин. Первые сочинения Г. (неоконченные, опубликованы в 1907): «Народная религия и христианство» и «Позитивность христианской религии» были критическими работами. Объект нападок молодого Г. — «система» ин-тов и догматических религиозных установлений, навязываемых индивиду извне, подавляющих его свободу мысли и означающих «непризнание любой способности человеческого духа, особенно же первейшей среди них — разума» (Работы разных лет: В 2 т. М., 1970).
Йенский период жизни и творчества Г. (1801 — 1806) отмечен:
• преподаванием в Йенском ун-те, сначала под руководством Шеллинга; чтением курсов по логике, метафизике, натурфилософии, естественному праву, истории философии, а потом по «чистой математике», арифметике, геометрии;
• исследованиями филос. систем непосредственных предшественников и современников («Различие между философскими системами Фихте и Шеллинга», 1801);
• попытками разработать собственную филос. систему и прежде всего поисками основания, теоретического фундамента системы.
Эти поиски нашли отражение в работах: «Вера и знание, или Рефлективная философия, взятая в полноте ее форм — в качестве философии Канта, Якоби и Фихте», «Йенская реальная философия» (1805—1806). Г. постепенно пришел к выводу, что первой, фундирующей частью филос. системы должна стать новая филос. дисциплина, феноменология, разработке которой посвящено итоговое сочинение йенского периода — «Феноменология духа» (1807).
Один из самых продуктивных этапов творчества Г. — нюрнбергский (1808—1816). Г. был в Нюрнберге директором гимназии. Самое значительное произведение этого периода — «Наука логики» (I ч. — 1812, II ч. — 1813, III ч. — 1816), которой Г. теперь уже прочно отводит роль первой, основополагающей части системы. Логика при этом понималась и разрабатывалась не как формальная, а как содержательная, философско-метафизическая, одновременно онтологическая и гносеологическая дисциплина, выполняющая также теологическую функцию «изображения Бога в его вечной сущности»; в орбиту логических исследований была также широко вовлечена история философии. С 1816 по 1818 Г. был проф. в Гейдельберге, где в 1817 опубликовал «Энциклопедию философских наук», содержащую абрис всей его филос. системы, которая включала логику как ее основание, а также философию природы и философию духа. С 1818 и до конца жизни Г. был проф. Берлинского ун-та. Главные сочинения берлинского периода: «Философия права» (1821), второе и третье, значительно расширенные, издания «Энциклопедии» (1828; 1831). Г. умер от холеры.
Зрелая филос. система Г. — это «многоэтажное» здание, выстроенное на фундаменте «Науки логики» (не исключающее, а, напротив, предполагающее пропедевтическое значение «Феноменологии духа»). Система Г. в целом и его духовное наследие неотделимы не только от напечатанных при его жизни сочинений, но и от вторичных источников, каковыми являются его многочисленные «Лекции», опубликованные и до сих пор публикуемые преимущественно на основе записей его учеников и слушателей. При этом если лекции по логике, метафизике, философии духа, философии права как бы параллельны и дополнительны к основным сочинениям, то в отношении гегелевских эстетики, философии религии, философии истории, истории философии именно лекции приходится использовать как основной материал.
Система Г. задумана как воплощение основных принципов и фундаментальных идей его философии. Эти главные принципы, или основополагающие идеи, философии Г. суть: абсолютный идеализм в форме логицизма; системность; историзм; диалектика; теологизм. Более специфические принципы и методологические идеи: тождество бытия и мышления; восхождение от абстрактного к конкретному; «двойной принцип» (разумность действительного и действительность разумного). Принцип системности реализуется в целостности системы, скрепленной понятийным единством, использующей категориальный каркас, который подробнейшим образом обрисован в гегелевской логике.
Первая часть и одновременно фундамент системы — логика, точнее, «наука логики». Само превращение логики в основание системы, а также — в качестве всеобщей логики понятий, переходов от одной стадии логического мышления к другой — в систематизирующую модель (в метафизическом плане закрепляется как первенство логической идеи перед «идеей природы» и «реального духа») есть воплощение логицизма как важнейшего принципа зрелой философии Г. При этом в рамках логицизма Г. утверждает исходное первенство мышления, прежде всего мышления в понятиях и понятия как такового в качестве цели и движущей силы духа. Путь понятия мыслится как многоступенчатое восхождение от первых, еще абстрактных его определений в категориальной сфере бытия — через сферу сущности — в лоно понятия в собственном и высшем смысле, понятия как «конкретного», впитывающего все богатство его определенностей (логицизм понятия). Метафизическое обоснование логицизма понятия — это утверждение об инобытийном «предсуществовании» мышления, соответственно понятия в природе, конкретном духе, реальной истории и его «возвращении к самому себе» в логике. Здесь находит яркое и четкое воплощение объективный идеализм логицистского толка, специфический именно для системы Г.
Вторая часть филос. системы Г. — философия природы, которая дает «теоретическое», «мыслительное рассмотрение природы и стремится к познанию природного всеобщего».
Третья часть филос. системы Г., философия духа, имеет своим теоретико-методологическим фундаментом самое широкое понятие — понятие абсолютного духа, провозглашаемого «окончательной истиной» и завершением всех др. понятий, видоизменений и разделов духа — «природы» (трактуемой как инобытие, т.е. несобственное бытие духа), «конечного духа», логической идеи. Здесь находит наиболее яркое проявление абсолютный идеализм Г.
В философии духа Г. имеет место богатая дифференциация «духа», его форм и структур. Членение на субъективный, объективный и (собственно) абсолютный дух учитывает то, где и как дух обретает реальное существование, воплощение: субъективный дух — в человеческом индивидууме; объективный дух реализуется в «объективных формах» права, морали, религиозных и научных сферах активности; абсолютный дух воплощается в формах культуры: искусстве, религии, философии. Соответственно вся сфера философии духа как бы «нанизывает» на развивающиеся и «восходящие» формы духовности самые разнообразные структуры индивидуальной и социальной деятельности человека и человечества. В частности, сфера объективного духа — это богато разветвленная и проработанная социальная философия Г. Философия абсолютного духа объединяет в единый системный комплекс эстетику, философию религии, филос. осмысление самой философии и ее истории, философию истории. Это своего рода философия духовной культуры. Не меньшее значение приобретают структурирование и изучение духа и духовности в таких их «срезах», аспектах, измерениях, которые определяются понятиями «сознание», «самосознание», «чувственное познание», «рассудок», «разум», «мышление», «понятие», «идея». Эти понятия в трактовке Г., в свою очередь, приобретают богатую разветвленность и диалектическую взаимосвязь.
Г. в следующей формулировке запечатлевает единство принципов системности, историчности, восхождения от абстрактного к конкретному, вместе расшифровывающих исходный принцип абсолютного идеализма: «То же самое развитие мышления, которое изображается в истории философии, изображается также и в самой философии, но здесь оно освобождено от исторических внешних обстоятельств, здесь оно дается в стихии чистого мышления. Свободная и истинная мысль конкретна внутри себя и, таким образом, она есть и д е я, а во всей своей всеобщности она есть именно идея, идея как таковая, или абсолютное. Наука о ней по существу самому система, потому что истинное, как конкретное, есть развертывающееся внутри себя единство, остающееся во всем процессе этого развертывания таковым, т.е. целостность, и лишь посредством различения и определения ее различий может существовать и необходимость и свобода целого». Все рассмотренные принципы философии Г., в свою очередь, объединяются и пронизываются диалектикой как ее стержневой идеей и главным теоретико-методологическим принципом.
Диалектика в философии Г. предстает в трех главных ипостасях: 1) как «подлинная, собственная природа» любого конечного вообще, или: диалектическое «является вообще принципом всякого движения, всякой жизни и всякой деятельности в действительности»; так что все, что нас окружает, может быть рассматриваемо как «образец диалектики»; диалектика, напр., проявляется в движении небесных светил; 2) диалектика есть также всеобщий способ научного и филос. познания, суть которого — преодоление изолированности различных определенностей, приведение их в отношение друг с другом, когда определения переходят друг в друга имманентным образом. «Диалектика есть, следовательно, движущая душа всякого научного развертывания мысли и представляет собою принцип, который один вносит в содержание науки имманентную связь и необходимость, равно как в нем же заключается подлинное, а не внешнее возвышение над конечным». Диалектика Г. нацелена на то, чтобы впитать достижения диалектики в ходе истории философии (начиная с «изобретателя диалектики» Платона до диалектики Канта, воплощенной в антиномиях разума) и преобразовать диалектические подходы, разработки, догадки в систематическую науку разума, в разветвленное учение о диалектических категориях; 3) диалектика у Г. есть также одна из специфических сторон, один из «моментов» логики: если рассудок схватывает наличные предметы «в их определенных различиях (и фиксирует вещества, силы, виды в их самостоятельности), если рассудок является существенным моментом всякого образования, а рассудительный человек есть тот, который имеет перед собой определенную цель и твердо ее преследует, то «диалектический момент есть снятие такими конечными определениями самих себя и их переход в свою противоположность». Диалектическое как момент логики подразумевает отрицательное как результат диалектики. С диалектикой же в наиболее полном виде связан спекулятивный, или положительно-разумный, момент, который означает переход от рассудка и «отрицающего» разума к «положительному», спекулятивному разуму. «Это разумное, хотя оно есть нечто мысленное и притом абстрактное, есть вместе с тем и нечто конкретное, потому что оно есть не простое, формальное единство, а единство различенных определений». В результате разумное мышление «содержит внутри себя противоположности как идеализованные моменты». В этом — но только в этом — смысле Г. называет разумное «мистическим», имея в виду, что результат спекулятивного познания выводит за пределы доступного рассудочному мышлению и постижению. Все рассмотренные идеи-принципы философии Г. объединяются в целое не только диалектикой, но также и теологическим характером как филос. системы в целом, так и ее главных разделов.
Теологический принцип философии Г. выражается в следующем убеждении: если религия может существовать без философии, то «философия не может существовать без религии, а содержит ее внутри себя». Говоря о религиозном чувстве, религии сердца, о религиозности, упорствующей «в своей узкой и потому бездуховной напряженности», о «религии рассудка», в плену которой находится «современная религиозность», Г. противопоставляет им «религию духа», тесно связанную с философией и в нее перетекающую. При этом «абсолютный идеализм», являющийся основоположением философии Г., «по существу не представляет собой особенности философии, а является, наоборот, основой всякого религиозного сознания, поскольку именно последнее также рассматривает совокупность всего того, что есть, вообще весь существующий мир как сотворенный и управляемый Богом».
Литература о Г. сейчас поистине необозрима. В настоящее время функционируют гегелеведческие общества, объединения, выходят в свет специальные издания. Сильные традиции гегелеведение имело в дореволюционной России и в СССР.
Werke. Vbllstandige Ausgabe durch einen Verein von Freunden des Verewigten. Berlin, 1832-1845. Bd 1-19; Samtliche Werke. Leipzig, Hamburg, 1905-1954. Bd 1-15, 18-21, 27-29; Samtliche Werke. Jubilaumausgabe in 20 Bde. Stuttgart, 1927— 1940. Bd 1-26; Gesammelte Werke. Hamburg, 1968; \farlesun-gen / Ausgewahlte Nachschriften wid Manuskripte. Hamburg, 1983. Bd 1 — 13; на рус. языке: Собр. соч. М.; Л., 1929-1958. Т. 1-14.
Гайм Р. Гегель и его время. СПб., 1861; Соловьев В. Гегель // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона. СПб., 1892. Т. 8 [15]; Ильин НА. Философия Гегеля как учение о конкретности Бога и человека. М., 1918. Т. 1—2; Фишер К. Гегель, его жизнь, сочинения и учение. СПб., 1903; М.; Л., 1933; Мотрошилова Н.В. Путь Гегеля к «Науке логики». М., 1984; Быкова М.Ф. Мистерии логики и тайна субъективности. М., 1996; KojeveA. Introduction a la lecture de Hegel. Paris, 1947; Hyppolite J. Etudes sur Marx et Hegel. Paris, 1955; Lucacs G. Der junge Hegel. Uber die Beziehung von Dialektik und Okonomie. Berlin, 1967; Gadamer H.-G. Hegels Dialektik. Funfhermeneutis-che Studien. Tubingen, 1971; Markuse H. \femunft und Revolution. Hegel und Entstehung der Gesellschaftstheorie. Darmstadt, Neuwied, 1976; Buhner R. ZurSache der Dialektik. Stuttgart, 1980; Baum M. Die Entstehung der Hegelschen Dialektik. Bonn, 1986.
Н.В. Мотрошилова
ГЕГЕЛЬЯНСТВО — в узком смысле — филос. школа, оформившаяся в Германии под влиянием философии Г.В.Ф. Гегеля в период его жизни и непосредственно после его смерти. Г. в широком смысле включает и т.н. неогегельянство, т.е. различные формы абсолютного идеализма, возникавшие в ряде стран в 19 — пер. пол. 20 в. под воздействием гегелевской философии. В любом случае Г. следует отличать от многообразных форм опосредованного влияния гегелевской философии на европейскую и амер. филос. мысль в целом.
Г. делится на правогегельянство (старогегельянство), левогегельянство (младогегельянство) и своеобразный центр. Сами названия введены Д.Ф. Штраусом, который свою позицию обозначил как «левую», ортодоксальную позицию К.Ф. Гешеля и К.А. Габлера — как «правую», а воззрения К.Ф. Розенкранца отнес к «центру». Разделение было введено для более строгой интерпретации и дальнейшей разработки проблемы отношения Гегеля к религиозной и теологической проблематике. Правогегельянцы интерпретировали гегелевские идеи как совместимые с христианством, т.е. в теистическом ключе. Левогегельянство двигалось от пантеистической интерпретации к материализму и атеизму. Исторически гораздо более значимым оказалось левое крыло Г. — А. Руге, Б. Бауэр, Штраус, Л. Фейербах, К. Маркс, Ф. Энгельс и др.
При этом неправильно считать, что неогегельянство располагается лишь между полюсами буквальной консервации системы (старогегельянцы) и ее опрокидывания (младогегельянцы). Наряду с ортодоксальным сохранением метафизической логики (как у старогегельянцев Габлера и Вердера) были попытки ее дальнейшей разработки.
Vogel P. Hegels Gesellschaftsbegriff und seine geschichtliche Fortbildung durch Lorenz Stein, Marx, Engels und Lasalle. Berlin, 1925; Rorhacker E. Einfilhrung in die Geisteswissenschaften. Berlin, 1930; Lowith K. \bn Hegel zu Nietzche. Bonn, 1950.
ГЕГЕМОНИЗМ (от греч. hegemonia — господство) — понятие, обозначающее образ политического действия, связанный с установкой на безусловное доминирование одних субъектов политического мира над другими, а также соответствующую политическую доктрину. Г. проявляется обычно в навязывании политических взглядов, стиля поведения, политических предпочтений и в давлении (силовом, моральном, экономическом, политическом), которым сопровождается данное навязывание. Г. может присутствовать в отношениях между людьми как субъектами политического действия, между элитами, любыми организационно оформленными политическими силами и группировками, народами, гос-вами.
Часто в основе Г. лежат идеи расового и национального неравенства, превосходства одних народов над другими. В соответствии с данными идеями, «высшие», более «цивилизованные», интеллектуально, культурно и морально «развитые» народы, будучи носителями «прогрессивных» начал или особых духовных традиций, вправе диктовать свою волю «низшим», «отсталым» или «деградирующим», «загнивающим» народам и расам. Г. может основываться также на идеях религиозной исключительности, выраженных в представлениях о том, что бесспорная истинность той или иной веры позволяет ее последователям устанавливать свои порядки, не стесняясь в выборе средств.
Разновидностью Г. по сути является э л и т и з м, доктрина которого предполагает превращение политической элиты в замкнутую касту, стоящую над народными массами и осуществляющую руководство без какого бы то ни было участия с их стороны. Наконец, в международных отношениях Г. существует в форме великодержавности, политики диктата, проводимой отдельными странами мира в отношении др. народов, стран или целых регионов. Данный вид Г. получил наибольшее развитие в колониальную эпоху. В Новейшее время известны яп., германский, советский, амер. Г. Всякий Г. находит особенно яркое выражение в политике фашистских и пр. диктаторских режимов, основанных наэтнократическом, классовом (диктатура пролетариата, буржуазии, олигархии), религиозном и иных принципах.
Гегемонизм: с эпохой в конфликте. М., 1982; Galdanek A. Zniana w gtobalnym systemie miendzynarodowym. Supercykle i wojna hegemonizma. Poznan, 1992.
ГЁДЕЛЬ (Godel) Курт (1906-1978) — австр. логик и математик. Участвовал в работе Венского кружка. В 1933— 1939 — приват-доцент Венского ун-та, в 1940 эмигрировал в США, с 1953 — проф. Ин-та высших исследований в Принстоне. Г. принадлежат ряд важнейших результатов в области математической логики, теории множеств, теории моделей: теорема о полноте узкого исчисления предикатов, метод арифметизации метаматематики, доказательство непротиворечивости ряда важных гипотез теории множеств и др. Наиболее известны теоремы Г. о неполноте и непротиворечивости формальных систем. Согласно первой из них, если арифметическая формальная система непротиворечива, то она неполна. Вторая теорема гласит, что если формальная система непротиворечива, то невозможно доказать ее непротиворечивость средствами, формализуемыми в этой системе. На этих теоремах базируются многие важные результаты в рамках математической логики, теории доказательств, а также выводы методологического и гносеологического характера. По выражению С.К. Клини, они несут в себе целую программу и философию математики. Теоремы зачастую рассматриваются как достаточно строгое обоснование принципиальной невозможности полной формализации научных рассуждений и научного знания в целом.
Совместимость аксиомы выбора и обобщенной континуум-гипотезы с аксиомами теории множеств // Успехи математических наук. 1948. Вып. 3. № 1; см. также библиографию в: Клини С.К. Введение в метаматематику. М., 1957; Uber formal unentscheidbare Satze der Pnncipia Mathematica und verwandter Systems 1 // Monatshefte for Mathematik und Physik, 38, 1931; The Consistency of the Axiom of Shoice and of the Generalized Continuum-hipothesis with the Axioms of Set Theory. Princeton, 1940.
ГЁДЕЛЯ ТЕОРЕМА — важнейший результат, полученный австр. логиком и математиком К. Гёделем. В 1931 в ст. «О формально неразрешимых предложениях Pnncipia Mathematica и родственных систем» Гёдель доказал теорему о неполноте: если система Z(содержащая арифметику натуральных чисел) непротиворечива, то в ней существует такое предложение А, что ни само А, ни его отрицание не могут быть доказаны средствами Z. На примере анализа формальной системы, сформулированной в фундаментальном трехтомном труде Б. Рассела и А. Уайтхеда «Principia Mathematica», Гёдель показал, что в достаточно богатых формальных системах имеются неразрешимые предложения, т.е. предложения, которые недоказуемы и одновременно неопровержимы. Значение Г.т. состоит в том, что она показала неосуществимость программы формализации математики, выдвинутой нем. математиком Д. Гильбертом. Как показывает Г.т., даже арифметику натуральных чисел невозможно формализовать полностью, ибо в формализованной арифметике существуют истинные предложения, которые оказываются неразрешимыми. С философско-методологической т.зр. значение Г.т. заключается в том, что она показывает невозможность полной формализации человеческого знания.
ГЕДОНИЗМ (греч. hedone — удовольствие) — тип этических учений и нравственных воззрений, в которых все моральные определения выводятся из удовольствия и страдания. Г. берет начало в школе киренаиков и складывается как разновидность мировоззрения, отстаивающего приоритет потребностей индивида перед социальными установлениями как условностями, ограничивающими его свободу, подавляющими его самобытность. Киренаики считали, что удовольствие является высшим благом и добиваться его следует любыми средствами. В этом киренаики отличались от Сократа, который, признавая значимость удовольствия, трактовал его как сознание того, что что-то делается хорошо. В полемике с софистами Сократ настаивал на различении удовольствий — дурных и хороших, а также истинных и ложных. Платон в зрелых произведениях надеялся показать, что хотя хорошая жизнь хороша не потому, что полна удовольствий, все же возможно доказать, что наиприятнейшая жизнь является одновременно наилучшей жизнью. Так же и Аристотель считал, что удовольствие как таковое не есть благо и не достойно предпочтения само по себе. Эти идеи получили развитие в эвдемонизме Эпикура, который полагал действительным благом удовольствия не тела, а души, а более строго — состояние атараксии, т.е. «свободы от телесных страданий и душевных тревог". Однако разница между Г. и эвдемонизмом несущественна: оба учения ориентируют человека не на добро, а на удовольствие, а если и на добро, то ради удовольствия.
В христианской традиции Средних веков идеям Г. не было места; и лишь в эпоху Возрождения они находят новых сторонников (Л. Валла, К. Раймонди), да и то вначале только в мягкой эпикурейской версии. В новоевропейской мысли идеи Г., с одной стороны, оказываются воплощенными более или менее полно и адекватно в большинстве философско-этических учений того времени. Их выражают Б. Спиноза, Дж. Локк, представители сентиментализма этического (Ф. Хатчесон, Д. Юм). Т. Гоббс, Б. Мандевиль, К. Гельвеции прямо выводят поведение людей из удовольствия. Однако последнее все более ассоциируется с общественно определенными интересами индивида; данная линия в новоевропейской моральной философии от Гоббса к Гельвецию находит непосредственное продолжение в классическом утилитаризме, в котором удовольствие приравнивается к пользе. Лишь в произведениях де Сада принцип удовольствия утверждается в чистом виде — в противовес социальным установлениям и в косвенной полемике с теорией общественного договора. С др. стороны, в Новое время идеи Г. оказались перемещенными в такие контексты (рационалистического перфекционизма и социальной организации, в одном случае, и утопии аморальной вседозволенности — в другом), которые в конечном счете привели к кризису Г. как филос. мировоззрения. Относительно удовольствия как практически-поведенческого и объяснительно-теоретического принципа К. Маркс, З. Фрейд и Дж. Мур с разных позиций сформулировали положения, концептуально оформившие этот кризис. Благодаря психоанализу меняется положение в исследовании удовольствий: с психологической т.зр., удовольствие уже не может рассматриваться как универсальное начало поведения общественного индивида, тем более если речь идет о нравственности. Мур же показал, что Г., утверждая удовольствие в качестве единственного добра, в полной мере воплощает натуралистическую ошибку. В свете такой критики и после нее Г. уже не мог восприниматься как теоретически серьезный и достоверный этический принцип.
ГЕЛЕН (Gehlen) Арнольд (1904—1976) — нем. философ, один из основателей философской антропологии. Основные работы: «Человек. Его природа и его положение в мире» (1944); «Антропологические исследования» (1964), «Душа в технический век» (1964) и др. В отличие от животного, полагал Г., человек лишен биологической специализации, т.е. органической приспособленности к существованию в определенной природной среде. Человек является «недостаточным существом», неполноценным, он отличается от животного прежде всего своими недостатками: неприспособленностью, неспециализированностью, неразвитостью с т.зр. биологической организации. Но в отличие от животного человек открыт миру, воспринимает действительность во всем ее многообразии. Человек — это активно действующее существо, и потому все свои недостатки он превращает в свои достоинства, в средства своего существования. Не только дух отличает человека от животного, но уже практический интеллект у него качественно иного свойства. Г. отвергал широко распространенную схему ступеней человеческого развития, когда его низшие ступени расцениваются как близкие к животному образу жизни и лишь последующие, высшие — как истинно человеческие. Такая схема не позволяет видеть, что отличие человека от животного определено некоей изначальной структурной закономерностью, проявляющей себя на всех уровнях его существования. Человек должен проявляться как проект особого рода уже со ступени его органического бытия. Существенны для понимания человека не его анатомическое строение (прямая походка и т.п.) и не способность производить орудия труда, добывать огонь и даже не такой отличительный его признак, как сознание, а его биологическая организация, которая самой природой предопределена как специфически человеческая. Специфически человеческие комбинации восприятия и движения обеспечивают пластичность, свойственную только человеку. Природа предопределила человека к человеческому тем, что она не определила его животным. Др. компенсацией биологической недостаточности является история, общество и его ин-ты.
Gesamtausgabe Frankfurt am Main, 1977—1980. Bd 1—7. Григоръян Б.Т. Философская антропология. М., 1978; Кимелев Ю.А. Современная буржуазная философско-религиозная антропология. М., 1985; Проблема человека в западной философии. М., 1988; Гуревич П.С. Философская антропология. М., 1997.
ГЕЛЬВЕЦИЙ (Helvetius) Клод Адриан (1715—1771) — фр. философ-материалист, литератор. Испытал значительное влияние труда Дж. Локка «Опыты о человеческом разумении», идеи Вольтера, Ш.Л. Монтескье, Ж.Л.Л. Бюффона. Считал мир материальным, бесконечным во времени, пребывающим в постоянном движении; ощущение и мышление — свойствами материи. Доказывал опытное происхождение нравственных представлений, их обусловленность интересами индивида; был сторонником природного равенства людей. В объяснении истории также исходил из отдельного индивида, признавая при этом страсти и интересы (материальную выгоду) человека главной движущей силой общественного развития. Сторонник просвещенного абсолютизма. Сыграл значительную роль в идеологической подготовке Французской революции 1789 и идейной подготовке утопического социализма нач. 19 в. Основное произведение «Об уме» (1758) было позднее запрещено и сожжено по распоряжению парламента как представляющее опасность для гос-ва и религии.
Соч.: В 2 т. М., 1974; Oeuvres completes. Pans, 1795. Vol. 1-14.
Момджян Х.Н. Философия Гельвеция. М., 1955; Длугач Т. Б. Подвиг здравого смысла. М., 1995.
ГЕМПЕЛЬ (Hempel) Карл Густав (1905-1997) — амер. философ нем. происхождения. Учился в ун-тах Гёттингена, Гейдельберга, Берлина и Вены. Получив исходное образование в области физики и математики, Г. обратился к философии и испытал влияние взглядов Г. Рейхенбаха, М. Шлика, Р. Карнапа. Он был членом т.н. Берлинской группы Рейхенбаха школы логического позитивизма. Он также учился в Вене у Шлика (см.: Венский кружок), поэтому в своих взглядах совмещает идеи обеих групп. После эмиграции в США в 1937 Г. продолжал исследования по философии и работал в ун-тах Чикаго, Нью-Йорка, Йеля, Принстона, Питтсбурга.
Г. вошел в историю философии как один из лидеров неопозитивизма. Он дал исчерпывающую критику различных версий верификационного критерия значенияи предложил «критерий переводимости», согласно которому утверждение имеет смысл, если оно переводится на «эмпирический язык». Более поздняя т.зр. Г. состоит в том, что четкое различие между познавательным значением и бессмыслицей должно быть заменено постепенной дифференциацией, допускающей различные степени осмысленности, и что в качестве исходных смысловых единиц должны рассматриваться не отдельные утверждения, а системы утверждений.
Г. был одним из первых, кто попытался дать точное определение понятию подтверждения. Понятие подтверждения в позитивистской формулировке было впоследствии отброшено, поскольку тесно связано с верификационным критерием значения, и поэтому идеи Г. интересны сегодня лишь как определенный этап развития неопозитивизма. Проблемой, близкой к предыдущей, является проблема выяснения отношений между «теоретическими терминами» и «терминами наблюдения», т.е. проблема выяснения того, как научные термины (напр., «электрон»), соответствующие ненаблюдаемым сущностям и качествам, могут иметь наблюдательный смысл. Отбрасывая как слишком строгий ранний позитивистский тезис о физикализме и операционализме П. Бриджмена, Г. вводит понятие «интерпретативной системы». С помощью подобной системы, состоящей из утверждений, использующих и теоретические термины, и термины наблюдения, возможна «частичная интерпретация» теоретической системы т.о., что совокупность теории и ее интерпретативной системы будет иметь проверяемые наблюдаемые следствия. Сформулированная Г. в ходе этих исследований «дилемма теоретика» сильно поколебала позиции позитивизма и ясно показала, что теоретические термины не могут быть редуцированы к терминам наблюдения. В «дилемме» Г. впервые было ясно показано, что содержание теоретических терминов не может быть исчерпано никакой комбинацией терминов наблюдения. Г. дал строгий анализ научного объяснения на основании модели, которая сейчас широко известна как «дедуктивная модель», или «модель охватывающих законов». Согласно этой модели, событие объясняется, когда утверждение, описывающее это событие, дедуцируется из общих законов и утверждений, описывающих предшествующие условия; общий закон является объясняющим, если он дедуцируется из более исчерпывающего закона. Г. четко связал объяснение с дедуктивным выводом из законов и сформулировал условия адекватности объяснения. Этот подход к объяснению и особенно его применение к историческому объяснению и объяснению человеческих действий вызвали резкую полемику. Работы Г. по проблеме объяснения стали классическими и являются самой актуальной частью его наследия. Дедуктивно-номологическая модель научного объяснения пережила крушение неопозитивизма.
Мотивы и «охватывающие» законы в историческом объяснении // Философия и методология истории. М., 1977; Логика объяснения. М., 1998; Aspects of Scientific Explanation and Others Essays in the Philosophy of Science. New York; London, 1965.
Essays in Honor of Carl G. Hempel. The Function of Ceneral Laws in History // The Journal of Philosophy. 1942. № 39; Dordrecht, 1969; Tegtmeier E. Komparative BegrifTe: Eine Kritik der Lehrevon Carnap und Hempel. Berlin, 1981.
O.A. Назарова
ГЕННОКУЛЬТУРНАЯ КОЭВОЛЮЦИЯ — двустороннее взаимодействие генетических и культурных факторов с обратными связями. В современной социобиологии разработан ряд теорий Т.к., которые отличаются друг от друга уровнем описания механизмов взаимодействий генов и культуры. Некоторые из этих теорий ограничиваются лишь попытками выявить какие-то статистические корреляции между биологическими и культурными феноменами, не претендуя на их теоретическое объяснение. Др. теории используют модели классической этологии и экологии поведения и стремятся непосредственно связать гены с различными типами культуры. В 1981 Ч. Ламсден и Э. Уилсон предложили принципиально новую теорию Т.к., получившую в дальнейшем развитие в работах Ламсдена, А. Гушурст и др. Согласно этой теории, возникновение человеческого рода произошло не в ходе биологической эволюции дарвиновского типа, а в результате переплетения двух линий наследуемой информации — генетической и культурной. Культура (а ее правомерно рассматривать как передаваемую по социальным каналам информационную систему) формируется на когнитивном уровне специфическими, присущими только людям когнитивными механизмами. Эти механизмы направляются генетическими программами развития нервной системы, причем они гораздо менее чувствительны к широкому диапазону изменений окружающей среды, чем создаваемые ими культурные феномены. Т.о., в психике человека имеются некие врожденные ограничительные начала, стратегии, генетически закрепленные естественным отбором (их назвали «эпигенетические правила»), которые направляют наше когнитивное развитие, наше мышление, поведение и т.д. Они напрямую зависят от ДНК, причем генетические изменения могут трансформировать как сами эти правила, так и отношения между ними. Последовательно возникающие в когнитивной системе эпигенетические правила обычно разделяют на два класса. «Первичные» эпигенетические правила направляют автоматические процессы переработки когнитивной информации, ведущие от периферийных сенсорных фильтров к восприятию. «Вторичные» эпигенетические правила относятся к внутренним ментальным процессам, в т.ч. сознательной оценке и выбору, они действуют на основе цвета и всякой иной информации, появившейся в поле восприятия. В этих правилах закодированы врожденные компоненты стратегий индивидов, способствующие овладению культурой и обучению. Это обучение происходит благодаря передаче геннокультурной информации, в процессе которой врожденные эпигенетические правила с большей вероятностью используют одни, а не др. культургены. «Культурген» — это сконструированная социобиологами условная единица культурной информации, которую операционально определяют как информационный образ, или паттерн, соответствующий к.-л. артефакту, поведенческому образцу, ментальной конструкции и т.д. Подлежащий эмпирической идентификации, культурген выступает в качестве элемента ментального «эпигенеза», т.е. целостного процесса взаимодействия между генами и окружающей средой в ходе развития, направляемого и формируемого генетической информацией.
Теория Г.к. сталкивается с рядом проблем, связанных в первую очередь с эмпирической идентификацией единиц культурной информации, отбираемых эпигенетическими правилами. Все более интенсивную культурную дивергенцию человечества, начиная с эпохи палеолита, сторонники этой теории объясняют возрастанием роли эпигенетических правил в эволюционных изменениях. Действуя как своего рода фильтр, эти правила способствовали отбору и применению только некоторых культурных альтернатив, которые транслировались следующим поколениям. Это освободило людей от чрезмерно широких границ культурной эволюции. Из теории Г.к. также следует, что по мере продвижения человечества к цивилизациям и др. формам сложноорганизованных обществ воздействие биологической эволюции не ослабевало, как ранее считалось, а, наоборот, усиливалось в силу увеличения числа и сложности врожденных эпигенетических правил. По этим же причинам генетическая эволюция человечества (а соответственно, и его культурная эволюция) может протекать гораздо быстрее, чем это предполагается эволюцией дарвиновского типа.
Ламсден Ч., Гушурст А. Геннокультурная коэволюция: человеческий род в становлении // Человек. 1991. № 3; Lumsden C.J., Wilson E.J. Genes, Mind and Culture: The Coevo-lutionary Process. Cambridge, 1981.
И.П. Меркулов
ГЕРАКЛИТ (ок. 544 — ок. 483 до н.э.) — др.-греч. философ (г. Эфес в Ионии). Его соч. «О природе» сохранилось фрагментарно (около 130 фрагментов). Прозвища: «Темный», «Плачущий» (не мог, по его словам, без слез смотреть на людскую суету). Продолжая линию милетской школы, принял за генетическое и субстанциональное начало огонь как наиболее живой изменчивый элемент: ведь в мироздании нет ничего неизменного, «все течет», «в одну и ту же реку нельзя войти дважды». Мироздание (Космос) — не продукт божественного, а тем более человеческого творения. Он был, есть и будет вечно живым огнем, мерами загорающимся и мерами погасающим, причем в первом случае все снова становится огнем («мировой пожар»), а во втором — «воздух живет огня смертью», «вода живет воздуха смертью», «земля живет воды смертью». Все подчинено вселенскому слову — логосу. Он присущ и людям в меру их разумности, однако большинство это слово не слышит, а услыхав, не понимает и ему не следует. Все, изменяясь, превращается в противоположное себе, отчего противоположности (даже добро и зло) тождественны. Все возникает через борьбу («борьба — отец всему и всему царь»), однако за борьбой таится гармония, тем не менее «справедливость в распре». Души возникают из влаги, лучшие из них содержат огненное начало, им присущ возрастающий логос. В чувственном познании Г. предпочитает зрение и слух, однако если бы все обратилось в дым, то его можно было бы распознать ноздрями. Людям не стало бы лучше, если бы все их желания сбылись, ибо они подобны ослам, предпочитающим солому золоту. Люди неравны: лучший из них предпочтительнее десяти тысяч, ибо он усвоил вселенский логос и живет в соответствии с ним. Народ должен отстаивать закон (право) так же, как крепостные стены свой город.
Diets И., Krani W. (Hrsg.). Die Fragmente der Vorsokratiker. Berlin, 1951. Bd 1; Heraclitus of Ephesus. Cosmic fragments. Cambridge, 1954; Bollack J., Wismann H. Heraclite ou La Separation. Paris, 1972; Marcovich M. Eraclito. Fragmenti. Firense, 1978.
ГЕРДЕР (Herder) Иоганн Готфрид (1744-1803) — нем. философ. Принадлежит к числу ведущих деятелей позднего Просвещения. Создатель одной из первых версий естественного исторического развития природы и человеческой культуры.
Учился в Кёнигсбергском ун-те (слушал лекции И. Канта, дружил с И.Г. Гаманом). В своем интеллектуальном становлении испытал влияние Дж. Бруно, Б. Спинозы, Г.В. Лейбница. В 1764—1769 преподает в церковной школе Риги, где выходят его первые работы: «Фрагменты о новейшей немецкой литературе» и «Критические леса». В 1769 предпринимает путешествие в Париж, где знакомится с Д. Дидро и Ж.Л. Д'Аламбером. Возвратившись в Германию, проводит две недели в Гамбурге в обществе Г.Э. Лессинга, оказавшего на него огромное влияние. В 1770 живет несколько месяцев в Страсбурге, где знакомится с И.В. Гёте и создает трактат «О происхождении языка» (изд. 1772). В 1771—1776 — советник консистории в Бюкебурге. В этот период он принимает деятельное участие в движении романтиков «Буря и натиск». В 1776 переезжает в Веймар, где становится генерал-суперинтендантом протестантской общины. Вместе с Гёте возглавляет веймарское содружество ученых и писателей. В этот период Г. интенсивно занимается естественными и историческими науками, создает свой шедевр — «Идеи к философии истории человечества» (публ. 1784—1791).
Ранний Г. разрабатывает проблемы эстетики и языкознания. Его учение о «духе народа», который выражается в искусстве и наиболее чисто — в народной поэзии, стоит у истоков фольклористики. Работа о происхождении языка дает одну из первых моделей естественного становления языка в ходе истории. Г. отрицает генетическую субординацию языка и мышления, полагая, что они развиваются во взаимообусловленном единстве. Г. не только отвергает бого-данность языка, но и, полемизируя с Э.Б. де Кондильяком и Ж.Ж. Руссо, утверждает его собственно человеческую специфику, находимую в мысли, практике и общественности. Во втор. пол. 1780-х гг. вовлекается в «спор о пантеизме» и публикует трактат «Бог» (1787), в котором выказывает себя радикальным сторонником спинозизма. В это же время в «Идеях к философии истории человечества» создает обширную картину эволюции природы от неорганической материи до высших форм человеческой культуры. Поздний Г. разрабатывает своеобразную культурную антропологию и политическую философию в «Письмах для поощрения гуманности» (1793—1797), где, в частности, выдвигает свою версию учения о «вечном мире», к которому должны привести не договоры властей, а гуманистическое восприятие народа, торговля и здоровый прагматизм. В работах «Метакритика чистого разума» (1799) и «Каллигона» (1800) Г. вступает в ожесточенную, но довольно поверхностную полемику с Кантом. «Каллигона» содержит одну из первых формулировок позитивистской эстетики.
В рамках зрелого нем. Просвещения учение Г. оказалось в изоляции. Будучи близким по настроению к пантеистической натурфилософии Гёте, оно противоречило ему рационалистическим доктринерством и религиозным духом. Оно вступило в конфликт с кантовской версией природы человека и смысла истории: принципы счастья индивидуума (Г.) и благоденствия общества в гос-ве (Кант) оказались несовместимыми. Ранних романтиков отталкивал наивный оптимизм Г.
Несмотря на это, мировоззрение Г. стало арсеналом тем, идей и творческих импульсов для самых разных направлений нем. мысли: для романтической эстетики и натурфилософии, гумбольдтианского языкознания, диалектической историософии И.Г. Фихте и Г.В.Ф. Гегеля, антропологии Л Фейербаха, герменевтики В. Дильтея, философии жизни, либеральной протестантской теологии.
Избр. соч. М.; Л., 1959; Идеи к философии истории человечества. М., 1977; Saemtliche Werke. Hildesheim, 1967—1968. Bd 1-33; Briefe. Vteimar, 1977-1984. Bd 1-8.
Гайм Р. Гердер, его жизнь и сочинения. М., 1888. Т. 1—2; Гулыга А.В. Гердер. М., 1975; J.H. Herder: Innovator Through the Ages. 1982.
ГЕРМЕНЕВТИКА (от греч. hermeneuo — разъясняю) — 1) искусство понимания как постижения смыслов и значения знаков; 2) теория и общие правила интерпретации текстов; 3) филос. учение об онтологии понимания и эпистемологии интерпретации. Г. возникла и развивалась в конкретных формах — толковании сакральных, исторических или художественных текстов. Теологическая Г., или экзегетика, создавалась как вспомогательная дисциплина для богословия и исходно (в 1 и 2 вв.) была представлена двумя основными направлениями: александрийская школа тяготела к аллегорическому истолкованию Библии; антиохийская — к «дословному» грамматическому и историческому. Августин создал своего рода учебник библейской Г., где рассматриваются проблемы знака, значения, смысла и их истолкования, а также правила для нахождения подлинного смысла Писания. В эпоху Реформации протестантское толкование столкнулось с католическим, что обострило интерес к принципам Г. Энциклопедией-словарем библейских терминов, герменевтических правил и советов становится книга Флация Иллирийца «Ключ к Священному Писанию, или О языке священных книг» (1567).
М. Лютер исходил из того, что Священное Писание постижимо через само себя, смысл уясняется из него самого, понимание фрагмента зависит от понимания целого и наоборот. Не менее значимой становится идея, высказанная Б. Спинозой: понимание Библии зависит от нашей способности раскрывать авторский смысл, исходя из целостности произведения. Начиная с 18 в. происходит понимание христианских текстов как собрания исторических источников, написанных разными авторами (евангелистами), что привело к сближению теологической Г. с филологической. Один из первых это осуществил И. Эрнести, с чьим именем связывается новая эпоха в интерпретации Нового Завета, освобождение от давления церковной догмы. Филологическая Г. формировалась как теория интерпретации и критики и опиралась на традиции, заложенные др.-греч. философами.
Платон в диалоге «Ион», размышляя о «божественнейшем из поэтов» Гомере, словами Сократа говорит об особой роли рапсода: он должен стать для слушателей истолкователем замысла поэта. В диалогах «Софист» и «Кратил» вопросы о значении слов, об их истолковании связываются с проблемами познания и логики. У Аристотеля в работе, названной «Об истолковании» («Peri hermeneias»), hermeneia относится не только к аллегории, но ко всему дискурсу, ко всем логическим формам суждений и выражения мысли.
Расцвет филологической Г. связан с интерпретацией текстов греко-латинской античности в эпоху Возрождения. В дальнейшем исследовалась не только особенность филологической Г., но сама филология стала рассматриваться как лежащая в основе Г. наука о слове. В. Гумбольдтом была выдвинута проблема понимания как основная функция языка, при этом язык рассматривался как «орган внутреннего бытия человека» и посредник между мыслящими субъектами. Главными становятся проблемы обоснования интерпретации, ее нормативных принципов, а также вычленяются типы интерпретации — грамматическая, психологическая, историческая. Развитие конкретных Г. сопровождалось разработкой общетеоретических проблем, что послужило началом и предпосылкой формирования общей теории понимания, имеющей преимущественно филос. статус. Ф. Шлейермахер поставил перед собой задачу — создать универсальную филос.
Г. как общую теорию понимания в отличие от специальных Г., занимающихся анализом языковых форм и конструктов. Им разработан метод дивинации как проникновения, вживания в чужое понимание, в психологию другого Я, дополненный методом компаративного анализа, или сравнительного понимания. Он рассматривает герменевтический круг как процесс бесконечного, «циклического» уточнения смыслов и значений, «самонахождение думающего духа», движение в рамках оппозиций. Напр., для понимания целого необходимо понять его части, но для понимания частей необходимо иметь представление о целом. Или: исходя изданного употребления, определить значение и, исходя из значения, найти употребление, заданное в качестве неизвестного. Важнейшие принципы общей теории понимания Шлейермахера — уравнять позиции истолкователя и автора для «уничтожения» исторической дистанции и понимать автора лучше, чем он сам себя понимал. В целом Г. предстает здесь как искусство понимания не объективных смыслов, но мыслящих индивидуальностей.
Разделение знания на науки о природе и науки о культуре, а также обобщение идей и принципов специальных Г., попытка создания общей теории понимания — все это убедило В. Дильтея в возможности рассматривать Г. как «органон наук о духе». Дильтей вводит в Г. понятие жизни, трактуя ее не в биологическом или прагматическом смысле, но как внутреннее восприятие нашей души. Методы постижения жизни — понимание, интуитивное проникновение, сопереживание, вчувствование. Дильтей стремился осуществить «критику исторического разума», выясняя, как исторический опыт может стать наукой. Поскольку в историческом мире отсутствует естественно-научная причинность, то вводятся связность и понятие темпоральности жизни, «течения жизни», переживания как «проживания жизни». Понимание приобретает новые черты, осознается, что понимание себя возможно через понимание Другого, что предполагает наличие общей для них духовной инстанции «объективного духа» или «медиума сообщества». Оно не может быть репрезентировано формулами логических операций, а предстает как истолкование, интерпретация устойчиво фиксированных проявлений жизни, языка, культуры прошлого, а Г. — как искусство такого истолкования.
Развивая филос. Г., М. Хайдеггер делает резкий онтологический поворот, стремясь раскрыть смысл бытия того сущего, которое есть мы сами (Dasein). Оно понимающе относится к своему бытию, которое всегда предстает как бытие-в-мире. Понимание онтологично, совершается не на уровне сознания, но укоренено в бытии человека. По мнению Хайдеггера, необходимо построить не методологию исторических наук, но теорию исторического бытия, онтологию истории. К языку в этом случае должно быть не лингвистическое, но герменевтическое отношение. Он предстает как реальность здесь-бытия, в которой явлено, воплощено предпонимание. Язык — это дом бытия, осуществляемый бытием и пронизанный его строем. В полной мере филос. Г. оформляется в работах Х.Г. Гадамера, который стремился преодолеть гносеологическую ориентацию, выяснить условия возможности понимания при сохранении целостного человеческого опыта и жизненной практики. Наиболее значимы его идеи, связанные с интерпретацией исторических фактов и признанием конструктивной роли «временной дистанции» между созданием текста и его истолкованием. Укорененность субъекта-интерпретатора в истории продуктивна для понимания, «историчность» которого также принципиально не снимаема. Она базируется на «пред-знании» и «пред-понимании», а также на «пред-рассудках», которые являются в большей мере исторической действительностью бытия индивида, чем рассудок, поскольку предстают как отложившиеся в языке схемы опыта. Гадамер разработал концепцию традиций, рассматривая «событие традиции» как присутствие истории в современности. Нахождение внутри традиции, причастность к общему смыслу — важная предпосылка понимания, однако существует опасность догматического принятия «власти традиций». Ее преодоление возможно лишь при «герменевтически вышколенном сознании» как сознании собственной предпосылочности. Понимание — это не только взаимодействие смыслов, «слияние горизонтов» автора и интерпретатора, но и развертывание имманентной логики предмета. Понять текст — значит понять «суть дела», обсуждаемого автором, произвести свой смысл, а не реконструировать авторский.
Разрабатывавший проблему «конфликта интерпретаций» П. Рикёр выявил два способа обоснования Г. путем обращения к феноменологии. Первый путь в соответствии с идеями Хайдеггера и Гадамера — обращение к онтологии понимания, рассмотрение понимания не как способа познания, но как способа бытия. На место эпистемологии интерпретации ставится онтология понимания. Г. перестает рассматриваться как метод и, уходя из сферы традиционной гносеологии и «заколдованного круга» субъектно-объектных отношений, ставит вопрос о бытии, которое существует, понимая. Второй путь — это онтология понимания в ее соотнесении с эпистемологией интерпретации, исходящей из семантического, рефлексивного и экзистенциального планов. Современной филос. Г. присуще стремление к комплементарности, к диалогу и синтезу с др. типами философствования и системами знания. Рикёр «прививает» Г. к феноменологии, соотносит с персонализмом, структурализмом, психоанализом, религией; стремясь осмыслить повествовательные функции культуры, он соединяет Г. с лингвистическим анализом и аналитической философией. Соотношение Г. с др. типами философствования осознается также в ходе известных дискуссий Гадамера с Э. Бетти, Ю. Хабермасом и Ж. Деррида о специфике подхода к тексту, интерпретации в Г. и деконструктивизме. Идеи Г. представлены в рус. философии, в частности у Г. Г. Шпета в его историческом исследовании «Герменевтика и ее проблемы», а также в идеях С.Л. Франка о «живом знании», М.М. Бахтина о диалоге, «участном ответственном мышлении», «тексте на рубеже двух сознаний», «неалиби в бытии», понятии хронотопа. Г. сегодня предстает в философии, гуманитарном знании и культуре в целом как одна из фундаментальных форм осмысления человеческого духовного опыта, способа его бытия как понимания.
Михайлов А.А. Современная философская герменевтика. Минск, 1984; Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. М., 1986; Гадамер Х.Г. Истина и метод: Основы философской герменевтики. М., 1988; Шпет ГГ. Герменевтика и ее проблемы // Контекст. Литературно-теоретические исследования. М., 1989—1992; Кузнецов В.Г. Герменевтика и гуманитарное познание. М., 1991; Рикёр П. Конфликт интерпретаций: Очерки о герменевтике. М., 1995; Dilthey W. Gesammelte Schnften. Leipzig, 1928 — 1979. Bd 1 — 18; Hermeneutik und Ideologiekritik. Frankfurt am Main, 1971; Hermeneutics and Modern Philosophy. New York, 1986; Dialogue and Deconstruction; The Gadamer — Derrida Encounter. New York; Albany, 1989.
Л.А. Микешина
ГЕРМЕНЕВТИЧЕСКИЙ КРУГ — особенность процесса понимания, основанная на его циклическом характере. Г.к. был известен уже антич. риторике, а также патристике (для понимания Священного Писания необходимо в него верить, но для веры необходимо его понимание. — Августин). Различные модификации Г.к. вызваны осознанием взаимообусловленности объяснения и интерпретации, с одной стороны, и понимания — с другой; для того чтобы нечто понять, его необходимо объяснить, и наоборот. В отчетливой форме, а именно как круг «целого и части», Г.к. представлен в герменевтике 18—19 вв. (Ф. Шлейермахер, А. Бек); для понимания целого необходимо понять его отдельные части, но для понимания отдельных частей уже необходимо иметь представление о смысле целого (слово — часть относительно предложения, предложение — часть относительно текста, текст — часть относительно творческого наследия данного автора и т.д.). Шлейермахер выделяет наряду с «грамматической» психологическую стороны Т.к.: текст есть фрагмент целостной душевной жизни некоторой личности, и понимание «части» и «целого» здесь также взаимно опосредованы. На др. аспект Г.к. обратил внимание В.Дильтей: понимание текста как «проявления жизни» творческого индивида возможно при условии понимания духовного мира соответствующей эпохи, что, в свою очередь, предполагает понимание оставленных этой эпохой «жизнепроявлений». В философии М. Хайдеггера Т.к. связывается не с формальными условиями понимания как метода познания, а с онтологическими его условиями как основного определения человеческого существования. Поскольку Г.к. выражает взаимообусловленность истолкования бытия человеком и человеческого самоистолкования, постольку задача герменевтики состоит не в том, чтобы выйти из Т.к., а в том, чтобы в него войти. В герменевтике Х.Г. Гадамера эта трактовка Г.к. развивается путем конкретизации Хайдеггеровского учения о понимании. Языковая традиция, в которой укоренен познающий субъект, составляет одновременно и предмет понимания, и его основу: человек должен понять то, внутри чего он с самого начала находится. В философии науки Г.к. разрабатывается как взаимообусловленность теории и факта: факты, из которых строится теория, всегда концептуально нагружены, их отбор и интерпретация обусловлены той самой теорией, которую они должны обосновать.
ГЕРЦЕН Александр Иванович (1812—1870) — философ, публицист, общественный деятель. Окончил физико-математический факультет Московского ун-та (1829— 1833), совместно с Н.П. Огаревым руководил социально-философским кружком, ориентированным на идеалы Французской революции и идеи А.К. де Сен-Симона. Миросозерцание Г. складывалось на общем фоне влияний эпохи александровского мистицизма, филос. романтизма и нем. философии. Ф. Шиллер и Ф.В.Й. Шеллинг, а затем и Г.В.Ф. Гегель становятся его духовными ориентирами.
За связь со студентами-вольнодумцами был арестован и выслан в Вятку, Владимир, Новгород. До выезда из России в 1847, примкнув к западникам, участвовал в полемике со славянофилами. Став свидетелем поражения Февральской революции (1848—1852) в Париже, Г. в 1853 основал в Лондоне Вольную рус. типографию, издавал «Полярную звезду» и «Колокол». Умер в Париже.
Литературное наследие Г. очень велико, среди филос. работ особенно выделяются «Дилетантизм в науке» и «Письма об изучении природы». Ведущей идеей Г. была мысль о союзе философии и естествознания. Естественные науки сами по себе не способны построить истинную картину мира без овладения филос. диалектикой, которая связывалась и сопрягалась с филос. системой Гегеля. Разрешая проблему тождества бытия и мышления, Г. выводил мышление и логику непосредственно из развития природы, попадая тем самым в тупик натурализма. Эволюция филос. миросозерцания характеризует Г. как одного из выдающихся представителей философии рус. Просвещения, который воспринимался как высочайший авторитет в филос. жизни 19 в. Н.А. Бердяев, признавая за Г. центральное значение для судеб России, писал о нем: «Если и не самый глубокий, то самый блестящий из людей 40-х годов». Собр. соч.: В 30 т. М., 1954-1966.
Шпет Г. Философское мировоззрение Терцена Пг., 1921; Пипер Л.О. Философское мировоззрение Герцена: историко-философские очерки. М.; Л., 1935; Володин А.И. Герцен. М., 1970; Смирнова З.В. Социальная философия Герцена. М., 1973; Ноет И.С. Молодой Герцен. Страницы жизни и творчества. М., 1986.
ГЕСИОД (8—7 вв. до н.э.) — др.-греч. мыслитель, первый известный по имени поэт, автор поэм «Теогония», «Труды и дни», предфилософ. Поставил вопрос о том, что «прежде всего зародилось», и получил от муз ответ, что прежде всего зародился хаос — не как беспорядок, а как зияние, пространство и место, потом зародились Эрос, Тартар, земля—Гея, родившая небо—Урана. Гея и Уран породили циклопов, гекатонхейров и титанов, один из которых (Крон) оскопил отца, что породило все виды зла. Боясь быть свергнутым детьми, Крон пожирал их при рождении, пока, наконец, не был обманут женой Реей, подсунувшей ему вместо новорожденного Зевса запеленутый камень. Возмужав, Зевс начал войну против отца и др. титанов (титаномахия) и сверг их в Тартар. Наступило царство Зевса и его братьев, сестер и детей, описанное Гомером. Предфилософское значение поэмы «Теогония» состоит в генеалогической систематизации мира богов, в демифологизации хаоса, в постановке в обобщенной форме вопроса о происхождении мира. В поэме «Труды и дни» Г. говорит о «пяти поколениях» людей: золотом, серебряном, медном, героическом и железном. Свое время он осознает как начало «железного века» с частной собственностью, особенно на землю, ярко рисует будущее человечества: «Не будет им передышки ни ночью, ни днем от труда и от горя, и от несчастий. Заботы тяжелые боги дадут им... Дети — с отцами, с детьми их отцы сговориться не смогут. Чуждыми станут товарищ товарищу, гостю — хозяин. Больше не будет меж братьев любви, как бывало когда-то. Старых родителей скоро совсем почитать перестанут... Правду заменит кулак... Стыд пропадет». Трудолюбивый Г. вводит вторую Эриду — богиню трудового соревнования (первая — богиня раздора), говоря, что «нет никакого позора в работе: позорно безделье». Стыд станет уделом бедняка, тогда как «взоры богатого смелы».
ГЁССЕН Сергей Иосифович (1887—1950) — философ, публицист, соредактор жур. «Логос». Изучал философию в ун-тах Гейдельберга и Фрейбурга под руководством В. Виндельбанда, Б. Ласка, И. Кона и Г. Риккерта, который был научным руководителем докторской диссертации «Об индивидуальной причинности» (1909). С 1913 преподавал философию в ун-тах Петербурга, Томска, Праги, Варшавы. Как философ Г. сформировался в неокантианской атмосфере жур. «Логос», пропагандируя неокантианство баденской школы. Филос. значение теории Риккерта он видел «в выработке гносеологического монизма формы, единственно способного обеспечить свободу и полноту эмпирических наук и согласовать требования эмпирии с требованиями философии». В статье «Мистика и мистицизм» было сформулировано учение «метафизического мистицизма». Исходным пунктом Г. была фиксация в западноевропейской филос. мысли двух напряженных противостояний: рационального мира, восполняемого «трансцендентным» Г. Когена, «идеальным» Э. Гуссерля, «миром ценностей» Риккерта, а с др. стороны, восходящей к И.Г. Фихте традиции иррационализации философии. Проблему соотношения мистики и метафизики Г. понимал так: «Мистицизм есть вид метафизики, возникающий там, где нарушенные границы суть последние границы, которые отделяют область философии и культуры от сферы иррационального переживания и мистики». В 1925 в Праге была предпринята попытка возрождения «Логоса», вышел один номер, но филос. интересы Г. были уже на излете, они сместились в область философии права, философии воспитания, в область рус. религиозного философствования.
Философия наказания. М., 1913; Свобода и дисциплина. Пп, 1917; Крушение утопизма // Современные записки. Париж, 1924. Кн. 19; Евразийство // Там же. 1925. Кн. 25; Монизм и плюрализм в систематике понятий // Труды Русского Народного ун-та в Праге. 1928. Т. 1; Мое жизнеописание // Вопросы философии. 1994. № 7—8.
Зеньковский В.В. СИ. Гессен как философ // Новый журнал. Нью-Йорк, 1951. № XXV, Сапов В.В. Сергей Гессен — русский философ // Вестник Российской академии наук. 1993. № 6.
ГЁТЕ (Goethe) Иоганн Вольфганг (1749—1832) — нем. поэт и мыслитель. Его филос. поэтические и научные понятия не просто дополняли, но взаимопроникали друг в друга, что сделало его неповторимой и оригинальной фигурой в истории мировой философии и культуры. Г. попытался создать такую науку, которая обходилась бы без наблюдения и эксперимента, без аппарата понятий и всевозможных методологических процедур. Основной метод такой науки — живое приобщение к объекту исследования путем чистого беспредпосылочного переживания объектов природы. Природа у него не объект познания, а объект изумления.
Там, где ученый овладевает традиционным аппаратом науки, он становится профессионалом, а Г. всегда считал себя любителем, поскольку этот термин произволен от слова «любить». Профессионал — не любитель, и потому от него скрыта исконная цель его профессии. Для того чтобы достичь живого созерцания, в котором природа получает возможность выговориться через человека, надо быть не ученым-профессионалом, а ученым-поэтом или мыслителем-поэтом. Люди забыли, считает Г., что наука развилась из поэзии, не принимают во внимание, что со временем обе к абсолютной пользе могут снова встретиться на более высокой ступени. Созерцание является важнейшей формой открытия мира, мир раскрывается не рассудку посредством слов и гипотез, а созерцанию посредством феноменов. Г. называл их первичными феноменами, или прафеноменами, потому что в явлении нет ничего выше их. Непосредственное восприятие первичных феноменов повергает человека в своего рода страх, потому что мир является обнаженным его чувствам. Но быстро появляется деятельный сводник — рассудок, который все подводит под известные понятия, все классифицирует и обозначает, и мир опять «закрывается» перед нами. Вместо того чтобы вглядеться в мир, в единичность, увидеть целостность, в одном цветке или стебле узреть превращение одной живой формы, а в позвонке — метаморфозы всех животных, человек заслоняется теоретическими воззрениями, знаками, формулами.
И это действительно трудно — «не ставить знак на место вещи», все время иметь перед собой живую сущность и не убивать ее словами. Притом в новые времена нам, полагал Г., грозит еще большая опасность в связи с тем, что мы позаимствовали выражения и термины из всех познаваемых областей, чтобы выражать воззрения на простые природные явления. На помощь призываются астрономия, космология, естествознание, даже религия и мистика; и часто общее через частное, элементарное через производное закрывается и затемняется, вместо того чтобы выявляться и познаваться.
Главное — ничего не искать за феноменами, они сами — учение. Метод живого созерцания в области биологии и зоологии, в области цвета (поиски и описание прафеноменов) привел Г. к серьезным научным достижениям. В созерцании мы приходим к пониманию целого не как суммы частей, а как некой организации, композиционности. Всякий предмет является символом целостности, в любом живом восприятии скрыты бесконечные горизонты, свидетельствующие о непостижимой сложности вещи или явления. «Настоящая символика там, где частное представляет всеобщее не как сон или тень, но как живое откровение непознаваемого».
Разница в подходах к миру абстрактной науки и живого созерцания явственно видна в различии подходов к природе цвета у Г. и И. Ньютона. Ньютон как физик полагал, что белый цвет — комбинированный, он заключает в себе все цвета, цвет можно рассматривать как объект с определенными физическими параметрами; у Г., который подходил к цвету как художник с зорким взглядом, пронизывающим природу, цвет возникает из соприкосновения света и тьмы, цвет есть специфицированный свет, а тьма играет активную роль в этой спецификации. Цвет — не абстракция, он может быть понят только в живом приобщении к этому феномену. В «Очерках учения о цвете» Г. писал, что синее вызывает у нас чувство одиночества, напоминает нам о тени, синее стекло показывает предметы в печальном виде, а голубую краску он называл «волнующим ничто». Нужно очистить созерцание от условностей, от мысленных определений, до сих пор встречаются люди, принимающие условную графическую символику за реальность, полагающие, что свет в самом деле доходит до нас волнами. Самое трудное — видеть перед глазами то, что у тебя перед глазами.
Но созерцание — это не просто смотрение, это мысль, в которой форма и содержание даны в неразрывном единстве, и потому она является «созерцательной мыслью». И высшим достижением такой мысли является любовь. У природы «нет речей и языка, но она создает тысячи языков и сердец, которыми она говорит и чувствует. Венец ее — любовь. Любовью только приближаются к ней. Бездны положила она между созданиями, и все создания жаждут слиться в общем объятии. Она разобщила их, чтобы опять соединить. Одним прикосновением уст к чаше любви искупает она целую жизнь страданий».
Широкий круг филос. и научных проблем, поднятых Г., нашел отражение и в его художественных произведениях, прежде всего в «Фаусте». Огромно влияние его «синтетической философии», в которой органично сплелись философия, поэзия и наука, на 19 и 20 вв., на философию Ф. Ницше, Г. Зиммеля, О. Шпен-глера и многих др.
Избр. соч. по естествознанию. М., 1957; Избр. филос. произв. М., 1964.
Зиммель Г. Истина и личность (из книги о Гете) // М., 1912—1913. Кн. 1—2; Свасьян К.А. Философское мировоззрение Гете. Ереван, 1983; Gаdamer H.-G. Goethe und die Philoso-phie. Leipzig, 1947.
В.Д. Губин
ГЕТЕРОНОМИЯ (от греч. heteros — другой и nomos — закон) — подчинение воздействию, идущему извне, несамодетерминация. Противоположность Г. — автономия.
ГЕШТАЛЬТПСИХОЛОГИЯ (от нем. Gestalt — структура, образ, форма, конфигурация) — одно из влиятельных направлений в психологии пер. пол. 20 в. Сформировалось под непосредственным влиянием филос. феноменологии (Э. Гуссерль), утверждавшей, что восприятие мира носит целостный, непосредственный характер, а в его основе лежат интенции субъекта. Др. источником идей Г. являются исследования австр. психолога X. фон Эренфельса, ученика Ф. Брентано, которому удалось открыть не сводимые к сумме элементов гештальт-качества. Впервые принципы Г. были сформулированы М. Вертхаймером в статье «Экспериментальное исследование движения» (1912) как альтернатива структурализму и бихевиоризму. Представители этого направления — Вертхаймер, В. Кёлер, К. Коффка, К. Левин и др. — исходили из предположения, что сложные психологические феномены нельзя разложить на простые ментальные компоненты (структурализм) или цепи стимул — реакция (бихевиоризм). Они доказывали, что адекватное объяснение интеллектуального поведения требует ссылки на внутренние состояния психики и врожденные сложноорганизованные когнитивные структуры, которые формируют наш перцептивный опыт и знание о мире. Свои гипотезы гештальтисты стремились подкрепить многочисленными экспериментальными данными (феномен стробоскопического движения и др.). Согласно их взглядам, наше перцептивное восприятие является целостным, активным и конструктивным процессом, строящимся на динамическом отношении между двумя элементами — воспринимаемой формой (структурой, гештальтом) и фоном (полем восприятия). Форма всегда доминирует, оставаясь при этом неразрывно связанной с менее четко воспринимаемым фоном, на котором она выделяется. Интенция наблюдателя спонтанно связывает форму и фон. Гештальтисты открыли лежащий в основе восприятия закон «хорошей формы», названный Вертхаймером «законом прегнантности», который предрасполагает к выбору наиболее простых, четких, упорядоченных и осмысленных форм.
Мышление Г. также рассматривали как активный конструктивный процесс. Вертхаймер различал продуктивное и репродуктивное мышление. Продуктивное мышление предполагает понимание структурных отношений, присущих проблеме или ситуации, сопровождающееся интеграцией соответствующих частей в динамическое целое. Напротив, репродуктивное мышление сводится лишь к слепому повторению усвоенных реакций применительно к отдельным частям целого. Этот тип мышления не порождает инсайта (Insight — понимание), определенного Кёлером как закрытие психологического поля, где все элементы интегрируются в целостную структуру. Наиболее систематический и прагматический подход к мышлению как решению задач с позиции Г. был разработан К. Дункером, который требовал от испытуемых «Думать вслух», настаивая на необходимости вербализации любой мысли. На основе полученных устных и письменных протоколов Дункер пришел к выводу, что процедуры решения задач могут быть формализованы как поиск средств решения конфликтов между текущими ситуациями и ситуациями, отвечающими желаемым целям. Результаты мыслительных операций он рассматривал как совокупность тесно интегрированных внутренних репрезентаций, которые детализируют находящиеся в противоречии элементы проблемной ситуации. Соответственно, понимание и инсайт определялись им как внутренние когнитивные состояния субъекта, зависящие от качества репрезентаций. Исследования Дункера ясно показали, что при решении проблем субъекты формировали планы, генерировали цели и разрабатывали стратегии, основанные на приобретенном знании. Он также выдвинул концепцию «функциональной закрепленности», которая утверждала, что объекты и идеи вместе с закрепленными за ними функциями становятся частью ситуации по решению задачи, и эта установка препятствует их новому применению.
Гештальтпсихологи внесли большой вклад в развитие психологии прежде всего своими экспериментальными исследованиями особенностей стратегии пространственно-образного, правополушарного мышления и др. явлений, которые нельзя было объяснить с помощью структуралистских и бихевиористских моделей. Однако им не удалось создать какой-то универсальной, последовательной и проверяемой теории. Инструментальные средства и методы, необходимые для адекватного исследования сложных когнитивных функций — восприятия, мышления, решения задач и т.д. — были разработаны позднее в кибернетике, теории информации и компьютерной науке (информатике). Выделив дальнейшее поле исследований, Г. в каком-то смысле предвосхитила революцию в когнитивной науке. Концепции гештальтпсихологов получили широкое применение в различных областях философии и прежде всего в эпистемологии и философии науки для объяснения специфики неявного, личностного знания, механизмов роста научных знаний и научных революций (М. Полани, Т. Кун, П. Фейерабенд, Н. Хэнсон и др.).
Kuhler W. Gestalt Psychology. New York, 1947.
И.П. Меркулов
ГЖЕГОРЧИК (Grzegorczyk) Анджей (р. 1922) — пол. логик и философ. В годы Второй мировой войны изучал философию и математику в тайном Варшавском ун-те, в дальнейшем — проф. Ин-та математики, а затем — Ин-та философии и социологии Польской академии наук.
Г. принадлежат многие важные результаты в математической логике и в обосновании математики. Ввел иерархию первично рекуррентных функций, названную «иерархией Гжегорчика». Предложил семантику для интуиционистской логики, опирающуюся на понятие информации и эквивалентную семантике С.А. Крипке. Указал возможную модальную аксиому, названную его именем: L(L(A—>)LA)—>A)—>A, ведущую к расширению системы S4 К. Льюиса.
В философии математики Г. симпатизирует математическому конструктивизму, в согласии с типичными филос. представлениями пол. математической школы признает, что математическая практика не может быть ограничена заранее принятыми филос. допущениями. При оценке значимости логических теорий следует руководствоваться, согласно Г., их приложениями в др. областях знания, и прежде всего в математике. Симпатия к конструктивизму вызвана у Г. общим принятием теистической онтологии Т. Котарбиньского, в основе которой лежит идея, что мир слагается из вещей. Г. истолковывает эту онтологию как гипотетически наилучшую, поскольку она наиболее проста и наиболее близка повседневному опыту.
Особую важность для философии имеют, по мысли Г., философия человека и этика. Он начинает заниматься этими разделами философии в 1970—1980-х гг. Этические и философско-антропологические взгляды Г. инспирированы христианством. Он является сторонником истолкования религии как источника морального переживания, а не как институционализированной конфессии. Религия трактуется Г. как одна из основ универсалистической философии. Др. основой последней должен быть европейский рационализм, проявляющийся, в частности, в логике. Размышления над ролью логики в целокупной человеческой деятельности приводят Г. к идее обновления психологизма в логике, подвергнутого осуждению Г. Фреге и Э. Гуссерлем. Г. отводит философии особо важную роль в формировании современной интеллектуальной позиции, способной отвечать на вызовы времени.
Some Classes of Recursive Functions. Warszawa, 1953; Zarys logiki matematycznej. Warszawa, 1961 (англ. изд. — Dordrecht, 1974); Filozofia czasu pzoby. Warszawa, 1984; Logic. A Human Affair. Wanszawa, 1997.
Я. Воленьский (Краков)
ГИЛОЗОИЗМ (от греч. hyle — вещество, zoe — жизнь) — термин, введенный в 1678 Р. Кедвортом для обозначения учений о всеобщей одушевленности материи. Г. отрицает границу между живым и неживым и считает жизнь неотъемлемым свойством материи: «Материя никогда не может существовать и быть деятельной без духа, а дух — без материи» (И.В. Гёте). Гилозоистами, отождествлявшими живое и существующее, были Эмпедокл, Анаксагор, Анаксимен, Фалес, Гераклит. В «Тимее» Платона Космос предстает как живой организм. Элементы Г. очевидны у Аристотеля, позднее — у Дж. Бруно, Д. Дидро и др. Как учение о всеобщей одушевленности всего существующего Г. совпадает с панпсихизмом; от витализма Г. отличается тем, что не отделяет «жизненную силу» от «косной материи».
ГИПОСТАЗИРОВАНИЕ (от греч. hypostasis — сущность, субстанция) — логическая (семантическая) ошибка, заключающаяся в опредмечивании абстрактных сущностей, в приписывании им реального, предметного существования.
Эту ошибку допускает, напр., тот, кто считает, что наряду со здоровыми и больными людьми в реальном мире есть еще такие отдельные «существа», как «здоровье» и «болезнь». Или даже что есть особые предметы, обозначаемые словами «ничто» и «несуществующий предмет».
Опасность Г. существует не только в обыденном рассуждении, но и в научных теориях. Г. допускает, напр., юрист, когда говорит об идеальных нормах, правах и т.д. так, как если бы они существовали где-то наряду с лицами и их отношениями. Эту же ошибку совершает этик, считающий, что «справедливость», «равенство» и т.д. существуют в том же смысле, в каком существуют люди, связанные этими социальными отношениями.
Идея, что общим именам соответствуют не только обозначаемые ими отдельные предметы или лица, но и какие-то «общие предметы», восходит к Платону. Активные споры об объектах общих имен велись в Средние века. Сторонники реализма считали, что общее существует до предметов (в уме Бога), в предметах и, наконец, после предметов (в уме человека, фиксирующем их общность в каких-то чертах). Их противники номиналисты протестовали против опредмечивания абстрактных сущностей. С т.зр. номинализма реальны только единичные вещи, общее же существует только в уме человека, но не в самом мире.
Возражение против Г. было связано также с требованием «не удваивать сущности», известным под названием «бритва Оккама». Если не только объекты, но и их общие свойства становятся самостоятельными предметами, это означает, что мир удваивается. Нельзя сомневаться в том, утверждали номиналисты, что существуют «круглые вещи», однако необходимо протестовать против существования в качестве особого объекта также «круглости». Признание существования такого объекта означало бы, что вещи, называемые «круглыми», дополняются новой вещью, именуемой «круглостью».
Г. недопустимо в строгом рассуждении, где «удвоение мира» ведет к путанице между реальными предметами и вымышленными. Но оно успешно используется в художественной литературе, где правда и вымысел могут переплетаться.
ГИПОТЕЗА (от греч. hipothesis — основание, предположение) — положение, выдвигаемое в качестве предварительного, условного объяснения некоторого явления или группы явлений; предположение о существовании некоторого явления. Г. может касаться существования объекта, причин его возникновения, его свойств и связей, его прошлого и будущего, и т.д. Выдвигаемая на основе определенного знания об изучаемом круге явлений Г. играет роль руководящего принципа, направляющего и корректирующего дальнейшие наблюдения и эксперименты. Г. представляет собой необходимое звено в развитии научного знания.
Как предположительное, вероятное знание, еще не доказанное логически и не настолько подтвержденное опытом, чтобы считаться достоверным, Г. не истинна и не ложна. О ней можно сказать, что она неопределенна, лежит между истиной и ложью. Получив подтверждение, Г. превращается в истину и на этом прекращает свое существование. Опровергнутая Г. становится ложным положением и опять-таки перестает быть Г.
Г. выдвигается в науке для решения некоторой конкретной проблемы: объяснения новых фактических данных, устранения противоречия теории с отрицательными результатами экспериментов и т.п.
Процесс обоснования Г., в ходе которого она либо отвергается, либо превращается в достоверное положение (развернутая Г., касающаяся широкого круга явлений, становится научной теорией), в принципе не отличается от обоснован ия любого теоретического положения. Самым общим образом способы обоснования Г. можно разделить на теоретические и эмпирические, учитывая, однако, что различие между ними относительно, как относительно само различение теоретического и эмпирического знания. Теоретические способы охватывают исследование Г. на непротиворечивость, на эмпирическую проверяемость, на приложимость ко всему классу изучаемых явлений, на выводимость ее из более общих положений, на утверждение ее посредством перестройки той теории, в рамках которой она выдвинута. Эмпирические способы включают непосредственное наблюдение явлений, предполагаемых Г. (если оно возможно), и подтверждение в опыте следствий, вытекающих из нее.
Наиболее важным (первым) способом обоснования Г. является ее согласование с фактическим материалом, на базе которого и для объяснения которого она выдвинута; Г. должна соответствовать также установившимся в науке законам, теориям и т.п. Это т.н. условие непротиворечивости. Являясь принципиально важным, оно не означает, однако, что от Г. нужно требовать полного, пассивного приспособления к тому, что в момент ее выдвижения считается фактом. Факты — не только исходный момент конструирования Г., но и руководство к действию — к возможной корректировке как выдвигаемого предположения, так и самих фактов. В определенных условиях правомерна даже Г., противоречащая хорошо установленным фактам: вырывая факты из привычного теоретического контекста, она заставляет посмотреть на них с новой т.зр. и повышает вероятность обнаружить в них то, что ранее проходило незамеченным.
Все это относится и к согласованию Г. с утвердившимися в науке теоретическими положениями: соответствие им Г. разумно до тех пор, пока оно направлено на утверждение лучшей, более эффективной теории, а не просто на сохранение старой теории.
Второй способ обоснования Г. — установление ее проверяемости. Г. должна в принципе допускать возможность опровержения и возможность подтверждения. Г., не отвечающая этому требованию, не указывает пути для дальнейшего исследования. Таково, напр., предположение о существовании сверхъестественных, ничем себя не обнаруживающих объектов или Г. о «жизненной силе», проявляющейся только в известных и объяснимых и без нее явлениях.
Третьим способом теоретического обоснования Г. является проверка ее на принципиальную приложимость к широкому классу исследуемых объектов: она должна охватывать не только явления, для объяснения которых специально предложена, но и возможно более обширный круг родственных им явлений. Хорошим примером здесь могут служить Г. квантов М. Планка: выдвинутая вначале для объяснения сравнительно частного явления (излучения абсолютно черного тела), она в короткое время распространилась на целый ряд областей и объяснила из одного основания чрезвычайно широкое поле физических явлений. Если Г., выдвинутая для одной области, ведет к новым результатам не только в исходной, но и в смежных областях, ее объективная значимость существенно возрастает. Тенденция к экспансии, к расширению сферы своей приложимости в большей или меньшей степени присуща всем плодотворным научным Г.
Четвертый, собственно логический способ обоснования Г. — выведение ее из некоторых более общих положений. Если выдвинутое предположение удается вывести из каких-то утвердившихся истин, это означает, что оно истинно. Данный прием находит, однако, только ограниченное применение. Самые интересные и важные Г. являются, как правило, весьма общими и не могут быть получены в качестве следствий уже установленных положений. К тому же Г. обычно выдвигаются относительно новых, не изученных в деталях явлений, не охватываемых еще универсальными принципами.
Пятый способ обоснования Г. — внутренняя перестройка теории, в рамках которой она выдвинута. Выдвижение Г. диктуется динамикой развития теории, стремлением охватить и объяснить новые факты, устранить внутреннюю несогласованность и противоречивость и т.д. Успех Г. является одновременно и подкреплением породившей ее теории. С др. стороны, сама теория способна сообщать выдвинутой на ее основе Г. определенные импульсы и силу и тем самым содействовать ее утверждению. Во многом поддержка, оказываемая Г. теорией, связана с внутренней перестройкой последней. Эта перестройка обычно заключается во введении номинальных определений вместо реальных, принятии новых соглашений относительно изучаемых объектов, уточнении основополагающих принципов теории, изменении иерархии этих принципов или сферы их действия и т.д. Вводимые т.о. новые принципы, образцы, нормы, правила и т.п. меняют внутреннюю структуру как самой теории, так и постулируемого ею «теоретического мира».
Эмпирические способы обоснования Г. принято называть верификацией, или подтверждением. Прямая верификация — это непосредственное наблюдение тех явлений, существование которых предполагается Г. Примером может служить доказательство Г. о существовании планеты Нептун: вскоре после выдвижения Г. эту планету удалось увидеть в телескоп. Прямая верификация возможна лишь в том случае, когда речь идет о единичных объектах или ограниченных их совокупностях, что делает ее сферу чрезвычайно узкой.
Наиболее важным и вместе с тем универсальным способом верификации является выведение следствий из Г. и их последующая опытная проверка. Однако этот способ верификации сам по себе не позволяет установить истинность Г., он только повышает ее вероятность.
Превращение Г. в составной элемент теории, как правило, сложный и длительный процесс. Он не сводим к к.-л. одной процедуре, к отдельно взятому умозаключению. Г., ставшая частью теории, опирается уже не только на свои подтвердившиеся следствия, но и на всю теорию, на объяснение последней широкого круга явлений, предсказание новых, ранее неизвестных фактов, на связи между ранее казавшимися не связанными процессами и т.д.
Г., превратившаяся в теорию или ее элемент, перестает быть проблематичным знанием. Но она не становится абсолютной истиной, не способной к дальнейшему развитию. При последующем росте и развитии знания она корректируется и уточняется. Однако основное ее содержание, подвергаясь ограничениям и уточнениям, сохраняет свое значение.
Кун Т. Структура научных революций. М., 1975; Поппер К. Логика и рост научного знания. М., 1983; Фейерабенд П. Избранные труды по методологии науки. М., 1986; Ивин А.А. Основы теории аргументации. М., 1997; Никифоров А.Л. Философия науки: история и методология. М., 1998.
А.А. Ивин
ГИПОТЕЗА AD HOC (от греч. hipothesis — основание, предположение; лат. ad hoc — к этому, для данного случая) — гипотеза, выдвинутая с целью решения стоящих перед испытываемой теорией проблем и оказавшаяся в конечном итоге ошибочным вариантом развития этой теории. Предсказание новых фактов и адаптация к полученным экспериментальным данным являются наиболее важными проблемами, с которыми сталкивается любая научная теория. Решение этих проблем в принципе невозможно без введения дополнительных гипотез, построения частных теорий и специальных моделей. Но не все предсказания теории и попытки адаптировать ее к полученным экспериментальным данным отвечают общепризнанным метатеоретическим критериям научности и оказываются успешными. Т.к. возможности «легитимной» адаптации теорий ограничены, ученые в кризисных ситуациях иногда намеренно идут на нарушения этих критериев, прибегая к помощи Г. ad hoc. Некоторые Г. ad hoc вообще не обладают никаким дополнительным теоретическим содержанием по сравнению с исходной теорией, но они временно обеспечивают этой теории к.-л. важные прагматические преимущества (достаточную степень согласованности с новыми экспериментальными данными и т.д.). С др. стороны, Г. ad hoc, по сути дела, оказываются любые эмпирически бесплодные вспомогательные предположения, поскольку их дополнительное теоретическое содержание не получает экспериментального подтверждения. Можно выделить также и др. типы Г. ad hoc, использование которых приводит к нарушению соответствующих критериев научности. Эти нарушения могут оставаться необнаруженными, скрытыми в течение некоторого времени, т.к. в принципе невозможно предвидеть все следствия, вытекающие из имеющихся теорий и гипотез. Поэтому гипотезы, позволяющие на каком-то этапе успешно решить проблемы, связанные с адаптацией теорий к экспериментальным данным, в дальнейшем могут оказаться Г. ad hoc — напр., в силу их логической несовместимости с некоторыми допущениями исходной теории, которая обычно выявляется благодаря изобретению новых математических формализмов, новых математических модулей, гипотез и т.д. Нередко такого рода «селективно ценные» Г. ad hoc выступают отправным пунктом формирования новых теорий.
ГИПОТЕТИКО-ДЕДУКТИВНЫЙ МЕТОД — метод научного познания и рассуждения, основанный на выведении (дедукции) заключений из гипотез и др. посылок, истинностное значение которых неизвестно. Поскольку в дедуктивном рассуждении значение истинности переносится на заключение, а посылками служат гипотезы, то и заключение гипотетико-дедуктивного рассуждения имеет лишь вероятностный характер. Соответственно типу посылок гипотетико-дедуктивные рассуждения разделяются на две основные группы: 1) рассуждения, посылками которых являются гипотезы и эмпирические обобщения, истинность которых еще нужно установить; 2) выводы из таких посылок, которые заведомо ложны или ложность которых может быть установлена. Выдвигая некоторое предположение в качестве посылки, можно из него дедуцировать следствия, противоречащие хорошо известным фактам или истинным утверждениям. Таким путем в ходе дискуссии можно убедить оппонента в ложности его предположений. Примером является метод приведения к абсурду.
В научном познании Г.-д.м. получил широкое распространение и развитие в 17—18 вв., когда были достигнуты значительные успехи в области изучения механического движения земных и небесных тел. Первые попытки применения Г.-д.м. были сделаны в механике, в частности в исследованиях Г. Галилея. Теория механики, изложенная в «Математических началах натуральной философии» И. Ньютона, представляет собой гипотетико-дедуктивную систему, посылками которой служат основные законы движения. Успех Г.-д.м. в области механики и влияние идей Ньютона обусловили широкое распространение этого метода в области точного естествознания.
С логической т.зр., гипотетико-дедуктивная система представляет собой иерархию гипотез, степень абстрактности и общности которых увеличивается по мере удаления от эмпирического базиса. На вершине располагаются гипотезы, имеющие наиболее общий характер и поэтому обладающие наибольшей логической силой. Из них как из посылок выводятся гипотезы более низкого уровня. На самом низшем уровне системы находятся гипотезы, которые можно сопоставить с эмпирическими данными. В современной науке многие теории строятся в виде гипотетико-дедуктивной системы.
Такое построение научных теорий имеет большое методологическое значение, поскольку позволяет осуществлять эмпирическую проверку и подтверждение научных гипотез и теорий. Гипотезы самого низкого уровня проверяются путем сопоставления их с эмпирическими данными. Если они подтверждаются этими данными, то это служит косвенным подтверждением и гипотез более высокого уровня, из которых логически выведены первые гипотезы. Наиболее общие принципы научных теорий нельзя непосредственно сопоставить с действительностью, с тем чтобы удостовериться в их истинности, ибо они, как правило, говорят об абстрактных или идеальных объектах. Для того чтобы соотнести общие принципы с действительностью, нужно с помощью длинной цепи логических выводов получить из них следствия, говорящие уже не об идеальных, а о реальных объектах. Эти следствия можно проверить непосредственно. Поэтому ученые и стремятся придавать своим теориям структуру гипотетико-дедуктивной системы.
Разновидностью Г.-д.м. считают метод математической гипотезы, который используется как важнейшее эвристическое средство для открытия закономерностей в естествознании. В процессе научного исследования наиболее трудная — подлинно творческая — задача состоит в том, чтобы открыть и сформулировать те принципы и гипотезы, которые могут послужить основой всех последующих выводов. Г.-д.м. играет в этом процессе вспомогательную роль, поскольку с его помощью не выдвигаются новые гипотезы, а только выводятся и проверяются вытекающие из них следствия.
А.Л. Никифоров
ГЛОБАЛИЗМ (от лат. globus — шар) — понятие, определяющее сущность современного этапа развития человеческой цивилизации и возникающих в ходе данного развития проблем, одинаково актуальных для всего человечества, а также направление научного, политического, филос. мышления, отражающее способность к восприятию глобальных проблем. Г. как тип мышления отражается в целом комплексе понятий, к которому помимо глобальных проблем относятся глобальный интерес, глобальные условия, глобальная необходимость, глобальные противоречия, глобальные задачи и т.п. Особое внимание к глобальной проблематике обусловило систематизацию глобального мышления и интенсивное развитие на его базе специальной научной дисциплины — глобалистики, интегрировавшей в себе методики различных наук и пользующейся результатами их исследований. Одновременно Г., составляющий концептуальную основу данной дисциплины, оказался в центре внимания общественных, естественных, технических наук, что свидетельствовало о насущной необходимости в комплексных и междисциплинарных научных разработках. Так, напр., как особую сферу общественной мысли можно выделить политический Г., обусловленный потребностями обеспечения глобальной безопасности мирового сообщества и задачами политического регулирования глобальной сферы.
Г. как концептуальное направление научной мысли оформился на Западе в 1960-е гг. В СССР начало исследования мировых проблем с позиций Г. относится к нач. 1970-х гг. В этот период в научной литературе начали появляться публикации, посвященные анализу феномена глобальности, был выявлен системный характер глобальных проблем. В течение 1980-х гг. концепция Г. приобрела более развернутый характер, анализировались представлявшиеся в то время возможными пути, формы и средства решения данных проблем. Вместе с тем анализ генезиса глобальных проблем и поиск механизма их разрешения находились под воздействием классового подхода. Это мешало утверждению подлинного Г., основанного на признании равной ответственности всех стран и общественно-политических систем за судьбу человечества. В 1990-е гг. Г. получает всемирное признание и распространяется на все сферы человеческой деятельности, в его русле осуществляется широкий спектр исследований как в России, так и за рубежом.
Проблемы, требующие глобального подхода, глобальности мышления, т.е. такие, к которым применимо понятие Г., определяются по ряду признаков. В соответствии с ними к разряду глобальных относятся проблемы, удовлетворяющие одному из следующих положений: 1) те, которые затрагивают интересы всего человечества и его будущее; 2) те, которые приобретают всемирный характер, становясь объективными факторами развития общества в масштабах планеты; 3) те, нерешенность которых создает угрозу для человечества; 4) те, которые невозможно разрешить в местных или региональных рамках, которые требуют для своего разрешения объединенных усилий всего человечества.
Иноземцев Н.Н. Глобальные проблемы современности. М., 1981; Араб-Оглы Э.А. Обозримое будущее: социальные последствия НТР. М., 1986; Кинг А., Шнейдер Б. Первая глобальная революция Римского клуба. М., 1991; Rosenau J. Study of Global Interdependence. London, 1980; Anderson P.J. The Global Politics of Power, Justice and Death. London; New York, 1996.
ГЛОБАЛЬНЫЕ ПРОБЛЕМЫ (от лат. globus (terrae) — земной шар) — совокупность жизненно важных проблем, затрагивающих человечество в целом и неразрешимых в рамках отдельных гос-в и даже географических регионов. Г.п. вышли на первый план в 20 в. в результате существенного роста численности населения и резкой интенсификации процесса производства в индустриальном обществе. Попытки решить Г.п. являются показателем постепенного формирования единого человечества и становления подлинно всемирной истории. К числу Г.п. относятся: предотвращение термоядерной войны; сокращение стремительного роста населения («демографического взрыва» в развивающихся странах); предотвращение катастрофического загрязнения окружающей среды, в первую очередь атмосферы и Мирового океана; обеспечение дальнейшего экономического развития необходимыми природными ресурсами, особенно невозобновимыми; преодоление разрыва в уровне жизни между развитыми и развивающимися странами; устранение голода, нищеты и неграмотности и др. Круг Г.п. не очерчен резко, их особенность в том, что они не могут решаться изолированно одна от другой и от их решения во многом зависит само существование человечества.
Г.п. порождены колоссально возросшим воздействием человека на окружающий мир, его преобразующей природу хозяйственной деятельностью, сделавшейся сопоставимой по своим масштабам с геологическими и иными планетарными естественными процессами. По пессимистическим прогнозам, Г.п. вообще не могут быть разрешены и в недалеком будущем приведут человечество к экологической катастрофе (Р. Хейлбронер). Оптимистический прогноз предполагает, что решение Г.п. окажется естественным следствием научно-технического прогресса (Г. Кан) или результатом ликвидации социальных антагонизмов и построения совершенного общества (марксизм-ленинизм). Промежуточная позиция состоит в требовании замедления или даже нулевого роста экономики и населения земного шара (Д. Медоуз и др.).
Коммонер Б. Замыкающийся круг. Л., 1974; Шиман М. К третьему тысячелетию. М., 1977; Форрестер Дж.В. Мировая динамика. М., 1978; Печчеи А. Человеческие качества. М., 1980; Kahn И., Brown W., Martel L. The Next 200 Years. London, 1977.
ГЛЮКСМАНН (Glucksmann) Андре (р. 1937) — фр. философ, публицист. В 1960-е гг. был сторонником маоистского варианта марксизма, выражал крайне революционные взгляды, выступал теоретиком фр. гошизма (левачества). В 1970-е гг., под воздействием майских выступлений студентов 1968, разочаровался в марксизме и революционной идеологии, перешел на крайне правые позиции, стал одной из главных фигур движения «новых философов». Г. является представителем т.н. философии критики, назначение которой видит в раскрытии феномена тоталитаризма, в изобличении всех форм несправедливости, насилия и деперсонализации человека. Истоки их усматривает во всей истории зап. философии, начиная с Платона. Г. считает, что философия должна бить тревогу по поводу атомной бомбы, террора, бедности, цинизма, глупости. Ее долг — быть на стороне жертвы, оказывать сопротивление всем проявлениям нечеловеческого. В одной из своих книг Г. формулирует «одиннадцатую заповедь», обращенную к современному человеку: «Пусть все нечеловеческое будет тебе чуждым». Поскольку, как полагает Г., революция приносит не освобождение, а его противоположность, тоталитаризм, постольку спасение человека придет не от нее, а скорее от бунта. Однако главные битвы, по мнению Г., сегодня происходят в сфере ментальности.
Lediscoursde la guerre. Paris, 1967; La cuisiniere et le mangeur d'hommes. Paris, 1975; Les maitres penseurs. Paris, 1977; Descartes, e'est la France. Paris, 1987; Le XIе Commandement. Paris, 1991.
Кутасова И.М. Антифилософия «новой философии». М., 1984; Каграманов Ю.М. Метаморфозы нигилизма. О «новых философах» и «новых правых». М., 1986.
ГОББС (Hobbes) Томас (1588—1679) — англ. философ. Род. в семье сельского священника. После окончания Оксфорда отказался от ученой карьеры и предпочел стать воспитателем сына барона Кавендиша, с семьей которого он будет так или иначе связан всю жизнь. Это занятие позволило Г. совершить ряд длительных путешествий на континент, что сыграло благотворную роль в его становлении как мыслителя. В Европе он познакомился с «Началами» Евклида, которые направили его интересы в сторону рационалистической методологии. Во время своих поездок Г. познакомился с выдающимися европейскими мыслителями той эпохи Р. Декартом, Г. Галилеем, П. Гассенди. Самое долгое пребывание Г. за границей (1640—1651) было связано с его эмиграцией, обусловленной обострением политической борьбы в Англии, приведшей к гражданской войне, а также опасениями быть обвиненным в приверженности монархии. В годы эмиграции Г. активно участвует в интеллектуальной жизни Европы, выдвигает возражения против «Размышлений о первой философии» Декарта, участвует в полемике с епископом Бремхоллом по вопросу о свободе воли, пишет основные свои труды. Тогда же он становится учителем математики будущего короля Карла II. После реставрации Стюартов Г. оказывается в достаточно трудном положении, т.к. роялисты упрекают его в симпатиях к Кромвелю, а клерикалы — в атеизме. Заступничество короля сохраняет ему свободу, но ограничивает возможности для публикаций. Последние годы Г. посвящает филологическим исследованиям, занимаясь переводом «Илиады» и «Одиссеи».
Основные работы Г. — филос. трилогия «Основы философии»: «О гражданине» (De cive. 1642), «Левиафан» (1651), «О теле» (De corpore. 1655), «О человеке» (De homine. 1658).
Философия Г. ориентируется на две образцовые научные дисциплины — механику и геометрию. Основываясь на первой, Г. строит теорию тел, подразделяющихся на природные (источником существования которых является реальность вне сознания, в конечном счете — Бог) и на политические (которые образуются благодаря воле и разуму человека). Онтологический номинализм философа допускает существование только отдельных тел (в связи с чем им отвергается понятие субстанции, если только последнюю не отождествлять с самими телами). Их всех роднит протяженность, а разделяет величина, фигура, положение по отношению друг к другу и движение, которое Г. сводит (вслед за Декартом) к простому перемещению, обусловленному соприкосновениями и соударениями тел. Механистическая модель Вселенной, развиваемая Г., приводит философа к отрицанию (в противоположность Декарту) свободы воли. Мир, выстраиваемый на основе этой модели, сугубо детерминистичен. В полемике с Бремхоллом Г. находил свободу воли внутренне противоречивым понятием, ибо оно предполагает признание возможности разрывов в цепи причин и следствий. По Г., свобода вовсе не противоречит необходимости, т.к. действовать свободно не означает действовать беспричинно. Более того, признание свободы воли поставило бы под вопрос и Божественное всемогущество.
Опираясь на геометрию, Г. строит свою концепцию научного знания, которое возникает из операций над данными чувственного опыта, опосредованными языковой практикой. Познавательная модель Г. равно включает элементы как эмпиризма, так и рационализма. Отказываясь от картезианских врожденных идей, Г. признает в качестве единственного источника фактов ощущение. Однако это обстоятельство не позволяет объяснить феномен научного знания. Чтобы преодолеть ограниченность сенсуалистической т.зр., не позволяющей сознанию идти дальше простой констатации единичного и закрывающей перед ним перспективу достижения суждений, имеющих всеобщий и необходимый характер, Г. обращает внимание на область языка, который у него по существу тождествен мышлению. Язык, согласно Г., имеет знаковый характер. То, что слова играют роль знаков, обусловлено многообразными соглашениями между индивидами по поводу их употребления. Без взаимного общения людей слова не были бы знаками, существуя лишь на уровне меток, создаваемых памятью для «внутреннего» и, следовательно, индивидуального употребления. Наука возникает из языковой коммуникации и делает ее строгой, вынуждая употреблять «вразумительные слова... очищенные от всякой двусмысленности точными дефинициями». Примером таковых и являются суждения геометров. Точность определений обусловливает универсальность общих имен, которые Г. отказывается относить к реальности вне сознания. Отсюда и истина представляется ему не выражением свойств самих тел, но определенной формой связи слов, подчиняющейся конвенционально выработанным правилам высказываний. Истина — феномен языка, а язык имеет условный характер. К числу условных понятий, в частности, следует отнести пространство и время. Что касается идеи Бога, то она, согласно Г., имеет сугубо негативный характер, поскольку человек не в состоянии создавать позитивных идей по поводу бесконечных объектов. По существу, Г. является сторонником теории двух истин, исключая теологию из научного обихода. Она возможна как сверхрациональная, боговдохновенная дисциплина. В целом Г. близок к деизму (он, в частности, много почерпнул у основателя англ. деизма — Г. Чербери). Деизм вытекает из принятия Г. механистической модели мира. Признание того, что идея Бога превышает возможности науки, не исключает, однако, весьма положительной оценки философом той роли, которую играет в общественной жизни религия.
Наибольший резонанс в истории мысли получило социальное учение Г. Он признает равенство между людьми «в отношении физических и умственных способностей», что по-своему воспроизводит тезис Декарта о тождестве ratio у всех людей. В естественном состоянии (при господстве естественного права) люди, в соответствии со своей природой, стремятся поддерживать свое существование любыми доступными для них способами, в чем проявляется универсальное стремление человека к самосохранению. В догосударственном состоянии нет морали. Господствует принцип: «Человек человеку волк». Безграничная алчность человека наталкивается на соответствующую необузданность других, что приводит к состоянию войны всех против всех. Обильные примеры подобного состояния предоставляли Г. события, свидетелем которых он был — тридцатилетняя война на континенте и гражданская война в Англии. Однако человек — не только чувственное существо, идущее на поводу у своих желаний; он по природе своей также и разумное существо. Именно осознание гибельности естественного состояния, способного довести людей до самоистребления, т.е. сделать невозможным основанное на чувственности стремление к самосохранению, заставляет человеческий разум искать выход. Он находится в учреждении государства как гаранта выживания индивида. В результате общественного договора на государственные органы (сам Г. оптимальным воплощением государственности признавал монархию) возлагается обязанность по поддержанию гражданского мира. Это главная функция носителя власти, идущая навстречу основным чаяниям человеческой природы, и ради осуществления ее подданные отчуждают от себя, по существу, почти все свои естественные права, сохраняя за собой право на жизнь. Власть гос-ва, по Г., абсолютна. Все, что обеспечивает мир и благоденствие оказывается юридически законным и морально оправданным. Граждане гос-ва, как оно описано у Г., лишены всех тех гражданских прав (свободы совести, собраний и т.п.), которые будут признаны основополагающими позднейшими идеологами правового гос-ва. Г. отвергает также принцип разделения властей. Практически под вопрос поставлены и имущественные права граждан — собственность индивида всегда может быть конфискована ради обеспечения общественного спокойствия. Однако абсолютная власть дана властителю не ради исполнения им своих прихотей. Не все, что делает суверен, легитимно само по себе. Можно сказать, что суверен у Г. менее абсолютен, чем всеобщая воля у Ж.Ж. Руссо. Безусловность подчинения может быть оправдана только верностью суверена взятым на себя обязательствам. Властитель не в состоянии господствовать (хотя и пытается) над разумом своих подданных, т.е. той составляющей их природы, которую они не могут отчуждать в пользу гос-ва, даже если бы и хотели. Незыблемая суверенность индивидуального разума — важный элемент баланса прав в социальном учении Г.
Судьбы учения Г. достаточно противоречивы. Оно встретило резкую критику у современников философа как в Англии (в особенности со стороны кембриджских платоников), так и на континенте. Намного более позитивно оценивалась его теория в «Энциклопедии» Д. Дидро. В дальнейшем серьезный интерес к Г. проявили крупнейший нем. социолог нач. 20 в. Ф. Тённис, который издавал в Германии его труды, а также В. Дильтей, признавший существенной роль Г. в становлении европейской культуры Нового времени.
The English Works. London, 1839-1845. Vol. 1-11; в рус. пер.: Избр. произв. М., 1964. Т. 1—2.
Ческис А.А. Т. Гоббс. М., 1929; Мееровский Б.В. Гоббс. М., 1975; Tonnies F. Th. Hobbes. Stuttgart, 1925; Brandt F. Thomas Hobbes'Mecanical Conception of Nature. London, 1928; Warren-der H. The Political Philosophy of Hobbes: His Theory of Obligation. Oxford, 1957; GauthierD.P. The Logic of Leviathan. Oxford, 1969.
В.И. Стрелков
ГОБИНО (Gobineau) Жозеф Артюр де (1816—1882) — фр. философ, писатель-ориенталист, дипломат, один из теоретиков расизма. Концепция Г. пропитана аристократическим романтизмом, выражением которого стала идея неравенства рас и «естественного» превосходства «кавказской» расы, выдвинутая в его основной историософской работе — «Опыт о неравенстве человеческих рас». Г., с одной стороны, видит в истории демонстрацию превосходства одних рас над другими, которое обусловлено сохранением первыми «чистоты крови», а с др. стороны, представляет ее как процесс смешения рас. При этом основной вывод Г. состоит в том, что проигрыш «высших» рас в результате такого смешения не компенсируется выигрышем «низших» рас. В целом человечество в генетическом плане вырождается, а значит, деградирует и в культурном, и в социальном отношениях. Отсюда призыв Г. прекратить межрасовое смешение. Г. пытается подкрепить свою философию истории соответствующей спиритуалистической онтологией, согласно которой бытие рассматривается как иерархия все более утонченных и «спорадических» сущностей, венчаемая индивидуальной «Идеей». Теория Г. повлияла на социал-дарвинизм. Использовали ее отдельные положения и идеологи национал-социализма.
Essai sur 1'inegalite des races humaines. Paris, 1853—1855. Vol. 1—4; Memoire sur diverses manifestations de la vie individuelles. Paris, 1935; Les religions et les philosophies dans 1'Asie centrale. Paris, 1955; в рус. пер. Век Возрождения. М., 1913; Кандагарские любовники. Пг., 1923; Великий чародей. М.; Л., 1926.
Гофман А.Б. Элитизм и расизм. (Критика философско-исторических воззрений А. де Гобино) // Расы и народы. Ежегодник. М., 1977. Т. 7; Tort P. L'Inegalite (Gobineau: la philosophie et les sciences) // La pensee hierarchique et revolution. Paris, 1982.
ГОЛЬБАХ (Holbach) Поль Анри (1723—1789) — фр. философ, естествоиспытатель, один из основателей школы фр. материализма и атеизма, соратник Д.Дидро и К.А. Гельвеция, автор большого числа статей в «Энциклопедии, или Толковом словаре наук, искусств и ремесел» (1751 — 1780). Главное произведение — «Система природы, или О законах мира физического и мира духовного» (1770), в котором изложены филос. социально-политические и этические воззрения Г. Цель филос. исследований он видит в отыскании всеобщих начал, лежащих в основе всех явлений мира. Считает материю вечной и несотворенной, порождающей в процессе развития и изменения все многообразие реального мира; движение является способом существования материи. В теории познания — сенсуалист, исходит из первичности материи и вторичности сознания, считает сознание одним из свойств особо организованной материи и верит в возможность исчерпывающего познания. В понимании истории признает решающей силой общественного развития сознание, интерес и волю выдающихся личностей. Критик церкви и религии, признающий последнюю порождением невежества людей и сознательного обмана со стороны духовенства; враг религиозной нравственности, преодоление которой необходимо для придания человеку мужества и энергии в отстаивании своих прав.
Система природы, или О законах мира физического и мира духовного. М., 1924; Священная зараза. Разоблаченное христианство. М., 1936; Письма к Евгении. Здравый смысл. М., 1956; Избр, произв.: В 2т. М., 1963; Sisteme de la nature ou des lois du monde physique et du monde morale. Paris, 1770; Systeme social... London, 1773. Vol. 1—3; La morale universelle. Paris, 1820. Vol. 1-3.
Кочарян М.Т. Поль Гольбах. М., 1978; Березовский Г.В. От Монтеня к Гольбаху. М., 1996.
ГОМЕР (Homeros) — легендарный др.-греч. поэт, которому приписывается авторство эпических поэм «Илиада» и «Одиссея», имеющих не только художественно-историческое, но и мировоззренческо-предфилософское значение. В них говорится о первоначале всего сущего не только как о боге, чья супруга — богиня Тефида, но и как о некоей пресноводной реке Океане, омывающей Землю, а также о Мойре (доле, судьбе) как о безличной необходимости, перед которой и сами боги трепещут. Имеет предфилософское значение также высокая оценка Г. разумности как качества человека, равного мужеству.
ГОРГИЙ (Gorgias) из Леонтин в Сицилии (ок. 480 — ок. 380 до н.э.) — др.-греч. философ, один из старших софистов. Согласно антич. биографической традиции, ученик Эмпедокла и основателей искусства красноречия Корака и Тисия. В отличие от др. софистов утверждал, что учит не добродетели или мудрости, а только ораторскому искусству, настаивая, по-видимому, на том, что единой для всех добродетели вообще не существует. Отрицал возможность точного знания, ссылаясь на то, что даже припоминание лично пережитого наталкивается на трудности. Поэтому люди должны во всем довольствоваться более или менее правдоподобным мнением. Поверивший в происходящее на театральной сцене или, как выразился Г., обманутый представлением, был мудрее, чем не поддавшийся обману. Иронической полемике против элейской школы было посвящено соч. Г. «О природе, или О несуществующем»: доводя до абсурда попытки элеатов оперировать логическими понятиями наибольшей общности, Г. пытался показать, что в том смысле, как об этом говорили элеаты, не существует ничего, а если бы даже и существовало ч.-л., мы ничего не могли бы об этом знать, и даже если бы узнали, не могли бы ничего передать другим.
Фрагменты: Маковельский А.О. Софисты. Баку, 1941. Т. 1.
Чернышев Б.С. Софисты. М., 1929; Gomperz H. Sophistikund Rhetorik. Stuttgart, 1965; Guthrie W.K.C. A History of Greek Philosophy. Cambridge, 1971. Vol. 3.
ГОРСКИЙ Дмитрий Павлович (1920—1994) — специалист в области теории познания, методологии науки и логики. Окончил филос. факультет МГУ (1948), аспирантуру этого же факультета (1951). Доктор филос. наук, проф., заслуженный деятель науки РФ. В 1969— 1987 заведовал различными секторами Ин-та философии АН СССР (РАН), являлся проф. кафедры логики филос. факультета МГУ. Исследовал проблему абстракции и образования понятий, показал, что лейбницевское определение абстрактного тождества применимо лишь на уровне обобщенной теории. Подробно описал разнообразные типы определений, уделив особое внимание роли определений в формализованных языках. Показал, что введение в науку определений придает ее языку строгость только при условии принятия научной теорией соответствующих абстракций и идеализации. Исследовал понятия о реальных типах и их отличие от обычных родовидовых понятий; относил большинство понятий гуманитарных наук к понятиям о реальных типах. В последние годы подверг критике трудовую теорию стоимости К. Маркса.
Логика. М., 1961; Вопросы абстракции и образование понятий. М., 1962; Проблемы общей методологии науки и диалектической логики. М., 1966; Определение. М., 1974; Обобщение и познание. М., 1984; Логика и наука // Философия и социология науки и техники. Ежегодник. М., 1987 (в соавт. с А.А. Ивиным); Краткий словарь по логике. М., 1991 (в соавт. с А.А. Ивиным и А.А. Никифоровым); Ошибки гения наиболее опасны: критический анализ концепции К. Маркса. М., 1993; Towards the Construction of a General Theory of the Concept // The Opened Curtain. Boulder; San Francisco; Oxford, 1991 (в соавт. с М.С. Бургиным).
ГОСУДАРСТВО — политическая целостность, созданная национальной или многонациональной общностью на определенной территории, где с помощью политической элиты, монополизирующей власть, поддерживается юридический порядок, включая законное право применения насилия.
С древнейших времен люди пытались объяснить происхождение и сущность Г. Аристотель одним из первых предложил т.н. патриархальную теорию, согласно которой Г. возникло как естественный процесс усложнения форм общежития людей: вначале люди объединялись в семьи, затем несколько семей образовали селение, а на завершающей стадии этого процесса возникло Г. как форма общежития граждан, использующих политическое устройство и подчиняющихся власти закона. Аристотель был убежден, что природа вселила во всех людей стремление к государственному общению, и первый, кто это общение организовал, оказал человечеству величайшее благо.
В Средние века процесс возникновения Г. рассматривался в рамках религиозного мировоззрения как учреждение ин-та земной власти, установленной Богом. Современный католицизм считает своим официальным учением о Г. взгляды Фомы Аквинского, который призывал людей к повиновению государственной власти, связанной «божественными законами». С теократическими концепциями тесно связаны этические теории, рассматривающие Г. в виде воплощения моральной идеи, всеобщего закона. Так, по Г.В.Ф. Гегелю, Г. представляет собой высшую ступень в развитии «объективного духа», которая означает восстановление единства, нарушенного в гражданском обществе борьбой индивидов и групп.
В Новое время получила широкое распространение договорная теория происхождения Г. (Ж.Ж. Руссо, Т. Гоббс). Согласно этой теории, люди, пребывавшие первоначально в естественном, догосударственном состоянии, решают сознательно создать Г. (заключить договор), чтобы надежно обеспечить для всех основные права и свободы. На реалистический подход в объяснении государственной власти претендует также «теория завоевания» (Л. Гумплович, Ф. Оппенгеймер), описывающая процесс возникновения классов и Г. как результат завоевания одного племени другим.
Марксистская теория рассматривает Г. как политическую организацию экономически господствующего класса для подавления сопротивления его классовых противников. Согласно марксистскому экономическому детерминизму, Г. возникает на определенном уровне развития производительных сил, когда общественное разделение труда приводит к возникновению частной собственности, имущественного неравенства людей и расколу общества на антагонистические классы.
Некоторые теоретики пытаются объяснить происхождение и существование Г. психологическими факторами, подчеркивая, что выдающиеся личности являются его творцами благодаря «гипнотическому влиянию» на ищущую чужого руководства толпу (М.М. Ковалевский, Ж. Бюрдо).
В современной политической науке в целом возобладала синтетическая т.зр., учитывающая в процессе возникновения Г. социально-экономические, религиозные, моральные, военные и психологические факторы. Само по себе Г. как средство политического управления не является ни абсолютным благом, ни абсолютным злом. История показала, что форма Г., характер их деятельности, средства и методы управления зависят от общего уровня развития человеческого сообщества, от сложившейся в данном социуме политической культуры, преобладающих религиозно-филос. воззрений, потребностей экономического развития и многих др. факторов.
Признаками Г. являются: публичная власть, располагающая специальным аппаратом управления и принуждения (армия, полиция, суд); территория, на которую распространяется юрисдикция данного Г. (право производить суд); система права — совокупность обязательных норм, соблюдение которых обеспечивается органами власти.
Государственная власть носит универсальный характер в том смысле, что она распространяется на всех граждан данного Г., на все организации и учреждения страны. Государственный суверенитет предполагает полную независимость во внутренних делах и внешних сношениях, т.е. над властью Г., признаваемой суверенной, не стоит никакая иная власть, способная подчинить его себе или воспрепятствовать ему в осуществлении его воли. В международной сфере суверенитет Г. выражается в его праве самостоятельно, независимо от др. Г., решать все свои внутренние вопросы и вступать в международные соглашения. Уважение суверенитета является основным принципом международного права, закрепленным Уставом ООН.
Г. выполняет целый ряд важных внутренних и внешних функций. Главной внутренней функцией Г. является его деятельность по достижению социально-политической стабильности, служение общему благу. Г. стремится выступать в качестве главного арбитра при столкновении политических интересов, не допускать обострения социальных конфликтов и разрешать их мирными средствами. Помимо этого, Г. обеспечивает: экономические функции — выступает главным координатором и регулятором экономических процессов; социальные функции — обеспечивает систему социального страхования, общественных компенсаций, социальной опеки, развитие здравоохранения; культурно-образовательные функции — выступает главным гарантом сохранения и приумножения национальной науки и культуры, развития системы народного образования; экологические функции — отвечает за охрану окружающей среды на своей территории. Внешние функции Г. направлены на реализацию его интересов и целей на международной арене. Главными среди них являются: обеспечение национальной безопасности, отстаивание государственных интересов в международных отношениях, развитие взаимовыгодного сотрудничества, участие в решении глобальных проблем.
Гегель Г.В.Ф. Философия права // Соч.: В 10 т. М., 1935. Т 8; Маркс К, Энгельс Ф. Немецкая идеология // Соч., 2-е изд.: В 50 т. М., 1955. Т. 3; Аристотель. Политика // Соч.: В 4т. М., 1980. Т. 4; Гоббс Т. Левиафан // Избр. соч.: В 2 т. М., 1991. Т. 2; Токвиль А. Демократия в Америке. М., 1992; Василенко И. А. Административно-государственное управление в странах Запада: США, Франция, Германия. М., 1998.
И.А. Василенко
«ГОСУДАРСТВО» — наиболее известный и одновременно наиболее сложный для истолкования диалог Платона, посвященный теории совершенного государства. В десяти книгах диалога, названного С.Н. Булгаковым «дивным и загадочным», излагаются учения о бытии и познании, о душе, о справедливости, об искусстве в связи с теорией совершенного гос-ва. Платон исходит из идеи несовершенства индивида, подчиненности его интересам целого, будь то Вселенная, город, род, раса или любой др. коллектив. Существуют разные степени человеческого совершенства, но даже немногие относительно совершенные люди зависимы от других, менее совершенных, а значит, от общества и гос-ва. Гос-во следует поэтому ценить выше индивида; возможные упадок и развал гос-ва коренятся не в нем самом, а в несовершенстве человеческой души и природы, в подверженности человеческого рода вырождению. Платон рассматривает пять возможных форм гос-ва и находит, что четыре из них, воплощенные в современных ему гос-вах, явно ущербны: в них царят разделение, вражда, своеволие, стремление к обогащению. Пятая форма государственного устройства — это придуманное самим Платоном совершенное гос-во. В нем население подразделяется на три социальные группы: философов, стражей или воинов и ремесленников и земледельцев. Данные группы соответствуют трем составным частям человеческой души: разуму, воле и животным инстинктам. Философам принадлежит вся власть в гос-ве, но о ней нельзя сказать, что она является неограниченной: их управление является коллективным, выше всего они ставят благо гос-ва.
Основные особенности совершенного гос-ва таковы: единая для всего гос-ва цель, проводимая с жесткой последовательностью и стоящая неизмеримо выше целей и интересов отдельных групп и тем более индивидов; строгое разделение на социальные группы, с ясным отграничением правящей группы от иных групп; отождествление судьбы гос-ва с судьбой правящей группы, призванной руководить реализацией стоящей перед гос-вом цели; борьба с частной собственностью; преобразование семьи с намерением ограничить ее роль в обществе; обеспечение единообразия взглядов и даже чувств членов общества; твердость и неизменность той доктрины, которой руководствуется общество и которая определяет и обосновывает его глобальную цель; постоянная цензура убеждений, чувств и действий граждан, непрерывная пропаганда, формирующая их сознание по единому образцу; установление «железного занавеса», ограждающего индивидов совершенного гос-ва от разлагающего влияния извне. Простое перечисление основных черт совершенного гос-ва показывает, что теория Платона является первой ясной, последовательной и хорошо аргументированной концепцией коллективистического общества, ставящего коллективные ценности неизмеримо выше индивидуальных. Основная максима такого общества: «Все общее». Должны быть обобществлены не только собственность и семья, но даже чувства и мысли индивидов. «По одним и тем же причинам все будут радоваться и огорчаться, а законы по мере сил как можно более объединять государство» (Платон. Законы, 739 с). Благодаря совершенному гос-ву человеческая душа научится ничего не уметь делать отдельно от др. людей и перестанет даже понимать, как это возможно.
Платон полагает, что его гос-во, называемое им «наилучшим», а потом даже «божественным», даст счастье и блаженство своим жителям, исцелив их и вернув к изначальной человеческой природе. Средством должно служить установление справедливости. Ее обсуждение — центральная тема диалога, подзаголовком которого традиционно считаются слова «О справедливости».
Платон начинает с обычного для др.-греч. общества индивидуалистического понимания справедливости, а затем с помощью ряда интеллектуальных уловок приходит к прямо противоположному коллективистическому ее истолкованию, как если бы последнее вытекало из исходного понимания. Все, что содействует интересам гос-ва, говорит Платон, есть благо, добродетель и справедливость; все, что ему угрожает, представляет собой зло, порок и несправедливость. Такое, чисто утилитарное истолкование справедливости делает интересы гос-ва основным и единственным критерием добра и нравственности. Все ценности, о которых говорит Платон (благо, справедливость, счастье и др.), имеют у него подчеркнуто коллективистский характер. Не случайно план коллективистского переустройства общества, предлагавшийся в «Г.», не имел никакого успеха в др.-греч. обществе. И когда в конце жизни Платон писал «Законы», развивавшие некоторые идеи «Г.», он уже осознавал, что его проект совершенного гос-ва является описанием «идеального гос-ва», «образцом», не имеющим никаких надежд на свою реализацию.
В теории совершенного гос-ва Платона очень сложно переплетаются мотивы, свойственные всякому коллективизму, с мотивами, характерными для антич. его понимания. Платон формулирует свой проект так, как если бы последний был обращен не ко всем гражданам совершенного гос-ва, а лишь к его правящей элите. Проект предполагает создание антич. по своему типу города-гос-ва, которое ни в коем случае не должно разрастаться. Выдвижение в качестве единой для всего гос-ва цели — не допустить никаких перемен и обеспечить неограниченно долгую стабильность и тем самым справедливость — носит на себе печать тех антич. представлений, согласно которым справедливость означает пребывание на своем месте, а рассудительность — довольство этим местом.
Платоновский проект совершенного города — архетип коллективистической утопии на все времена. Вместе с тем было бы неисторичным представлять, как это делает К. Поппер, социальную утопию Платона как тоталитаристскую. Большим упрощением является также истолкование данной утопии как первой «теории социализма» (И.Р. Шафаревич). Социализм (и тоталитаризм как его крайняя версия) утвердился в социальной практике только в 20 в., его идейные истоки не выходят за рамки индустриального общества.
Историк Л. Мэмфорд высказал идею, что социальная фантазия Платона имела точный географический адрес и исторический прецедент. Путешествуя по Египту и Месопотамии, Платон увидел руины величественных сооружений, познакомился с папирусами, изображавшими слаженный коллективный труд одинаковых во всем людей. Его воображение, уязвленное хаосом, беспутствами, постоянными переменами окружающей жизни и жаждущее стабильности, гармонии и порядка, подобных космическим, нарисовало себе древнюю живую машину, в которой каждый винтик чувствует себя частью Высшего порядка. Он увидел мир, отделенный стеной от хаоса и подконтрольный высшим силам. Так возникла идея совершенного города-гос-ва (см.: Индивидуалистическое общество и коллективистическое общество).
Государство; Законы // Соч.: В 4 т. М., 1990—1994. Т. 4.
Шафаревич И.Р. Социализм как явление мировой истории // Есть ли у России будущее? М., 1991; Поппер К.Р. Открытое общество и его враги. М., 1992. Т. 1; Ивин А.А. Философия истории. М., 1999; Mumford L. Utopia: The City and the Machine // Deadalus. Boston, 1965. № 1.
А.А. Ивин
ГРАЖДАНСКОЕ НЕПОВИНОВЕНИЕ — политическое действие, выражающееся в намеренном нарушении закона ради инициирования изменений в законодательстве или политике правительства. Идея Г.н. была сформулирована Г.Д. Торо в эссе «О долге гражданского неповиновения» (1849), в котором он показал, что отказ от уплаты налогов может стать важным средством противодействия несправедливой политике гос-ва — основой ненасильственной, мирной революции. Действенность Г.н. была продемонстрирована на практике в ходе кампаний сатьяграхи, которые проводил М. Ганди в движении за гражданское равноправие чернокожих американцев под предводительством М.Л. Кинга (высказавшего свое отношение к Г.н. в «Письме из Бирмингемской городской тюрьмы», 1963), а также в многочисленных кампаниях протеста в 20 в. Этот опыт был подробно описан и проанализирован Дж. Шарпом. Философско-политическое обоснование Г.н. в рамках теории конституционной демократии было предложено Дж. Ролзом, который рассматривает Г.н. как одну из форм демократической оппозиции публичной воле, утверждаемой на основе мажоритарного принципа. Г.н. возможно лишь в условиях той социальной модели, которую принято называть открытым обществом (К. Поппер) и согласно которой социальные ин-ты рассматриваются как продукты человеческого творчества, а их сознательное изменение обсуждается в терминах пригодности для достижения человеческих целей и намерений.
Г.н. — это сопротивление несправедливости способами, хотя и противоречащими закону, но тем не менее в рамках верности правопорядку, неповиновение (отдельному) закону при верности законодательству и принципу верховенства права. Акции Г.н. могут носить прямой (неисполнение опротестовываемого закона) и непрямой (неисполнение иных законов) характер.
ГРАЖДАНСКОЕ ОБЩЕСТВО — сфера спонтанного самопроявления свободных индивидов и добровольных ассоциаций и организаций, огражденная законом от прямого вмешательства и произвольной регламентации их деятельности со стороны органов государственной власти. Г.о. включает всю совокупность неполитических отношений в обществе, а именно: экономические, социальные, семейные, духовные, нравственные, национальные, религиозные отношения и др. Впервые термин «Г.о.» был употреблен еще в 16 в. в комментарии к «Политике» Аристотеля, где Г.о. противопоставлялось «политическому обществу», т.е. миру профессиональной политики. По традиции, берущей начало от К. Маркса, Г.о. противопоставляется гос-ву. Начиная с 1970-х гг. термин «Г.о.» становится одним из наиболее популярных в спорах о различиях между капитализмом и социализмом.
Отчленение Г.о. от гос-ва начинается при капитализме, хотя элементы его имелись еще в антич. демократических гос-вах. В средневековом феодальном обществе Г.о. нет и отсутствует почва для его возникновения.
В капиталистическом обществе гос-во избегает вмешиваться в частную жизнь граждан, не навязывает им единую идеологию и единую систему ценностей. Многообразные интересы людей реализуются через их совместную деятельность, для организации которой они вступают в добровольные, неподотчетные гос-ву объединения и ассоциации. Негосударственные, неправительственные организации, отражающие интересы индивидов, не входят в официальную статистику и с трудом поддаются учету. По некоторым данным, только в США деятельность сотен тысяч подобных организаций финансируется более чем 25 тыс. благотворительных фондов; в Норвегии на каждые шесть жителей приходится по одной неправительственной организации.
Гражданские ассоциации способствуют развитию у своих членов чувства сотрудничества, солидарности, преданности обществу. Индивиды, добровольно включающиеся в группу с широким разбросом целей и предпочтений среди ее членов, приобретают не только навыки кооперации и ощущение гражданской ответственности за коллективные начинания, но и невольно учатся самодисциплине, терпимости и уважительному отношению к мнению других.
Гос-во всегда стремится подмять под себя граждан, сузить сферу их нерегламентированной деятельности, разобщить и атомизировать их. Т.о., будучи противовесом гос-ва, стремится ограничить его деятельность политической сферой, оставляя все остальное свободному выбору индивидов.
Капиталистическое гос-во является, как подчеркивал еще Г.В.Ф. Гегель, условием создания Г.о. Это гос-во формулирует законы, ограждающие индивидов и их добровольные объединения от вмешательства со стороны органов государственной власти. Это не означает, однако, вопреки Гегелю, что гос-во стоит неизмеримо выше Г.о. Со своей стороны, Г.о. оказывает постоянное воздействие на гос-во, воздействие, без которого гос-во никогда не пошло бы на значительное ограничение своей компетенции.
Взаимодействие Г.о. и гос-ва может быть прояснено путем противопоставления коммунитарных и структурных социальных отношений. Первые — это отношения равных во всем людей, вторые — отношения по должностям, статусам и ролям, открыто предполагающие неравенство индивидов. Коммунитарными являются, напр., отношения между братьями и сестрами, между избирателями, между пассажирами транспорта, между членами политических партий, разного рода церквей, сект и т.п. Структурный характер носят отношения между начальниками и подчиненными, между родителями и их детьми, между учителями и их учениками и т.п. Структурность — это антикоммунитарность, неравенство индивидов, многообразие их классификаций и противопоставлений по статусу, роли, должности, собственности, полу, одежде и т.п. Коммунитарные отношения только в редких случаях проявляются в чистом виде, обычно они переплетаются со структурными отношениями: напр. в семье, где все ее члены в общем-то равны, есть вместе с тем дети и родители, среди пассажиров транспорта есть молодые и пожилые и т.п. Социальная жизнь представляет собой сложную динамику равенства и неравенства, коммунитарных и структурных отношений. Если одни из них получают явный приоритет, об обществе можно сказать, что оно нездорово. Преобладание структуры ведет к тому, что коммунитарные отношения проявляются извне и против закона. Преувеличение роли коммунитарных отношений в социальных движениях уравнительного типа, как правило, вскоре сменяется деспотизмом, бюрократизацией и др. видами структурного ужесточения.
Одним из главных источников структуризации общества является гос-во; основной источник коммунитарных отношений — Г.о. «Членство в гражданском обществе требует равных прав и обязанностей для всех, что достигается горизонтальными связями взаимности и кооперации, а не вертикальными связями авторитета и подчиненности. Граждане взаимодействуют как равные, а не как патрон с клиентом или правитель с подданным...» (Р. Патнэм). Гос-во привносит упорядоченность в Т.о., ограждает его от вмешательства, задает правила его игры. С др. стороны, Г.о. периодически обновляет и освежает структурные отношения, устанавливаемые и оберегаемые гос-вом. Главным инструментом воздействия Г.о. на гос-во является демократия. Противостояние и одновременно взаимозависимость гос-ва и Г.о. можно представить с помощью схемы: гос-во —> законы —> Т.о.; Г.о. —> демократия —> гос-во. Демократические выборы органов государственной власти — это краткие, периодически повторяемые периоды безраздельного доминирования Г.о. над гос-вом, коммунитарных отношений над структурными. Итогом такого господства является обновленное гос-во, способное в течение определенного периода находиться в известной гармонии с Г.о. Понятия демократии и Г.о. неразрывно связаны, т.о., друг с другом.
Марксизм мечтал об освобождении человека от раздвоенности между политическими и экономическими заботами, о стирании грани между человеком политическим, моральным и человеком экономическим, эгоистическим. Поскольку такая грань является неотъемлемой чертой Т.о., марксизм оценивал последнее как обман. Многообразие ин-тов Т.о., противостоящих гос-ву, уравновешивающих его и одновременно находящихся под его покровительством, является, с позиции марксизма, только фасадом, скрывающим угнетение и насилие и даже способствующим их усилению. Коммунистическое гос-во, осуществлявшее коренную перестройку экономической, социальной и духовной жизни общества, не предполагало ни разделения экономики и политики, ни автономии и суверенитета своих индивидов. Это гос-во лишило Г.о. всех его функций и в конечном счете поглотило его. Г.о. на долгие десятилетия перестало быть противовесом гос-ва, получившего полный контроль над всеми сторонами жизни коммунистического общества. Поглощение Г.о. гос-вом составляет одну из характерных черт тоталитаризма.
Ясперс К. Смысл и назначение истории. М., 1994; Геллнер Э. Условия свободы. М., 1995; Гаджиев К.С. Политическая наука. М., 1996; Патнэм Р. Чтобы демократия сработала. М., 1996; Ивин А.А. Философия истории. М., 2000.
А.А. Ивин
ГРЕХ И ПРАВЕДНОСТЬ — противоположные категории, входящие в универсальную шкалу социальных оценок: преступление — грех (Г.) — обычное поведение — праведность (П.) — подвиг. Г. — негативно оцениваемый поступок, не являющийся вместе с тем преступлением; П. — позитивный поступок, не представляющий собой, однако, подвига. Г. стоит между преступным действием, нарушающим закон и подлежащим уголовному наказанию, и обычным действием, не вызывающим ни порицания, ни похвалы; П. располагается между обычным поведением и подвигом (героизмом, самопожертвованием и т.п.), требующим не просто похвалы, но награды. Т.о., всякое неординарное действие является или праведным (похвальным) действием, или подвигом (сверхпохвальным действием), или греховным (осуждаемым) действием, или, наконец, преступным (категорически осуждаемым) действием.
Понятия «преступление», «грех», «праведность» и «подвиг» имеют разное содержание в разные исторические эпохи и в разных цивилизациях (культурах) в рамках одной и той же эпохи. Универсальная же шкала, устанавливающая их взаимосвязь, остается одной и той же во всяком обществе, независимо от того, относится оно к первобытной или индустриальной эпохе, принадлежит оно к индивидуалистической или коллективистической цивилизации конкретной эпохи. Оппозиции «преступление — подвиг» и «грех — праведность» затрагивают не только сферы морали, права и идеологии, но и все иные области социальной жизни. Вторая из этих оппозиций в известном смысле более важна для общества, чем первая: преступники и герои весьма немногочисленны в сравнении с грешниками и праведниками, составляющими основную массу населения. Главной заботой общества, и прежде всего его идеологии и морали, является не столько наказание преступников и прославление героев, сколько порицание тех, кто пребывает в Г., и поощрение тех, кто совершает праведные поступки.
Понятие Г. обычно связывается с религиозной верой и истолковывается как нарушение религиозных предписаний, правил. В современном индустриальном обществе религиозная идеология не является господствующей и вместо слова «грех» часто используется более нейтральное слово «проступок». Однако и сейчас в повседневном языке слово «грех» продолжает употребляться для обозначения любых сколь-нибудь существенных промахов («вспомнить о грехах молодости») и в целом ряде др., не связанных с религией смыслах («не грех», «как на грех», «с грехом пополам» и т.п.).
Хотя противопоставление грешников и праведников имеет место во всяком обществе, понятия «грех» и «праведность» по-разному трактуются в коллективистических (закрытых) и индивидуалистических (открытых) обществах. В коллективистическом обществе независимо от того, к какой исторической эпохе оно относится, греховность всегда понимается как «болезнь», как нечто «напавшее» на человека извне. В средневековом, умеренно коллективистическом обществе к Г. подталкивают черти — вездесущие агенты Сатаны, противника Бога. В тоталитарном обществе (коммунистическом и национал-социалистическом) Г. является или результатом тлетворного влияния разлагающегося капиталистического общества, или пережитком, «родимым пятном», доставшимся в наследство от последнего. Предполагается, что само по себе тоталитарное общество не создает никакой почвы для Г. Как и в Средние века, в тоталитарном обществе жестокость при наказании за Г. не считается чем-то необычным и негуманным. Основная идея наказания за Г. предполагает воздействие надушу грешника посредством страданий, причиняемых его телу.
В индивидуалистическом обществе источники Г. более многообразны и включают как недостатки существующих социальных отношений, так и несовершенство самой человеческой природы.
Для коллективистического общества характерно резкое разграничение преступления и Г. (проступка), гораздо более слабо выраженное в индивидуалистическом обществе. В Средние века преступлениями занималось мирское право, оно почти не касалось побуждений преступника, важен был лишь факт противоправного деяния. Кара назначалась независимо от душевного состояния и намерений виновного. Г. как интериоризированный проступок, затрагивающий внутреннее состояние индивида, считался Г. и в том случае, когда имело место только побуждение, а поступка не последовало. От грешника, в отличие от преступника, требовалось обязательное признание и раскаяние. Наказание, налагаемое на грешника, существенно зависело от искренности его признания и глубины его раскаяния. Сходным образом в тоталитарном обществе, стремящемся поставить под контроль и действия индивида, и движения его души, важное значение придавалось осуждению не только преступных нарушений существующих законов, но и тем проступкам, которые прямо законов не нарушали, но не отвечали принятым партийным, моральным, бытовым нормам и традициям. От совершившего проступок, особенно от члена правящей партии, требовалось чистосердечное признание, подобное средневековой исповеди. Такое признание носило, как правило, публичный характер: оступившийся каялся перед своим коллективом в допущенном грубом промахе или даже в одном намерении совершить что-то предосудительное с т.зр. партийной этики, норм «тоталитарного общежития» и т.п. Малейшая фальшь в исповеди перед коллективом сурово осуждалась, кающийся не мог прибегнуть к умолчанию и не сообщить того, что могло бы быть направлено против него самого. Непременным элементом сообщения о проступке должно было являться искреннее раскаяние в содеянном или только замышлявшемся. Особенно настойчиво требовала от своих членов покаяния и раскаяния тоталитарная партия.
Перечни конкретных Г. средневекового и тоталитарного общества различаются, но в своей глубинной сущности средневековые и тоталитарные Г. совпадают: они представляют собой мятеж духа против идеологии общества и мятеж тела против духа. В Средние века «смертными грехами» являются выступления индивидуального разума против Бога и потворствование тем физиологическим и эмоциональным импульсам, которые не согласуются с религиозной идеологией. В тоталитарном обществе к существенным проступкам относятся выступления против основных идей и ценностей данного общества и несоблюдение в практической жизни и деятельности высоких требований тоталитарной идеологии и этики.
Иерархия средневековых Г. была разработана в 5 в. Иоанном Кассианом и пересмотрена в следующем веке Григорием Великим. Самым большим Г. считается гордыня, затем по нисходящей линии идут тщеславие, слабость, гнев, жадность, прелюбодеяние, чревоугодие. Григорий Великий вслед за гордыней ставит похоть, или неумеренность. Производными от каждого из смертных Г. являются остальные Г., оцениваемые как менее тяжкие.
В тоталитарном обществе также имеется ясная иерархия Г. и самым тяжким из них тоже считается гордыня — противопоставление своего мнения и своих убеждений господствующей идеологии, правящей партии или своему коллективу. Гордыня решительно осуждается по той же причине, что и в средневековом обществе. Бог не только всемогущ, но и всеведущ и всеблаг; противопоставлять слабые человеческие суждения о мире и добре Божественной мудрости — тягчайший Г. Коммунистическая идеология основывается на уверенности в том, что марксизм выработал неопровержимый и однозначный принцип как исторического развития, так и правильного курса коммунистической партии в будущем. Марксизм подытожил весь многовековой исторический опыт; партия последовательно воплощает марксистское учение в практику революционной борьбы. В партии нет поэтому места ни для альтернативных взглядов, ни для альтернативных действии. Самым большим партийным проступком является образование в партии фракций и течений, участие в к.-л. рода оппозиции, противопоставление себя и узкого круга своих единомышленников коллективному разуму партии. В тоталитарной нацистской партии не было развитой «единственно верной» теории, но были единственно правильные линия и воля вождя, несогласие с которыми было бы несомненной самонадеянностью и неумеренной гордыней. На уровне повседневной жизни тоталитарного общества Г. гордыни заключался в отрыве индивида от своего коллектива, в противопоставлении личного мнения коллективному суждению.
Тоталитарный коллективизм не менее сурово, чем средневековый коллективизм, осуждал тщеславие, исходя из двух предпосылок. Во-первых, история не движется усилиями людей и в избранном ими направлении, а имеет свою собственную логику. Человек может лишь угадать примерный ход истории и в меру своих сил содействовать ему. Кроме того, история — результат действия больших масс людей, которым и принадлежит в конечном счете решающая роль. Поэтому прославление индивидов, внесших особо заметный вклад в осуществление великих идеалов, должно быть достаточно сдержанным. Во-вторых, тоталитарный режим является открыто автократическим, а всякое тщеславие умаляет неограниченную власть вождя.
Стойкость человека и бодрость его духа являются важными добродетелями всякого коллективистического общества. Особую ценность эти достоинства приобретают в тоталитарном обществе, постоянно переживающем трудности, готовящемся к войне или ведущем ее. Слабость и уныние осуждаются в нем без всякого снисхождения.
В отличие от Средних веков тоталитарное общество придает гораздо меньшее значение тем проступкам, которые можно отнести к уровню повседневного, бытового общения людей и которые не несут в себе особого социального смысла. Такие старые Г., как жадность и чревоугодие, не имеют в этом обществе почвы для своего сколь-нибудь широкого распространения. Прелюбодеяние осуждается, и партийные чиновники постоянно заняты разбором такого рода проступков, но оно трактуется с известной долей иронии.
В отличие от четкой иерархии Г. коллективистического общества иерархия праведных деяний его индивидов гораздо менее определенна. Ее вершиной, несомненно, является неукоснительное следование господствующей идеологии, решительная борьба за претворение в жизнь ее принципов. Однако никакого «кодекса» праведных деяний и упорядочения их по степени похвальности нет. В частности, из восьми средневековых деяний милосердия (посещение больных и заключенных, подаяние нищим, погребение умерших и т.д.) ни одно не считалось лучшим или худшим, чем другие; требования, входившие в т.н. моральный кодекс строителя коммунизма («человек человеку — друг, товарищ и брат» и т.п.) также не составляли к.-л. ясной иерархии. Более тщательная проработанность иерархии Г., чем праведных деяний, говорит о том, что коллективистическое общество больше рассчитывает на страх своих индивидов, чем на их энтузиазм (см.: Индивидуалистическое общество и коллективистическое общество, Тоталитаризм, Этика).
Гуревич А.Я. Проблемы средневековой народной культуры. М., 1981; Зиновьев А.А. Коммунизм как реальность. Кризис коммунизма. М., 1994; Ивин А.А. Введение в философию истории. М., 1997; Апресян Р.Г., Гусейнов А.А. Этика. М., 1998.
А.А. Ивин
ГРОФ (Groff) Станислав Ежи (р. 1931) — психолог, антрополог, ученый-экспериментатор, философ, один из наиболее видных представителей трансперсональной психологии и основателей Международной трансперсональной ассоциации. Начал свою карьеру в Чехословакии в качестве психиатра-клинициста. Изучал влияние ЛСД на течение психических болезней, возникающие при приеме ЛСД измененные состояния сознания. С 1967 продолжал исследования в США, в центре Эсален (Калифорния). Для достижения измененных состояний сознания после запрещения ЛСД использовал особую технику дыхания (т.н. холотропное дыхание). Считая, что в видениях, возникающих у испытуемых во время сеансов, обнаруживается связь с опытом рождения (т.н. пренатальные матрицы) и с мифологией различных культур, с мистическими учениями и древними культами, полагал, что в это время реально происходит выход на уровень «космического сознания» (в отличие от Т. Лири, по мнению которого возникающие галлюцинации такого прямого отношения к действительности не имеют). Г. заявлял, что его исследования лежат в том же русле, что и квантово-релятивистская теория, голографическая модель мозга К. Прибрама, теория информации и систем, теория И. Пригожина и т.п. Призывал современных исследователей сознания отрешиться от концептуальных ограничений механистической науки, таких как абсолютизация существующих физических границ, локальность связей, линейность времени, представления о материи как субстрате сознания, противопоставляя этому концепцию единства всего живого на земле (считая при этом живым практически все сущее, включая растения и минералы) и всепроникающей мощи сознания, единого с этим живым. Так, по мнению Г., полученные во время психоделических сессий данные дают основания считать, что сознанию принципиально доступна связь со всем существующим на земле и за ее пределами в настоящем, прошлом и будущем, способность воспринимать события макро- и микрокосма или каким-то др. образом знать о них. Т.о., психика в учении Г. представляется не эпифеноменом материи, а явлением, соразмерным универсуму.
ГРЭМ (Graham) Билли (р. 1918) — амер. евангелист-проповедник. Окончил богословский колледж в Кливленде и Флоридский библейский ин-т (1940); в 1938 был рукоположен в сан баптистского пресвитера. Считается, что под влиянием проповедей Г. в веру «обратились» свыше 10 млн человек во многих странах мира. Его излюбленные темы — обличение духовной нищеты и безнравственности, царящих в современном обществе, прежде всего в США — «нации опустошенных людей», запугивание скорым концом света и неизбежностью мук ада, требующей безотлагательного обращения к Богу. Свой агрессивный эсхатологизм Г. подкрепляет ссылками на реальные демографические и экологические угрозы, вспышку наркомании, организованной преступности и терроризма, возможность применения средств массового уничтожения, которые он объясняет всеобщим засильем греха. Г. решительно выступает против любых радикальных социальных движений, добивающихся коренных перемен в обществе: «Спасение человечества... будет достигнуто не при помощи воспитания, политики, техники, военной силы или науки... Спасение общества будет осуществлено силами, высвобождаемыми при апокалиптическом возвращении Иисуса Христа». В частности, Г. осуждал тактику «прямых ненасильственных действий» М.Л. Кинга, противопоставляя ей смиренную молитву и упование на милость Божью. В последние десятилетия Г. делает акцент на проповеди мира и всеобщего братства. При всей своей социологической поверхностности моралистика Г. способствует мобилизации нравственного протеста против общественного зла. Г. наиболее яркий выразитель тенденции превращения религии в разновидность массовой коммерциализированной культуры, лишенной духовной глубины и драматизма.
Peace with God. New York, 1963; The Secret of Happiness. New York, 1963; World Aflame. New York, 1965; My Answers. New York, 1973.
Л.H. Митрохин
ГРЯЗНОВ Александр Феодосиевич (р. 1948) — специалист в области истории зап. философии, теории познания и философии языка. Окончил филос. факультет МГУ (1971). С 1971 работает на кафедре истории зарубежной философии филос. факультета МГУ. Доктор филос. наук (1991), проф. (1993). В 1980 и 1993 читал курсы лекций в Оксфордском и Калифорнийском унтах. Автор четырех книг, редактор-составитель нескольких сборников, автор многочисленных статей в различных словарях и энциклопедиях.
Как историк философии специализируется, во-первых, в вопросах истории британской филос. мысли 17—19 вв. (публикации о кембриджском платонизме, философии Дж. Беркли, Д. Юма, шотл. школе «здравого смысла», утилитаризме, «первом позитивизме», абсолютном идеализме и др.), основное внимание уделяя вопросам преемственности и взаимного влияния идей в рамках национальной филос. традиции; во-вторых, изучает эволюцию аналитической философии в 20 в. — преобладающего направления в англосаксонском мире. Выделяет классический этап аналитической философии, характеризующийся следованием определенным программам и общим теоретическим установкам, и новейший этап, для которого характерно широкое применение метода концептуального анализа в самых различных областях человеческой практики, а также сближение с иными филос. традициями.
В последние годы, помимо исследований в области истории философии, Г. занимается вопросом о роли языка в философии, вопросами выражения психических процессов (сознания, прежде всего) в языке науки и повседневного опыта, осмыслением новейших результатов когнитивной науки и оценкой стратегий искусственного интеллекта.
Участвует в издании филос. первоисточников в качестве редактора-составителя, автора вступительных статей и комментариев (см. издания текстов Беркли, Юма, Т. Рида, Дж.Э. Мура, Б. Рассела, А.Н. Уайтхеда, Л. Витгенштейна, Дж. Марголиса, П. Уинча, Д. Пассмора и др.).
Философия шотландской школы. М., 1979; Эволюция философских взглядов Л. Витгенштейна. М., 1985; Язык и деятельность. М., 1991; Разумный скептицизм в жизни и философии // Вступ. ст. к: Юм Дэвид. Соч.: В 2т. М., 1996; Феномен аналитической философии в западной культуре XX столетия // Вопросы философии. 1996. № 4; Проблема ментальных понятий в западной философии психологии // Психологический журнал. 1996. Т. 17. № 4; Философия анализа // История философии. Запад — Россия — Восток. М., 1999. Книга IV; У истоков метаэтики // Вступ. ст. (совм. с Л.В. Коноваловой) к: Мур Д.Э. Природа моральной философии. М., 1999; Беспокойный ум // Вступ. ст. к: Рассел Б. Человеческое познание. М., 1999.
ГУА — графико-числовые символы восьми триграмм (ба гуа) и 64 гексаграмм (люшисы гуа) системы конфуцианского трактата «И цзин». Г. построены на основе двух типов черт: целой, или в числовом значении «нечетной» —, и прерванной, или «четной», — —. Триграммы состоят из трех, гексаграммы — из шести черт во всех возможных сочетаниях целой и прерванной типов черт. Г. символизируют три уровня, соответствующих космическим уровням Неба, Центра и Земли (в гексаграммах эти уровни удвоены; в отсчете снизу начальная и вторая — Земля, третья и четвертая — Центр, пятая и верхняя — Небо). Комментарии к трактату «И цзин» приписывают создание Г. Небу, мифическому первопредку Фуси и «совершенномудрым людям» (шэн жэнь) древности.
Триграммы служат генетической матрицей спирали 64 гексаграмм. Известны два плоскостных варианта расположения триграмм: вариант Фуси и вариант Вэнь-вана (основателя династии Чжоу [11—3 вв. до н.э.]). Однако, вероятнее всего, они имели объемное построение, изоморфное архетипу у син. Системы триграмм копируют порядок вселенских ритмов ян и инь (см.: Инь—ян) и развертывают их в спираль 64 гексаграмм, задающую единый генетический код всему телесному, духовному и идеально-мыслительному составу Поднебесной. Г. имеют имена, кроме того, гексаграммы в целом и каждая черта в отдельности сопровождаются мантическими афоризмами. Над всем этим надстраиваются комментарии, которые дают начало различным филос. учениям.
Щуцкий IO.K. Китайская классическая «Книга перемен». М., I960 (1993); Кобзев А.И. Китайская книга книг // Там же; Лукьянов А.Е. Дао «Книги перемен». М., 1993.
ГУБИН Валерий Дмитриевич (р. 1940) — специалист в области истории философии. Окончил филос. факультет МГУ (1964) и аспирантуру кафедры философии Московского ин-та народного хозяйства им. Г.В. Плеханова (1969). Работал на кафедре философии Рижского ин-та инженеров гражданской авиации, на кафедре философии Российского ун-та дружбы народов. В настоящее время — зав. кафедрой истории зарубежной философии, декан филос. факультета Российского государственного гуманитарного ун-та. Доктор филос. наук (1988), проф. (1990). Автор шести книг. Научные труды посвящены исследованию проблемы творчества в истории филос. мысли, проблемам онтологии в европейской философии 20 в. и филос. антропологии.
Критика современных буржуазных теорий творчества. Харьков, 1981; Культура и творческая деятельность. М., 1987; Проблема человека в современной философии. М., 1990; Человек и его бытие в природе, культуре и истории. М., 1992; Философия: Учебник для вузов (общая ред. и автор ряда глав). М., 1997; Онтология. Проблема бытия в современной европейской философии. М., 1998; Введение в философию: Учебное пособие. М., 1999; Философская антропология. СПб., 2000 (в соавт.).
ГУМАНИЗМ (лат. humanus — человечный) — система мировоззрения, основу которого составляет защита достоинства и самоценности личности, ее свободы и права на счастье. Истоки современного Г. восходят к эпохе Возрождения (15—16 вв.), когда в Италии, азатем в Германии, Голландии, Франции и Англии возникает широкое и многоликое движение против духовного деспотизма церкви, опутавшей жизнь человека системой жестких регламентаций, против ее аскетической и циничной морали. Социальную подоплеку Г. составляла борьба «третьего сословия» (буржуазии, крестьянства, ремесленников, городского плебса) против господствующей феодальной аристократии и духовенства. В противовес церковному требованию посвятить земную жизнь искуплению своих грехов, гуманисты провозгласили человека венцом мироздания, утверждали его право на земное счастье, на «естественное» стремление к наслаждению и способность к нравственному самосовершенствованию как духовно свободной личности. Позиции Г. отстаивали величайшие представители европейской культуры: Ф. Петрарка, Л. Валла, Дж. Пико делла Мирандола, Данте, Дж. Боккаччо, Леонардо да Винчи, Микеланджело. Дж. Бруно, Г. Галилей, Н. Коперник, Ф. Рабле, М. Монтень, Т. Мор, У. Шекспир, Ф. Бэкон, М. Сервантес, Эразм Роттердамский и многие др. Борьба против католицизма как священной санкции сословного феодализма достигает своего пика в движении Реформации (16 в.), принявшем массовый характер, и далее — в эпоху Просвещения, когда закладывались принципиальные черты европейской техногенной («фаустовой») цивилизации с ее оптимистическим культом разума, науки, свободной личности, индивидуализма и предпринимательской инициативы.
В традиционном Г. можно различить два основных течения. Буржуазный Г. исходит из священного характера частной собственности, которая только и может гарантировать свободное развитие «естественной природы» человека через накопление личного богатства. Г., выражающий мироощущение пролетариата, условием освобождения человека объявляет имущественное равенство или даже ликвидацию частной собственности. Эту программу защищали утопические социалисты (Мор, Т. Кампанелла, впоследствии Р. Оуэн, К.А. де Сен-Симон, Ш. Фурье), считавшие труд на благо всего общества не только главной обязанностью, но и источником наслаждения и счастья людей. Нередко делались и попытки достичь идеала равенства насильственным путем (гуситское движение в Чехии, Крестьянская война в Германии и т.п.). Сочетание идеала материального и духовного благополучия народа, гармонии «ума и сердца» с идеей коренного преобразования общественного строя характерно для рус. революционных демократов сер. 19 в. (В.Г. Белинский, Н.А. Добролюбов, Н.Г. Чернышевский, А.И. Герцен) и народников 1870-х гг.
Глубокие катаклизмы 20 в. (истребительные войны, тирания тоталитарных режимов, обострение глобальных проблем) поставили под сомнение ключевые установки европейской цивилизации, показав, что сам по себе научно-технический прогресс не только не обеспечивает гуманистического хода истории, но и неизбежно покушается на будущее, поскольку человек все более отчуждается от общества, превращается в «одномерное существо», в легко манипулируемого робота, в «винтик» огромной социальной машины. Происходит как бы возврат к ситуации эпохи Возрождения. В русле гуманистического движения возникают различные программы «человеческих отношений» (human relations), «генома человека», все активнее заявляют о себе движения «зеленых», требования гуманизировать культуру, науку, образование, политику, повысить качество жизни, дополнить научно-техническую революцию революцией моральной, яснее ставить и решать смысложизненные, экзистенциальные проблемы человеческого бытия. Все эти сдвиги наглядно проявляются в возрастающем влиянии на все сферы культуры антисциентистских, иррационалистических и даже мистических концепций, включая и филос. системы, ориентирующиеся на вненаучное знание, на воспроизведение внутреннего личностного мира человека (экзистенциализм, персонализм, философия жизни, сюрреализм, дадаизм, «театр абсурда» и т.п.). Поскольку глобальные проблемы носят универсальный характер, то успешная реализация идеалов Г. невозможна без международного сотрудничества различных регионов, стран и сообществ.
Гуманистический манифест II // Здравый смысл. Журнал скептиков, оптимистов и гуманистов. 1997. № 3.
ГУНЫ (санскр. guna — «нити», «пряди», «свойства») — одно из основополагающих понятий философии санкхьи, практически непереводимое на европейские языки. Три Г. — саттва, раджас и тамас — это ноуменальные, «атомарные» (несводимые к др.) состояния сущего, проявляющие себя в трех основных эмоциональных состояних — радости, страдании и безразличии, коим на онтологическом срезе соответствуют начала «освещения», «активности» и «препятствия». На уровне их «внутренних отношений» они непрерывно подавляют и в то же время опираются друг на друга, порождают и «спариваются» друг с другом. Первоматерия Пракрити — модус равновесия трех Г., охватывающих все, кроме духовного, начала Пуруши. В индуистской формуле божественного триединства (три-мурти) Вишну олицетворяет действие саттвы, Брахма — раджаса, Шива — тамаса. Модель трех Г. оказала заметное влияние на воззренческую систему «Махабхараты», а затем Пуран и других религиозных текстов.
ГУСЕЙНОВ Абдусалам Абдулкеримович (р. 1939) — специалист по этике и социальной философии. Доктор филос. наук, проф., академик РАН (2003), действительный член ряда общественных академий. Род. в с. Алкадар (Дагестан). Окончил филос. факультет МГУ (1961) и аспирантуру этого же факультета (1964). В 1965—1987 преподавал философию и этику в МГУ; там же защитил докторскую диссертацию «Социальная природа нравственности» (1977). С 1987 — зав. сектором этики Ин-та философии РАН, затем руководитель Центра этических исследований, зав. отделом, заместитель директора Ин-та философии РАН. Г. сформулировал гипотезу о стадиальном происхождении нравственности, взяв за критерий обособление индивида от родоплеменной общности в качестве самодеятельной личности. Первым в отечественной философии в нач. 1970-х гг. исследовал золотое правило нравственности как наиболее точное выражение специфики моральной регуляции, способствовал его популяризации в обществе. Исходя из единства теоретического содержания и нормативных целей этики, Г. предложил систематизацию историко-этического процесса, в которой антич. этика предстает по преимуществу как учение о добродетелях, средневековая этика — как учение о благах, а этика Нового времени представляет собой различные опыты теоретического синтеза двух фундаментальных характеристик морали: произвольности и общезначимости. В кон. 1980-х гг. Г. положил начало новому направлению исследовательской работы — этике ненасилия, показал, что насилие и ненасилие следует рассматривать не только как альтернативные варианты, но и как исторически последовательные стадии в борьбе за социальную справедливость; интерпретировал ненасилие как такую конкретизацию принципа любви, которая блокирует возможности его морализирующей фальсификации. Награжден дипломом ЮНЕСКО (1996) с вручением медали Махатмы Ганди «За выдающийся вклад в развитие толерантности и ненасилия». Г. предложил оригинальную интерпретацию важнейших этико-норматив-ных программ как различных версий решений одной и той же проблемы единства добродетели и счастья, конкретизировал понятие моральной демагогии.
Проблема происхождения нравственности (на материале развития института кровной мести) // Философские науки 1964. № 3; Золотое правило нравственности // Вестник МГУ. Сер. Философия. 1972. № 4; Начальный этап античной этики // Там же. 1973. № 4; Социальная природа нравственности. М., 1974; Отношение к природе как нравственная проблема // Философские науки. 1975. № 5; Золотое правило нравственности. М., 1979(1982, 1988; пер. наболи, исп., нем., словац.); Моральность личности: характер детерминации // Моральный выбор. М., 1980; Предмет этики // Марксистская этика. М., 1980; Долг и склонности // Вопросы философии. 1981. № 10; Этика Аристотеля. М., 1984; Этика и мораль // Философские науки. 1984. № 5; Введение в этику. М., 1985; Мораль // Общественное сознание и его формы. М., 1986; Этика Демокрита // Вестник МГУ. Сер. Философия. 1986. № 2; Краткая история этики (в соавт. с Г. Иррлитцем). М., 1987 (пер. на кит, серб, яз.); Мораль и насилие // Вопросы философии. 1990. № 5; Этика ненасилия // Вопросы философии. 1992. № 3; Благоговение перед жизнью: евангелие от Швейцера (Послесловие) // Швейцер А. Благоговение перед жизнью. М., 1992; Понятия насилия и ненасилия // Вопросы философии. 1994. № 6; Учение Л.Н. Толстого о непротивлении злу насилием // Свободная мысль. 1994. № 6; Великие моралисты. М., 1995; Язык и совесть. М., 1996; Моральная демагогия как форма апологии насилия // Вопросы философии. 1995. № 5; Мораль и разум // Научные и вненаучные формы знания. М., 1996; Мораль и цивилизация (От этики добродетелей к институциональной этике) // Философия культуры — 97. Самара, 1997; Вера, бог и ненасилие в учении Льва Толстого // Свободная мысль. 1997. № 7; О философах и профессорах философии // Вопросы философии. 1998. № 3; Этика: Учебник для нефилософских факультетов университетов. М., 1998 (в соавт. с Р.Г. Апресяном); Этика и идея глобального общества // Российская цивилизация. Этнокультурные и духовные аспекты. М., 1998; Этика: Учебник для философских факультетов. М., 1999 (отв. ред.); Марксизм и этика // Карл Маркс и современная философия. М., 1999; Понятие насилия // Философия, наука, цивилизация. М., 1999; Философия как этика (Опыт интерпретации Ницше) // Фридрих Ницше и философия в России. СПб., 1999; Свобода воли и ответственность // История философии. М., 2001; Сослагательное наклонение морали // Вопросы философии. 2001. № 5; Die neue Stellung der Wissenschaft: ethische Aspekte // Zeitschrift Wissenschaftsforschung. Graz, 1989; Zur Geschichle und aktuellen Situation der Ethik in der Sowjetunion // Studies in Soviet Thought. 1991. Bd 42; Die Idee des Absoluten als Bedingung der MOglichkeit von Moral // Der Mensch und seine Frage nach dem Absoluten. Munchen, 1994; Education for Democracy in Russia // Can Democracy be Taucht? Bloomington (Indiana). 1996.
ГУССЕРЛb (Husserl) Эдмунд (1859-1938) — нем. философ, основатель феноменологии. Род. в еврейской семье, жившей в Просснице (ныне Простеёв, Чешская Республика). С 1876 по 1878 изучал астрономию, математику, физику в Лейпцигском ун-те, затем в Берлине — под руководством К. Вейерштрасса и в Вене в 1881—1882. Большую роль в филос. судьбе Г. сыграл Т. Массарик (позднее — первый президент Чехословакии), под влиянием которого Г. стал посещать лекции Ф. Брентано в Вене (1884—1886), что определило его поворот от математики к философии. Под руководством ученика Брентано К. Штумпфа Г. подготовил и защитил диссертацию «О понятии числа. Психологический анализ». Круг влияний, которые испытал Г. в разное время, весьма широк: Р. Декарт, Дж. Локк, Г.В. Лейбниц, Д. Юм, И. Кант, Б. Болъцано, В. Дильтеи, П. Наторп и др. Преподавал в ун-тах Галле (1887— 1901), Геттингена (1901 — 1916) и Фрайбурга (1916-1928). С приходом к власти национал-социалистов Г. оказался в определенной изоляции. После смерти Г. его архив, насчитывающий 40 000 страниц рукописей, написанных стенографическим способом, был тайно переправлен в Бельгию.
Первая крупная работа Г. «Философия арифметики» (1891), в которой была сделана попытка (в период полемики с психологистами критически оцененная самим Г.) психологического обоснования основных математических понятий. На рубеже веков основной интерес Г. сосредоточился на проблеме «чистой логики», в результате чего появилась его первая собственно феноменологическая работа — «Логические исследования» (Logische Untersuchungen. 1900—1901. Bd I—II; рус. пер.: Логические исследования. Пролегомены к чистой логике. СПб., 1909. Ч. 1; Логические исследования. Т. П. Ч. 1. Исследования по феноменологии и теории познания. М., 2001). Она положила начало феноменологии как филос. направлению. Центральная тема т. I — наука как теория, различие теоретических и эмпирических наук. По Г., в основе объективности научного знания лежит логическая связь идей, образующая единство истин науки как единство значений. Эта связь в корне отличается от психологических связей переживаний в познании и от связей вещей (предметов в самом широком смысле), составляющих предметную область науки. Первое различие раскрывается при обсуждении вопроса о сущности логики как теоретической дисциплины, независимой от психологии, и в критике психологизма — различного рода попыток представить логические связи как частный случай психологических, что ведет, по Г., к скептицизму и релятивизму. Второе различие связано с постановкой проблемы истины и выявлением чисто логических условий возможности познания. Истина как идеальное единство значений, усматриваемое в фактах, не исчезает вместе с фактами. Совокупность значений (смыслов) неисчерпаема, это «царство истин», в котором может быть зафиксирована любая определенность вещей, любое предметное единство. При этом истины не изобретаются, но открываются, и систематика науки коренится в систематике вещей. Задача «чистой логики» — выявить условия, при которых связи значений образуют теорию как единство объяснения определенной предметной области, т.е. выявить условия возможности теории как таковой. В т. 11 «Логических исследований» Г. ставит перед собой задачу связать проблемы «чистой логики» с проблемами теории познания, т.е. с описанием всеобщих структур сознания, которые лежат в основе постижения реальных и идеальных предметов, выявить структуру психического акта как такового и определить специфику актов познания. Феноменология, по Г., не теория, она беспредпосылочна и следует логике проясняемых понятий. В ее сфере существование внешнего мира — метафизический вопрос, а направление исследований — «противоположно естественному»: оно нацелено не на предметы, которые в наивной установке полагаются существующими, а на акты в их смысловом содержании (значении), которое необходимо извлечь из психологической и грамматической оболочки высказываний. Значение отделяется от материально-вещественного бытия знака, от образа представления или фантазии и, главное, от предмета: необходимо различать то, о чем говорится, и то, что говорится. При описании сознания как акта основным является различие интенции значения и осуществления (наполнения) значения (если предмет дан в созерцании). Значение нереально, его статус аналогичен статусу идеальных, общих предметов. Г. подвергает критике как учения, гипостазирующие общее (платонизм), так и эмпирические теории абстракций (Локк, Дж. Беркли, Юм), показывая, что акт усмотрения общего всегда основан на акте восприятия, но интенция общего радикально отличается от интенции индивидуального. Соответственно различию значения и предмета выделяются две ветви «чистой логики»: теория предметов — учение о части и целом как о самостоятельных и несамостоятельных предметах и «чистая грамматика» — учение о самостоятельных и несамостоятельных значениях. Проблема интенциональности сознания — кульминация этой работы Г. В направленности сознания на предмет, в акте придания смысла дескриптивный анализ выделяет реальное и интенциональное содержание сознания. В первом выделяются интенциональные и неинтенциональные переживания, во втором — предмет (просто предмет и определенным образом интендированный предмет), качество акта (суждение, вопрос, желание и т.д.), материя (предметная отнесенность акта), сущность акта (единство качества и материи) и его полнота. Любой вид акта содержит в своей основе представление как объективирующий акт, который не зависит от того, реален ли его предмет или является вымышленным. В заключительном, шестом исследовании, которое, начиная со второго изд., выделяется в качестве 2-й части II т., рассматривается понятие познания как осуществления значения с определенной степенью полноты. Основная проблема — различие способов данности реального и идеального предметов. Истина описывается как полное тождество и совпадение значения, помысленного или зафиксированного в знаковой форме, и значения, осуществленного в созерцании. Очевидность в этом контексте оказывается переживанием такого совпадения. Соответственно, выделяются акты познания — сигнификация, созерцание (для реального предмета — восприятие, для идеального — категориальное созерцание, усмотрение общего) и адеквация. В «Логических исследованиях» еще не делается попытки представить феноменологию как «первую философию», вместе с тем проведенный в книге анализ сознания и познания оказал большое влияние на последующую эволюцию феноменологии.
К проблеме времени, которая стала для феноменологии одной из основных, Г. обратился в лекциях 1904/1905 (опубликованы только в 1928 М. Хайдеггером и Э. Штайн), в которых рассматривается иерархия внутреннего сознания времени и в качестве ее основы — самоконститутивный поток сознания как абсолютная субъективность.
Переворот в философии, который Г. провозглашает в своей программной статье «Философия как строгая наука» (Philosophic als Wissenschaft // Logos 1910— 1911. Bd I.; в рус. пер.: Логос. СПб., 1911. Кн. 1), основан прежде всего на выявлении непсихологически понятой субъективности. Первый шаг — это критика натурализма, для которого, по Г., или все существующее просто отождествляется с физической природой, или допускается существование причинно или функционально зависимого от физической природы психического. В «натурализировании» разума Г. увидел опасность не только для теории познания, но и для человеческой культуры в целом, ибо натурализм стремится сделать относительными как смысловые данности сознания, так и абсолютные идеалы и нормы. Релятивизму натурализма он противопоставляет методологию строгой науки о сознании, в основе которой лежит нетеоретическое требование направлять рефлексию на смыслообразующий поток сознания и дескриптивно выявлять смысловую данность переживания внутри конкретного потока-горизонта смыслов (значений). «Строгость» в учении о сознании подразумевает, во-первых, отказ от высказываний, в которых «просто», т.е. без рефлексии, нечто утверждается о существовании предметов в их пространственно-временных и причинных связях; во-вторых, отказ от высказываний относительно причинно-ассоциативных связей переживаний. Ни предметы, ни психологические состояния не перестают существовать от того, что при повороте к феноменологической установке причинность и функционализм лишаются статуса единственного метода изучения сознания. Г. вводит особые термины для обозначения процедур феноменологического метода, благодаря которым совершается переход от естественной установки к феноменологической: эпохе и феноменологическая редукция есть выдвижение на первый план смысловой связи сознания и мира и просмотр сквозь нее всех многообразных отношений человека и мира. В «естественной установке» наивная вера в существование предметов есть лишь фон для опознавательно-целевых ориентаций. Для «наивного» человека (выражение Г.) тип связи между предметами сливается с типом связи между предметами и сознанием. Феноменологическая установка отстраняется от причинно-функциональной взаимозависимости сознания и предметного мира. Лозунг «К самим вещам!» — это требование удерживать внимание на смысловой направленности сознания к предметам, в которой предметы раскрывают свой смысл без отсылки к природным или рукотворным связям с др. предметами. В этой процедуре нет ничего сверхъестественного: достаточно, напр., направить внимание на дом как на архитектурное сооружение, несущее определенный культурно-исторический или социальный смысл, «заключив в скобки» дом как препятствие (или цель) и дом как результат деятельности строителей.
Др. направление феноменологической редукции (трансцендентальная редукция) — отказ от объективистского понимания психического: эмпирическое Я как «вещеобразный предмет» редуцируется к феноменологическому содержанию переживаний в единстве потока переживаний; при этом рефлексия — не наблюдение за сознанием «со стороны», но «оживление» сознания, превращение смыслообразующего потока из возможности в действительность. Смысловая связь реализуется в потоке феноменов, которые не содержат в себе различия между бытием и явлением: явление психического и есть его бытие. Предмет (вещь) является, однако само явление предмета не является, но переживается. Постижение смысловых связей Г. называет «созерцанием сущностей», причем сфера анализа сознания — изучение смысловых оттенков восприятия, памяти, фантазии, сомнения, актов воли и т.д. — сравнима по объему с естествознанием.
В попытке систематизации феноменологии в «Идеях I» (Ideen zu einer reinen Phanomenologie und phanomenologischen Philosophie. Erstes Buch, 1913) на первый план были выдвинуты понятие чистого сознания с его ноэтико-ноэматическими структурами и понятие чистого Я, необходимость которого оспаривалась в «Логических исследованиях». Последователи-критики (Хайдеггер, Ж.П. Сартр и др.) увидели в этом «гносеологизацию» феноменологии и превращение ее в идеалистическую систему. В то же время эта терминология, а также структура cogito — cogitatio — cogitatum оказались необходимыми для расширения сферы феноменологических исследований и постановки проблемы интерсубъективности в 1920-е гг. Интерсубъективность вначале осознается в качестве проблемы описания условий возможности смысловых связей индивидов как духовных сущностей-монад и в качестве исходного пункта проблемы объективного познания, которое достигается в интерсубъективном опыте психофизически и ментально независимых друг от друга субъектов. Другой выступает как исходный момент и как путеводная нить опыта чужого, т.е. того, что не принадлежит нашей собственной сфере. Этот подход реализовался в «Картезианских медитациях» (Cartesianische Meditationen und Pariser Vortrage. Husserliana. 1950. Bd I), в работе, которая возникла на основе «Парижских докладов», прочитанных Г. в Сорбонне в 1929. В работе «Кризис европейских наук и трансцендентальная феноменология» (Die Krisis der europaischen Wissenschaften und die transzendentale Phanomenologie. Husserliana. 1954. Bd VI) постановка этой проблемы принимает вид «парадокса человеческой субъективности», которая одновременно есть и конституирующий мир субъект, и существующий в мире объект, а затем расширяется до парадокса универсальной интерсубъективности, которая, трактуемая как человечество, включающее в свой мир «всю совокупность объективного», есть часть мира и в то же время конституирует весь мир. По Г., метод разрешения этих парадоксов — строгое, радикальное эпохе, исходная точка которого — конкретное человеческое Я. Систематически обращая к себе вопросы из своего конкретного мира-феномена, человеческое Я, которое дано первоначально как «смутная конкретность», открывает в себе трансцендентальное Я. Предпосылка интерсубъективности — конкретный мир-феномен, жизненный мир. Это мир «субъективно-соотносительного», мир-горизонт всех наших целей и устремлений, которые так или иначе реализуются в предметах; в нем наличествуют как вещи обыденного опыта, так и культурно-исторические реалии, не тождественные объектам научного анализа (хотя они могут быть ему подвергнуты), а также связи, не тождественные связям, устанавливаемым в научном исследовании. Жизненный мир можно рассматривать как в естественной, так и в феноменологической установке. В первом случае, по Г., мы (в т.ч. и ученые) просто погружены в него, во втором — осознаем его как пред-данный и соотнесенный с нашей субъективностью, непрерывно наделяющей значениями (смыслами) предметы и отношения мира жизни.
В эпоху бурного развития естествознания Г. ставит вопрос о кризисе европейских наук, который он связывает с забвением жизненного мира как смыслового фундамента науки: в мире науки (предметная область, теоретические методы и модели, эксперимент, техника) ученый проходит мимо своей субъектно-смысловой корреляции с предметами и направляет внимание на связи между последними. Наука, по Г., не должна дедуцировать свои положения из сферы обыденного опыта, но она с неизбежностью соприкасается с основным способом ориентации в жизненном мире — с восприятием, ибо восприятие — основа (фундирующий акт) образования абстракций и конечный пункт верификации или фальсификации теории. Главное, однако, состоит в том, что именно в жизненном мире субъективность ученого обретает опыт смыслоотнесенности к миру. В рефлексии этот опыт дает возможность устранять невыявленные, т.е. не соотнесенные с определенным способом смыслополагания, предпосылки. Для Г. кризис европейской культуры в целом состоит в объективизме, который затемнил истинный смысл рационализма, смысл «имманентной духовной истории Европы».
Философия Г. оказала большое влияние на формирование экзистенциализма, персонализма, феноменологической социологии (А. Шюц). Ее влияние испытали также неотомизм, структурализм и постструктурализм, некоторые школы в психологии, психиатрии, литературоведении, методологии науки. Среди непосредственных учеников Г. — Хайдеггер, Р. Ингарден, Э. Левинас, А. Копре, Я. Паточка, Г.Г. Шпет и др. В рус. философии рецепция идей Г. относится к нач. 20 в. Наиболее заметное влияние его идеи оказали на И.О. Лосского, Б. Яковенко, Шпета, А.Ф. Лосева.
Парижские доклады // Логос. 1992. № 2; Амстердамские доклады // Логос. 1992. № 3; Философия как строгая наука. Новочеркасск. 1994; Феноменология внутреннего сознания времени. М., 1994; Начало геометрии. Введение Ж. Деррида. М., 1996; Картезианские медитации. М., 2001; Идеи к чистой феноменологии и феноменологической философии. М., 1999; Логические исследования. М., 2001. Т II. Ч. 1; Husser-liana. Gesammelte Werke. Haag, 1950. Bd I-XXIX.
Яковенко Б.В. Философия Эд. Гуссерля // Новые идеи в философии. СПб., 1913. Сб. 3; Шпет Г.Г. Явление и смысл. Феноменология как основная наука и ее проблемы. М., 1914; Мотрошилова Н.В. Принципы и противоречия феноменологической философии. М., 1968; Молчанов В.И Априорное познание в феноменологии Гуссерля // Вопросы философии. 1978. № 10; Он же. Время и сознание. Критика феноменологической философии. М., 1988; Сартр Ж.П. Основная идея феноменологии Гуссерля: интенциональность // Проблемы онтологии в современной буржуазной философии. Рига, 1988; Молчанов В.И. Гуссерль и Хайдеггер: феномен, онтология, время // Проблемы сознания в современной западной философии. М., 1989; Гаиденко П. П. Научная рациональность и философский разум в интерпретации Э. Гуссерля // Вопросы философии. 1992. № 7; Молчанов В.И. Одиночество сознания и коммуникативность знака // Логос. 1997. № 9; Херрманн Ф.-В. фон. Понятие феноменологии у Хайдеггера и Гуссерля. Томск, 1997; Brand G. Welt, Ich und Zeit. Haag, 1955; Kern 1. Husserl und Kant. Haag, 1964; Held K. Lebendige Gegen-wart. Koln, 1968; Husserl. Expositions and Appraisals. Notre-Dame; London, 1977; Stroker E. Husserls transzendentale Phanomenologie. Frankfurt am Main. 1987; Bernet R.. Kern I., Marbach E. Edmund Husserl: Darstellung seines Denkens. Hamburg. 1989; The Cambridge Companion to Husserl. Cambridge, 1995; Gabel G.U. Husserl. Ein Verzeichms der Hochschulschnften aus westeuropaischen und nordamerikanischen Landern. 1912— 1990. Hurht, 1995.
В.И. Молчанов
ГХОШ Шри Ауробиндо (1872—1950) — философ, поэт, политический деятель, один из духовных лидеров неоиндуизма. Род. в Калькутте, в 1879—1893 по настоянию отца учился в Англии; в 1893—1905 — преподаватель фр. и англ. языков, затем директор колледжа в Бороде; в 1905—1910 — активист антиколониального движения Индии, один из лидеров радикального крыла в Индийском национальном конгрессе, разрабатывавший концепции политической независимости и самоуправления (сварадж и свадеши), с 1908 (дата ареста за участие в террористической деятельности) начинает активно интересоваться йогой; с 1910 прекращает политическую деятельность и до конца жизни проповедует свое новое духовное учение в Пондишери. В 1926 вместе с француженкой Миррой Ришар (позднее именовалась Матерью) основывает религиозную общину, активную до настоящего времени. Г. в свой «политический период» испытал самое значительное влияние идей С. Вивекананды в тесном общении с его ближайшими учениками. В «период отшельнический» Г. разработал новую, «динамическую» концепцию неоведанты, которую назвал интегральной ведантой, а также пурна-йогу («йога полноты»), призванную синтезировать йогические практики в соответствии с «научным мировоззрением». Абсолют в учении Г. сохраняет традиционное ведантистское именование сатчидананда («сущее-мышление-блаженство») и признаки Брахмана как Мирового сознания, «разлитого» во всем сущем, начиная с неорганических объектов и завершая сверхчеловеческими уровнями жизни. Однако отношения Мирового сознания и мира у Г. принципиально отличаются от шанкаровских и рассматриваются в терминах реальной инволюции и эволюции. Инволюция мыслится в некоторых отношениях сходно с нисхождением эманатов в неоплатонизме: они начинаются со «сверхразума», продолжаются «верховным разумом», а также различными измерениями «разума» (участвующего в «сверхразуме») в виде «интуитивного разума», «просветленного разума» и «высшего разума») и завершаются «душой» и материей как низшей манифестацией Мирового сознания. Эволюция мыслится как восхождение указанных уровней сущего к Абсолюту в обратном порядке, но это развитие, по Г., необратимое — в полном противоречии с традиционной индуистской, в т.ч. ведантийской космологией, согласно которой космические процессы, будучи безначальными, не могут иметь и конца. Необратимость эволюции у Г. — основание его неограниченного «космического оптимизма», веры в возможность достижения человеком сверхчеловеческих состояний, для чего и требуется новая «йога полноты», позволяющая ускорить эволюционный процесс. Конечный пункт этой йоги отличается от традиционно ведантийского: он мыслится как качественная трансформация жизни, а не как блаженство освобождения от нее (мокша). Мнение Тейяра де Шардена о сходстве его эволюционной концепции с гхошевской многими исследователями Г. считается справедливым. Практическая реализация идей Г., главная из которых — совершенствование человечества посредством «научной йоги» — стала осуществляться уже его ближайшими последователями, которые обустраивают ашрам в Путтучерри и до сих пор строят «город будущего» близ Пондишери — Ауровиль.
Sri Aurobindo Birth Centenary Library. Pondicheri, 1972— 1976. Vol. 1-30.
Костюченко B.C. Интегральная веданта (критический анализ философии Ауробиндо Гхоша). М., 1970; О Six Pillars: An Introduction to the Major Works of Sri Aurobindo / Ed. by R.A. McDermott. Chambersburg, Pa, 1974.
B.K. Шохин
ГЭЛБРЕЙТ (Galbraith) Джон Кеннет (р. 1908) — амер. экономист, публицист и общественный деятель, один из лидеров институционального направления в экономической теории. Род. в Канаде, образование получил в Торонтском и Калифорнийском ун-тах. Проф. Гарвардского и Принстонского ун-тов, президент Амер. экономической ассоциации (1972). В течение Второй мировой войны и послевоенного периода Г. занимал ряд постов в правительстве США.
В 1950—1970-х гг. Г. развивает комплексную институционально-социологическую концепцию, в которой соединяются анализ функционирования современной экономической системы и предпринимательских структур, идея технологического детерминизма, программа реформ. Наиболее оригинальными составляющими его позиции являются доктрины «общества потребления», «индустриальной системы», понятие «техноструктуры». Отталкиваясь от критики традиционной теории конкурентной экономики, восходящей к А. Смиту, Г. констатирует исчезновение свободного рынка и доминирование крупных корпораций — олигополии, которые обладают технологической и ценовой властью. По мнению Г., именно эволюция ин-та корпорации отражает становление новой «индустриальной системы», в которой решающее значение приобретает «техноструктура» — элита инженеров, экспертов, менеджеров. Переход власти к техноструктуре вызван изменениями в корпоративной стратегии: определяющую роль начинает играть не максимизация прибыли, а самосохранение техноструктуры, дальнейшее расширение ее влияния и рост корпорации. Концепция техноструктуры легла в основу альтернативной марксизму идеи Г. о конвергенции капитализма и социализма.
В известной кн. «Общество изобилия» (1958), получившей название «квазисоциалистической», Г. отмечает, что достигнутый в развитых странах технологический уровень позволяет говорить о явлении материального изобилия. Вместе с тем нерешенной остается проблема распределения, ощущается недостаток общественных благ, инвестиций в образование. Г. высказывается за соблюдение равновесия между частным и общественным потреблением. Дальнейшую эволюцию взглядов Г. отражает работа «Экономические теории и цели общества» (1973, рус. пер. 1976). Фиксируя противоречие между корпоративным и рыночным секторами экономики США, Г. высказывается за социально-экономические реформы. В комплекс мер его программы «нового социализма» входит освобождение от культа потребления, «раскрепощение» гос-ва, зависимого от власти техноструктуры, решение экологических и др. проблем.
Новое индустриальное общество. М., 1969; Жизнь в наше время. М., 1986; American Capitalism: The Concept of Countervailing Power. Boston, 1951; The Liberal Hour. London, 1960.
ДАВЫДОВ Юрий Николаевич (р. 1929) — специалист по социальной философии, западноевропейской философии, социологии искусства; доктор филос. наук, проф. Окончил исторический факультет Саратовского ун-та (1952), аспирантуру Ин-та философии АН СССР (1958). Работал в секторе истории философии того же ин-та. В тот же период (1956—1958) написал ряд статей, посвященных общим принципам историко-философского анализа и, в частности, «феноменологии духа» (одна из них была опубликована в качестве предисловия к т. 4 «Сочинений» Г.В.Ф. Гегеля). В 1959— 1962 работал старшим научным редактором изд-ва «Советская Энциклопедия» — участвовал в организации и выпуске первых томов пятитомной «Философской энциклопедии», где были опубликованы, в частности, и его статьи: «Вульгарный социологизм», «Иррационализм», «Монизм» и др. Параллельно преподавал на филос. факультете МГУ. Опубликовал цикл статей, посвященных критическому анализу неогегельянства. Завершением этого периода явилась кн. «Труд и свобода», которая была переведена на нем., ит. и др. языки и дала основание некоторым зап. авторам считать его одним из создателей русско-советской (полуофициальной) версии неомарксизма. В 1963—1965 работал зав. сектором философии Фундаментальной библиотеки по общественным наукам АН СССР. Руководил рядом научно-библиографических изданий по истории философии. Продолжал занятия в области социальной философии, начал работу в области социологии искусства, которая в 1960-е гг. только начинала возрождаться в стране. Первыми публикациями были статьи, посвященные социологической интерпретации антич. эстетики (Царь Эдип, Платон и Аристотель // Вопросы литературы. 1964. № 1), а также критическому анализу современной зап. теории социологии искусства (статья, посвященная Т. Адорно, которая вскоре переросла в серию статей о нем). В 1965—1970 заведовал сектором эстетики Ин-та истории Министерства культуры СССР, где получил возможность сосредоточиться на разработке собственной версии теории социологии искусства, представлявшей собой попытку перевести на более конкретный уровень ряд проблем, которые до того считались прерогативой эстетики и философии искусства. Этому кругу вопросов был посвящен цикл из трех монографий: «Искусство и элита» (1966), «Искусство как социологический феномен. К характеристике эстетико-политических взглядов Платона и Аристотеля» (1968), «Искусство и революция: Толстой и Блок, Маяковский и Эйзенштейн» (1967, книга вышла только на англ. и яп. языках), а также большое число статей. В процессе этого исследования разрабатывалась проблематика, относящаяся к области типологизации восприятия искусства в рамках различных общественных эпох и социальных страт. С 1970 работал в Ин-те социологии АН СССР (РАН). В настоящее время главный научный сотрудник, зав. сектором истории социологии и общей социологии. Д. перешел от эстетико-социологического анализа различных типов отношения к искусству и художественной культуре к более широкому — социально-философскому и теоретико-социологическому рассмотрению современного зап. сознания в целом. Этой тематике были посвящены кн.: «Эстетика нигилизма» (1975), «Критика социально-философских воззрений Франкфуртской школы» (1977, защищена в качестве докторской диссертации) и «Бегство от свободы» (1978). На передний план здесь выходит проблематика своеобразия современного зап. сознания, взятого в его эволюции и новейших тенденциях. В центре рассмотрения оказывается гедонистически-потребительский тип сознания, решительно противостоящий традиции, заложенной протестантизмом и его «хозяйственной этикой». В связи с этим Д. более углубленно занялся проблематикой социологии культуры вообще и социологии современной зап. культуры в частности, что нашло отражение в двух коллективных монографиях: «Неомарксизм и проблема социологии культуры» (М., 1980) и «Социология контркультуры: инфантилизм как тип миросозерцания и социальная болезнь» (М., 1980). Начиная с 1980 Д. специально занимался историей социальной философии и теоретической социологии, в особенности социологией М. Вебера. В русле этой работы находится его авторское, составительское и редакторское участие в издании словаря, посвященного зап. социологии, несколько коллективных монографий, в т.ч. «Буржуазная социология на исходе XX века» (1986), а также издание (совместно с П.П. Гайденко) кн. «История и рациональность. Социология Макса Вебера и веберовский ренессанс» (1991). Издана монография «Макс Вебер и современная теоретическая социология. Актуальные проблемы веберовского социологического учения» (М., 1998). В этот же период им вместе с небольшим коллективом соавторов были изданы книги, посвященные судьбам диалектики в зап. философии и социологии 20 в. Д. известен также своими литературно-критическими и публицистическими работами. Им опубликованы две серии статей — о тоталитаризме и о судьбах трудовой этики в посттоталитарной России (жур. «Наука и жизнь», «Вопросы философии», «Диалог» и др.). Проблемам трудовой этики посвящена и статья в «Вопросах философии» (1994. № 2) «Вебер и Булгаков (христианская аскеза и трудовая этика)». В последние годы его основная тема: новый рус. капитализм как проблема теоретической социологии. Д. является ответственным редактором, составителем и автором основных глав фундаментальной «Истории теоретической социологии» (1997—2000. Т. 1—4).
ДАММИТ (Dummett) Майкл Энтони Эрдли (р. 1925) — англ. аналитический философ и логик. Проф. логики Оксфордского ун-та. Наибольшее влияние на формирование взглядов Д. оказали филос. идеи Г. Фреге и позднего Л. Витгенштейна, интуиционистская философия математики и неопрагматизм У. Куайна. Философия языка не только преимущественная область исследований Д. — именно ей он приписывает роль интегрирующего центра, благодаря которому философия может стать последовательным и коллективным систематическим исследованием. Только изучив язык, мы можем познать мир, и только через анализ языка мы можем анализировать мышление. В двух крупных работах «Фреге» (1973) и «Интерпретация философии Фреге» (1981) Д. критически перерабатывает теорию значения Фреге. Вслед за Витгенштейном Д. подчеркивает, что язык служит не только для выражения мысли, это прежде всего социальное явление, и его главная функция — коммуникативная. Центральную задачу философии языка Д. видит в создании систематической теории значения, понимая под этим теорию, содержащую принципы, в которых в явном виде формулируется имеющееся у нас неявное и обнаруживающееся в практике знание используемого нами языка. Такая теория должна быть теорией о том, что значит понимать язык, однако Д. решительно отвергает ту т.зр., что понимать предложение значит знать условия его истинности. Необходимо отказаться от принципа двузначности, согласно которому каждое предложение является или истинным, или ложным совершенно независимо от нашего знания о мире. На этой позиции Д. несомненно сказывается влияние интуиционистской философии математики, которая составляет важную тему в исследованиях Д. Исходя из того, что если высказывание истинно, то всегда есть нечто, благодаря чему оно истинно, Д. предлагает определять как истинные или ложные только «эффективно разрешимые» высказывания, т.е. высказывания, которые мы можем верифицировать. Верифицируемость высказывания означает, что у нас есть возможность за конечное время оказаться в ситуации, когда это высказывание оправданно утверждать или отрицать. На основе этих семантических идей Д. выстраивает свои доводы против реализма.
Общение и конвенциональность // Философия. Логика. Язык. М., 1987; Frege: The Philosophy of Language. London, 1973; Elements of Intuitionism. Oxford, 1977; Truth and Other Enigmas. London, 1978; The Interpretation of Frege's Philosophy. London, 1981; The Logical Basic of Metaphysics. London, 1991.
Грязнов А.Ф. Язык и деятельность. Критический анализ витгенштейнианства. М., 1991.
ДАНИЕЛЮ (Danielou) Жан (1905-1974) — теолог, специалист в области патристики, философ, историк христианской культуры, кардинал и епископ католической церкви. Пользовался большим влиянием и авторитетом в среде нерелигиозной интеллигенции и молодежи. Уже в первом опубликованном труде «Влияние Храма, или Присутствие Бога» (1942) обнаружил черты, характерные для его творчества в целом: любовь к созерцанию, к теологии символов, к экзегетическим методам отцов церкви. Его перевод «Жизни Моисея» Григория Нисского стал первым томом серии «Христианские источники», Григорию Нисскому он посвятил также докторскую диссертацию «Платонизм и мистическое богословие. Духовное учение Григория Нисского» (1944) и ряд статей, объединенных в сб. «Бытие и время у Григория Нисского» (1970).
Фундаментальный труд Д. «История христианских учений до Никейского Собора» (1. Теология иудео-христианства (1950), 2. Евангельская весть и эллинская культура II и III веков (1960), 3. Происхождение латинского христианства (1978) — не просто традиционное изложение истории догматики, но очерк христианской культуры, которая создавалась, многое заимствуя из окружающих нехристианских культур. Заимствованные элементы очищались и усваивались невзирая на то, что при этом возникали побочные элементы — ереси. Развивая свой духовный поиск, Д. пытался прийти к синтезу и выявить правильное духовное отношение к нехристианским культурам и цивилизациям, он придавал большое значение экуменизму.
С большой проницательностью Д. почувствовал наступление кризиса веры, который стал все сильнее проявляться в церкви («Смущающая истина», 1961). Он прилагал усилия, чтобы выявить интеллектуальное «двурушничество» эпохи, разобщение между религией и верой, потерю чувства священного. В период своей борьбы с секуляризацией Д., один из самых ярких реформаторов, создал книги: «Молитва как политическая проблема» (1965), «Будущее религии» (1968), «Христианство — религия для масс или для элиты?» (1968), «Непреходящая вера и сегодняшний человек» (1968), «Новые тесты» (1970), «Культура, преданная своими» (1972).
Богословие иудеохристианства. Новый взгляд на христианские истоки. Израиль по замыслу Бога. Христианское миссионерство // Символ. 1983. № 9; Христос — центр истории // Символ. 1983. № 10; Христианское понимание истории. Эсхатологические чаяния // Символ. 1986. № 16; Бог и мы // Символ. 1999. №40.
ДАНИЛЕВСКИЙ Николай Яковлевич (1822— 1885) — философ, идеолог панславизма, публицист, естествоиспытатель. Создатель теории культурно-исторических типов — первого варианта теории локальных цивилизаций, предшественник О. Шпенглера и А. Тойнби.
В 1843—1847 учился на физико-математическом факультете Петербургского ун-та. С 1845 посещал кружок М.В. Буташевича-Петрашевского; в 1848 арестован по делу Петрашевского и летом 1850 направлен в административную ссылку. Позднее участвовал в работе десяти научно-практических экспедиций.
Творчество Д. включает работы по ботанике, зоологии, этнографии, экономике, статистике, а также публицистику. Наиболее крупные труды: книги «Россия и Европа. Взгляд на культурные и политические отношения славянского мира к германо-романскому» и «Дарвинизм. Критическое исследование». Критика Д. учения Ч. Дарвина основывалась на материале биологии и на аргументации философско-телеологического характера.
В кн. «Россия и Европа» излагалось учение о взаимоотношениях славянского и германо-романского миров, опиравшееся на оригинальный теоретический фундамент — философско-историческую доктрину, получившую в научной литературе наименование «теория культурно-исторических типов». Предпосылками теории культурно-исторических типов являются отказ от западнической ориентации в области социальной философии, интерес к славянофильству и, одновременно, указание на недостаточность его научно-теоретической базы; органицистский натурализм, т.е. отождествление социального и органического образований, а также специфическая теория природы — признание определяющими в организме его собственных, а не общего эволюционного закона.
Вопреки широко распространенному представлению об истории как об эволюционно-стадиальном движении единого человечества Д. изобразил историю в виде совокупности «биографий» отдельных культурно-исторических типов (цивилизаций).
По Д., в общем плане культурно-исторический тип состоит из идеальной формы и органической материи. В качестве специфической основы культурно-исторического типа выступают самобытные начала, проявляющиеся в сфере народности и не передающиеся др. культурно-историческим типам.
Поскольку культурно-исторический тип — органическое образование, его эволюция заключается в прохождении фаз жизненного цикла от рождения до старости и смерти. Одновременно осуществляется и культурная эволюция в направлении от первоначального этнофафического состояния к государственному и цивилизованному.
Всего в истории Д. насчитывал 10 культурно-исторических типов, всесторонне им анализировались только два из них — германо-романский и славянский. Историческую миссию России Д. видел в содействии развитию славянского культурно-исторического типа.
Публикация «России и Европы» вызвала длительную полемику, в которой сторонниками Д. выступили Н.Н. Страхов, К.Н. Леонтьев, К.Н. Бестужев-Рюмин, а критиками — B.C. Соловьев, Н.К. Михайловский, Н.И. Кареев и др.
Дарвинизм. Критическое исследование. СПб., 1885—1889. Т. 1—2; Сборник политических и экономических статей. СПб., 1890; Россия и Европа. Взгляд на культурные и политические отношения славянского мира к германо-романскому. СПб., 1995.
Голосенко И.А. Н.Я. Данилевский // Социологическая мысль в России. Л., 1978; Бажов СИ. Философия истории Н.Я. Данилевского. М., 1997.
С.И. Бажов
ДАО — универсальный символ кит. культуры. Вероятно, термин «Д.» впервые введен в предфилософский и филос. язык анонимными «совершенномудрыми людьми» (шэн жэнь), непосредственными предшественниками философов (цзы). Д. — ключевая гносеологическая, онтологическая и психологическая категория китайской философии. Соответственно диадическому принципу формирования единое Д. внутренне удваивается на Д.-дэ (=ян—инь). Вместе со своими противоположностями Д. образует триаду и т.о. выстраивает основную смыслообразующую модель, налагаемую на физическую, духовную и идеальную области природно-социального космоса, и создает условия филос. суждения о нем.
По учению «И цзин» («Книга перемен») Д. генерируется вселенскими энергетическими ритмами инь и ян, трансформируется в добро (шань) и завершается природой/натурой (син) человека и вещи. Умственный взор усматривает в этой трехступенчатой генерации принципы человеколюбия (жэнь) и знания (чжи). В конфуцианстве Д. взращивается на основе человеческих отношений. Согласно Конфуцию, субъект возделывания Д. — «благородный муж» (цзюньцзы), почва — семья в масштабах всей Поднебесной, семя — нормы почитания старших и любви к младшим, древо Д. — человеколюбие, плоды — система нравственных категорий, несущих образец гармонизации общества. Даосизм учит о космических истоках Д. У Лао-цзы Д. — это младенец (цзы), рожденный во вселенской пустоте в результате ее спонтанной спирально-вихревой возгонки, возгорания и затухания. Д.-младенец выступает энергетическим (цзин) первоначалом вещей, он озвучивает гармонию и вызывает последовательность актов познавательной рефлексии, в результате чего постигается постоянство (норма гармонии) и достигается разумное просветление. Д.-младенец есть переходная между метафизическим небытием и физическим бытием сущность, соединяющая Д.-миф и Д.-логос.
Филос. Д. диалектически развертывается в объеме архетипа у син культуры Д. При этом каждое из учений — ицзиновское, даоское и конфуцианское — задает свой алгоритм спиральной траектории Д. и направляет филос. Д. на реставрацию гармонии культуры Д. Вследствие этого др.-кит. философию в целом можно называть философией Д. Др. школы кит. философии либо восходят в интерпретации Д. к трем названным учениям, либо модифицируют Д. в соответствии со своими целями.
Дао и даосизм в Китае. М., 1982; Ян Хиншун. Материалистическая мысль в Древнем Китае. М., 1984; Лукьянов А.Е. Дао «Книги перемен». М., 1993; От магической силы к моральному императиву: категория дэ в китайской культуре. М., 1998; Лукьянов А.Е. Лао-цзы и Конфуций: философия Дао. М., 2000; Wans A. Tao: The Watercourse Way. New York, 1975.
«ДАО ДЭ ЦЗИН» («Канон дао и дэ») — основополагающий трактат даосизма, первоначально назывался «Лао-цзы» по имени предполагаемого автора Лао-цзы. По мнению ученых, «Д.д.ц.» окончательно сложился в 4— 3 вв. до н.э. и записан последователями основателя даоского учения.
Современный текст «Д.д.ц.» состоит из 81 главы, на границе 38-й главы разделен на «Дао цзин» («Канон дао») и «Дэ цзин» («Канон дэ»), написан ритмизованной и частью рифмованной прозой, снабжен древними (Хэшан-гун, 2 в. до н.э.) и раннесредневековыми (Ван Би, 3 в. н.э.) комментариями. Наряду с общепринятым известны др. списки «Д.д.ц.», в частности найденные в 1970-е гг. в Мавандуе (район Чанша) рукописи на шелке. Основная идея «Д.д.ц.» — спасение людей и вещей, обращение цивилизации Поднебесной в состояние органического естества (цзы жань). Метод — социальный и антропологический палингенезис: возвращение производящего человека к единству с первозданным вселенским естеством. В соответствии с этим создается философия дао и дэ. Дао рождается из вселенской пустоты как младенец (цзы) в облике живого, вечно вьющегося корня существования. Дэ в роли аналога дао возвращает человека в младенца-дао. При этом учителем и духовным наставником людей на пути к естеству выступает «совершенно-мудрый человек». Он проповедует недеяние (у вэй) как способ ухода человека от трагизма цивилизации, тиражируя «недеяние» в «неслужении», «неучении», «молчании» и т.д. Степень готовности вступления в дао — равновесие в человеке телесных, духовных и идеально-мыслительных противоположностей. После возвращения в дао начинается этап генезиса новой даоской человеческой и вещной цивилизации. Генетический знак младенца-дао (цзы) дополняется значением старика-дао (лао — предка, матери-прародительницы), откуда, вероятно, и происходит категория «лао-цзы», присвоенная анонимному основоположнику даосизма в качестве имени собственного.
«Д.д.ц.» оказал определяющее влияние на развитие даоского мировоззрения, переведен на все основные европейские языки, в силу традиционности кит. культуры до сих пор сохраняет теоретический и практический интерес.
Ян Хиншун. Древнекитайский философ Лао-цзы и его учение. М.; Л., 1950; Лукьянов А.Е. Лао-цзы (философия раннего даосизма). М., 1989; Мистерия Дао. Мир «Дао дэ цзина». М., 1996; Лао-цзы. Обрести себя в Дао. М., 1999; Торчинов Е.А. Даосизм. «Дао дэ цзин». СПб., 1999; Лукьянов А.Е. Лао-цзы и Конфуций: философия Дао. М., 2000; Legge J. The Texts of Taoism. Pt 1, 2. New York, 1962; Peerenboom R.P. Law and Morality in Ancient China. The Silk Manuscripts of Huang — Lao. New York, 1993.
ДАО И ДЭ — парная онтологическая, гносеологическая и психологическая категория кит. философии. В тождестве Д. и Д. образуют единое. Единое, Д. и Д. составляют триаду, которая рассредоточивается по системе архетипа у син и создает основную смыслообразующую модель. Последняя пропускается сквозь физическую, духовную и идеально-мыслительную области природно-социального космоса и создает условие филос. суждения о нем. Противоположности Д. и Д. взаимозаменяемы в рамках единого и могут выражать единое каждая со своей стороны под своим наименованием. Кроме того, диада Д. и Д. зачастую выражается под именем дао и только при необходимости развертывается в филос. рассуждении в Д. и Д.
В др.-кит. философии все процессы природного и человеческого существования осмысливаются на фоне единого в противоположностях Д. и Д. Генезис Д. и Д. в качестве онтологических, психологических и идеальных первосущностей в различных учениях показывается или вместе, или порознь. По «Книге перемен» («Цзин») дао генерируется вселенскими ритмами инь и ян (см.: Инь—ян), а дэ есть порождающая способность Неба и Земли. Согласно даоскому трактату «Дао дэ цзин», дао рождается из вселенской пустоты под видом органической младенческой сущности (цзы), и эта же пустота является лоном дэ. В конфуцианском письменном памятнике «Лунь юй» говорится о рождении дао из семейных нравственных отношений, а дэ, вторя дао, рождается из «следования середине». Единое Д. и Д. стоят за всеми феноменами Поднебесной как гарант их вечности. Присутствие Д. и Д. в Поднебесной сказывается как ее статико-динамическое состояние гармонии, а отсутствие — как дисгармония. Поэтому путь достижения единого, Д. и Д. пролегает через физическую, интеллектуальную и духовную индивидуальную и коллективную гармонизацию человеком самого себя и вещей природы, что и преподают филос. учения как определенный способ ведения жизни.
Дао и даосизм в Китае. М., 1982; Ян Хиншун. Материалистическая мысль в Древнем Китае. М., 1984; Лукьянов А.Е. Дао «Книги Перемен». М., 1993; Он же. Дао Лао-цзы и Дао Конфуция // Проблемы Дальнего Востока. 1997. № 6; От магической силы к моральному императиву: категория дэ в китайской культуре. М., 1998; Watts А. Тао: The Watercourse Way. New York, 1975.
ДАОСИЗМ (кит. дао цзя, дао цзяо — школа дао, учение дао) — одно из основных направлений китайской философии. Родоначальником Д. считается Лао-цзы, которому традиция приписывает авторство основополагающего даоского трактата «Дао дэ цзин» (первоначально «Лао-цзы»). Истоки Д. восходят к дофилософ-ской культуре дао (см.: Усин), олицетворяемой Хуанди — центральным Первопредком мироздания. Вследствие этого первый этап движения Д. на пути от мифа к философии получил название «Хуан-Лао чжи сюэ» («Учение Хуан[ди] и Лао[-цзы]»), второй этап — «Лао-Чжуан чжи сюэ» («Учение Лао[-цзы] и Чжуан[-цзы]»), т.к. идеи Лао-цзы были подхвачены и развиты его последователем Чжуан-цзы (ок. 369—286 до н.э.). Поэтапное развитие филос. Д. отражено в трактатах «Дао дэ цзин», «Чжуан-цзы», «Ле-цзы», «Хуайнань-цзы».
Мировоззренчески Д. ориентирован в прошлое, когда люди жили в условиях биосоциальной нерасчлененности рода и природы. В соответствии с этим Д. выдвигает идеал естественности (цзы жань) и разрабатывает учение, в котором проводит сквозную идею изоморфизма человека и природного космоса. Основная задача Д., по «Дао дэ цзин», заключается в спасении людей и вещей от наличного хаоса, возвращении их к родовым истокам и обращении в естество. Духовным предводителем Поднебесной Д. ставит «совершенномудрого человека» (шэн жэнь), уподобляемого «совершенномудрым людям» глубокой древности.
Система философии Д. выстраивается в ключе метафизики органического космогенеза дао — рождения младенца-дао (цзы) из вселенской пустоты. Он есть вечно вьющийся корень существования, среднее звено между небытием и бытием (у—ю), смертью и жизнью (сы—шэн), дао-мифом и дао-логосом. Младенец-дао снимает в себе эти противоположности и как родовой космический центр притягивает человеческую Поднебесную. Относительно последней космогония дао имеет не только прямую генезисную, но и палингенезисную (обратногенезисную) модальность. Дао рождается как младенец, но он уже и старец. В акте своего появления он старше всех родовых первопредков (ди), что и проецируется на людей и вещи: он и рождает их из себя, выпуская по виткам жизни собственного спирального корневища, и «врождает» их обратно по виткам смерти, наделяя их вечной молодостью и вечной старостью. Этот вневременной акт органического генезиса дао отображается в системе категорий, что накладывает отпечаток на их характеристики: все они содержательно сопрягают дао-миф и дао-логос, получают одновременно эмбриологические и чисто понятийные наименования, они диалектичны и символичны, т.е. построены по модели триады, и тавтологичны — каждая из категорий может играть роль первенствующей, встраиваться в модель архетипа у син и генерировать всю категориальную систему. Философия Д. открывает человеку пути индивидуального и коллективного вхождения в естественность (цзы жань).
«Ле-цзы» детализирует и развивает космогонию Д.: вводит категорию «первоперемена» (тай и), задает ей новый числовой виток развертки и раскладывает первоперемену в трех началах, подчеркивая тем самым порождающую способность Первоначала. «Чжуан-цзы» разрабатывает космологическую модель филос. мышления Д. по модели архетипа у син. «Хуайнань-цзы» подводит итог развитию филос. Д., раскрывает филос. содержание мифа и впервые в даоской литературе приводит полную развертку даоской спирали архетипа у син.
Во 2—3 вв. н.э. филос. Д. трансформируется в т.н. религиозный Д. или, в историко-философской квалификации, в неодаосизм. Для последнего характерно занятие алхимией, магией, медитацией, демонологией и т.п. Относительно филос. Д. религиозный Д. претерпел сложную организационную эволюцию, что ознаменовалось созданием школы «Тянь ши [дао]» («[Дао] Небесных наставников»), во главе которой встал первый патриарх Чжан Даолин (1—2 вв. н.э.). В 4 в. она дополнилась созданием еще двух школ — «Шанцин» («Высшая чистота») и «Линбао» («Духовная драгоценность»). В Средние века религиозный Д. вместе с конфуцианством и буддизмом составили религиозно-филос. триаду «сань цзяо» («три учения»), определявшую идеологию Китая вплоть до 20 в.
Ян Хиншун. Древнекитайский философ Лао-цзы и его учение. М.; Л., 1950; Атеисты, материалисты, диалектики Древнего Китая — Ян Чжу, Ле-цзы, Чжуан-цзы (VI—IVвв. до н.э.). М., 1967; Малявин В.В. Чжуан-цзы. М., 1985; Лукьянов А.Е. Лао-цзы (философия раннего даосизма). М., 1991; Торчинов Е.А. Даосизм. Опыт историко-религиоведческого описания. СПб., 1993; Чжуан-цзы. Ле-цзы. М., 1995; Мистерия Дао. Мир «Дао дэ цзина». М., 1996; Лао-цзы. Обрести себя в Дао. М., 1999; Торчинов Е.А. Даосизм. «Дао дэ цзин». СПб., 1999; Лукьянов А.Е. Лао-цзы и Конфуций: философия Дао. М., 2000; Legge J. The Texts of Taoism. New York, 1962. Pt 1, 2; Lafargue M. The Tao of Tao te ching. A Translation and Commentary. New York, 1992.
А.Е. Лукьянов
ДАРЕНДОРФ (Dahrendorf) Ральф Густав (р. 1929) — нем. социолог и политический деятель. В 1958—1967 — проф. ун-тов Гамбурга, Тюбингена и Констанца. В 1968—1974 — член федерального правления СвДП. С 1974 — директор Лондонской школы экономики и политических наук, живет в Англии. С 1982 — председатель правления Фонда Ф. Наумана. В 1990-е гг. — член комиссии Европейского Сообщества.
Либерально-демократические взгляды Д. сформировались под влиянием К. Маркса и К. Поппера. Свою конфликтную модель общества Д. строит на основе функционализма Т. Парсонса, критикуя его за утопическую теорию социального равновесия. Считает невозможной теорию, которая объясняла бы всю социальную действительность. Согласно Д., социальную группу (у Д. — принудительно координированную ассоциацию) определяют отношения распределения и господства, вменяемые индивидам нормы ролевого поведения. Выделяет роли, содержащие власть (т.е. дающие полномочия для установления и истолкования норм и применения санкций за их нарушение), и роли без власти. В содержание первых Д. включает интересы поддержания порядка и сохранения господства, а во вторые — интересы перераспределения. Объективные интересы разделяют мир на потенциальные конфликтные квазигруппы (классы). Д. рассматривает конфликт (между ролевыми ожиданиями, ролями внутри группы, группами, на уровне всего общества, между гос-вами; между равными, между господствующим и подчиненным, между целым и частью — всего 15 типов) как необходимый элемент социальной структуры, источник общественного развития. Благополучное общество не подавляет конфликты, а устанавливает нормы их урегулирования, условием которого является социальная мобильность (возможности для изменения человеком или группой своего места в обществе). Чем больше индивид привязан к своей социальной позиции, тем больше он привержен интересам своей группы и тем интенсивнее конфликт. Отношения производства и собственности не объясняют конфликтов в экономике и политике, они вторичны по сравнению с распределением и притязаниями на контроль за ним. Кризис современной демократии Д. видит в том, что класс обеспеченного большинства ради сохранения своего уровня жизни и общественного порядка готов поступиться либеральными свободами, утратил социальную сплоченность и провоцирует сепаратизм.
Class and Class Conflict in Industrial Society. Stanford, 1959; Homo Sociologicus. Koln, 1961; Gesellschaft und Freiheit. Munchen, 1965; Die Chancen der Krise. Stuttgart, 1983.
ДВИЖЕНИЕ — в широком смысле — всякое изменение, в узком — изменение положения тела в пространстве. Д. стало универсальным принципом в философии Гераклита («все течет»). Возможность Д. отрицалась Парменидом и Зеноном из Элей. Аристотель подразделил Д. на изменение в форме и изменение (увеличение или уменьшение) в размере. Диалектика, развивавшаяся Г.В.Ф. Гегелем, марксизмом и марксизмом-ленинизмом, выдвигала три общих закона всякого Д.: борьба противоположностей, переход количественных изменений в качественные и отрицание отрицания. Первый из этих принципов неясен, т.к. не дано определения «диалектического противоречия», второй — неуниверсален, третий — ошибочен, поскольку истолковывает всякое Д. как переход от низшего к высшему.
ДВОЙСТВЕННАЯ ИСТИНА — термин, обозначающий теорию, согласно которой описание, или описательное высказывание, может быть истинным при одном его основании (т.зр., с которой нечто описывается) и ложным при др. основании. Данная теория сложилась в Средние века, когда обнаружилось, что некоторые положения философии Аристотеля противоречат догмам христианства и ислама. Это затруднение попытались преодолеть с помощью учения о разделении филос. и богословских истин: истинное в философии может быть ложным в теологии, и наоборот. Теории Д.и. придерживались Ибн Рушд (Аверроэс) и его последователи, номиналисты И. Дунс Скот и У. Оккам и др. Широкое распространение учения об истинности некоторых описаний в теологии и ложности их в философии или др. областях знания получило в эпоху Возрождения (П. Помпонацци, падуанская школа аверроистов и др.). Стремясь отграничить научное исследование от теологических рассуждений, этого учения придерживался позднее Т. Галилей.
Обычно теория Д.и. истолковывается узко, как касающаяся лишь взаимных отношений истин философии и теологии. При широком истолковании эта теория относится ко всем описаниям, независимо от области знания, в которой они получены.
ДВУЗНАЧНОСТИ ПРИНЦИП — принцип, в соответствии с которым всякое высказывание либо истинно, либо ложно, т.е. имеет одно из двух возможных истинностных значений — «истинно» и «ложно». Этот принцип лежит в основе классической логики, которую называют также двузначной логикой.
Д.п. был известен еще Аристотелю, который, однако, считал его неприменимым к высказываниям о случайных будущих событиях. Аристотель утверждал, что истинность высказывания о будущем событии предполагает с необходимостью наступление этого события, а ложность высказывания о нем свидетельствует о его невозможности. Аристотель устанавливал, т.о., логическую связь между Д.п. и фатализмом, положением о предопределенности человеческих действий.
В более позднее время ограничения, налагаемые на Д.п., обосновывались тем, что он затрудняет анализ высказываний не только о будущих событиях, но и о ненаблюдаемых или несуществующих объектах («Мысль либо зеленая, либо не является зеленой», «Пегас имеет крылья либо не имеет их»), высказываний о переходных состояниях («Утро уже наступило либо еще не наступило») и т.п.
Сомнения в универсальности Д.п. не были реализованы в логических системах до появления современной логики, широко использующей методы, сходные с методами математики и не препятствующие чисто формальному подходу к логическим проблемам. В системах, получивших название многозначной логики, Д.п. замещается принципом многозначности, в соответствии с которым высказывание имеет одно из п возможных значений истинности, где п больше двух и может быть, в частности, бесконечным. Последний принцип можно переформулировать так, что двузначная логика окажется частным случаем многозначной: всякое высказывание имеет одно из п значений истинности, где п больше или равно двум и меньше или равно бесконечности.
Исключение дополнительных значений истинности (сверх «истинно» и «ложно») превращает большинство логических систем, опирающихся на принцип многозначности, в классическую двузначную логику. Последняя оказывается при этом предельным случаем первых. Двузначная логика описывает типичные случаи употребления определенных логических знаков («и», «или», «не» и т.п.). Многозначная логика, претендующая на уточнение описания этих же знаков, не может противоречить результатам двузначной, а должна, напротив, включать их в качестве предельных случаев.
Убеждение, будто Д.п. с неизбежностью ведет к признанию (строгого) детерминизма и фатализма, является ошибочным. Столь же ошибочно и предположение, что многозначная логика есть необходимое средство проведения индетерминистических рассуждений и что ее принятие равносильно отказу от (строгого) детерминизма.
ДЕБОЛЬСКИЙ Николай Григорьевич (1824—1918) -философ и педагог. Род. в семье известного священника и богослова; учился в Горном ин-те и Петербургском ун-те, окончив последний со степенью кандидата естественных наук. На Высших педагогических курсах читал лекции по педагогике, в Санкт-Петербургской духовной академии (1882—1887) вел курсы метафизики, логики и психологии.
Собственное филос. миросозерцание Д. выразил в трактате «Философия феноменального формализма» (1892). Основной вывод касался принципиального различия между Божественным абсолютным духом, углубленным в содержание бытия, познающим объекты в себе, и ограниченным умом человека, получающим доступ только лишь к формальной стороне абсолютного духа и посредством этого обретающим способность к пониманию явлений. У Д. создалась репутация рус. гегельянца. Формальные основания для этого были: кн. «О диалектическом методе» (1872), большая статья «Логика Гегеля в ее историческом основании» (1912), перевод гегелевской «Науки логики». Однако в содержательном плане филос. учение Д. тяготело более к И. Канту. По Д., философия бывает либо эмпирической, либо метаэмпирической. В последнем случае возможен или метафизический реализм (первую причину характеризуют признаками, взятыми из содержания нашего познания), или формализм (когда руководствуются одними логическими формами). Последний, согласно Д., выражается в различных формах: критический формализм Канта, субъективный формализм И.Г. Фихте, абсолютный формализм Г.В.Ф. Гегеля.
Завершением филос. творчества Д. были мысли, изложенные в работе «Безусловный скептицизм как средство оздоровления философии» (1914).
Введение в учение о познании. СПб., 1870; Философия будущего. Соображения о ее начале, предмете, методе и системе. СПб., 1882; О высшем благе, или О верховной цели нравственной деятельности. СПб., 1886. Асмус В.Ф. Консервативное гегельянство второй половины XIX в. // Гегель и философия в России. М., 1974; Зеньковский В.В. История русской философии. Л., 1991; Абрамов А.И. Кант в русской духовно-академической философии // Кант и философия в России. М., 1994.
ДЕДУКЦИЯ (от лат. deductio — выведение) — переход от посылок к заключению, опирающийся на логический закон, в силу чего заключение с логической необходимостью следует из принятых посылок. Характерная особенность Д. заключается в том, что от истинных посылок она всегда ведет только к истинному заключению.
Д. как умозаключению, опирающемуся на логический закон и с необходимостью дающему истинное заключение из истинных посылок, противопоставляется индукция — умозаключение, не опирающееся на закон логики и ведущее от истинных посылок к вероятному, или проблематичному, заключению.
Дедуктивными являются, напр., умозаключения:
Если лед нагревается, он тает.
Лед нагревается.
Лед тает.
Черта, отделяющая посылки от заключения, стоит вместо слова «следовательно».
Примерами индукции могут служить рассуждения:
Бразилия — республика; Аргентина — республика.
Бразилия и Аргентина — южноамериканские государства.
Все южноамериканские государства являются республиками.
Италия — республика; Португалия — республика; Финляндия — республика; Франция — республика.
Италия, Португалия, Финляндия, Франция — западноевропейские страны.
Все западноевропейские страны являются республиками.
Индуктивное умозаключение опирается на некоторые фактические или психологические основания. В таком умозаключении заключение может содержать информацию, отсутствующую в посылках. Достоверность посылок не означает поэтому достоверности выведенного из них индуктивного утверждения. Заключение индукции проблематично и нуждается в дальнейшем исследовании. Так, посылки и первого, и второго приведенных индуктивных умозаключений истинны, но заключение первого из них истинно, а второго — ложно. Действительно, все южноамериканские государства — республики; но среди западноевропейских стран имеются не только республики, но и монархии.
Особенно характерными Д. являются логические переходы от общего знания к частному типа:
Все люди смертны.
Все греки — люди.
Все греки смертны.
Во всех случаях, когда требуется рассмотреть какое-то явление на основании уже известного общего правила и вывести в отношении этого явления необходимое заключение, мы умозаключаем в форме Д. Рассуждения, ведущие от знания о части предметов (частного знания) к знанию обо всех предметах определенного класса (общему знанию), — это типичные индукции. Всегда остается вероятность того, что обобщение окажется поспешным и необоснованным («Сократ — умелый спорщик; Платон — умелый спорщик; значит, каждый человек — умелый спорщик»).
Нельзя вместе с тем отождествлять Д. с переходом от общего к частному, а индукцию — с переходом от частного к общему. В рассуждении «Шекспир писал сонеты; следовательно, неверно, что Шекспир не писал сонетов» есть Д., но нет перехода от общего к частному. Рассуждение «Если алюминий пластичен или глина пластична, то алюминий пластичен» является, как принято думать, индуктивным, но в нем нет перехода от частного к общему. Д. — это выведение заключений, столь же достоверных, как и принятые посылки, индукция — выведение вероятных (правдоподобных) заключений. К индуктивным умозаключениям относятся как переходы от частного к общему, так и аналогия, каноны индукции, целевое обоснование и т.д.
Дедуктивные умозаключения позволяют из уже имеющегося знания получать новые истины, и притом с помощью чистого рассуждения, без обращения к опыту, интуиции, здравому смыслу и т.п. Д. дает стопроцентную гарантию успеха. Отправляясь от истинных посылок и рассуждая дедуктивно, мы обязательно во всех случаях получим достоверное знание.
Не следует, однако, отрывать Д. от индукции и недооценивать последнюю. Почти все общие положения, включая и научные законы, являются результатами индуктивного обобщения. В этом смысле индукция — основа нашего знания. Сама по себе она не гарантирует его истинности и обоснованности, но она порождает предположения, связывает их с опытом и тем самым сообщает им определенное правдоподобие, более или менее высокую степень вероятности. Опыт — источник и фундамент человеческого знания. Индукция, отправляющаяся от того, что постигается в опыте, является необходимым средством его обобщения и систематизации.
В обычных рассуждениях Д. только в редких случаях предстает в полной и развернутой форме. Чаще всего указываются не все используемые посылки, а лишь некоторые. Общие утверждения, которые кажутся хорошо известными, опускаются. Не всегда явно формулируются и заключения, вытекающие из принятых посылок. Сама логическая связь, существующая между исходными и выводимыми утверждениями, лишь иногда отмечается словами, подобными «следовательно» и «значит». Нередко Д. является настолько сокращенной, что о ней можно только догадываться. Проводить дедуктивное рассуждение, ничего не опуская и не сокращая, обременительно. Однако всякий раз, когда возникает сомнение в обоснованности сделанного вывода, необходимо возвращаться к началу рассуждения и воспроизводить его в возможно более полной форме. Без этого трудно или даже невозможно обнаружить допущенную ошибку.
Дедуктивная аргументация представляет собой выведение обосновываемого положения из иных, ранее принятых положений. Если выдвинутое положение удается логически (дедуктивно) вывести из уже установленных положений, это означает, что оно приемлемо в той же мере, что и сами эти положения. Обоснование одних утверждений путем ссылки на истинность или приемлемость др. утверждений — не единственная функция, выполняемая Д. в процессах аргументации. Дедуктивное рассуждение служит также для верификации (косвенного подтверждения) утверждений: из проверяемого положения дедуктивно выводятся его эмпирические следствия; подтверждение этих следствий оценивается как индуктивный довод в пользу исходного положения. Дедуктивное рассуждение используется также для фальсификации утверждений путем показа того, что вытекающие из них следствия являются ложными. Не достигшая успеха фальсификация представляет собой ослабленный вариант верификации: неудача в опровержении эмпирических следствий проверяемой гипотезы является аргументом, хотя и весьма слабым, в поддержку этой гипотезы. И наконец, Д. используется для систематизации теории или системы знания, прослеживания логических связей входящих в нее утверждений, построения объяснений и пониманий, опирающихся на общие принципы, предлагаемые теорией. Прояснение логической структуры теории, укрепление ее эмпирической базы и выявление ее общих предпосылок является вкладом в обоснование входящих в нее утверждений.
Дедуктивная аргументация является универсальной, применимой во всех областях рассуждения и в любой аудитории. «И если блаженство есть не что иное, как жизнь вечная, а жизнь вечная — это познание истины, то блаженство — это не что иное, как познание истины» — Иоанн Скот (Эриугена). Это теологическое рассуждение представляет собой дедуктивное рассуждение, а именно силлогизм.
Удельный вес дедуктивной аргументации в разных областях знания существенно различен. Очень широко она применяется в математике и математической физике и только эпизодически — в истории или эстетике. Имея в виду сферу приложения Д., Аристотель писал: «Не следует требовать от оратора научных доказательств, точно так же как от математика не следует требовать эмоционального убеждения». Дедуктивная аргументация является очень сильным средством, но, как и всякое такое средство, она должна использоваться узконаправленно. Попытка строить аргументацию в форме Д. в тех областях или в той аудитории, которые для этого не годятся, приводит к поверхностным рассуждениям, способным создать только иллюзию убедительности.
В зависимости от того, насколько широко используется дедуктивная аргументация, все науки принято делить на деду кти вн ы е и индуктивные. В первых используется по преимуществу или даже единственно дедуктивная аргументация. Во вторых такая аргументация играет лишь заведомо вспомогательную роль, а на первом месте стоит эмпирическая аргументация, имеющая индуктивный, вероятностный характер. Типично дедуктивной наукой считается математика, образцом индуктивных наук являются естественные науки. Однако деление наук на дедуктивные и индуктивные, широко распространенное еще в нач. 20 в., сейчас во многом утратило свое значение. Оно ориентировано на науку, рассматриваемую в статике, как систему надежно и окончательно установленных истин.
Понятие «Д.» является общеметодологическим понятием. В логике ему соответствует понятие доказательства.
Аристотель. Аналитики. М., 1952; Черч А. Введение в математическую логику. М., 1960; Ивин А.А. Основы теории аргументации. М., 1997; Ивин А.А. Логика. М., 1999.
А.А. Ивин
ДЕИДЕОЛОГИЗАЦИЯ — концепция, согласно которой в современных обществах уменьшается роль идеологий, вытесняемых формами позитивного знания. Несомненна соотнесенность концепции Д. с традицией позитивизма. Социальной базой Д. является «новый класс» технократов и менеджеров, пытающихся освободиться от излишней опеки политиков и идеологов и от давления традиционной среды, защищающей свои ценности. Девизом сторонников Д. стал тезис: все то, что идеологически одержимые левые обещали достичь посредством социальной революции, гораздо эффективнее достигается посредством научно-технической революции. С установками Д. в Зап. Европе 1950 — 1960-х гг. связывали не только социально-политическую стабилизацию обществ, истерзанных войной и классовым противостоянием, но и надежды на модернизацию сознания — преодоление традиционного утопизма и иррационализма.
Д. имела два адресата: научно-техническую интеллигенцию и обывателя, воплощающего тип «потребительского человека». Для научно-технической интеллигенции были значимы собственно позитивистские установки Д. — тот идеал точного, верифицируемого и инструментального знания, опираясь на который поднимающееся общество технократов защищалось от морально-идеологической цензуры «традиционалистов» — левого и правого идеологического «клира». Для потребителя, взятого технократами в союзники в борьбе с «традиционным менталитетом», Д. означала реабилитацию «принципа удовольствия», ослабление давления старой жертвенной морали, мешающей приобщиться к благам потребительского общества и «цивилизации досуга». В технократическом варианте концепцию Д. в 1960-е гг. развивали Д. Белл, Дж. Гэлбрепт (США), Р. Арон, Ж. Фурастье (Франция); в потребительско-гедонистическом варианте — адепты «цивилизации досуга» и индустрии СМИ (М. Каплан, Л. Ловенталь, Ж. Дюмадезье, Э. Морен, Ж. Казанев и др.).
ДЕИЗМ (от лат. Deus — Бог) — религиозно-философское воззрение, характерное прежде всего для философии Нового времени. Сам термин получил распространение в протестантских кругах, в частности у социниан, которые употребляли его, чтобы обозначить свое отличие от атеистов. В 17 в. Д. обнаруживает себя в т.н. естественной религии, развивавшейся X. Чербери, Т. Гоббсом, отчасти Дж. Локком. Б. Паскаль классифицировал деистов (наряду с атеистами и либертенами) как противников христианства, а Ж. Боссюэ — как «скрытых атеистов». Наивысшее развитие Д. получил в философии Просвещения. Деистами было большинство фр. энциклопедистов. В Великобритании к деистам относят Дж. Толанда, А. Шефтсбери, М. Тин-дала, Г. Болингброка. В Германии к Д. примыкали Д. Реймарус, М. Мендельсон, Г.Э. Лессинг.
Решая проблему отношения Бога и мира, деисты старались избегать опоры на религиозную догматику и откровение. По И. Канту, «у деистов совсем нет веры в Бога, а есть только признание первоначального существа или высшей причины». Согласно Д. Дидро, деист тот, кто верит в Бога, но отрицает всякое Откровение. В качестве первопричины Бог создал неизменные законы, которым следует мир. В то же время, по мнению деистов, Бог имманентно не присутствует в творении, будучи совершенно отличен от него, как часовщик отличен от сделанных и заведенных им часов. Откровение поверяется разумом и либо отбрасывается, либо принимается в зависимости от последнего. Мировое бытие следует предвечному плану. Предопределены все события, в нем происходящие. Целью человеческого существования и его высшим долгом является следование созданным Богом законам природы. С одной стороны, Д. противопоставлял себя теизму, исходившему из имманентности Бога миру, признававшему непосредственное присутствие Провидения в мировых событиях. С др. стороны, Д. противостоял пантеизму, отождествлявшему Бога и природу. Д. предполагал религиозную терпимость, неприятие фанатизма. За пределами «общечеловеческой религии» он зачастую допускал религию «частную», обусловленную традициями, привычками того или иного народа или социального слоя.
В настоящее время применительно к философии Д. имеет чисто историческое значение, хотя в неотрефлектированной форме его исповедуют многие современные естествоиспытатели.
Вороницын И.П. История атеизма. Рязань, 1930; Mauthner F. Der Atheismus und seine Geschichte in Abendlande. Stuttgart; Berlin, 1921 — 1923; OrrJ. English Deism: Its Roots and its Fruits. London, 1934; Nicolson H. The Age of Reason. London, 1960; Stephen L. History of English Thought in the Eighteen Century. Vol. 1-2. Oxford, 1962.
ДЕКАРТ (Descartes) Рене (латинизир. имя — Карте-з и й; Renatus Cartesius) (1596—1650) — фр. философ и ученый, один из основателей философии и науки Нового времени. Основные философско-методологические соч.: «Рассуждение о методе» (1637), «Размышления о первой философии» (1641), «Начала философии» (1644). Д. учился в иезуитском коллеже Ля Флеш, одном из лучших учебных заведений тогдашней Европы. Однако науки, которые он там штудировал (а Д. был не последним учеником), не удовлетворили его. По выходе из коллежа Д. предпочел обратиться к «книге мира», т.е. к наблюдению за реальной жизнью и, далее, к физическим и медицинским опытам. Позиция «наблюдателя» в наибольшей мере отвечала темпераменту Д. Ни школьная философия, ни школьная логика не отвечали его потребности в твердом и безусловном знании. Низкая (и не всегда справедливая) оценка схоластической философии и силлогистической логики сохранялась у него всю жизнь. Основной упрек, который он адресует философии, весьма характерен — она спорна. Но если она вызывает споры, значит, она не достигает истины. Вся жизнь Д. прошлапод знаком поиска истины, основным инструментом для достижения которой призвана была стать новая наука. В молодом возрасте Д. выдвигает баснословный проект создания такой единой науки — mathesis universalis, которая охватывала бы все области человеческого знания и руководствовалась математическим познанием как образцом для всякой частной дисциплины, всякого научного поиска. Эта наука представлялась ему в виде дерева, корнями которого была метафизика, стволом — физика, а ветвями — частные науки. Однако условием создания подобной науки должна была стать методология. Требование разработки методологии радикально отличало позицию Д. от того, как строилась ренессансная наука. Последняя не устраивала Д. прежде всего потому, что в ней важное не было отделено от неважного, случайное от необходимого. Она представлялась собранием утверждений, в котором преобладали комплементарность и простое сложение (М. Фуко). Связи между фактами выстраивались на основании аналогии, подобия, симпатий и антипатий. Такая форма систематизации не обеспечивала всему корпусу фактов ни достоверности, ни необходимости, ни всеобщности. В ней отсутствовала иерархия. Чтобы создать таковую, необходимо было выделить ее основание. Им должны были стать утверждения (типа постулатов Евклида), очевидность и неоспоримость которых с необходимостью удостоверялась бы их предельной простотой. Цель картезианской методологии и заключалась в подведении сознания к восприятию чего-то максимально простого, чья ясность и очевидность не могла быть поставлена под сомнение именно в силу отсутствия к.-л. затемняющих и искажающих его предпосылок. Доступность этой простоты должна была разделяться всеми мыслящими существами. Собственно способность ее удостоверять, которую Д. называет интеллектуальной интуицией, и составляет, с его т.зр., универсальное свойство всякого человека, обусловливающее возможность существования особого феномена — науки. Методология Д. концентрируется вокруг этой способности, фиксируя ее всеобщность, описывая условия, при которых она может быть задействована, и редуцируя к ней все остальные познавательные процедуры.
Однако применение методологии требовало, согласно Д., основополагающей метафизической операции — обоснования правомерности признания достоверности самого акта интеллектуальной интуиции. Д. поставил под сомнение не только основание всех эмпирических фактов — существование внешнего сознанию мира, но и истинность интуитивных актов. Из того, напр., что все мы с необходимостью, т.е. ясно и отчетливо, признаем, что параллельные прямые не пересекаются, еще не следует, предположил Д., что данное утверждение является истиной. Методологическая убедительность должна быть удостоверена методологическим сомнением. Последнее приводит к констатации безусловной реальности только одного — акта самого сомнения. Поскольку, согласно Д., сомнение является одной из форм мышления, то несомненно только оно. В свою очередь, несомненность мышления предполагает несомненность существования носителя мышления — субъекта (res cogitans). Признание абсолютной достоверности последнего, не вполне корректное с логической т.зр., имеет тем не менее исключительно важное значение, ибо обусловливает достоверность перехода от мышления к бытию, от идеи, действительность которой как духовного образования собственно не ставится под сомнение, к некоему реальному существованию, присутствующему иначе, чем просто в акте мысли, но столь же бесспорному, сколь и существование идеальной реальности. Д. формулирует знаменитый тезис: мыслю, следовательно, существую (cogito, ergo sum). Принцип cogito стал основанием всей новой философии, ориентированной на обоснование возможности научного знания. В то же время он обусловил и определенную трактовку человека — как автономного разумного субъекта, который для своего сущностного определения не нуждается ни в чем, кроме мышления.
В той мере, в какой констатация наличия процесса мышления не требует выведения последнего из ч.-л. иного, чем оно само, мышление у Д. играет роль субстанции. Субстанция понимается им, с одной стороны, как носитель качеств, а с другой — как то, что не требует для своего существования ничего, кроме самой себя. Субстанциальность мысли, духа обнаруживается в непосредственной открытости самому себе. В этом смысле субъект мышления субстанциально един с актом мышления. Res cogitans (мыслительная субстанция) непротяженна и неделима. Существование др. субстанции — протяженной, т.е. имеющей объем, — не обладает статусом самодостоверности, поскольку требует опосредования. Однако останавливаться на одной лишь духовной субстанции (так поступит позже Дж. Беркли) Д. не может, т.к. в этом случае естествознание лишается своего предмета. Перед Д. встает вопрос об обеспечении столь же достоверного перехода от мысли к протяженности. Это центральный вопрос метафизики Д., который ставит перед ним проблему Бога. Д. отмечает, что настоящий естествоиспытатель не может быть атеистом. Ведь его объект — природа, а ее реальность невозможно обосновать, иначе как обращаясь к существованию Бога и отталкиваясь от его существования. Но бытие Бога требует доказательства. Д. апеллирует к идее совершенного, которая присутствует в сознании с самого начала. Ведь если бы этой идеи там не было, невозможен был бы и акт сомнения, обусловленный предваряющим осознанием несовершенства того, что ставишь под сомнение. В то же время сама возможность сомнения говорит и о том, что сознание актуально совершенством не обладает. Несовершенное сознание, однако, обладает идеей совершенства, которая имеет иной источник, чем само сознание. Этот источник идеи совершенства должен и сам быть совершенным, а совершенное бытие называется Богом. Тем самым сознание, практикующее методологическое сомнение и достигающее на этом пути несомненности cogito, может это делать лишь в силу открытости Богу. Совершенство Бога гарантирует и то, что Он нас не обманывает и, следовательно, человек обладает истиной. Ее признаками являются ясность и отчетливость тех заложенных в нашем разуме идей, которые обнаруживаются нами в акте интеллектуальной интуиции.
Существование протяженной субстанции столь же очевидно, сколь и существование идей, открытых для «естественного света разума». Протяженная субстанция телесна. Д. отождествляет материю и протяженность и тем самым отрицает идущее от Аристотеля различение «места» и «тела». Из этого отождествления вытекает применимость математики (геометрии) к телесному миру. Кроме того, признание протяженности субстанциальным атрибутом делает невозможной пустоту. Материя у Д. делима до бесконечности. Движение макрообъектов, напр. планет, объясняется наличием вихрей. Источник последних, как и всякого движения, имеет трансцендентный характер. Постоянство законов природы обусловлено постоянством Бога. В первую очередь оно обнаруживается в законе инерции, который впервые сформулировал именно Д. Наряду с протяженностью и обусловленными ею" качествами, такими как величина, фигура, движение, и т.п. («первичными качествами»), Д. признает существование «вторичных качеств» — цвета, запаха, вкуса и т.п., которые, в отличие от первых, представляют собой смутные идеи, имеющие своим непосредственным источником не внешний мир, но аппарат чувственного восприятия.
Признание существования двух субстанций в рамках метафизики Д. не вполне последовательно. И дух, и протяженность не вполне автономны и, значит, не вполне субстанциальны. Обе они сотворены Богом и зависят от Него. Тем более что Д. — сторонник идеи постоянного творения мира Богом. По существу, единственной подлинной субстанцией, являющейся причиной самой себя, у Д. является Бог, что сам философ и признает в «Размышлениях о первой философии». Тем не менее на уровне тварного бытия разделение на res cogitans и res extensa имеет фундаментальный характер. Оно означает, что тело и дух вполне независимы друг от друга. Такого рода дуализм ставит перед Д. существенную проблему: если тело и дух субстанциально разведены, взаимно непроницаемы, то как они взаимодействуют? А то, что такое взаимодействие — эмпирический факт, этого Д. не отрицает. Самый очевидный пример такого рода — человек, сочетающий в себе два этих начала. То, что он мыслящее существо, это удостоверяет принцип cogito — предпосылка всякой истинности. Но этот же принцип удостоверяет и то, что человек также и телесен. Предпосылкой cogito является сомнение. Оно оправданно лишь в той мере, в какой познавательные возможности человека несовершенны. Это несовершенство обнаруживается на уровне восприятия смутных идей, а также поспешных суждений. Д. вообще исходит из того, что заблуждения появляются на уровне суждений, не выверенных в соответствии с правилами метода. Смутность же идей обусловлена их зависимостью от телесной организации человека. Ясные и отчетливые истинные идеи возможны на уровне чистого разума, когда он, вполне отстраняясь от тела, созерцает свое собственное содержание.
У Д. можно обнаружить несколько подходов к решению проблемы взаимодействия духа и тела. Самый известный — из «Страстей души», где философ описывает орган-посредник между ними — шишковидную железу. Однако решение это неудовлетворительно уже потому, что сама эта железа целиком телесна и, следовательно, в свою очередь, требует др. посредника. У Д. встречаются предпосылки и др. решения проблемы — не механистического, а окказионалистского.
Дуализм духа и природы у Д. определил радикальную метафору последней. Природа — это механизм. Все, что не является мышлением, а оно в тварном мире обнаруживается только в человеческом сознании, есть более или менее искусная конструкция. С этой т.зр. животное или растение ничем принципиально не отличаются от минерала. И наоборот, различие между человеком и животным субстанциально. Впрочем, метафора механизма объясняет не столько реальное устройство мира, сколько то, как описывает его наука. Между тем и другой существует зазор. Знания о природе имеют вероятностный характер. Наука познает природу, создавая ее модели. Мир сотворен и устроен Богом, и знать это устройство человеку не дано в силу бесконечного божественного могущества, бесконечно превышающего человеческую меру, — таков вывод «позднего» Д. Но мы можем говорить о том, как он мог бы быть устроен. Физика конструирует гипотетический мир, и методология Д. предлагает правила для такого рода конструирования.
Этические правила, сформулированные Д. в «Рассуждении о методе» и представленные там как временные, действующие до тех пор, пока метафизика не создаст условия для определения точных и однозначных законов человеческого поведения, по существу, так никогда и не были дополнены обстоятельной теорией морали. Эти правила рекомендовали читателям автономную линию поведения, согласно которой решительность в следовании раз избранному пути предпочиталась бездействию, а изменение себя — стремлению изменить мир. С др. стороны, Д. видел источник зла в недостаточной проясненности происхождения наших идей. В этом смысле он следовал принципу omnis peccans est ignorans.
Влияние учения Д. на последующую европейскую философию трудно переоценить. Вся метафизика 17 в. строится, исходя из решения проблем, поставленных Д. Монизм Б. Спинозы, окказионализм Я. Мальбранша, логика янсенистского Пор-Рояля возникли, следуя Д. и в споре с ним. Картезианский принцип cogito лежит в основании классической европейской филос. парадигмы, о чем уже в 20 в. напомнил Э. Гуссерль.
Ouvres. Paris, 1897—1913. Т. 1 — 12; Correspondance. Paris, 1936-1956. Vol. 1-6; в рус. пер.: Соч.: В 2 т. М., 1989-1994.
Любимов Н.А. Философия Декарта. СПб., 1886; Лят-кер Я.А. Декарт. М., 1975; Фишер К. Декарт: его жизнь, сочинения и учение. СПб., 1994; Мамардашвили М.К. Картезианские размышления. М., 1995; Cassirer E. Descartes. Paris, 1944; Descartes. Paris, 1946; Gueroult M. Descartes selon l'ordre des raisons. Paris, 1953. T. 1—2; Rodis-Lewis G. La morale de Descartes. Paris, 1957; BaderF. Die UrsprungederTranszendentalphi-losophie bei Descartes. Bonn, 1979. Bd 1.
В.И. Стрелков
ДЕКОНСТРУКЦИЯ (фр. desonctruction) — филос. понятие, предложенное М. Хайдеггером, введенное в научный оборот Ж. Лаканом и теоретически обоснованное Ж. Деррида. В поcл. четверти 20 в. идеи Д. были востребованы различными сферами гуманитарного знания: философией, искусствознанием, историей, политологией, социологией; получили они развитие и в теологии.
Отличие Д. от многообразных вариантов критики классической философии заключается в том, что это не критика, не анализ и не метод, но художественная транскрипция философии на основе данных гуманитарных наук, искусства и эстетики, метафорическая этимология филос. понятий; своего рода «негативная теология», структурный психоанализ филос. языка, симультанная деструкция и реконструкция, разборка и сборка.
Деррида предупреждает, что было бы наивным искать к.-л. ясное и недвусмысленное значение, адекватное слову «Д». Если термин «Д» ассоциируется с разрушением, то грамматические, лингвистические, риторические значения Д. можно сравнить с разборкой машины как целого на части для транспортировки в др. место. Однако эта метафорическая связь не адекватна радикальному смыслу Д.: она не сводима к лингвистико-грамматической или семантической модели, еще менее — к машинной. Акт Д. является одновременно структуралистским и антиструктуралистским (постструктуралистским) жестом, что предопределяет его двусмысленность. Д. предполагает внимание к структурам и в то же время процедуру расслоения, разборки, разложения лингвистических, логоцентрических, фоноцентрических структур. Однако такое расслоение не является негативной операцией. Речь идет не столько о разрушении, сколько о реконструкции, рекомпозиции ради постижения того, как была сконструирована некая целостность. Д. — не анализ и не критика. Она не является анализом, т.к. демонтаж структуры не есть возврат к неким простым, неразложимым элементам. Подобные философемы сами подлежат Д. Это и не критика в общепринятом или кантовском смысле — она тоже деконструируется. Д. не является к.-л. методом и не может им стать. Каждое событие Д. единично, как идиома или подпись. Оно не сравнимо с актом или операцией, т.к. не принадлежит индивидуальному или коллективному субъекту, применяющему ее к объекту, теме, тексту. Д. подвержено все и везде. В связи с этим любое определение Д. априори неправильно: оно остановило бы непрерывный процесс. Однако в контексте оно может быть заменено или определено др. словами: письмо, след, различение, приложение, гимен, фармакон, грань, почин — их список открыт.
Сосредоточиваясь на игре текста против смысла, Деррида сравнивает деконструктивистский подход с суматошным поведением птицы, стремящейся отвести опасность от птенца, выпавшего из гнезда. Лишь беспрерывные спонтанные смещения, сдвиги амбивалентного, плавающего, пульсирующего «нерешаемого» способны приблизить к постижению сути Д.
Результатом Д. является не конец, но закрытие, сжатие метафизики, превращение внешнего во внутритекстовое, т.е. философии — в постфилософию. Ее отличительные черты — неопределенность, нерешаемость, свидетельствующие об органической связи постфилософии с постнеклассическим научным знанием; интерес к маргинальному, локальному, периферийному.
Движение Д. не сводится к негативным деструктивным формам. Разрушая привычные ожидания, дестабилизируя и изменяя статус традиционных ценностей, Д. выявляет теоретические понятия, уже существующие в скрытом виде. Она ориентируется не столько на новизну с ее амнезией, сколько на инакость, опирающуюся на память. Характеризуя Д. как весьма мягкую, невоинственную, Деррида видит ее специфику в инакости другого, отличного от техно-онто-антропо-теологического взгляда на мир, не нуждающегося в легитимации, статусе, заказе, рынке. Речь идет не о локальных открытиях, но об изобретении нового мира, новой среды обитания, новых желаний на фоне усталости, исчерпанности, отработанности деконструируемых структур. Не являясь отрицанием или разрушением, Д. означает выяснение меры самостоятельности языка по отношению к своему мыслительному содержанию; это подобие телефонного «да», означающего лишь «алло».
Основные объекты Д. — знак, письмо, речь, текст, контекст, чтение, метафора, бессознательное и др. Д. логоцентризма Деррида начинает с Д. знака, затрагивающей краеугольные камни метафизики. Знак не замещает вещь, но предшествует ей. Он произволен и немотивирован, институционально-конвенционален. Означаемого как материального объекта в этом смысле не существует, знак не связывает материальный мир вещей и идеальный мир слов, практику и теорию. Означающее может отсылать лишь к др. означающему, играющему, т.о., роль означаемого. Результатом Д. знака является сужение его функций как утратившего свою первичную опору (вещь), и одновременно обретение нового качества оригинальности вторичного, столь существенной в процессе следующих шагов Д. речи и письма.
Деррида отвергает западновропейскую традицию приоритетного изучения речи как непосредственного способа прямой коммуникации, подчеркивая, что со времен античности до наших дней философия оставалась письменной. Отмечая, что коммуникативные свойства письменных знаков превосходят речевые, он не только считает, что письмо как символическая модель мышления важнее речи, но и выявляет фундаментальный уровень их бытования — архиписьмо, закрепляющее вариативность языковых элементов, снимающее противопоставление письма и речи.
«Символом веры» посткультуры стали идеи Д. контекста. Исходя из неизбежной разницы контекстов чтения и письма, Д. предполагает, что любой элемент художественного языка может быть свободно перенесен в др. исторический, социальный, политический, культурный контекст либо процитирован вообще вне всякого контекста. Открытость не только текста, но и контекста, вписанного в бесконечное множество др., более широких контекстов, стирает разницу между текстом и контекстом, языком и метаязыком.
Теория Д. оказалась весьма привлекательной для ученых, стремящихся расширить рамки классического структурализма, синтезируя его с иными научными подходами.
В США теория Д. легла в основу литературно-критической методологии йельской школы (П. де Ман, Дж.Х. Миллер, Дж. Харман, X. Блум и др.). Де Ман определяет Д. как негативное, демистифицирующее знание о механизме знания, или архизнание о саморазрушении бытия, превращающегося в аллегорию иллюзии.
К разновидностям теории Д. в США принадлежат также «левый деконструктивизм», «герменевтический деконструктивизм» и «феминистская критика».
«Левый деконструктивизм» (Ф. Джеймисон, Ф. Лентриккия, Дж. Бренкман, М. Рьян и др.) близок по своим социологически-неомарксистским тенденциям англ. постструктурализму; в нем ощутимо влияние идей франкфуртской школы. Литературная критика включается в широкий культурологический контекст, вбирающий религиозный, политический и экономический дискурсы, образующие в совокупности «социальный» текст. Д. мыслится как составная часть программы «культурных исследований».
«Герменевтический деконструктивизм» (У. Спей-нос, Дж. Риддел, П. Бове, Д. О'Хара, Д.К. Хой и др.), в отличие от антифеноменологизма йельской школы, задается целью Д. «метафизических формаций истины» (контролирующих сознание ментальных структур, сформированных научным знанием) на основе позитивного переосмысления хайдеггеровской герменевтики.
«Феминистская критика» (Г. Спивак, Б. Джонсон, Ш. Фельман, Ю. Кристева, Э. Сикси, Л. Иригарай, С. Кофман и др.) трактует Д. как вариант отказа от логоцентризма, отождествляемого с традиционным для «мужской» зап. цивилизации «фаллоцентризмом». Она сосредоточена на разоблачении «мужской» («ложной») традиционной культуры и противопоставлении ей «интуитивной», «женской» природы письма; противовесом стереотипам «мужского» менталитета выступает привилегированная роль женщин в формировании структуры сознания.
Теория Д. имеет на Западе как своих сторонников, так и принципиальных критиков. Последовательным оппонентом «континентального нигилизма» является классический оксфордский рационализм. В США с самокритикой Д. выступил йелец Блум, один из наиболее последовательных оппонентов постмодерна с позиций классического художественного канона. Он призвал вернуть художественный центр тяжести на прежнее место: вернуться от метаискусства к самому искусству, от метода — к художественному объекту, от контекста — к тексту, возвратить автору права, узурпированные у него художественной критикой. Пафос его неприятия Д. состоит в доказательстве состоятельности принципов универсальности, центрированности, иерархичности, каноничности зап. культуры.
Предложенная Д. филос. парадигма ассоциируется с тем способом мышления, мировосприятия и мироощущения, который характеризуется как «постмодернистский».
Ильин И. Постструктурализм. Постмодернизм. М., 1996; Ман П. Аллегории чтения. М., 1999; Деррида Ж. О грамматологии. М., 2000; Маньковская Н.Б. Эстетика постмодернизма. М., 2000; Deconstruction and Criticism. New York, 1979; Lentricchia F. After the New Criticism. Chicago, 1980; Derrida J. Psychee. Invention de 1'autre. Paris, 1987; Bloom H. The Western Canon. New York, 1995; Todorov T. La vie commune. Essai d'antropologie generale. Paris, 1995.
Н.Б. Маньковская
ДЕЛЁЗ (Deleuze) Жиль (р. 1926) — фр. философ, историк философии. Проф. Ун-та Париж-VII. Д. стремится к логической разработке опыта интенсивного философствования, того, что сам он называет философией становления. При этом он опирается на маргинальную филос. традицию (стоицизм, спинозизм) и на опыты художественного и литературного авангарда. Д. называет художников «клиницистами цивилизации», сближая их со знаменитыми врачами-имптомологами, обновившими диагностику. Каждый из подобных клиницистов максимально рискует, экспериментируя на себе, и этот риск дает ему право на диагноз. Философ может занимать в этой ситуации две позиции: либо резонировать по поводу уже поставленного диагноза, либо самому отважиться на опыт интеллектуальной диагностики. Д. однозначно решает эту дилемму в пользу второго варианта: необходимо взять на себя риск творца, и тогда появится возможность мыслить этим опытом, войти в это событие, а не делать его объектом «незаинтересованного» созерцания, которым разрушается опыт. В этом движении отвергается прежде всего неспособность философии от И. Канта до Э. Гуссерля порвать с формой общего чувства, в результате чего трансцендентальный субъект сохраняет форму личности, персонального сознания, субъективного тождества, удовлетворяясь калькированием трансцендентального и эмпирического. В противоположность ориентациям на рациональный модус здравого смысла Д. опирается на безличное и доиндивиду-альное поле, которое нельзя определить как поле сознания: нельзя сохранить сознание как среду, отказываясь от формы личности и т.зр. индивидуации. Трансцендентальную философию, пишет Д., роднит с метафизикой прежде всего альтернатива, которую они навязывают: или недифференцированный фон, бесформенное небытие, бездна без различий и свойств, или индивидуальное суверенное Существо, высокоперсонализированная форма. Вне этой формы или этого Существа — хаос... Др. словами, метафизика и тран-цендентальная философия сходятся в понимании произвольных единичностей (сингулярностей) лишь как персонифицированных в высшем Я. Будучи доиндивидуальными, неличностными, аконцептуальными, сингулярности, по Д., коренятся в иной стихии. Эта стихия называется по-разному — нейтральное, проблематичное, чрезмерное, невозмутимое, но за ней сохраняется одно общее свойство: индифферентность в отношении частного и общего, личного и безличного, индивидуального и коллективного и др. аналогичных противопоставлений (бинарных оппозиций). Сингулярность неопределима с т.зр. логических предикатов количества и качества, отношения и модальности. Сингулярность бесцельна, ненамеренна, нелокализуема. Ряд работ Д. написаны в соавторстве с философом и психоаналитиком Ф. Гваттари.
Nietzsche et la philosophie. Paris, 1962; Dibberence et Repetition. Paris, 1969; Logique du seus. Paris, 1969.
ДЕМАРКАЦИИ ПРОБЛЕМА (от фр. demarcation — разграничение) — традиционная филос. проблема нахождения критерия, позволяющего отличить и отделить знание от мнения или веры, науку — от псевдонауки, эмпирические науки — от формальных наук и от метафизики. «Проблему нахождения критерия, который дал бы нам в руки средства для выявления различия между эмпирическими науками, с одной стороны, и математикой, логикой и «метафизическими» системами — с другой, я называю проблемой демаркации» (К.Р. Поппер).
В разные периоды развития филос. мышления Д.п. решалась по-разному. Антич. философы полагали, что знание (episteme) отличается от мнения (doxa) тем, что знание всегда сохраняет свою истинность, в то время как мнение может быть в одной ситуации истинным, а в другой — ложным. Напр., предложение «Сократ — человек» выражает знание, а предложение «Сократ прогуливается» выражает лишь мнение, ибо если сейчас оно истинно, то через некоторое время может стать ложным. Философы Средневековья обсуждали, гл.обр., проблему разграничения знания и веры. С возникновением и развитием философии Нового времени Д.п. встала как проблема отличения научного знания от вненаучных форм духовной деятельности.
В 20 в. представители неопозитивизма выдвинули верификационный критерий Д.п.: лишь те утверждения научны и эмпирически осмысленны, которые можно верифицировать, т.е. свести к протокольным предложениям, выражающим чувственные переживания. Предложения математики и логики не-верифицируемы, поэтому они не выражают знания о мире, а являются лишь схемами вывода одних научных предложений из других. Предложения традиционной философии также неверифицируемы, поэтому они лежат вне науки и попросту бессмысленны. Этот критерий оказался чрезвычайно узким, ибо отсекал от науки ее наиболее плодотворную часть — законы и теории, которые не могли быть полностью верифицированы. В 1930-е гг. К. Поппер предложил в качестве критерия Д.п. принцип фальсифицируемости: лишь то знание научно, которое в принципе может быть опровергнуто (фальсифицировано) опытом и экспериментом. Алхимия, астрология, психоанализ не опровергаются опытом, поэтому лежат вне науки. Филос. системы также не допускают эмпирического опровержения, поэтому также оказываются за пределами научного знания. Фальсификационный критерий также не дал решения Д.п., ибо историки науки показали, что научные теории вовсе не опровергаются простым опытом или экспериментом, да и само понятие фальсификации оказалось весьма расплывчатым. Тем не менее в современной философии науки эмпирическая проверяемость, приводящая к подтверждению или опровержению научных теорий и законов, рассматривается как важнейший критерий научности: если некоторую идею нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть, то ученые не будут ею заниматься. В 1960-е гг. было предложено еще несколько вспомогательных критериев Д. — наличие парадигмы, особого профессионального языка, специфических методов исследования и т.п. Однако в настоящее время большинство философов науки склоняются к мнению о том, что между наукой и иными формами духовной деятельности нельзя провести четкой границы, что эта граница исторически условна и относительна и что Д.п. в каждую эпоху решается по-своему.
Поппер К.Р. Логика и рост научного знания. М., 1983; Никифоров А.Л. Философия науки: история и методология. М., 1998.
ДЕМИУРГ (греч. demiurgos — мастер, ремесленник, от demos — народ, ergon, urgos — работа) — термин, встречающийся в греч. литературе начиная с Гомера. В гомеровских поэмах Д. одновременно и мастеровой, и герольд, предсказатель; позднее это слово означает скорее ремесленника — плотника или кузнеца. В истории философии оно приобретает особое значение в диалоге Платона «Тимей», где Д. предстает как «творец и родитель Вселенной», производящий и упорядочивающий физический мир в соответствии с идеальной моделью. Речь не идет о творении «из ничего», роль Д. сводится к тому, чтобы привести мир видимых вещей, пребывающих в «нестройном и беспорядочном движении», «из беспорядка в порядок», привести каждую вещь «к согласию с самой собой». Д. ведет все к благу, поскольку само благо, творение происходит благодаря уму; мир, «живое существо, наделенное душой и умом», родится «с помощью божественного провидения», по замыслу вечносущего бога.
Согласно Платону, Д. создает душу мира из трех частей — предела, беспредельного и их смеси. Затем мировая душа делится на две части, из которых образуются два круга — внешний (сфера неподвижных звезд) и внутренний (сфера планет). Вместе с небом возникает время как «движущееся подобие вечности». Мировая душа соединяется с мировым телом, после чего создаются четыре вида живых существ. Высший класс живых существ — «ставшие боги» совместно с Д. принимают участие в творении человека.
Платон называет космогонию, предложенную в диалоге «Тимей», «правдоподобным мифом», в связи с чем довольно трудно решить, считал ли он, что создание мира Д. было конкретным событием в конкретный момент времени в прошлом, или это выраженное в хронологической форме платоновское представление о соотносительной ценности различных элементов Вселенной, об онтологическом приоритете идеального. В Академии платоновской космогония «Тимея» была истолкована метафорически, рассказ о сотворении тела после души использовался для описания вторичности тела по отношению к душе. Аристотель употреблял слово «Д.» в традиционном значении — «ремесленник», «мастер».
Концепция Д. развивалась в неоплатонизме и у некоторых гностических авторов. Согласно Валентину, Д. располагается ниже эонов, ниже Софии, он устраивает мир феноменов, не имеющий отношения к невидимому Богу. Для Маркиона Д. тождествен Богу Ветхого Завета. Этот Д. зол и злы его творения, закон, который он предписывает, порождает грех и бессилие человека. Чтобы войти в царство благого Бога, человек должен освободиться от власти Д. и от связи с материей. Против гностического понимания Д. как источника зла в мире выступал Плотин в «Эннеадах».
Solmsen F. Plato's Theology. New York, 1942; Goldschmidt V. La Religon de Platon. Paris, 1949; Ambellian R. La notion gnostique du Demiurge dans les Ecritures et les traditos judeo-chretiennes. Paris, 1959.
ДЕМОКРАТИЧЕСКИЙ СОЦИАЛИЗМ — социальная доктрина, выступающая основой идеологии социал-демократических партий.
Идеи Д.с. формировались в 1930—1940-е гг. и опирались на наследие фабианцев, К. Каутского, австро-марксистов. В 1951 Социалистический интернационал принял программу принципов — Франкфуртскую декларацию, где были сформулированы основные ценности Д.с. Серьезный вклад в разработку идей Д.с. внесли В. Брандт, У. Пальме, Ф. Миттеран.
В основе доктрины Д.с. лежит стремление совместить демократию (в широком смысле слова) и регулируемую гос-вом рыночную экономику, добиться социальной справедливости посредством постепенного реформирования капиталистических социальных ин-тов. Соглашаясь с необходимостью «демократизации» классического капитализма, придания ему большей социальной направленности, реального обеспечения прав низших слоев населения, представители Д.с. стремятся избежать революционных потрясений, утраты политических и интеллектуальных свобод в результате тотального огосударствления жизни общества. Сознавая экономическую эффективность рынка, они намереваются использовать его как базу для повышения благосостояния общества в целом, а не только наиболее удачливых его представителей.
Достижение этих целей сторонники Д.с. связывают с контролем гос-ва над экономической жизнью, расширением участия трудящихся в управлении производством, с активизацией социальной роли гос-ва, призванного гарантировать права наименее преуспевающих граждан.
Сторонники Д.с. отдают предпочтение мирным способам общественного переустройства, считая, что политическая демократия предоставляет достаточные возможности для осуществления преобразований социалистической направленности. Д.с. ориентирован на широкие социальные слои, но основная его опора — т.н. средний класс. Д.с. предполагает поиск общественного согласия в рамках демократических политических ин-тов, позволяющих найти пути примирения возникающих межклассовых противоречий.
Идеи Д.с. находят подтверждение в наблюдающихся в зап. обществе процессах «диффузии собственности», «революции менеджеров», «революции в доходах» и т.д. «Диффузия собственности» происходит на основе развития акционерных обществ, когда собственниками предприятий (пусть и формально) становятся не один-два капиталиста, а большая группа акционеров. Развитие акционерного капитала меняет классовую структуру капитализма, превращая практически всех членов общества в собственников. «Революция менеджеров», теснейшим образом связанная с диффузией собственности, означает изменение характера управления предприятиями и возрастание роли наемных управленцев-менеджеров. Такие управленцы, по крайней мере предположительно, должны служить интересам широких слоев акционеров, а значит, интересам общества, а не отдельным капиталистам-собственникам. «Революция в доходах» означает рост благосостояния народных масс, достигаемый за счет успешного экономического развития, а также в результате активной социальной политики гос-ва, осуществляющего перераспределение доходов.
В значительной мере эти процессы инициировались и поддерживались политическими партиями, разделявшими идеи Д.с.
В настоящее время идеи Д.с. утеряли прежнюю популярность. Не в последнюю очередь это вызвано тем, что принципы жесткого государственного контроля за экономическими процессами, активной социальной политики в ответ на высокое налогообложение неоднозначно воздействовали на экономические системы отдельных обществ, приводя порой к снижению эффективности экономики.
Thomas N. Deraokratic Socialism. New York, 1953; Croland C.A.R. The Future of Socialism. London, 1957; Fishier W. Zur Einfuhrung in den demokratischen Sozialismus. Bonn, 1972.
ДЕМОКРАТИЯ (от греч. demos — народ, kratos — власть, правление) — форма правления, при которой граждане лично или через избранных представителей осуществляют право принятия (политических) решений. Д. основывается на признании народа в качестве источника власти и предполагает власть большинства, равноправие граждан, верховенство закона и т.д. При непосредственной Д. основные решения принимаются самими избирателями (напр., посредством референдумов), при представительной Д. решения принимаются выборными учреждениями (напр., парламентами). Форма правления, где власть большинства реализуется в рамках конституционных ограничений, гарантирующих меньшинству осуществление определенных индивидуальных или коллективных прав (таких, напр., как свобода слова, вероисповедания и т.д.), называется либеральной, или конституционной, Д.
Впервые демократический образ правления утвердился в Др. Греции. Отцом греч. Д. считается Солон, начавший в 594 до н.э. реформу государственного устройства Афин. Первые письменные фиксации слова «Д.» встречаются, однако, лишь в текстах втор. пол. 5 в. до н.э. (Эсхил, Геродот). Понадобилось не менее полувека, чтобы осмыслить новую реальность — народовластие. Д. отсутствовала в средневековом феодальном обществе, не имевшем ни государства, ни гражданского общества в современном смысле. Начиная с 17 в. демократический способ управления постепенно утверждается в развитых западноевропейских странах. Так, во Франции в 1814 было 100 тыс. избирателей при населении 30 млн человек. Женщины получили право голоса только после Первой мировой войны (в Швейцарии в 1971). Только в 1970-е гг. возраст самых молодых избирателей был снижен до 18 лет.
Определение Д. как общественного строя, при котором власть находится в руках народа, не удовлетворяло уже ни Платона, ни Аристотеля, различавших Д., регулируемую законами, и Д., лишенную правил. В последнем случае народ, т.е. большинство, попадая под влияние демагогов, устанавливает свою неограниченную власть над теми, кто остался в меньшинстве. Чисто формальная Д., не ограниченная никакими содержательными требованиями, способна привести к господству массы (охлократии) и к установлению самых крайних форм административной системы, вплоть до открыто тоталитарного общества. Известно, что Гитлер пришел к власти в 1933 в результате вполне демократических выборов. «Формальная демократия, т.е. право на свободное, равное и тайное голосование как таковое, отнюдь не является гарантией свободы, напротив, скорее угрозой ей» (К. Ясперс).
Д. означает периодическое обновление системы власти путем свободного, регулируемого законом волеизъявления граждан. Понятие «Д.» неразрывно связано с понятием «гражданское общество», охватывающим сферу спонтанного, огражденного законом самопроявления индивидов и добровольных ассоциаций и включающим всю совокупность неполитических отношений в обществе. Гос-во устанавливает законы, препятствующие прямому вмешательству и произвольной регламентации деятельности граждан со стороны органов государственной власти. Основным инструментом обратного воздействия гражданского общества на гос-во является Д. Демократические выборы органов государственной власти представляют собой краткие, регулярно повторяющиеся периоды доминирования гражданского общества над гос-вом, управляемых над управляющими. Результатом такого доминирования является обновленное гос-во, приведенное в большее соответствие с гражданским обществом.
Полноценная Д. возможна лишь в случае, если есть устойчивое гражданское общество, способное использовать ее в качестве инструмента приведения гос-ва в большее соответствие с теми ценностями, которые разделяет гражданское общество. В свою очередь само существование гражданского общества, руководствующегося в своей жизни правилами, установленными гос-вом, является стабильным и продуктивным, если в распоряжении гражданского общества есть Д. как решающее средство воздействия на гос-во. Связь Д. с развитым гражданским обществом является ключом к пониманию Д. и объяснением того, почему в странах, где гос-во не имеет в качестве своего противовеса гражданского общества, Д. оказывается неэффективной, а иногда даже вредной.
Общество представляет собой как бы две модели человеческой взаимосвязанности, накладывающиеся друг на друга и чередующиеся. Общество первой модели предстает как структурная, дифференцированная и зачастую иерархическая система политических, правовых и экономических уложений с множеством типов оценок, разделяющих людей по типу «больше» или «меньше». Общество второй модели оказывается неструктурной или рудиментарно структурированной, недифференцированной общностью равных личностей. Структурные отношения, открыто предполагающие неравенство людей, включают, в частности, их отношения по должностям, статусам, социальным ролям и т.п. Противоположностью таких отношений являются коммунитарные, или общинные, отношения, предполагающие равенство людей и особенно отчетливо проявляющиеся в переходных ситуациях: революции, выборы (сообщество равных в своих правах избирателей), перемена работы (сообщество безработных), перемещение в пространстве (пассажиры транспорта) и т.п. Коммунитарные отношения доминируют в религиозных общинах, в университетских сообществах, на митингах и демонстрациях, в политических партиях и т.п. Наиболее яркими, можно сказать, парадигмальными примерами коммунитарных отношений являются отношения подлинных друзей и влюбленных. И в том, и в др. случае люди вступают в отношения как целостные личности, во всем равные друг другу. Структурные отношения иногда называются вертикальными, а коммунитарные — горизонтальными. «Любое общество — современное или традиционное, феодальное или капиталистическое — характеризуется системой межличностных коммуникаций и обменов, как формальных, так и неформальных. Некоторые из этих связей носят преимущественно «горизонтальный» характер, сводя вместе обладателей равных статусов и возможностей. Др. связи в основном «вертикальны» и объединяют неравных людей с помощью асимметричных отношений подавления и зависимости. В реальном мире, разумеется, связи обоих типов соседствуют между собой...» (Р. Патнэм). Коммунитарные отношения выражают глубинную сущность человека — единство всех людей, их родовую общность. В известном смысле они фундаментальнее структурных отношений.
Социальная жизнь представляет собой сложную динамику и неустойчивое равновесие «общинности», или равенства, и структурности, или неравенства. Д. является основным средством, с помощью которого общество приводит в относительное соответствие и во временное равновесие структурные и коммунитарные отношения. Д. — это немногие дни и часы, когда все члены общества становятся равны друг другу (в качестве избирателей) с тем, чтобы путем своего свободного выбора тут же воссоздать, но, возможно, уже в измененной форме постоянно существующее между ними неравенство. Д. как периодическое кратковременное господство коммунитарных отношений над структурными с целью изменения и обновления последних является эффективной только в условиях индивидуалистического, но не коллективистического общества (см.: Индивидуалистическое общество и коллективистическое общество).
Коллективистическому обществу нет необходимости прибегать к Д. для обновления своей структуры. Если даже оно сохраняет демократические процедуры, как это было в коммунистическом обществе, Д. становится чисто формальной. Участие в выборах делается не только правом гражданина, но и его обязанностью, «выбор» предлагается сделать из одного, безальтернативного кандидата, итоги голосования подводятся людьми, уполномоченными на это господствующей элитой, и т.д. Национал-социалистическое общество вообще презрительно относилось к Д. и не находило нужным проводить хотя бы формально-демократические выборы. Реальное обновление структуры коллективистического общества производится не рядовыми избирателями, а правящей элитой, действующей по ею же самой разработанным правилам. Равновесие между структурными и коммунитарными отношениями достигается путем постулирования будущего совершенного мира, в котором коммунитарные отношения будут безраздельно господствующими. Реально же существующее общество, отличающееся особо жесткой структурностью, объявляется временным и преходящим, всего лишь несовершенным преддверием будущего. Эпохой господства коммунитарных отношений в коммунистическом обществе провозглашается коммунизм, в национал-социалистическом обществе — будущее чисто арийское гос-во, завоевавшее все необходимое для своего устойчивого («тысячелетнего») существования. Текущее равновесие коммунитарных и структурных отношений в коллективистическом обществе частично способствует т.н. повседневная Д.: регулярные собрания; многолюдные демонстрации и митинги; праздники, которых чрезвычайно много; дни выборов (без выбора), всегда оформляемые как праздник, и т.д.
Д. не коренится ни в природе человека, ни в природе общества. Она не является ни общечеловеческой, ни универсальной социальной ценностью и предполагает для своей эффективности целый ряд социальных условий и ин-тов. Одно из основных условий — существование устойчивого гражданского общества. Др. условием является правовое гос-во — гос-во, в котором законы имеют равную силу для всех и изменение законов происходит только правовым путем. Такое гос-во предоставляет человеку ту защиту от насилия, при которой только и может проявиться значимость его взглядов и воли.
Д. предполагает, далее, возможность открытой, ничем не ограниченной дискуссии. Чтобы последняя могла осуществляться на основе подлинной осведомленности, необходима свобода прессы, собраний, свобода слова. Д. требует также существования конкурирующих между собой политических партий. Стабильность Д. придает также то, что можно назвать демократическим образом жизни: в массе населения должно постоянно жить сознание свободы и осознание той цены, какой она была завоевана. Осознание ценности свободы должно дополняться наличием у основной массы населения определенных привычек (этоса) совместной жизни, становящихся как бы само собой разумеющимся свойством человеческой натуры (уважительное отношение к закону, терпимость в общении, уважение к правам других, внимание и готовность помочь, отказ от насилия над группами меньшинства, постоянная готовность пойти на компромисс в житейских вопросах и др.).
Еще одно важное условие Д. — достаточно высокий уровень социально-экономического развития общества. «Эмпирический опыт свидетельствует, что эффективная демократия является коррелятом социоэкономической модернизации... Благосостояние облегчает бремя, как общественное, так и частное, и совершенствует социальное устройство» (Патнэм).
Д. предполагает также писаную или неписаную конституцию, ограждающую свободу, права человека и правовое гос-во от посягательств временно пребывающей у власти партии большинства. Д. требует отделения политики от экономики, разделения власти на три ветви и эффективно функционирующей судебной системы.
Д. всегда существует в определенном социальном контексте, ее формы, размах и эффективность меняются с изменением этого контекста.
Поппер К.Р. Открытое общество и его враги. М., 1992. Т. I — 2: Ясперс К. Смысл и назначение истории. М., 1994; Гелянер Э. Условия свободы. М., 1995; Гаджиев К.С. Политическая наука. М., 1996; Патнэм Р. Чтобы демократия сработала. М., 1996; Ивин А.А. Философия истории. М., 2000.
А.А. Ивин
ДЕМОКРИТ (Demokritos) из Абдеры во Фракии (ок. 470 или 460 — 360-е гг. до н.э.) — др.-греч. философ, основоположник атомистического учения. Автор более 70 сочинений по этике, физике, математике, языку и литературе, различным прикладным наукам, в т.ч. медицине, от которых сохранились лишь фрагменты. В античности был известен не только глубиной своего учения, но и красотой слога своих произведений. Стиль Д. отличали краткость, ритмическая организация фразы, аллитерации, ассонансы, неологизмы, широкое использование риторических антитез: атомы и пустота; макрокосм — Вселенная и микрокосм — человек; то, что есть, и то, чего нет, и т.д.
«Атомы» и «пустота» — главные понятия плюралистической онтологии Д. Атом (he atomos oysia, «неделимая сущность») есть мельчайшее тело, неделимое по той же причине, по какой неделимо бытие у Парменида: деление предполагает наличие пустоты, но внутри атома по определению пустоты нет. Как и бытие у Парменида, атомы характеризуются вечностью и неизменностью. Пустота в системе Д. выступает как принцип дискретности, множества и движения атомов, а также как их «вместилище». Называя пустоту «небытием», Д. явно отказался от элейского постулата о несуществовании небытия, однако понятия бытия и небытия включены у него в более общее понятие «то, что на самом деле», благодаря которому реальность признается и за пустотой (не-бытием). Атомы и пустота существуют на равном основании, «не более "нечто", чем "ничто"» — этот принцип «исономии» (равноправия) является универсальным в системе Д.
Друг от друга одинаково плотные атомы отличаются тремя свойствами: «фигурой», «размером» и «поворотом» (т.е. положением в пространстве). Четвертая отличительная характеристика — «порядок» — относится к способу соединения атомов друг с другом, вследствие чего составленные из атомов микротела обладают разнообразными качествами. Фигуры (формы) атомов бесконечно разнообразны, ибо нет основания предпочесть одну форму другой и ограничить т.о. количество форм атомов. Атом как таковой недоступен чувственному восприятию, и сам Д. называл свои атомы «идеями», введя этот термин еще до Платона для обозначения сущности, усматриваемой лишь мыслью.
В согласии с законом сохранения бытия («из ничего ничего не бывает») возникновение и уничтожение сложных тел происходит путем соединения и разъединения атомов. Все атомы, число которых бесконечно, вечно движутся, даже внутри твердых тел они совершают колебательные движения. Первопричиной этого движения являются соударения атомов, начавшиеся в космогоническом спонтанном «вихре», в котором произошла первичная сортировка атомов — подобное к подобному, причем более крупные атомы оказались в центре, и из них произошла Земля. Вокруг нее первоначально вращалась «влажная и грязеобразная» оболочка, которая постепенно высыхала и влажная материя уходила вниз, а сухая от трения воспламенялась и из нее формировались звезды. Земля находится в центре Космоса согласно принципу «исономии» — «нет причины, почему бы она устремилась скорее в одну, чем в другую сторону».
Д. одним из первых указал на зависимость качеств вещей от способа их познания. Все понятия, составляющие язык нашего описания внешнего мира, не соответствуют ничему «поистине», оттого все наше познание, по существу, конвенционально, — у Д. это выражено в понятии nomos (соглашение, узаконенный обычай). «По обычаю сладость, по обычаю горечь, по обычаю холод, цвет, теплота, на самом же деле — атомы и пустота». Все качества сводимы к формально-количественным различиям атомов: тело, состоящее из «круглых и умеренно больших» атомов, кажется сладким, а из «округленных, гладких, косых и малых по величине» — горьким, и т.д. Качества образуются в ходе акта восприятия, причина их возникновения — взаимодействие атомов души и так или иначе развернувшихся атомов предмета. Поэтому различия в восприятии обусловлены как изменчивостью предмета (один и тот же атом, «повернувшись», может восприниматься и как кислый, и как сладкий), так и изменчивостью субъекта (больной воспринимает не так, как здоровый, ибо у него др. температура организма). Отсюда программный скептицизм в теории познания: «На самом деле мы ничего ни о чем не знаем».
Душа-псюхе, как и огонь, состоит из мельчайших атомов шарообразной формы. Чувственное восприятие Д. объяснял с помощью «истечений» от тел: от поверхности тел отлетает некая материальная пленка, имеющая форму воспринимаемого тела («видик», eidolon), проникает в глаз, а затем в душу, в которой отпечатывается.
Этика Д. — продолжение его атомистической физики: как атом есть полное и самодостаточное бытие, так и человек есть самодостаточное бытие, тем более счастливое, чем более замкнутое на себе самом. Для выражения своего понимания счастья Д. придумал несколько терминов: «благодушие» (эвтюмия), «благосостояние», «бесстрашие», «невозмутимость» (атараксия), использовал также и традиционные термины «гармония» и «размеренность». Центральное понятие его этики — «эвтюмия», которой была посвящена отдельная книга. Значение термина прежде всего восходит к понятию меры, самоограничения по отношению к телесным удовольствиям. Тот, кто благодушен, умеет радоваться тому, что имеет, не завидуя чужому богатству и славе, тот стремится к справедливым и законным делам, отчего «и во сне и наяву» радостен, уравновешен и поистине здоров; он трудится в меру сил, однако остерегается быть «слишком деятельным в частных и в общественных делах».
Основная линия влияния философии Д. — физическая доктрина Эпикура, творца второй атомистической системы в антич. философии.
Лурье С.Я. Демокрит: Тексты. Перевод. Исследования. Л., 1970; Diets H., Kronz W. (Hrsg.). Die Fragmente der Vorsokratiker. Berlin, 1952. Bd II.
Маковельский А.О. Древнегреческие атомисты. Баку, 1946; Асмус В.Ф. Демокрит. М., 1960; Proceedings of the First International Congress on Democritus. Xanthi, 1984. Vol. 1—2.
M.A. Солопова
ДЕННЕТ (Dennett) Дэниел Клемент (р. 1942) — амер. философ-аналитик, разрабатывающий функционалистскую концепцию сознания. Учился в Гарвардском и Оксфордском ун-тах (доктор философии с 1965), в 1965—1970 преподавал в Калифорнийском, с 1971 — в ун-те Тафта (с 1975 — проф. философии), там же — директор Центра когнитивных наук, соредактор жур. «Behavioral and Brain Sciences».
Главная тема творчества Д. — проблема сознания — исследуется им в веере ее подпроблем: духовное и телесное, личностное, свобода воли и детерминизм, естественные и искусственные интенциональные системы, человек и животное, человек и машина и др. В первой кн. «Содержание и сознание» («Content and Consciousness», 1969) он продолжил стратегию своего учителя Г. Райла в критике картезианского представления о сознании как «духе в машине», трансформировав лингвистический анализ в вариант натурализма. В дальнейшем он обратился к осмыслению подходов к феномену сознания, используемых в нейронауках, когнитивных науках, исследованиях по искусственному интеллекту, и сделал вывод, что важной задачей философии является методологический анализ концептуальных оснований этих новых дисциплин, реализация которой превратит традиционную философию сознания в разновидность философии науки (Brainstorms. Philosophical Essays on Mind and Psychology. 1978; Elbow Room: the Varieties of Free Will Worth Wanting. 1984).
Д. предложил функционалистскую трактовку сознания как третий путь между жестким монизмом и детерминизмом физикализма, с одной стороны, и ментализмом и дуализмом — с другой. Используя компьютерную аналогию, он утверждает, что функциональные отношения психологических состояний в принципе могут быть актуализированы в разных физических структурах — в человеческом теле, «твердой» программе компьютера и др. Как и при описании работы компьютерной программы, эти отношения можно описывать на нейтральном языке, не являющемся ни физикалистским, ни менталистским.
В кн. «Интенциональная установка» (The Intentional Stance. London, 1987) Д. развивает оригинальную концепцию интенциональности. В отличие от философов, считающих интенциональность внутренним свойством организма, а верования и желания — ее отражением, он утверждает, что принятие интен-циональной установки (intentional stance) заключается в рассмотрении некоторого сложного агента (человека, животного или компьютера) как действующего в соответствии с интенциональным образцом. В кн. «Объясненное сознание» (Consciousness Explained. 1990), «Опасная идея Дарвина: эволюция и смысл жизни» (Darwin's Dangerous Idea. Evolition and the Meaning of Life. 1995), «Виды сознания» (Kinds of Mind. 1996) он подкрепляет эту идею дарвиновской теорией естественного отбора, рассматривая структуры интенциональности как особые случаи природного дизайна.
Вместо традиционной модели самости как наблюдателя собственного «внутреннего театра» Д. предложил «модель многократных набросков» (multiple drafts model), согласно которой не существует единственного центра — самости, собирающей сигналы и превращающей их в осознанные образы: ментальная активность в мозге осуществляется в виде параллельных и перекрещивающихся процессов выбора, ревизии и интерпретации получаемой чувственной информации. Только естественный язык создает видимость единого Я, его постоянства и самотворчества.
Д. подчеркивает, что анализ категорий «сознание», «самость», «личностное», «свобода воли», «интенциональность» и др. на основе гетерофеноменологического языка, т.е. от третьего лица, имеет важное практическое значение не только для создания искусственных мыслящих систем, но также для юриспруденции, где от точного смысла данных категорий зависит определение таких понятий, как «вменяемость», «правовая и моральная ответственность» и др., а также для этики и социальных наук.
Онтологическая проблема сознания // Аналитическая философия: становление и развитие. М., 1998; Условия личностного // История философии. Ежегодник. М., 2000.
Dennett and his Critics: Demistifying Mind. Oxford; Cambridge, 1993; Daniel Dennett's «Consciousness Explained». Symposium // Inquiry. 1993. Vol. 36. № 1/2.
H.C. Юлииа
ДЕНОТАТ (от лат. denoto — обозначаю), или десигнат, предметное значение — в логике и семантике предмет, обозначаемый именем некоторого языка (в формализованном языке — константой или термом), или класс предметов, обозначаемых общим (нарицательным) именем (в формализованном языке — предметной переменной). Напр., собственное имя «Волга» обозначает реку Волгу, а сама река Волга является Д. имени «Волга». Общее имя «космонавт» обозначает всех людей, побывавших в космосе, класс этих людей является Д. данного общего имени. Др. характеристикой имени является его смысл — совокупность черт предметов, обозначаемых именем, то, что мы усваиваем, когда понимаем имя, и то, благодаря чему мы узнаем, какие предметы оно обозначает.
Д. собственных и общих имен, используемых в повседневном и научном языках, не всегда являются реально существующие предметы и совокупности таких предметов. Часто в качестве Д. выступают идеализированные, абстрактные объекты, напр., числа, точки, линии; литературные герои, напр. Гамлет или Наташа Ростова; фантастические существа, скажем, русалки или кентавры, и т.п. Если Д. некоторого имени не существует в качестве реального объекта или совокупности реальных объектов, то иногда считают, что такое имя вообще лишено Д. и обладает одним лишь смыслом. Использование языковых выражений такого рода может приводить к ошибкам и недоразумениям. Напр., выражение «Человек, побывавший на Марсе» кажется обозначающим некоторого человека, относительно которого можно высказать то или иное утверждение, допустим: «Человек, побывавший на Марсе, носит бороду». Если мы захотим установить, истинно или ложно это утверждение, мы можем перебрать всех бородатых людей, живущих на Земле, с целью обнаружить среди них человека, побывавшего на Марсе. Ясно, что среди бородатых мы такого человека не найдем и будем вынуждены заключить, что наше утверждение ложно. Следовательно, должно быть истинно противоположное утверждение: «Человек, побывавший на Марсе, не носит бороды». Однако, перебрав всех безбородых людей на Земле, мы и среди них не обнаружим человека, побывавшего на Марсе. Поэтому мы будем вынуждены заключить, что два противоречащих друг другу утверждения одновременно ложны, что является нарушением закона исключенного третьего. Во избежание подобных ошибок следует ясно отдавать себе отчет, какого рода существованием обладает Д. используемого нами имени, и применять соответствующие методы проверки утверждений, содержащих это имя.
Павиленис Р.И. Проблема смысла. М., 1983; Ивин А.А. Логика. М., 1999.
ДЕОНТИЧЕСКАЯ ЛОГИКА (от греч. deon — должное, правильное), или Логика норм, нормативная логика — раздел логики, исследующий логическую структуру и логические связи нормативных высказываний (норм). Анализируя рассуждения, посылками или заключениями которых служат такие высказывания, Д.л. отделяет необоснованные схемы рассуждений от обоснованных и систематизирует последние.
Д.л. слагается из множества систем, или «логик», различающихся используемыми символическими средствами и доказуемыми утверждениями. Вместе с тем эти «логики» имеют общие черты. Предполагается, что все многообразные нормы имеют одну и ту же структуру. Выделяются четыре структурных «элемента» нормы: характер — норма обязывает, разрешает или запрещает; содержание — действие, которое должно быть, может быть или не должно быть выполнено; условия приложения; субъект — лицо или группа лиц, которым адресована норма. Не все структурные элементы нормы находят выражение в символическом аппарате Д.л.
Подход Д.л. к структуре норм является предельно общим. Это позволяет распространить ее законы на нормы любых видов, независимо от их частных особенностей. Правила игры и грамматики, законы гос-ва и команды, технические нормы, обычаи, моральные принципы, идеалы и т.д. — нормы всех этих видов имеют одинаковую логическую структуру и демонстрируют одинаковое «логическое поведение».
В Д.л. понятия «обязательно», «разрешено» и «запрещено» обычно считаются взаимно определимыми.
В Д.л. имеют место закон деонтической непротиворечивости (выполнение действия и воздержание от него не могут быть вместе обязательными), закон деонтической полноты (всякое действие или обязательно, или безразлично, или запрещено), законы: логические следствия обязательного — обязательны; если действие ведет к запрещенному следствию, то само действие запрещено, и т.п.
Если Д.л. строится как расширение логической теории действия, различаются действие и (сознательное) воздержание от действия, не равносильное простой бездеятельности. Если в основу Д.л. положена логика взаимодействия, проводится различие между типами деятельности, связывающей двух субъектов (предоставление какого-то объекта, навязывание его и т.п.).
В соответствии с «Юма принципом» невозможен логический переход от утверждений со связкой «есть» к утверждениям со связкой «должен». Ни одна из существующих деонтических систем не нарушает данный принцип и не санкционирует переходов от описательных посылок к нормативным заключениям. Невозможным считается и логический вывод описательных высказываний из нормативных. Нарушающий якобы это положение «принцип Канта»: «Если должен, то может» (обязательность действия влечет его логическую возможность или выполнимость) — не является на самом деле контрпримером. В нем фигурирует не обязывающая норма, а описательное высказывание о ней.
Попытки свести Д.л. к логике описательных высказываний не увенчались успехом. Более плодотворным является истолкование норм как частного случая оценок. Норма представляет собой групповую оценку, подкрепленную угрозой наказания (санкции), т.е. социально навязанную и социально закрепленную оценку. «Обязательное действие А» можно определить так: «Действие А оценивается положительно, и хорошо, что уклонение от этого действия сопровождается наказанием». Такое определение нормативных понятий через оценочные позволяет свести деонтические модальности к аксиологическим модальностям и Д.л. — к оценок логике.
Д.л. нашла уже достаточно широкие и интересные приложения. Понимание логических характеристик норм необходимо для решения вопросов о месте и роли норм в научном и ином знании, о взаимных связях норм и оценок, норм и описательных высказываний и т.д. Знание логических законов, которым подчиняется моральное, правовое, экономическое и всякое иное рассуждение, использующее и обосновывающее нормы, позволяет сделать более ясными представления об объектах и методах наук, оперирующих нормами, оказать существенную помощь в их систематизации. Распространяя формальные критерии рациональности на область нормативного рассуждения, Д.л. позволяет дать аргументированную критику концепциям, утверждающим алогичность такого рассуждения и настаивающим на невозможности сколь-нибудь убедительного обоснования моральных, правовых и иных норм и их систем.
Источником филос. и методологического интереса является также то, что Д.л. заставляет по-новому взглянуть на ряд собственно логических проблем. В частности, построение логической теории нормативных высказываний, не имеющих истинностного значения, означает выход логики за пределы «царства истины», в котором она находилась до недавних пор. Понимание логики как науки о приемах получения истинных следствий из истинных посылок должно в связи с этим уступить место более широкой концепции логики.
Ивин А.А. Логика норм. М., 1973; Ивин А.А. Логика. М., 1999; Wright G.H. von. Norm and Action. A Logical Enquiry. London, 1963; Deontic Logic: Introductory and Systematic Readings. Dordrecht, 1971;IvinA.A. Grundprobleme der deontischen Logik. Berlin, 1972.
А.А. Ивин
ДЕОНТИЧЕСКИЕ ПОНЯТИЯ (от греч. deon — должное, правильное), или Нормативные понятия, Модальности долженствования — характеристики практического действия с т.зр. определенной системы норм. Нормативный статус действия обычно выражается понятиями «обязательно», «разрешено», «запрещено», «(нормативно) безразлично», используемыми в нормативном высказывании. Напр.: «Обязательно заботиться о близких», «Разрешено ездить в автобусе», «Безразлично, как человек называет свою собаку» и т.п.; здесь обязанность является характеристикой определенного круга действий с т.зр. принципов морали; разрешение относится к действию, не противоречащему системе правовых норм; нормативное безразличие утверждается относительно достаточно неопределенной системы норм, скажем, совокупности требований обычая, традиции и т.п.
Вместо слов «обязательно», «разрешено», «запрещено» могут использоваться слова «должен», «может», «не должен», «необходимо» и т.п.
При употреблении понятий «обязательно», «разрешено» и т.п. всегда имеется в виду какая-то нормативная система, налагающая обязанность, предоставляющая разрешение и т.д. Поскольку существуют различные системы норм и нередко они не согласуются друг с другом, действие, обязательное в рамках одной системы, может быть безразличным или даже запрещенным в рамках другой. Напр., обязательное с т.зр. морали может быть безразличным с т.зр. права; запрещенное в одной правовой системе может разрешаться др. такой системой.
Д.п., являющиеся необходимыми структурными компонентами нормативных высказываний, изучаются этикой, теорией права и др. дисциплинами, занимающимися нормами. Логическое исследование норм и нормативных понятий осуществляется деонтической логикой, называемой также логикой норм. В ней Д.п. рассматриваются как модальные характеристики высказываний, говорящих либо о действиях, либо о состояниях, возникающих в результате того или иного действия. С помощью этих понятий все действия, рассматриваемые с т.зр. какой-то системы норм, разбиваются на три класса: обязательные, нормативно безразличные и запрещенные.
Понятия «обязательно», «разрешено» и «запрещено» считаются взаимно определимыми:
• обязательно то, от чего не разрешено воздерживаться; обязательно все, что запрещено не делать;
• разрешено то, от выполнения чего не обязательно воздерживаться; разрешено все, что не запрещено;
• запрещено то, от чего обязательно воздерживаться; запрещено все, что не является разрешенным.
По поводу принципа «разрешено все, что не запрещено» нужно отметить, что он принимается не во всех системах деонтической логики. О системах, включающих данный принцип, говорится, что они определяют либеральный нормативный режим; системы, не предполагающие, что из отсутствия запрещения логически вытекает разрешение, характеризуют деспотический нормативный режим.
Безразлично действие, не являющееся ни обязательным, ни запрещенным, или, что то же, действие, которое разрешено выполнять и разрешено не выполнять.
Эти определения означают, что любую систему норм можно сформулировать не только в виде перечня «обязанностей», но и в форме множества «запрещений» или множества «разрешений» (включающего, конечно, и «неразрешения»).
Понятие обязанности (или деонтической необходимости) можно пояснить путем противопоставления ее др. видам необходимости. В зависимости от основания утверждения о необходимости можно выделить три ее вида: логическую, физическую (называемую также онтологической или каузальной) и деонтическую (нормативную) необходимость. Логически необходимо все, что вытекает из законов логики. Физически необходимо то, что следует из законов природы. Деонтически необходимо то, что вытекает из законов или норм, действующих в обществе, т.е. то, отрицание чего противоречит таким законам или нормам. Что касается взаимных связей трех видов необходимости, то предполагается, что действие, вменяемое в обязанность, должно быть логически и физически возможным, поскольку невозможно сделать то, что противоречит законам логики или природы.
Вместе с тем аналогия между логической и физической необходимостью — с одной стороны, и деонтической необходимостью — с другой, не является полной. Необходимое в силу законов логики или законов природы реально существует. Но из обязательности чего-то не следует, что оно имеет место. Принципы морали, законы гос-ва, правила обычая или ритуала и т.п., как известно, нарушаются.
В логике предложено определение обязательности — а значит, и др. деонтических понятий — через понятие наказания (санкции): действие обязательно, когда воздержание от него влечет за собой наказание. Однако при таком определении само понятие наказания должно быть нормативным, иначе окажется, что нормативное высказывание сводится к описательному.
Нормы являются частным случаем оценок (см.: Оценка). Это дает основание определить «обязательно» через «хорошо»: действие обязательно, когда оно представляет собой позитивную ценность, и хорошо, что воздержание от него ведет к наказанию. К примеру: «Обязательно быть честным, когда правдивость оценивается позитивно, и хорошо, что нечестность влечет осуждение».
Ивин А.А. Логика норм. М., 1973; Ивин А.А. Логика. М., 1999.
А.А. Ивин
ДЕРРИДА (Derrida) Жак (р. 1930) — фр. философ, эстетик, литературовед. Основатель деконструктивизма (си:. Деконструкция), ставшего вариантом постструктурализма и получившего широкое распространение в США. Начинал как структуралист, с сер. 1960-х гг. перешел на позиции постструктурализма и постмодернизма. В своих исследованиях опирается на Ф. Ницше и особенно на М. Хайдеггера. Основные работы посвящены проблемам философии, литературы и культуры. Взгляды Д. имеют философско-эстетический, эссеистский характер, им присущ ярко выраженный стиль, поэтому его нередко называют писателем.
К понятию «деконструкция» Д. пришел через трансформацию хайдеггеровского термина «деструкция» («разрушение»), стремясь ослабить имеющийся в нем аспект разрушительности. Хотя Д. является основателем деконструктивизма, таковым он стал не столько по своей воле, сколько благодаря амер. исследователям, которые адаптировали его идеи на амер. почве. Д. согласился с таким наименованием своей концепции, но, видимо, не без внутреннего сопротивления, ибо, во-первых, используя термин «деконструкция», он «не думал, что за ним будет признана центральная роль», во-вторых, он решительный противник выделения «главного слова» и сведения к нему всей концепции ради создания еще одного «изма», в-третьих, он намеревался разрабатывать новую науку о письме — грамматологию.
Признав себя деконструктивистом, Д. намеренно уходит от утвердительного определения и истолкования деконструкции, действуя в духе «негативной теологии», которая определяет Бога через перечисление отрицаний того, чем он не является. Д. подчеркивает, что деконструкцию нельзя сводить к тем значениям, которые она имеет в словаре (лингвистическое, риторическое и техническое), что она не является ни методом, ни анализом, ни критикой, что она не означает к.-л. «действие», «акт» или «операцию» и т.д. На самом деле в той или иной мере деконструкция является и тем, и другим, и третьим. К тому же не все мысли Д. находятся в русле «негативной теологии». В его работах, конечно, имеются положительные утверждения и размышления по поводу деконструкции. Он, в частности, отмечает, что деконструкция представляет собой непрерывный и бесконечный процесс, исключающий подведение к.-л. итога, обобщение смысла, сведение к некоему метадискурсу, что она принимает свои значения при «вписывании» ее «в цепь возможных заместителей», каковыми выступают письмо, след, рассеивание, различение, дополнение и т.д.
По мере эволюции творчества Д. внимание к положительной стороне деконструкции усиливается, и она рассматривается как «изобретение» («инвенция») и в др. значениях: открывать, творить, производить, находить, воображать и т.д. Наиболее адекватными ее эквивалентами являются «письмо» и «рассеивание», которые практически совпадают. В самом общем и упрощенном виде деконструкция означает критическое чтение и последующее «переписывание» прочитанного: «чтение-письмо». Результатом такого чтения-письма выступает текст, который представляет собой нечто среднее между филос. трактатом, эссе, литературным произведением, комментариями, критическими замечаниями, черновыми набросками и т.п.
Опираясь на чтение-письмо, Д. осуществляет деконструкцию наиболее важных явлений зап. философии, литературы и культуры. Предпринимая деконструкцию философии, Д. подвергает критике прежде всего сами ее основания. Вслед за Хайдеггером он определяет зап. философию как метафизику сознания, субъективности и гуманизма. Главный ее порок — догматизм. Таковой она является в силу того, что из множества известных дихотомий (материя и сознание, дух и бытие, человек и мир, означаемое и означающее, сознание и бессознательное, внутреннее и внешнее, мужчина и женщина, и т.д.) метафизика, как правило, отдает предпочтение к.-н. одной стороне, чаще всего сознанию и вместе с ним — субъекту, субъективности, человеку, мужчине. Отдавая приоритет сознанию, метафизика берет его в чистом виде, в его логической и рациональной форме, игнорируя бессознательное и выступая тем самым как логоцентризм. Если же сознание рассматривается в его связи с языком, то последний выступает в качестве устной речи. Метафизика тогда становится логофоноцентризмом. Когда метафизика направляет все свое внимание на субъекта, она рассматривает его как автора и творца, наделенного «абсолютной субъективностью» и прозрачным самосознанием. Отдавая предпочтение человеку, метафизика предстает в качестве антропоцентризма и гуманизма. Поскольку этим человеком, как правило, оказывается мужчина, метафизика является фаллоцентризмом.
Во всех случаях метафизика остается логоцентризмом, в основе которого лежит единство логоса и голоса, смысла и устной речи, «близость голоса и бытия, голоса и смысла бытия, голоса и идеального смысла». Это свойство Д. обнаруживает уже в антич. философии, а затем во всей истории зап. философии, включая самую критическую и современную ее форму — феноменологию Э. Гуссерля. Высшей формой рационализма и логоцентризма является философия Г.В.Ф. Гегеля. Поэтому деконструкция Д. направлена прежде всего против Гегеля, а его филос. концепция представляет собой современное антигегельянство.
В ходе проводимой деконструкции Д. дает интересные и оригинальные примеры тонкого и глубокого прочтения многих концепций из истории зап. филос. мысли. Он расшатывает и разрушает существующие понятия и представления, устоявшиеся иерархии и классификации, виды и жанры. Д. создает особый тип мышления, которое является многомерным и разнородным, противоречивым и парадоксальным, плавающим и пульсирующим, которое покоится на нюансах, полутонах и переливах. Он размывает границы между философией и литературой, рассматривая философию как «обходной путь к литературе». На этом пути философия что-то приобретает, но многое и теряет — в плане сохранения своей идентичности. Д. усиливает существующую тенденцию к эстетизации философии. Выражаемая им тенденция отдаляет философию от логики и естествознания и сближает ее с риторикой, гуманитарным знанием и искусством.
Шпоры: стили Ницше // Философские науки. 1991. № 3— 4; Письмо японскому другу // Вопросы философии. 1992. № 4; Невоздержанное гегельянство // Танатография Эроса. СПб., 1994; Позиции. Киев, 1996; Эссе об имени. СПб., 1998. L'ecriture et la difference. Paris, 1967; De la grammatologie. Paris, 1967; La dissemination. Paris, 1972; Parages. Paris, 1986; Psyhe. Invention de l'autre. Paris, 1987; Memoires: pour Paul Man. Paris, 1988; L'autre cap. Paris, 1991.
Критика метафизики в неоструктурализме / По работам Ж. Деррида 80-х годов. М., 1989; Силичев Д.А. Ж. Деррида: деконструкция, или философия в стиле постмодерн // Философские науки. 1992. № 3; Жак Деррида в Москве: деконструкция путешествия. М., 1993; The deconstructive turn: Essais in the rhetoric of philosophy. London; New York, 1983; Kofman S. Lectures de Derrida. Paris, 1984.
Д.А. Силичев
ДЕСАКРАЛИЗАЦИЯ — обесценивание сакральных (священных) образцов, религиозных представлений, мировоззренческих установок и т.д. С т.зр. когнитивного подхода в эпистемологии внутренние механизмы Д. коренятся прежде всего в психоэмоциональной сфере и тесно связаны с особенностями стратегий правополушарного пространственно-образного мышления (и сознания). На различных этапах когнитивной эволюции функции религиозных верований меняются. В условиях относительного доминирования в популяциях (или этнических группах) преимущественно образного мышления, которое в относительно большей степени управляется влиянием аффектов, сакральные образцы и архетипы, наряду с др. функциями, выполняют весьма важную психосоциальную функцию — функцию психологической защиты. Однако при определенных условиях эта функция может блокироваться нарастающими негативными эмоциями. Поскольку в структуре преимущественно образного мировосприятия религиозные верования синкретично интегрированы со всеми более или менее значимыми сторонами жизни людей (магия образа) и детально регулируют их поведение (все, что не имеет сакрального двойника или ему не «сопричастно», оказывается лишенным внутреннего смысла), то в силу особенностей холистической стратегии этого мировосприятия негативная эмоциональная оценка изменившихся реалий (вызванная, напр., новыми социально-экономическими условиями жизни, страданиями людей от социального гнета или массовых репрессий тоталитарного государства, последствиями войн, военно-политическим господством чужеземцев, насильственным насаждением культов гос-вом и т.д.) автоматически переносится на соответствующие сакральные образцы и архетипы. При этом необходимо учитывать, что в структуре архаического мышления традиционные религиозные верования способны лишь к сугубо экстенсивному росту, т.е. допускают только пополнение новыми сакральными архетипами. Они не подлежат «качественной» эволюции, т.к. соответствующие изменения в структурных связях между частями целого влекут за собой полное разрушение целостного архетипа или образца как сакральной модели реальности.
Эмоционально-психологическое обесценивание общепринятых религиозных верований, превращение их в источник негативных эмоций влекут за собой серьезные нарушения психосоциальной среды и психического здоровья популяций, являясь причиной дестабилизации индивидуальной психики, резкого роста числа психоэмоциональных расстройств, неврозов, деморализации и т.д. Все это сказывается и на образе жизни людей, потерявших веру в сакральные мировоззренческие образцы и поведенческие стереотипы — усиливаются миграционные процессы, растет преступность, получают все большее распространение «отклоняющиеся» формы социального поведения, ослабевают семейные узы, родственные, общинные и этнические связи, падает доверие населения к государственным и социальным ин-там, снижается его гражданская активность. В условиях отсутствия внешнего сакрального источника позитивных эмоций, выполняющего функцию психологической защиты индивидуального Я, объектом мыслительной рефлексии (при наличии достаточно высокого уровня когнитивного развития) обычно становится Я-образ, представление человека о самом себе и своем месте в мире. В духовной сфере мировоззренческий кризис находит свое выражение прежде всего в весьма нехарактерной для образного мировосприятия веротерпимости и своего рода идеологическом плюрализме, проявляющемся в сосуществовании все увеличивающегося числа религиозных культов, в росте религиозного скептицизма и неверия, в утрате интереса к научному знанию и науке, в широком распространении суеверий и, наконец, в реанимации древних религиозно-мистических доктрин, компенсирующих явный дефицит средств психологической защиты. Характерными примерами здесь могут служить мировоззренческие кризисы в Римской империи 1—3 вв., вЗап. Европе 12—14вв., во Франции 18 в., в России в нач. 20 в., в СССР в I960— 1980-е гг. и др.
Если мировоззренческий кризис не приводит к вмешательству внешних сил и установлению с их стороны военно-политического и культурно-информационного контроля, то он естественным образом может завершиться лишь в случае полной победы нового адаптивно ценного вероучения. Адептами этого вероучения в первую очередь становятся правящие социальные группы, стремящиеся использовать его сакральные образцы и архетипы в качестве средств тотального информационного контроля. Хотя обретение этническими общностями нового религиозного мировоззрения обычно растягивается на значительный исторический период (иногда даже на многие века), сам механизм смены мировоззренческих структур имеет много общего с переключением гештальта — когнитивные стратегии преимущественно образного мировосприятия исключают возможность к.-л. фундаментальных качественных эволюционных изменений внутри малодифференцированных сакральных архетипов. Тем не менее в периоды глубоких мировоззренческих кризисов, как правило, происходит частичная Д. традиционных религиозных верований и культов (напр., частичная Д. природы в др.-греч. филос. теологии), которая отвечает «духу эпохи», стремлению обнаружить черты нового адаптивно ценного вероучения. Императив, толкающий к позитивному разрешению мировоззренческого кризиса, также коренится в психоэмоциональной сфере: он вытекает из внутренней потребности психики людей в восстановлении защитной функции положительных эмоций и возобновлении их сакрального, сверхъестественного источника.
И.П. Меркулов
ДЕСКРИПЦИЯ (от лат. describere — описывать) — описание, описательное высказывание, являющееся истинным или ложным; дескриптивный — описательный. Противоположность — прескрипция, предписание. Напр., дескриптивная этика — этика, дающая чистое описание моральной жизни и не формулирующая к.-л. норм; дескриптивный метод в науке — чисто описательный метод.
В логике под Д. понимается языковое выражение, служащее для обозначения единичных объектов посредством описания их свойств или отношений к др. объектам. Д. являются, напр., «самый глупый человек на Земле», «изобретатель колеса», «древнегреческий поэт, которому приписывается авторство «Илиады» и «Одиссеи», и т.п.
ДЕТЕРМИНИЗМ И ИНДЕТЕРМИНИЗМ (от лат. determino — определяю, in — не) — две противоположные позиции по вопросу о взаимосвязи и взаимообусловленности явлений. Детерминизм (Д.) утверждает определяемость одних событий или состояний другими, Индетерминизм (И.) является отрицанием Д. Каузальная детерминация рассматривается обычно как частный случай детерминированности, а именно как определяемость событий их причинами или следствиями.
Многие события или состояния таковы, что в одно время является детерминированным их наличие, а в другое — отсутствие. Наступление некоторого события или состояния может быть детерминировано в одно время и не детерминировано в другое. Можно утверждать, напр., что выпадение дождя сегодня детерминировано, а выпадение его послезавтра — нет; можно, сверх того, заявлять, что сегодняшний дождь был детерминирован событиями, имевшими место еще неделю назад, но не был детерминирован событиями годичной давности. Вневременная детерминация может считаться с известным приближением частным случаем временной. Выражение «детерминировано А» истолковывается при этом как означающее «во всякое время /детерминировано наступление A во всякое время t'».
В выражении «в t' детерминировано, что в t имеет место событие A время детерминации и время наступления события могут совпадать (одновременная детерминация) или различаться. Случай, когда время детерминации предшествует времени наступления события, называется преддетерминацией; если момент детерминации расположен позднее момента, в который происходит детерминированное событие, говорят о постдетерминации. В случае каузальной детерминации речь идет соответственно о причинной детерминации и следственной детерминации. Часто детерминированность неявно отождествляется с преддетерминацией. Во многих контекстах — и в особенности в случае каузальной детерминации — сосредоточение внимания исключительно на определенности последующего предшествующим оправданно. Вместе с тем понятие постдетерминации (которая может быть названа также телеологической, или целевой, детерминацией) необходимо для обеспечения ясности в постановке и обсуждении целого ряда важных проблем, и прежде всего проблем, касающихся человеческой деятельности.
Можно выделить два основных типа определенности последующих событий предшествующими: каузальную детерминацию и вызревание предпосылок для последующего наступления конкретного события. Напр., в 15 в. в Зап. Европе созрели предпосылки для модернизации и перехода от традиционного общества к индустриальному; в 17 в. появились предпосылки для создания классической механики, в 19 в. — предпосылки для формулировки развитой теории социализма, и т.п. Как говорил П. Рикёр, прошлое воздействует на настоящее и будущее не только каузально: оно открывает определенные возможности, что, собственно, и заставляет постоянно обращаться к нему. Формирование предпосылок вряд ли можно отождествить с каузальной детерминацией: причина с необходимостью влечет наступление следствия, в то время как предпосылки не связаны со следующим за ними событием отношением необходимости.
Аналогично выделяются два основных типа постдетерминации: телеологический (целевой) Д. и постепенное вызревание целей. Напр., можно сказать, что многие действия человека предопределены тем, что в конце концов он должен умереть; что к осени 1917 Россия постепенно созрела для социалистической революции, и т.п. Судя по всему, важное для гуманитарных рассуждений понятие судьбы должно быть отнесено не к преддетерминизму, а к постдетерминизму, причем именно к случаю вызревания целей.
Каузальная детерминированность не единственный, но, по-видимому, наиболее интересный случай детерминированности. Введение представления о следственной детерминации не означает отрицания односторонней направленности (асимметрии) причинной связи, активности и производительности причин и пассивности их следствий. Оно не ведет также с необходимостью к растворению причинности в универсальном взаимодействии и к отказу от принципа, утверждающего одностороннюю зависимость следствий от причин. Для получения всех этих нежелательных заключений требуется вполне определенное понимание каузального постдетерминизма, предполагающее производительность следствий и возможность обратного воздействия следствий на вызвавшие их явления, в т.ч. и на явления, переставшие уже существовать.
Имеется большое число различающихся по своей силе «принципов Д.». Удобнее всего рассмотреть их применительно к каузальной детерминации, рассуждения о которой можно распространить на детерминацию любого вида.
Согласно принципу строгого Д., всякое событие, когда бы оно ни происходило, каузально детерминировано в каждый момент времени. Два частных случая этого принципа, касающиеся причинной и следственной детерминации, таковы: «каким бы ни было событие и в какой бы момент времени оно ни происходило, причина этого события существует во всякий предшествующий его наступлению момент» (или, короче, «причины всех событий уходят бесконечно в прошлое»); «следствия каждого события существуют в сколь угодно отдаленный момент будущего».
Более слабой версией принципа Д. является положение: «существуют такие события, что, независимо от того, в какое время они происходят, их наличие в это время каузально детерминировано во всякое время». Частными случаями последнего принципа являются утверждения: «существуют события, причины которых простираются бесконечно в прошлое» и «следствия некоторых событий могут быть обнаружены в сколь угодно отдаленном будущем».
Др. версиями принципа Д. являются утверждения: «всякое событие, когда бы оно ни происходило, каузально детерминировано в определенный момент времени» и «некоторые события каузально детерминированы в определенные моменты времени». Частными случаями первого утверждения являются положения: «всякое событие имеет причину в некоторый предшествующий ему момент времени» и «все события имеют следствия». Первое из этих положений иногда именуется «принципом причинности».
Существование многих версий принципа Д. означает, что понятие «детерминистическая позиция» является многозначным.
Граница между Д. и И. не является четкой. Нередко одна и та же т.зр. одними авторами оценивается как детерминистическая, а другими — как индетерминистическая. Если под И. понимается позиция, находящаяся в противоречии с некоторой детерминистической позицией и возможны несколько версий принципа каузального Д., то нужно признать, что существует несколько версий принципа каузального И. Наиболее сильная формулировка принципа Д. постулирует каузальную детерминированность всякого явления во всякое время. Соответствующая ей формулировка принципа И. утверждает существование событий, наличие которых в определенное по меньшей мере время не является каузально детерминированным в то или иное время. Наиболее слабая версия принципа Д. постулирует существование событий, отдельные случаи наступления которых каузально детерминированы в некоторые моменты времени. Связанная с ней наиболее сильная формулировка И. отрицает наличие моментов времени, в которые было бы каузально детерминировано то или иное событие.
Различию между причинным и следственным Д. соответствует различие между причинным и следственным И. Напр., принцип И., утверждающий, что всякое явление независимо от того, когда оно происходит, не является каузально детерминированным в некоторое время, имеет следующие два частных случая: 1) для всякого события существуют моменты времени, в которые оно еще не имеет причины; 2) нет событий с бесконечно протяженными во времени следствиями. Первый из этих случаев является одной из версий причинного И., второй — следственного.
Особый интерес представляет возможность комбинации принципов Д. с теми или иными принципами И. Существование комбинированных позиций, объединяющих детерминистические утверждения с индетерминистическими, является, по-видимому, основной причиной разногласий по поводу различения Д. и И. и последующей квалификации той или иной конкретной позиции.
Наиболее сильная версия Д. несовместима ни с одним из вариантов И. Сходным образом, наиболее сильная формулировка И. не может быть дополнена без противоречия тем или иным утверждением о существовании причин или следствий. Но имеются неполные детерминистические и индетерминистические позиции, оставляющие открытым вопрос о детерминированности или недетерминированности некоторых явлений в отдельные периоды времени. Примерами их могут служить следующие две: 1) некоторые события детерминированы во все моменты времени; 2) неверно, что каждое событие детерминировано во всякое предшествующее его наступлению время. Первую из них можно расширить до полной детерминистической позиции, вторую — до полной индетерминистической. Но можно также объединить приведенные два утверждения и получить комбинированную позицию, согласно которой существуют как всегда детерминированные события, так и события, не определенные в некоторые по меньшей мере моменты, предшествующие их наступлению.
Комбинированные позиции в вопросе Д. и И. достаточно часто встречаются в истории философии. Одна из первых таких позиций обосновывалась Аристотелем, который был убежден в однозначной определенности прошлого («прошлое не может не быть») и неполной определенности будущего. Утверждение Аристотеля о необходимости прошлого активно отстаивалось стоиками и считалось самоочевидным в Средние века.
Обычно принципам Д. и И. и их комбинациям дается онтологическая интерпретация: они истолковываются как утверждения о структуре действительности, о реально существующих или несуществующих причинах и следствиях. Этим же принципам может быть дана также эпистемологическая интерпретация, в которой они говорят о возможности определенных описаний действительности. Напр., онтологическому утверждению «причины некоторых событий не уходят бесконечно в прошлое» можно поставить в соответствие эпистемологическое утверждение «невозможна теория, позволяющая указать причину всякого события в сколь угодно отдаленном прошлом».
Понятия Д. и И. относятся к абсолютным категориям, понятие причинности — к сравнительным категориям. В общем случае абсолютные категории не определимы через сравнительные, и наоборот. Соответственно, все определения Д. через причинность и причинности через Д. не являются универсальными: их область приложения всегда ограничена (см.: Абсолютные категории и сравнительные категории).
Аристотель. Этика. К Никомаху. СПб., 1908; Бунге М. Причинность. М., 1962; Ивин А.А. О логическом анализе принципов детерминизма // Вопросы философии. 1969. № 10; Карнап Р. Философские основания физики. М., 1971; Ивин А.А. Каузальное определение истины // Философские науки. 1978. № 4; Карпенко А.С. Фатализм и случайность будущего: логический анализ. М., 1990; Lukasiewicz J. О determinizmie / Z zagadnien logiki i filozofii. Pisma wybrane. Warszawa, 1961; Rescher N. On the Logic of Chronological Propositions // Mind, 1966. Vol. 75. № 297.
А.А. Ивин
ДЕФИНИЦИЯ — см.: Определение.
ДЖАЙНСКИЙ КАНОН — собрание джайнских авторитетных текстов, которые были кодифицированы на соборе в 5 в. шветамбарами — представителями одного из двух основных течений джайнизма, но сохраняют общее джайнское наследие в незначительной «сектантской» редакции. Как и буддийский канон (см.: Трипитака), Д.к. стал результатом многовековой трансляции предания. Основные вехи этой трансляции связаны с первыми последователями основателя учения Джины Махавиры, затем с деятельностью первых кодификаторов устного собрания канонических текстов на соборе в 3 в. до н.э., с хранением и передачей текстов монахами-рецитаторами, о которых свидетельствуют надписи начала новой эры и, наконец, с письменной фиксацией текстов. Датировка текстов Д.к., записанных на джайнском пракрите, неизменно пополнявшегося за все эти периоды, существенно варьируется. Ядром Д.к. являются 12 анг (основные «члены» корпуса текстов): «Айярамга-сутта» — дисциплинарные правила для монахов, «Суйагадамга» — различение истинного и ложных учений, «Тхана» — различные предметы джайнского учения в нумерологических классификациях (ср. Абхидхармические тексты), «Самавайя» — продолжение предыдущего текста, «Вияхапаннатти» — учение о блаженстве, «Найядхам-макаха» — дидактические повествования, «Увасагада-са» — наставления для мирян, «Амтагадаса» — о тех, кто завершил жизнь голодовкой (высший религиозный подвиг в джайнизме), «Ануттаровавайядаса» — о тех, кто достиг высшего неба, «Панхавагарана» — вопросы и ответы катехитического типа по «практическим» проблемам, «Вивагасуйя» — поучения о вызревании плодов кармы, «Диттхивайя» — изложение не-джайнских мировоззренческих позиций. Др. компоненты Д.к. — 12 упанг (дополнительные «члены»), 10 пракирна-сутр («фрагменты»), 6 чхеда-сутр («дисциплинарные» сутры), два отдельных текста и четыре муля-сутр («корневые сутры»). Многие из этих текстов являются важными источниками по истории индийской философии. Так, «Виахапаннатти» («Бхагавати-сутра») содержит биографию Джины Махавиры, а также его учителя, впоследствии соперника Маккхали Госалы — лидера аскетического движения фаталистов-адживиков. «Суйягада» («Сутра-кританга») является важнейшим после текстов буддийской Трипитаки источником по начальному периоду инд. философии (сер. I тыс. до н.э.). Мировоззрение Джины Махавиры предстает здесь как «философия активизма», в которой, в противовес детерминистам, остается место для результативности человеческих действий вследствие допущения свободы выбора. Тот же источник позволяет соотнести уже с начальным периодом джайнской философии начала той своеобразной диалектической логики, согласно которой любое высказывание контекстно, а ложные воззрения являются результатом возведения одного из контекстных предикатов в абсолют. Примером служит отказ Джины Махавиры от категорических высказываний типа «Мир вечен» или «Мир невечен»: каждое из этих высказываний истинно, но только под определенным углом зрения. Наиболее известный комментарий к корпусу Д.к. был составлен в 9 в. на санскр. Шиланкой, который уточнил канонические сведения о древнем периоде джайнской и «общеиндийской» философии, но ввел и собственные, нередко схематические интерпретации.
Дигамбары (представители др. течения джайнизма) считают, что вся линия трансляции учения через прямых последователей Джины Махавиры давно оборвалась до появления текстов канона шветамбаров, и признают в качестве канона «четыре Веды». Среди них третья — «Дравьянуйога» — включает филос. сочинения Кундакунды, Самантабхадры, а также «Таттварт-хадхигама-сутру» с толкованиями.
Лысенко В.Г., Терентьев А.А., Шохин В.К. Ранняя буддийская философия. Философия джайнизма. М., 1994.
В.К. Шохин
ДЖАСТИФИКАЦИЯ (англ. justification — оправдание, подтверждение) — понятие, используемое в эпистемологии и этике. В рус. пер. англоязычной филос. литературы это понятие нередко переводится как обоснование, что может приводить к неточностям, поскольку Д. как оправдание может строиться иначе, чем через подведение оснований. В эпистемологии с нач. 20 в. наиболее распространенным является понимание знания как оправдан но го адекватного убеждения (англ. — justified true belief). Поэтому Д. является важным компонентом такого понимания знания; это понятие исключает из сферы знания такие убеждения, которые являются результатом случайной догадки, откровения и т.п. Знание должно быть оправданным через тот или иной вид аргументации.
Хотя знание как таковое всегда должно быть так или иначе джастифицировано, возможны ситуации, когда мы имеем оправданные убеждения, которые являются ложными. Напр., мы находимся в закрытом помещении и слышим по радио прогноз погоды, в котором утверждается, что в городе идет дождь. Представим себе, что мы также слышим звук падающих капель воды, поскольку этажом выше кто-то поливает цветы на балконе. В результате наше убеждение в том, что на улице идет дождь, будет хорошо обоснованным. Однако реально оно может быть ложным. Определение того, что может считаться адекватными основаниями и доводами для принятия того или иного убеждения, составляет главную проблему Д. В традиционных видах Д. используются индуктивные и дедуктивные аргументы. Аргументация также может представлять собой апелляцию к рациональности: будут ли иметь др. рациональные существа те же убеждения в данной ситуации и при данных условиях. Наконец, Д. может быть выбором наиболее важных доводов и оснований из имеющихся альтернатив.
ДЖЕЙМС, Джемс (James) Уильям (1842-1910) - амер. психолог и философ, основоположник прагматизма. Окончил медицинскую школу Гарвардского унта (1869), учился в Германии, с 1873 — преподаватель анатомии и физиологии Гарвардского ун-та, там же проф. философии (с 1885) и психологии (с 1889).
Первой работой, принесшей Д. известность, была двухтомная кн. «Научные основы психологии» (1890, рус. изд. 1902), в которой он подытожил сделанное в этой области, в частности В. Вундтом, и обозначил два основных вектора в исследовании психического — лабораторные эксперименты и феноменологическое наблюдение потока сознания. Д. принял натуралистическое объяснение Ч. Дарвиным происхождения человека и применил эволюционный подход к объяснению психического: ментальные свойства появились для ориентации и адаптации к среде. Однако Д. не устраивали радикально материалистические выводы, которые делались из дарвиновского учения. Предложенный им новый подход к пониманию психического можно назвать функционализмом, бихевиоризмом или персоналистической психологией. Всю жизнь Д. приковывала к себе загадка волевой активности человека, богатство его личностных — религиозных, этических, эстетических — переживаний. Не найдя ее решения ни в психологии, ни в дарвинизме, он обращается к философии. В 1896 он публикует эссе «Зависимость веры от воли» (рус. изд. 1904), в котором, по-своему истолковав идею прагматического метода Ч. Пирса, делает «волю» и прагматически оправданное «верование» ориентирами своей филос. стратегии.
В кн. «Многообразие религиозного опыта» (рус. изд. СПб., 1910; М., 1993) Д. обратился к новой тогда области — психологии религии. Традиционное рационализирующее богословие, считает Д., не схватывает подлинную сущность религиозного опыта; своими корнями он уходит в подсознательное и не поддается строго логическому объяснению. Религиозный опыт многообразен — это и опыт вост. мистика, и опыт христианского миссионера, но разные опыты объединяет воля к вере, выливающаяся в потребность в Боге и религии. Под «религией» Д. понимает не конфессиональную церковь или догмы, а интимное единение человека с высшими силами. Воля к вере тождественна духовной и моральной активности человека, на ее основе творятся ценности. Д. утверждает, что постулат Бога удостоверяется не теологическими аргументами, а прагматически — фактом наличия у людей религиозного опыта и его благотворностью в жизни.
Д. — последовательный противник панрационализма и интеллектуализма. Универсалистское объяснение мира на основе идеалистического или материалистического монизма, редуцирующего его к той или иной субстанции, убежден он, оставляет за бортом многокачественность и непредсказуемость. Материализм приемлем как генетический, но не метафизический принцип, поскольку в последней форме грозит детерминизмом, как это было у Г. Спенсера, а фатализм не оставляет пространства для свободы воли. Для Д. неприемлема и философия «абсолюта» Дж. Ройса, в которой объекты конституируются внутренними сущностными отношениями, трудно соединимыми с персоналистическим принципом. Отношения между объектами являются внешними и функциональными, что оставляет логическую возможность для свободы и случайности. Начав с опровержения метафизики, Д. в конце жизни сам обратился к космологически-метафизической проблематике. В цикле лекций, изданных позднее в виде кн. «Вселенная с плюралистической точки зрения» (рус. изд. 1911), в противовес «монотонному и блокированному» образу Вселенной он рисует ее многокачественной, стабильно-подвижной, каузально-случайной, свободной и непредсказуемой. Составляющие ее вещи соотносятся между собой функционально, а видимый порядок определен прагматическими целями опыта. Отсюда претензии науки и философии на постижение инвариантной структуры Вселенной являются самонадеянными.
В 1907 вышла кн. Д. «Прагматизм» (рус. изд. 1910), в которой он представил свою версию «радикального эмпиризма». Ее он предваряет радикальным тезисом: сознание не существует. Понятие «сознание» возникло из обыденной привычки противопоставлять «мысли» и «вещи», которую философы вслед за Р. Декартом возвели в ранг онтологического дуализма «души и тела», «сознания и материи». Его следует прилагать не к особой ментальной сущности, а к функциям «чистого опыта», в котором случается познание. «Чистый опыт», по Д., — это единственный материал в мире, из которого все создано. В субстанциональном отношении он нейтрален. В одном случае его поток функционирует как мысли, в другом — как физические факты, все зависит от контекста и нашего интереса. По мысли Д., идея нейтральности опыта снимает, наряду с загадкой сознания, проблемы субъект-объектного скачка, трудности реализма, дуализм ценностей и фактов и др. Вместе с тем он не исключал, что в нейтрализме таится логическая возможность психологизма и вместе с ней опасность неприемлемого для него монизма.
Радикальный эмпиризм Д. представлял собой версию британского эмпиризма, дополненную принципом «практикализма», или «прагматизма». Понятие «прагматический метод» Д. использовал в разных смыслах — гносеологическом, этическом, методологическом. В общей форме данный метод означал, что каждое понятие следует рассматривать по его «наличной стоимости» — как оно работает в потоке опыта. Если не работает, его следует отбросить. Чтобы понять, какие объекты существуют, а какие нет, нужно посмотреть, какие ощущения и какие мыслимые практические последствия следуют из принятия той или иной гипотезы. Совокупность последствий, как непосредственных, так и ожидаемых, будет истиной данного объекта. Напр., понятия «материя», «абсолютный разум» не оказывают осязаемых практических последствий, следовательно, лишены смысла. В гносеологии прагматический метод означает здравый инструментализм: усмотрение в теориях не истины о реальности, а умственных способов для практической ориентации в среде. Теории, в одном контексте являющиеся ложными, в другом могут оказаться истинными. Такой подход дает возможность снимать надуманные проблемы и улаживать споры, возникающие из-за непонимания контекстуальности истины. Прагматический метод Д. столкнулся с проблемой интерсубъективного удостоверения практических последствий: два человека не смогут вести осмысленный разговор, поскольку у них могут быть разные толкования этих последствий. Решить эту проблему было трудно.
Философия Д. оказала огромное влияние на амер. мысль 20 в. Она задала прагматический и во многом предвосхитила антропологический вектор в ее развитии. По стилистике мышления Д. можно считать амер. пионером философии жизни, волюнтаристско-романтического движения, адептом образа философии-как-литературы и в определенной мере провозвестником постмодернизма.
Essays in Radical Empirism. New York, 1912.
Юшкевич П.С. О прагматизме // Послесловие к книге У. Джемса «Прагматизм». СПб., 1910; Яковенко Б.В. О сущности прагматизма // Труды и дни. 1913. № 2; Квитко Д.Ю. Очерки современной англо-американской философии. М.; Л., 1936; Мелъвиль Ю.К. Американский прагматизм. М., 1957; Быковский Б.Э. Философия неопрагматизма. М., 1959; Богомолов А.С. Буржуазная философия США. XX век. М., 1974; Юлина КС. Очерки по философии в США. XX век. М., 1999.
Н.С. Юлина
ДЖЕНТИЛЕ (Gentile) Джованни (1875-1944) — ит. философ-неогегельянец. В 1897 окончил высшее педагогическое училище в Пизе. Был дружен с Б. Кроче (издавал вместе с ним жур. «Критика»), однако с 1913 — его яростный оппонент. С 1907 — проф. ун-тов в Палермо, в Пизе (с 1914) и в Риме (с 1917). С 1920 издавал «Критический журнал итальянской философии». В 1922—1924 — министр просвещения, реформатор образования в Италии. С 1935 — главный редактор «Итальянской Энциклопедии». Будучи одним из идеологов фашистского режима Муссолини, был приговорен к смерти и застрелен ит. партизанами.
Актуализм Д. основан на учениях И.Г. Фихте и Г.В.Ф. Гегеля. В отличие от Гегеля Д. считал возможным только переход от конкретного к абстрактному — от духовного акта к осмысленной мысли, от настоящего к прошлому, от положительного к отрицательному. Отношение бытия и небытия есть процесс, акт мышления (Я-субъект), которое не может мыслить себя (Я-объект) без того, чтобы одновременно быть и не быть. Дух (Субъект) есть действие и не может быть субстанцией; поэтому существует только одна категория — духовный акт, в котором мыслится (реализуется, творится) действительность. Все остальные категории возможны как помысленное, как безжизненные понятия, выпавшие из непрерывного самоопределения Духа. Актуальное мышление беспредпосылочно, это творение своего бытия и инобытия: из него Д. выводит Историю и Природу. Считал, что Бог существует не по ту сторону деятельности человеческого духа, а в ней самой как ее Идеал. В отличие от Кроче Д. полагал, что, поскольку духовный акт неделим, между производными от него познанием и деятельностью не существует границ. Отрицал существование зла (мыслящая мысль всегда есть истина и добро), злом и заблуждением может быть только отошедшее в прошлое, помысленное, абстрактное. Антипозитивистская концепция образования Д. основана на сочетании различных подходов, среди которых не может быть одного единственно научного, на активном участии ученика, на единстве интеллекта и воли, обучения и морального воспитания. Истинное воспитание есть сама философия. Движение Духа Д. по-гегелевски рассматривал через смену тезиса антитезисом и синтезом. В искусстве видел момент чистой субъективности, которой противостоит чистая объективность религии. Только в философии Дух выступает как абсолютный субъект и свобода, открывая смысл искусства и религии. Мыслить — значит преодолевать свою частность, особенность, подниматься до исторического масштаба. Поэтому отдельная личность — это лишь стадия на пути к «универсализованному» человеку-гос-ву. Интересы личности Д. полностью отождествлял с интересами гос-ва, а гос-во — с нацией. Считал гос-во этической субстанцией, нравственным идеалом, который фашизм должен реализовать через жертвенность и завоевание свободы в войне. Любая сила, согласно Д., моральна, поэтому насилие во имя национальной миссии оправданно. Выступал за преодоление трех гегелевских ограничений гос-ва: со стороны суверенитета др. гос-ва, Абсолютного Духа (Искусства, Религии и Философии), гражданского общества и семьи.
Введение в философию. СПб., 2000; Ореге complete. Vol. 1—55. Firenze; Rosmini e Gioberti. Pisa, 1898; La filosofia di Marx. Studi critici. Pisa, 1899; La riforma della dialectica hegeliana. Messina, 1913; Sommario di pedagogia come scienza filosofica. Bari, 1913—1914; Teoriagenerate dellospirito come atto puro. Pisa, 1916; Che cosa e il fascismo. Firenze, 1925; Filosofia dell'arte. Milano, 1931.
Эфиров С.А. Итальянская буржуазная философия 20 в. М., 1968; Harris H.S. The Social Philosophy of Giovanni Gentile. Urbana, 1960; Romano S. Giovanni Gentile. Milano, 1984; Chesi F.S. Giovanni Gentile e Heidegger. Milano, 1992.
ДИАЛЕКТИКА (от греч. dialektike (techne) — искусство вести беседу, спор) — филос. теория, утверждающая внутреннюю противоречивость всего существующего и мыслимого и считающая эту противоречивость основным или даже единственным источником всякого движения и развития. Элементы Д. имеются во всякой философии, отстаивающей идеалы коллективистического общества (см.: Индивидуалистическое общество и коллективистическое общество). Такие элементы были, в частности, еще в философии Гераклита, прозванного за неясность («диалектичность») изложения своих идей Темным. Позднее Д. как учение о противоречии возродилась в средневековой философии, прежде всего в христианской концепции Бога, человека и человеческой истории. Как связная и универсальная теория Д. впервые была построена в 19 в. Г.В.Ф. Гегелем. Она была активно подхвачена марксизмом, которому не удалось, однако, ни углубить, ни прояснить основные идеи Гегеля. В 20 в. Д. пытались разработать марксизм-ленинизм и неомарксизм, однако без особого успеха. В частности, в неомарксизме Д. свелась к идее универсального развития, радикально отрицающего свои предшествующие ступени («негативная Д.»).
Коллективистическое общество (средневековое феодальное общество, тоталитарные коммунистическое и национал-социалистическое общества и др.) всегда ставит перед собой глобальную цель — достижение «рая на небесах» или «рая на земле». Переход от несовершенного существующего к совершенному будущему миру составляет основную проблему коллективистического мышления (см.: Триединства проблема). Д. является необходимой предпосылкой решения данной проблемы. Если такой переход не является предметом чистой, или «слепой», веры, он может обосновываться только диалектически.
Уже в умеренном средневековом коллективизме проблема будущего осмысливалась во многом на основе Д. Несовершенный «земной мир», являющийся миром Бога-Сына, связывался с совершенным «небесным миром» Бога-Отца не только с помощью мистического Бога-Духа, но и посредством диалектических ходов мысли. В средневековой философии имелись все те ключевые элементы Д., в т.ч. и т.н. закон отрицания отрицания, которые позднее Гегель и коммунистическая философия включили в свою «Д. природы, общества и мышления».
Цель средневековой Д. — попытаться схватить мир сразу в обоих его ипостасях, сакральной и мирской, сублимированной и низменной. Средневековая культура сочетает в единство полярные противоположности: небесное и земное, спиритуальное и грубо телесное, жизнь и смерть. Утверждается богоустановленная иерархия людей — для того чтобы тут же обречь на верную гибель стоящих у ее вершины и возвысить подпирающих ее основание. Прославляют ученых и в то же время самым верным путем, ведущим к спасению души, считают неразумие, нищету духа, а то и вовсе безумие. Суду над умершими предстоит состояться «в конце времен», и вместе с тем он вершится над душой каждого в момент его кончины, и т.д. В средневековой философии достаточно распространенным было убеждение, что познание Бога требует соединения вместе несовместимого, т.е. Д. «В первопричине бытия, — говорит Псевдо-Дионисий Ареопагит,— нужно утверждать все, что где-либо утверждается в сущем и ему приписывается как качество; и опять-таки все это надо отрицать в ней, в собственном смысле, потому что она возвышается над всем этим; и не надо думать, что здесь отрицания противоречат утверждениям, ибо первопричина, возвышаясь над всякими ограничениями, превосходит и все утверждения и отрицания». Познание небесного мира и его связей с земным миром стоит, т.о., выше логического требования непротиворечивости. Борьба средневековой философии против формально-логического закона противоречия была не менее ожесточенной, чем борьба с ним гегелевской, а затем и марксистско-ленинской философии, и продолжалась столетия. Инерция диалектического мышления была столь велика, что даже в период раннего Возрождения Николай Кузанский заявлял: «Великое дело — быть в состоянии твердо укрепиться в единении противоположностей».
Глубинной основой гегелевской Д. является средневековая концепция истории. Последняя представляет собой развитие применительно к человеческому обществу христианской доктрины Бога и человека, так что Д. Гегеля — это распространение не только на общество, но и на природу ключевых идей христианского понимания связи Бога и человека. Основные идеи гегелевской Д. сводятся к следующему: «...Все конечное, вместо того, чтобы быть прочным и окончательным, наоборот, изменчиво и преходяще», поскольку, «будучи в себе самом другим, выходит за пределы того, что оно есть непосредственно, и переходит в свою противоположность». Всякий развивающийся объект имеет свою «линию развития», свою «цель» или «судьбу». Эта линия слагается из качественно отличных друг от друга «отрезков», разделяемых характерными, скачкообразными событиями («узлами»). Они снимают (отрицают) определенное качество, место которого занимает др. качество, так что развитие включает подлинное возникновение и уничтожение. «Этот процесс, — поясняет Гегель, — можно сделать наглядным, представляя его себе в образе узловой линии». Все взаимосвязано со всем, «линии развития» отдельных объектов, сплетаясь, образуют единый поток мирового развития. Он имеет свою объективную «цель», внутреннюю объективную логику, предопределяемую самим потоком и не зависящую от «целей» или «судеб» отдельных объектов.
В систематизации Д., являвшейся общепринятой в диалектическом материализме в 1960 — 1980-е гг., некоторые из ведущих идей Гегеля именовались «принципами», другие — «законами». Эта систематизация включала следующие положения: принцип всеобщей взаимосвязи, утверждающий, что все связано со всем, и только ограниченность человеческого знания не позволяет видеть все существующие связи; принцип развития, провозглашающий необратимое, направленное, закономерное изменение материальных и идеальных объектов в качестве универсального их свойства; закон единства и борьбы противоположностей, касающийся перехода вещей в процессе своего развития в свою противоположность (определения понятия противоположности, или диалектического противоречия, так инебылодано);закон перехода количества в качество, говорящий о накоплении развивающимися объектами постепенных количественных изменений и последующем скачкообразном переходе последних в качественные изменения; закон отрицания отрицания, говорящий о «судьбах» или «целях», определяющих развитие объектов, напр. о «целях» пшеничного зерна, которому сначала предстоит стать колосом, а затем опять зерном и тем самым вернуться, но на более высоком уровне, к началу.
Принцип «все связано со всем» высказывался еще в античности. В средневековой философии универсальная взаимосвязь выводилась из сотворенности мира Богом и носила преимущественно характер связи символа и символизируемой им вещи. Начиная с Нового времени данный принцип утратил сколь-нибудь ясный смысл. Принцип развития также известен с античности, хотя еще И. Канту он казался «рискованным приключением разума». Идея направленного развития, восходящего от низших ступеней к высшим, очевидным образом неприложима к природе, а для тех, кто не разделяет идею неуклонного социального прогресса, и к обществу. Закон борьбы противоположностей, названный В.И. Лениным «ядром Д.», явно неприложим к природе. Приводившиеся Лениным примеры такой борьбы (борьба плюса с минусом, определяющая развитие математики; борьба северного полюса магнита с его южным полюсом, раскрывающая суть магнетизма, и т.п.) несерьезны. Закон перехода количественных изменений в качественные не является универсальным: в одних случаях развитие носит скачкообразный характер, в других оно протекает без к.-л. ясно выраженных скачков. Закон отрицания отрицания предполагает идею «цели» или «судьбы», заданной извне. Без этой идеи распространение данного закона на природу, не имеющую ни в научном, ни в марксистско-ленинском (но не в гегелевском) понимании «цели» и не подвластную судьбе, кажется грубым насилием над самой Д. Указанная систематизация Д. представляет собой, т.о., причудливое сочетание положений, одни из которых неясны, другие неуниверсальны, третьи несовместимы с рациональным мышлением.
Логически противоречивое мышление иррационально, оно представляет собой в конечном счете сумбур и хаос. Пытаясь снять это возражение против Д., С.Л. Франк вводит, наряду с понятиями «рациональное мышление» и «иррациональное мышление», новое понятие — «трансрациональное мышление». Однако суть проблемы от этого не меняется: философия, опирающаяся на понятия «знающего незнания» (Николай Кузанский), «монодуализма», «ведающего неведения», «двоицы, которая есть вместе с тем одно» (Франк) и т.п., выходит за границы рациональной философии.
К. Манхейм видит основную функцию Д. в рациональном объяснении исторически разнородной и неповторимой личности, теряемой при постулировании исторических законов и обобщений: «...Попытка понять принципиально иррациональный, исторически неповторимый индивидуум в рациональных категориях ведет к парадоксу в рамках Д., поскольку способствует созданию такого варианта рационализма, который должен вести к отрицанию самого рационализма». Еще одна функция Д. — прослеживание «внутренней линии» развития цивилизации. «Она снова рационализирует нечто в своей основе иррациональное и чуждое недиалектическому естественно-научному мышлению». И наконец Д. представляет собой подход, ведущий к открытию смысла в историческом процессе. Следствием этой филос. рационализации истории является «такая форма рациональности, которую трудно согласовать с позитивизмом естественных наук, чуждым всяким этическим оценкам и метафизике вообще».
Неприложимость Д. к исследованию природы связана в первую очередь с тем, что Д. плохо согласуется с принципом причинности, утверждающим, что все происходящее в мире имеет причину, и требующим объяснить мир от прошлого к будущему. Д. настаивает на целевом (телеологическом) обосновании от будущего к прошлому. Она неразрывно связана с понятием цели, и значит, с понятием ценности. Не случайно основное понятие Д. — понятие развития — определяется не просто как движение или изменение, а как направленное восходящее изменение, т.е. изменение, идущее в направлении определенной цели. Направленность всякого развития прямо утверждает диалектический закон отрицания отрицания. Э. Трёльч говорит о попытках Маркса связать Д. с материализмом и дополнить ее каузальным обоснованием: «...Диалектика при всем своем реалистическом и позитивистском преобразовании, при всем своем отрешении от божественных мировых целей в действительности самым тесным образом связана с целью и с идеей ценности, с понятием восходящего развития. Динамика не может быть превращена в принципиальное понятие, не приняв вместе с этим в себя определенной направленности». Телеологический характер Д. не согласуется также с понятием закона природы, играющим центральную роль в методологии естественных наук.
Диалектическая рациональность представляет собой особый тип рациональности, несовместимый, в частности, с рациональностью естественно-научного мышления и ведущий к неразрешимым парадоксам.
Коммунистическое общество ставило цель радикально преобразовать существующий социальный мир в соответствии с утопическим, не допускающим реализации образом. Д., служившая средством обоснования возможности — и даже необходимости — такого невозможного преобразования, являлась одним из непременных условий крепости идеологии данного общества. Именно поэтому она настойчиво, а зачастую и насильственно, внедрялась в мышление его индивидов и достаточно естественно («наивно», как говорит Ю. Бохеньский) принималась ими. Национал-социалистическая идеология, являющаяся идеологией др. формы коллективистического тоталитарного общества, также обнаруживала явственную тенденцию к Д. Хотя эта идеология просуществовала недолго и не была столь теоретически развита, как средневековое мировоззрение и марксизм-ленинизм, она тяготела к утверждению всеобщей зависимости вещей и универсального скачкообразного развития на основе борьбы противоположностей, развития, ведущего в конечном счете к нацистской версии «рая на земле» («тысячелетний рейх»), «Человек возвысился, — говорил А. Гитлер, — благодаря борьбе... Чего бы ни достиг человек, он добился этого благодаря оригинальности, усиленной брутальностью... Жизнь можно уложить в три тезиса: борьба — всему голова, добродетель — голос крови, а главное и решающее — это вождь». Идея Гитлера, что вечная борьба является законом жизни, явно перекликается с идеей Ленина, что закон единства и борьбы противоположностей представляет собой «ядро Д.». Идея, что добродетель есть голос крови, аналогична ленинскому утверждению, что добром является только то, что отвечает интересам пролетариата и цели построения будущего коммунистического общества. И наконец, положение о решающей роли вождя — аналог ленинской идеи о руководящей роли коммунистической партии в борьбе за построение совершенного общества. Вопрос об элементах Д. в национал-социалистическом мышлении нуждается, однако, в специальном исследовании.
В античности и в Средние века слово «Д.» употреблялось в др. смысле, чем тот, который придал этому слову Гегель. Оно обозначало особый метод аргументации, суть которого в выдвижении наряду с тезисом также антитезиса и выведении из них следствий до тех пор, пока не станет ясным, какое из данных двух утверждений истинно. Термин «диалектический» впервые был использован Платоном, приписавшим открытие Д. как метода аргументации Зенону из Элей. Иногда открытие этого метода считается заслугой Протагора, говорившего, что относительно любого предмета могут быть высказаны два противоположных утверждения. Протагор отрицал, однако, закон противоречия и тем самым делал диалектическую аргументацию бессмысленной. Сократ, вероятно, был первым, кто удачно совместил два главных положения Д. как теории аргументации: мысль о ценности мнений, в особенности противоположных мнений, и логический закон противоречия.
Антология мировой философии. М., 1969. Т 1. Ч. 2; Платон. Парменид // Платон. Соч.: В 3 т. М., 1970. Т 2; Гегель Г.В.Ф. Энциклопедия философских наук. Т. 2. М., 1974; Адорно Т., Хоркхаймер М. Диалектика Просвещения. Философские фрагменты. М., 1977; Гуревич А.Я. Проблемы средневековой народной культуры. М., 1981; Марксистско-ленинская диалектика. В 8 кн. М., 1986; Франк С.Л. Соч. М., 1990; Буллок А. Гитлер и Сталин. Жизнь и власть. Т. I —2. Смоленск, 1994; Манхейм К. Диагноз нашего времени. М., 1994; Трёльч Э. Историзм и его проблемы. М., 1994; Ивин А.А. Философия истории. М., 1999; Он же. Теория аргументации. М., 2000; Bochenski J.M. Diamat. Stuttgart, 1968.
А.А. Ивин
ДИАЛЕКТИЧЕСКАЯ ЛОГИКА (от греч. dialegomai — веду беседу) — филос. теория, пытавшаяся выявить, систематизировать и обосновать в качестве универсальных основные особенности мышления коллективистического общества (средневекового феодального общества, коммунистического тоталитарного общества и др.) (см.: Индивидуалистическое общество и коллективистическое общество). Первую попытку систематического построения Д.л. как приложения диалектики к мышлению («субъективной диалектики») предпринял в нач. 19 в. Г.В.Ф. Гегель, позаимствовавший все основные идеи деалектики из средневековой философии и теологии. Наиболее известными отечественными специалистами в области Д.л. были М.Б. Митин, П.Н. Федосеев, М.М. Розенталь, М.Н. Алексеев, Э.В. Ильенков, Т.С. Батищев, В.А. Лекторский и др. После Гегеля за двести лет в Д.л. не было внесено ничего существенно нового. Все попытки построить связную теорию «диалектического мышления» кончились безрезультатно.
Основной принцип Д.л. (ее «ядро») провозглашает сближение и отождествление противоположностей: имеющегося в разуме и существующего в действительности, количества и качества, исторического и логического, свободы и необходимости и т.д. Д.л. отражала сочетание коллективистической твердости ума с его софистической гибкостью. Результатом ее применения к осмыслению социальных процессов являлась двойственность, мистифицированность социальных структур и отношений: провозглашаемое в тоталитарных гос-вах право на труд оказывалось одновременно и обязанностью, наука — идеологией, а идеология — научной, свобода — (осознанной) необходимостью, выборы — проверкой лояльности, искусство — государственной мифологией и т.п. Однако этот парадокс «прошлого — будущего», «полновластия народа под руководством партии» Д.л. относила к особым свойствам нового, радикально порывающего с метафизическим прошлым мышления.
Эту сторону коллективистического мышления, его постоянное тяготение к парадоксу и соединению вместе несовместимых понятий хорошо выразил Дж. Оруэлл в романе «1984». В описываемом им обществе министерство мира ведает войной, министерство любви — охраной порядка, а бесконечно повторяемые главные партийные лозунги гласят: «Война — это мир», «Свобода — это рабство», «Незнание — это сила». Такое «диалектическое мышление» Оруэлл называет «двоемыслием». А.А. Зиновьев в кн. «Зияющие высоты», само название которой навеяно типично коллективистическим соединением несоединимого, удачно пародирует эту бросающуюся в глаза черту коллективистического мышления: «В результате цены на продукты были снижены, и потому они выросли только вдвое, а не на пять процентов», «Из душевных переживаний ибанцам разрешается радоваться успехам, благодарить за заботу и восторгаться мудростью руководства», «...Мы верим даже в то, во что на самом деле не верим, и выполним все, что на самом деле не выполним» и т.п.
С разложением коммунистического общества интерес к диалектике и Д.л. как ее частной области сразу же угас. Возрождения той или иной формы Д.л. можно ожидать лишь в рамках будущего коллективистического общества.
Алексеев М.Н. Диалектика форм мышления. М., 1959; Розенталь М.М. Диалектическая логика. М., 1960; Ильенков Э.В. Диалектическая логика. М., 1974; Материалистическая диалектика. М., 1979; Диалектика процесса познания. М., 1985; Марксистско-ленинская диалектика. Кн. 2. Диалектическая логика. М., 1986; Ивин А.А. Философия истории. М., 1999.
ДИАЛЕКТИЧЕСКАЯ ТЕОЛОГИЯ («критическая теология», «теология кризиса», «теология парадокса», «теология Слова Божьего») — влиятельное направление протестантской теологии 20 в., которое драматично выразило кризис европейской цивилизации, вызванный Первой мировой войной и ее катастрофическими последствиями. Основные принципы Д.т. были сформулированы в книге кальвинистского пастора К. Барта «Послание к Римлянам» (1919), получившей поддержку молодых теологов, группировавшихся вокруг жур. «Между временами», — Р. Бультмана, Ф. Гогартена, Э. Бруннера, Э. Турнейзена и др. Они порывают с наследием знаменитых либеральных протестантских теологов 19 в. (Ф. Шлейермахера, А. Гарнака, Э. Трёльча и др.), полных надежды на быстрый общественный прогресс, в котором главную роль должны сыграть научно-технические открытия и разумно истолкованное христианство как духовный фундамент гуманного общества. Против такого сближения вести Христа и ее богословских интерпретаций и выступили сторонники Д.т. Это означало утверждение концепции трансцендентного Бога, осуждение попыток растворить учение Христа в социальных идеалах и ценностях мирской цивилизации, резкое противопоставление высшей Божественной мудрости и ограниченного человеческого разума. Одним словом, возвращение к ортодоксальным воззрениям М. Лютера и Ж. Кальвина. Отсюда и др. название этого течения — неоортодоксия.
Отвергая основы либеральной теологии, Барт настаивает на выявлении того, что С. Кьеркегор называл «бесконечным качественным различием» между временем и вечностью, человеком и Богом, между словом человека и словом Бога: «Бог на небесах, а ты — на земле». Коренной порок «человеческой религиозности», по убеждению Д.т., заключается в том, что она превращает веру в «религию», в служение «не-Богу» — гос-ву, нации, классу, вождю и за абсолютные божественные ценности выдает «относительные нравственные стандарты коммерческого века», а рекламируемое ими Царство Божие — это чисто мирское царство, «идеализированное общество современного капитализма, развивающегося по законам «падшего» человечества» (Рапнхольд Нибур). Истину веры нельзя доверять ни безнадежно греховному человеку, ни церкви, постоянно впадающей в грязные политические игры. Единство этики и догматики содержится лишь в Христовой вести, в богооткровенном слове Бога, в «керигме» (Бультман), постигаемой творческим актом веры.
Свою концепцию диалектические теологи противопоставляют всей традиционной метафизике, католической схоластике, вообще любым попыткам постижения Бога, исходящим из представления об аналогии между Творцом на небесах и человеком на земле. Бог — нечто «совсем иное» по отношению к тварному миру, его суть невозможно выразить в человеческой речи. Поэтому любые рационалистические суждения о Боге бессодержательны; правомерны лишь экзистенциальные высказывания, выражающие зависимость человеческого бытия от деяний Бога. При этом христианская вера должна быть очищена от наслоившейся мифологической оболочки. Сама ее суть, живой нерв, в понимании Д.т., лежит за пределами человеческого знания и самопонимания (культуры). Человек не способен познать Бога в природе и истории и самостоятельно пройти путь к Богу, возможен лишь один путь — от Бога к человеку. Библейский Бог не имеет ничего общего с «богами» религий и философий, сотворенными по своему образу и подобию людьми. Только доверившись «единому слову Бога», человек может избежать идолопоклонства, выстоять перед напором нигилизма и соблазном вседозволенности.
Создатели Д.т., несомненно, проявили высокую интеллектуальную честность и профессионализм, чутко уловив трагизм эпохи. Однако в решении своей главной задачи, а именно сделать понятным и органически вписать образ библейского Бога в мироощущение современного человека, они столкнулись с непреодолимыми трудностями, которые привели к глубоким разногласиям между ними. Если Турнейзен, напр., остался верным идеям Барта, утверждавшего разрыв (диастас) веры и культуры, то Бруннер, опасаясь неизбежного в этом случае изоляционизма христианства, делает шаги навстречу естественной теологии. Бультман же бьется над проблемой связи христианской веры с историей и под влиянием воззрений М. Хайдеггера детально разрабатывает программу «демифологизации» Нового Завета как «экзистенциальной интерпретации» содержащихся в нем мифологических высказываний.
Так или иначе, вновь оживают отвергнутые Д.т. проблематика и подходы либеральной теологии 19 в., в т.ч. и признание способности философии помочь прояснению слова Божьего. Для Л. Тиллиха, напр., неприемлемо представление о Боге как высшем антропоморфном существе, восседающем на небесах; Бог не «над», не «под», не «наряду» с сущим — Он «самобытие»: бесконечная и неисчерпаемая Глубина, Основа, Сила нашего бытия. В отличие от сугубо житейских забот, направленных на конечные (finite) объекты и являющихся идолопоклонством, Он составляет Предельную заботу («Ultimate Concern»), без которой существование человека как духовного существа невозможно. Свою версию неоортодоксии, непосредственно направленной против доктрины «социального евангелизма», разработал Р. Нибур — наиболее влиятельный амер. теолог 20 в.
Д.т. определила главные направления и пафос развития протестантской теологии втор. пол. 20 в.: прежде всего систематический интерес к человеку (интерес, лежащий в русле общего «антропологического поворота», характерного для послевоенной философии) и осознание опасности крайностей как религиозного фундаментализма, так и модернизма. Д.т. послужила толчком к появлению новейших версий не только в протестантском (концепция Д. Бонхёффера, теология процесса, т.н. теология родительного падежа и др.), но и католическом богословии (например, воззрения Г. Кюнга).
Робинсон Д. Честно перед богом. М., 1992; Громадка Й. Перелом в протестантской теологии. М., 1993; Бонхёффер Д. Сопротивление и покорность М., 1994; Гараджо В.И. Протестантские мыслители новейшего времени // От Лютера до Вайцзеккера. М., 1994; Тиллих П. Избр. Теология культуры. М., 1995; Нибур Р. Христос и культура. Избр. труды Ричарда Нибура и Райнхольда Нибура. М., 1996; Лёзов С.В. Попытка понимания. М.; СПб., 1999; Тиллих П. Систематическая теология. Т. 1-3. М.; СПб., 2000.
Л.Н. Митрохин
ДИАЛЕКТИЧЕСКИЙ МАТЕРИАЛИЗМ — философия марксизма-ленинизма. По характеристике Ю. Бохеньского, Д.м., являвшийся филос. доктриной коммунистического общества, есть объединение аристотелевской философии с гегелевской диалектикой: «Диалектический материализм по сути дела представляет собой соединение взглядов двух философов, выдвигавших противоречащие друг другу тезисы. Речь идет об Аристотеле и Гегеле. Понимание «материализма» в диалектическом материализме имеет мало общего с материализмом в общепринятом смысле слова, но зато содержит основные положения философии Аристотеля: о субстанциях, неизменных сущностях, независимой от сознания действительности, о том, что моральные ценности абсолютны, существуют за пределами истории и т.д. Слово «диалектический» означает, что диалектический материализм признает философию Гегеля, которая отрицает субстанцию, постоянные сущности, независимую от духа действительность, а моральные ценности считает изменчивыми и т.д.».
Внутренняя рассогласованность Д.м. ведет к тому, что для каждого явления оказываются возможными по меньшей мере два исключающих друг друга объяснения. Бохеньский приводит в качестве примера т.н. проблему Спартака. Спартак руководил революцией в тот период, когда класс рабовладельцев был, согласно марксизму-ленинизму, классом прогрессивным, а значит, революция не имела никаких шансов на успех и — с т.зр. классовой морали — была явлением реакционным, ибо противоречила интересам прогрессивного класса. Это вытекает из гегелевского компонента Д.м. Но одновременно Спартак превозносится как герой, поскольку уничтожение любой эксплуатации считается, в аристотелевском духе, абсолютной ценностью, стоящей над эпохами и классами.
В кон. 19 — нач. 20 в. Д.м. постепенно превращается в философию массового энтузиастического коммунистического движения. Это приводит к трансформации идей Аристотеля в Д.м. в направлении философского реализма. Последний ставит своей задачей систематизацию естественной (философской) установки обычного человека с учетом той глобальной цели, которую выдвигает коллективистическое (коммунистическое) общество (см.: Индивидуалистическое общество и коллективистическое общество). Такая установка включает, как указывает А. Шюц и Т. Лукман, простые и кажущиеся очевидными идеи: мир существует независимо от моей воли и от моих желаний; он был задолго до моего появления на свет и останется в основе своей неизменным и после моей смерти; мир существует в пространстве и времени; помимо меня, есть др. люди, которые думают и чувствуют так же, как и я; мир, доступный людям, познаваем, но только в определенных пределах, и хотя знание постоянно расширяется, познать окружающий мир до конца никогда не удастся, и т.д. После выхода кн. В.И. Ленина «Материализм и эмпириокритицизм» (1909) Д.м. отправляется уже не столько от предшествующих филос. концепций, сколько от естественной установки обычного человека, дополняя ее все более упрощаемой диалектикой. Можно отметить, что единственным возражением Ленина против использования слова «реализм» вместо слова «материализм» была ссылка на то, что первое слово «захватано позитивистами и прочими путаниками, колеблющимися между материализмом и идеализмом». Т.о., суть Д.м. как филос. составляющей теории построения коммунизма можно представить с помощью схемы: «филос. реализм + коммунистическое пророчество и гегелевская диалектика = Д.м.».
Д.м. имеет несомненную глубинную общность с философией средневекового, умеренно коллективистического общества. Уже с начала 6 в. A.M. Боэций очертил круг основных тем филос. спекуляции, который оказался неизменным до конца Средних веков. В число этих тем входили: вопрос о рациональных доказательствах бытия Бога и, соответственно, небесного мира; вопрос о свободе воли и совместимости ее с провидением; вопрос об оправдании Бога, допускающего существование в мире зла (теодицея); вопрос о целесообразном устройстве мира, его божественном происхождении и о соотношении вечности и времени. Строгими аналогами этих тем являются следующие основные темы Д.м.: вопрос о рациональных доказательствах наступления коммунизма; вопрос о совместимости активных человеческих действий по преобразованию общества с существованием объективных законов истории; критика антикоммунизма и оправдание насилия в преддверии полного коммунизма (в условиях социализма); вопрос о соотношении изменчивой предыстории общества, протекающей во времени, и его истории — коммунизма, охватывающего, оставаясь неизменным, неограниченное время («вечность»). Перед средневековой философией и Д.м. стояла одна и та же центральная триединства проблема, хотя и формулировавшаяся в разные эпохи по-разному. В Средние века речь шла о связи между несовершенным земным миром, представляемым Богом-Сыном, и совершенным небесным миром Бога-Отца; эта связь мыслилась как отношение между двумя ипостасями Бога и решалась в духе стихийной диалектики и мистики: они связывались неким третьим «лицом» — Богом-Духом. В Д.м. совершенный мир («коммунизм») низводится с небес на землю, и связь его с имеющимся несовершенным миром («социализмом») мыслится уже диалектически.
Арон Р. Мнимый марксизм. М., 1992; Буллок А. Гитлер и Сталин. Жизнь и власть. Смоленск, 1994. Т. 1—2; Ивин А.А. Философия истории. М., 2000; Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 18; Bochenski J.M. Der Sowiet-russische Dialektische Material-ismus. Bern, 1962; Он же. Diamat. Stuttgart, 1968; SchutzA., Luckmann T. The Structure of the Life-World. Evanston, 1973.
ДИВЕРГЕНЦИЯ (от лат. divergere — обнаруживать расхождение) — понятие, заимствованное социальной наукой из биологии, где оно означает расхождение признаков у родственных организмов в процессе их эволюции или же распад первоначально единого экологического сообщества на несколько самостоятельных новых. В сфере политики Д. связана с увеличением качественного разнообразия институционально-политических, социально-культурных, идеологических и иных проявлений. Это ведет к усложнению существующих и появлению новых систем отношений. Д. выступает как понятие, противоположное конвергенции. В реальности дивергентные и конвергентные процессы находятся в непрерывном взаимодействии, обеспечивая поступательное движение, стабильное развитие и функционирование всех существующих общественных организмов.
ДИГНАГА (санскр. Dignaga) — основатель школы буддийской логики. Род. близ Канчи (Юж. Индия), принадлежал вначале к «неортодоксальному» буддийскому течению ватсипутриев (допускавших, наряду с дхармами, также псевдо-Я), затем покинул их, изучал в Наланде (Северо-Восток Индии) учение буддийского идеализма виджнянавады, последние годы провел в Ориссе (Северо-Запад Индии). Большинство из девяти текстов Д. сохранились в кит. и тибетском переводах.
В «Аламбана-карикше» («Исследование объекта познания») Д. развивает положения Васубандху, доказывавшего, что объект познания не может принадлежать внешнему миру — будь этим объектом атом или агрегат атомов. Новизна аргументации Д. состоит в том, что он вводит два критерия, которым должен отвечать объект познания: быть причиной познания и обладать той же формой, которая проявляется в познании. Внешний объект, обладающий «массивной формой», этим условиям не соответствует, а потому может быть только «объектом, являющимся в познании».
«Прамана-самуччая» («Конспект по источникам знания») — основная «монография» Д. по эпистемологии и логике в шести главах. В главе 1 проводится различение между восприятием, фиксирующим только мгновенно-частное и лишенным к.-л. мыслительных конструкций, и умозаключением, через которое постигаются только универсалии. Средство познания тождественно результатам познания, являющегося поэтому самодостоверным. В главах 2—4 проводится знаменитое различение Д. между собственно умозаключением как «выводом-для-себя» и силлогистическими пропозициями как «выводом-для-других» — в первом случае имеет место приобретение нового знания, во втором — лишь его экспозиция; выявляются три характеристики среднего термина; выделяются девять возможных отношений между доказательством и доказываемым положением («колесо аргументов») и исследуются два типа отношений между силлогистическим примером и средним термином («соприсутствие» и «соотсутствие»). Здесь же устанавливается форма трехчленного силлогизма, призванная заменить традиционный пятичленный. Значение этой реформы следует видеть в попытке трансформации логики как средства рациональной риторической аргументации (в каковом виде она развивалась найяиками) в науку о доказательстве чисто дедуктивного типа. В главе 5 развивается буддийская доктрина «отличения от другого»: слово обозначает не внешний объект (который Д. отрицается), но только отличие от др. референций («корова» означает не известное животное, но отрицание класса «не-коров»). Глава 6 посвящена псевдоответам как некорректным силлогизмам.
Др. сочинения Д., пользовавшиеся известностью: учебник «Ньяя-правеш» («Введение в логику») и «Хетучакранирная» («Изыскание о колесе аргументации»).
Основным продолжателем Д. был Дхармакирти (7 в.), автор семи логико-эпистемологических сочинений, последователем же Дхармакирти — Дхармоттара (9 в.), написавший комментарий к его учебнику логики. Д. оказал влияние на воззрения знаменитого вай-шешика Прашастапады. С его концепциями полемизировали найяики, мимансаки и джайны, но также и буддист-мадхьямик Чандракирти.
Щербатской Ф.И. Избранные труды по буддизму. М., 1988; Щербатской Ф.И. Теория познания и логика по учению позднейших буддистов. СПб., 1995. Ч. 1—2; Frauwallner E. Dignaga, sein Werk und seine Entwicklung // Wiener Zeitschrift fuer die Kunde Slid- und Ostasiens. 1959. Bd 3.
B.K. Шохин
ДИДРО (Diderot) Дени (1713-1784) — фр. философ-просветитель, писатель, теоретик искусства. Возглавлял издание знаменитой «Энциклопедии, или Толкового словаря наук, искусств и ремесел» — выдающегося произведения фр. просветителей. В своих первых работах («Философские мысли», 1746; «Прогулка скептика, или Аллеи», 1747) придерживался деизма. В соч. «Письмо о слепых в назидание зрячим» (1749) перешел на позиции атеизма и материализма. Телеологическому доказательству бытия Бога (в мире царит гармония, целесообразность, значит, он сотворен по разумному плану Богом) Д. противопоставляет эволюционистские воззрения на природу (наблюдаемая гармония — результат длительного развития материи от менее совершенных форм к более совершенным, поэтому нет необходимости допускать существование Бога). Атеистический материализм получил дальнейшую разработку в соч.: «Мысли об истолковании природы» (1754), «Разговор Д'Аламбера и Дидро» (1769), «Философские принципы относительно материи и движения» (1770) и др. Согласно Д., материя — единственная субстанция. Элементы материи — органические молекулы, каждая из которых неизменна, вечна. Молекулы неделимы, разнородны; им присуща неистощимая внутренняя сила. Чувствительность — всеобщее свойство материи; сознание развивается на основе чувственных восприятий, поэтому утверждение о существовании особой бестелесной субстанции несостоятельно (по Д., процесс развития, приводящий к появлению животного из яйца, достаточно ясно доказывает, что даже неорганическая материя обладает способностью ощущения). Движение — существенное свойство материи. Согласно Д., нет абсолютного покоя, ложное учение философов о пассивности материи возникло вследствие предположения о ее однородности; в действительности же материя качественно разнородна, все ее частицы преисполнены разнообразной деятельности. По мнению Д., признание способности материи к самодвижению с неизбежностью приводит к отказу от представлений о внеприродном Боге (одной из важнейших функций которого считалось сообщение движения бездеятельной материи). В основе гносеологических воззрений Д. — представление о том, что источником всех человеческих знаний являются чувственные восприятия. Чувства должны контролироваться разумом и экспериментом, поэтому три главных средства исследования природы — наблюдение, размышление, эксперимент. Идеи Д. оказали значительное влияние на последующие формы материалистической философии.
Oeuvres completes. Paris, 1969—1973. Т. I—15; в рус. пер.: Собр. соч. М.; Л., 1935-1947. Т. 1-10; Соч. М., 1986-1991. Т. 1-2.
Длугач Т.Б. Дени Дидро. М., 1986; Wilson A.M. Diderot. New York, 1957; Proust J. Diderot et l'Encyclopedie. Paris, 1962; Chouillet J. Diderot. Paris, 1977; Bonnet J.C. Diderot. Paris, 1984.
ДИЛЬТЕЙ (Dilthey) Вильгельм (1833—1911) — нем. философ, историк культуры, представитель философии жизни, основоположник «понимающей психологии», один из основателей исторической герменевтики. С 1867 по 1908 — проф. ун-тов в Базеле, Киле, Бреслау и Берлине. Основные произведения: «Введение в науки о духе», «Описательная психология», «Построение исторического мира в науках о духе», «Учение о мировоззрении», «История юного Гегеля». Главная задача Д. — создать, подобно И. Канту, критику исторического разума. В отличие от Канта, Д. считал, что разум не является чистым, но всегда историчен, зависит от времени и обстоятельств. Принципы и правила разума пересматриваются и улучшаются в процессе общественно-исторического и научного опыта. Д. отталкивался не от сознания, не от разума, а от жизни. Жизнь, жизненные переживания, жизненный динамизм социальных явлений — та основа, на которой должно строиться познание. В жилах познающего субъекта, которого конструируют Дж. Локк, Д. Юм и Кант, течет, полагал Д., не настоящая кровь, а разжиженный сок разума в виде чисто мыслительной деятельности. Любую составную часть абстрактного научного мышления нужно толковать исходя из совокупности человеческой природы, какой она проявляется в опыте, языке и истории. Тогда обнаруживается, что живое единство личности, внешний мир, индивиды вне нас, их жизнь во времени, их взаимодействие могут быть объяснены исходя из этой совокупности.
Базой познания и истолкования исторических событий является описательная психология, которая не стремится разложить жизнь сознания на атомарно представляемые элементы, как это делает объяснительная психология, а исходит из развитой целостности душевной жизни. Природу мы объясняем, а душевную жизнь постигаем. Душевная жизнь составляет подпочвенный слой познания, и потому процесс познания может изучаться лишь в этой душевной связи и определяться по ее состоянию. Культурные системы: хозяйство, право, искусство, религия, наука, внешняя организация общества (семья, община, церковь, гос-во) возникли, согласно Д., из живых связей человеческой души и могут быть поняты только из этого источника. Чтобы что-то понять, надо это пережить. Непосредственное переживание — исходный пункт гуманитарных наук. Не надо общих понятий, чтобы постичь переживание др. человека. Выражение скорби на лице уже вызывает ответное чувство. В переживании имеет место непосредственная достоверность. В нем нет различия между актом переживания и его содержанием, тем, что внутренне воспринимается. Переживание есть не разложимое далее внутреннее бытие. Переживание — это индекс реальности вообще, который не понимала нововрёменная философия сознания вследствие односторонней ориентации на идею предметного сознания. Каждый внешний, направленный на предмет и им возбужденный акт содержит «внутреннюю сторону», которая, в свою очередь, указывает на те жизненные переживания, которыми обоснована вера в реальность внешнего мира. Переживание — это модус сознания вообще. Это не психическое или эстетическое, но трансцендентальное понятие, конструирующее всю полноту опыта, осуществляющее познание. Напр., мы понимаем субстанцию, когда ее переживаем. Содержания и отношения, которые приобретаются во внутреннем опыте и переживаются, выносятся вовне и закрепляются в логических формах. Всякая метафизика возникает не из чистой установки мысли к бытию или восприятию, но из работы духа, который созидает живую взаимосвязь. В языке, мифах, литературе, искусстве, во всех исторических действиях вообще мы, согласно Д., видим перед собой как бы объективированную психическую жизнь, продукты действующих сил психического порядка, построенные из психических составных частей и по их законам. Эта психическая жизнь имеет свою структурную связь, поскольку мы ее переживаем. Мы внутренне воспринимаем эту структурную связь, охватывающую все страсти, страдания и судьбы человеческой жизни, потому мы и понимаем человеческую жизнь, все ее глубины и пучины. Это происходит так же, как образуется смыслообраз мелодии — не из последовательности звукового потока, а из музыкальных мотивов, определяющих образное единство мелодии.
На переживании строится понимание, которое есть непосредственная сопричастность жизни, без мыслимого опосредования понятием. Задача историка — не соотносить действительность с понятиями, а добираться до тех пунктов, где «жизнь мыслит и мысль живет» (Л. Ранке). Мы объясняем природу, а духовную жизнь понимаем. Причем важнейшую роль в понимании играет воображение, оно одно дает нам целостное понимание. Мы всегда понимаем больше, чем знаем, и переживаем больше, чем понимаем. Внешние события — только повод для воображения историка. Из понимания вытекает и истолкование: историкдолжен не просто воспроизвести картину исторического события, но пережить его заново, истолковать и воспроизвести как живое. Прошлое переносится в настоящее во всей неповторимо индивидуальной целостности, во всем многообразии связей.
Д. считал, что науки о природе и науки о духе неправомерно обособляются друг от друга. Так, физиология занимается людьми, но она относится к наукам о природе; изучение языка включает в себя физиологию речевых органов; процесс современной войны включает в себя изучение воздействия газа на моральное состояние солдат. Но главным отличием наук о духе является то, что они направлены на самоосмысление человека. Это ход понимания от внешнего к внутреннему. Когда мы читаем историю войн, основания гос-в, она, писал Д. в «Построении исторического мира...», наполняет нашу душу великими образами, знакомит нас с историческим миром, но нам прежде всего интересно в этих внешних вопросах недоступное, переживаемое, имманентное. Поскольку в таком переживании содержится ценность жизни, то вокруг этого и крутится весь внешний шум истории. Здесь выступают цели, неизвестные природе. В этом творящем, ответственном, суверенном, в себе развивающемся духовном мире, и только в нем, жизнь имеет свою ценность, цель и значение.
Герменевтическая концепция Д. оказала решающее влияние на филос. герменевтику 20 в., на идеи М. Хайдеггера, Х.Г. Гадамера, П. Рикёра. Идеи философии культуры Д. отчетливо просматриваются в трудах представителей философской антропологии.
Введение в науки о духе; Сила поэтического воображения. Начала поэтики // Зарубежная эстетика и теория литературы XIX—XX вв. М., 1987; Описательная психология. М., 1996; Gesammelte Schriften. Guttingen, 1957—1982. Bd 1—19.
Bollnow O.F. Dilthey. Stuttgart, 1955.
В.Д. Губин
ДИОГЕН СИНОПСКИЙ (Diogenes Sinopeus) (ум. ок. 330-320 до н.э.) — др.-греч. моралист. Прибыв в Афины и познакомившись с этическим учением Антисфена, стал осуществлять его в своей жизни. Своими противниками Д.С. был прозван Собакой, а его последователи — киниками (от греч. kiny — собака). До нас не дошли сочинения Д.С. (приписанные ему письма были созданы позднее), и неизвестно, излагал ли он вообще свое учение в письменной форме.
Д.С. отвергал всякое знание, лишенное этической направленности. Он жил в бочке (пифосе), сведя до минимума свои потребности и существуя на подаяние; достигнутая таким способом независимость от внешних влияний была, по утверждению Д.С, доблестью и высшим счастьем, уподобляющим киника божеству. Д.С. жестоко высмеивал всех тех, кто дорожил традиционными формами жизни, он не признавал отечества, единственным законом для себя считал закон природы и объявлял себя «гражданином мира». Диоген отвергал брак, идеализировал жизнь животных и первобытных людей. Разум и воспитание должны, по мнению Д.С, помочь человеку вернуться к природе.
Finley M.I. Aspects of Antiquity. Discoveries and Controversies. London, 1968; см. также лит. к ст. Киники.
ДИСКУРС (фр. discours, от лат. discursus — рассуждение, довод) — одно из сложных и трудно поддающихся определению понятий современной лингвистики, семиотики и философии, получившее широкое распространение в англо- и особенно франкоязычных культурах. Значение слова — речь, выступление, рассуждение. В рус. языке, как и во многих европейских, этому слову нет эквивалента. Оно переводится как Д., дискурсия, речь, слово, текст, рассуждение. Предметом теоретического изучения Д. стал относительно недавно.
Основоположник современной лингвистики Ф. де Соссюр редко пользовался термином «Д.», поскольку считал язык единственным предметом лингвистики, противопоставляя его речи, понимаемой как практическая реализация языка. Однако его последователи, напротив, уделяют Д. растущее внимание. Э. Бенвенист почти не употребляет термин «речь», предпочитая ему «Д.». Э. Брюссанс включает в соссюровскую дихотомию язык/речь третий член — Д., располагая его между языком и речью и наделяя его опосредующей функцией. Язык при этом выступает как абстрактная система знаков; Д. — определенные комбинации, с помощью которых говорящий использует язык; речь — сам механизм и процесс речевой деятельности.
Традиционно лингвистика ограничивалась изучением слова и фразы. Взаимодействие с др. гуманитарными науками — семиотикой, социологией, психологией — вывело лингвистику за пределы фразы, включив в ее предмет новую составляющую: Д. Начало этому положила статья амер. лингвиста Э. Харриса «Анализ дискурса» (1952). При таком подходе фраза является простым высказыванием, а Д. — сложным высказыванием, состоящим из нескольких фраз. Ж.К. Коке определил Д. как «трансфразовое измерение языка». Теперь в лингвистике и семиотике появилась новая дисциплина — дискурсивный анализ. Фр. семиотики Г. Греймас и Ж. Куртес находят соответствие между Д. и выдвинутым советскими семиотиками (Ю.М. Лотман и др.) понятием «вторичные моделирующие системы», которые строятся на основе «первичной моделирующей системы», каковой выступает естественный язык.
Д. как сходен, так и отличен от языка и речи. С речью его сближает то, что он также является процессом и деятельностью. Однако в отличие от речи Д. предполагает систему, он обладает свойством целостности, имеет внутреннюю организацию, форму, к нему применимы понятия вида, жанра и стиля. Свойство системности сближает Д. с языком. Язык является универсальной абстрактной микросистемой, тогда как Д. — конкретной мини-системой. Д. — это речь, наделенная социокультурным измерением, или язык, преобразованный говорящим субъектом и включенный в конкретный социокультурный контекст. Типология Д. включает религиозный, политический, литературный, филос. и др. дискурсивные жанры. Мы в подобных случаях обычно используем понятие языка, считая, что каждая область культуры имеет свой язык: литературный, филос. научный и т.д.
Понятия Д. и дискурсивного анализа нашли широкое применение в социальных и гуманитарных науках. Историки используют их при исследовании архивных документов. Социологи и психологи — при изучении разного рода анкет, интервью и бесед. Р. Барт положил начало применению дискурсивного подхода в литературоведении и критике. М. Фуко рассматривает через призму языка и Д. эволюцию всей зап. культуры, уделяя особое внимание науке, философии и литературе. Исторически Д. выступал в самых различных значениях, формах и жанрах. Конкретными его примерами являются тронная речь короля по поводу к.-л. важного и торжественного события; вступительная речь (слово) или заключительная речь (слово) при открытии или закрытии научного или иного конгресса; речь по случаю приема в академию или получения высокой награды или премии. Фр. поэт эпохи Возрождения Ронсар (16 в.) назвал свой сборник поэм «Дискурсы». Известный труд Р. Декарта «Рассуждение о методе» (17 в.) был написан как предисловие к трем др. работам. Свою речь «Рассуждение о стиле» (18 в.) Ф. Бюффон произнес в связи с его приемом во Французскую академию, где он дал известное определение: «Стиль — это сам человек». «Д.» может быть названа и достаточно обширная работа. Так, «Философское рассуждение о современности» Ю. Хабермаса, во фр. названии которого используется слово «discours», представляет собой двенадцать лекций, прочитанных во фр. ун-те.
Структурализм: «за» и «против». М., 1975; Степанов Ю.С. В трехмерном пространстве языка. М., 1985; Greimas A., Courles J. Semiotique: Dictionnaire raisonne de la theori du langage. Paris, 1979.
Д.А. Силичев
ДИСКУРС СЕКСУАЛЬНОСТИ — понятие, получающее наиболее развернутое обоснование в ряде последних исследований М. Фуко, таких, как «Воля к познанию» (1976), «Забота о себе» (1984) и др.
Определение. Гипотеза Фуко отвергает могущество пола как естественного закона и нормы. Учреждение закона «пола» есть историческое событие, не природная данность и не факт («разделение полов»). Иными словами, существует нечто, что делает понятие «пол» нормативным понятием, но само остается в тени: это Д.с. Диалектика взаимодействия власти, пола и сексуальности такова: власть действует в пределах диспозитива сексуальности, точнее, она его создает и оформляет в целую систему сложных и обратимых отношений, преобразующих всякий отклоняющийся опыт сексуальности во всеобщий принцип сексуального поведения, который и предстает в виде закона «пола». Д.с. формулирует правила, по которым строится сексуальное поведение индивидов в ту или иную историческую эпоху, он нормализует сексуальное желание и управляет им.
Диспозитив (dispositiv) власти. Фуко вводит понятие диспозитива, которое не отличается простотой и наглядностью. С одной стороны, это устройство, аппарат, определенного вида «машинерия» (близкая по своим физическим свойствам образу «зеркального лабиринта»). Диспозитив — орудие власти, он удерживает, порождает, связывает, артикулирует всю совокупность отношений, существующих между телами, властью и удовольствиями; но с другой — диспозитив есть идеальная точка мысли, ее инструмент, с чьей помощью мы мыслим отношения сексуальности. Итак, диспозитив — и способ познания, и технология «захвата» сексуальности. Диспозитив организует пространство и время для любого из тел, чью чувственность необходимо преобразовать в зависимости от общей властной стратегии данного общества, от того, что оно считает сексуальной нормой, «правильной ориентацией», «истинной природой сексуальности» и т.п. Последовательно выделяя в историческом времени отдельные формации телесного опыта и те специализированные пространства, которые их образуют, — «места» рождения великих социальных ин-тов Запада: наказания, лечения, экзамена, тренировки и т.д. — Фуко стремится определить порядок изменения исторических форм чувственности.
По мнению Фуко, соответствующий сексуальному поведению дискурс появляется достаточно поздно, — к сер. 19 в. происходит открытие пространства семьи для проникновения в него разнообразных процедур контроля над сексуальным поведением. Семья как атомарная структура социальности (муж — жена, родители — дети) теперь недостаточна для контроля над различными видами «сексуальностей». Диспозитив сексуальности устраняет систему кровнородственных отношений, фокусируясь на сексуальности отдельного индивида, т.е. на безличной сексуальной единице, исключающей себя и свою сексуальную ориентацию из-под власти семейных отношений. Действие диспозитива может и должно объясняться явлением дифракции сексуальных функций. Вместо старой семейной сцены, где сексуальные отношения регулировались внутренним законом пола и сексуальность была замкнута на воспроизводящуюся структуру семейных отношений, появляется иная сцена, чьи персонажи более не следуют прежним запретам. Новые персонажи сексуальности: «фригидная жена», «мать, лишенная материнских чувств», «муж-импотент с его садистскими наклонностями», «дочь-истеричка», «юный гомосексуал, отказывающийся от брака», — разом появляются, когда утверждается повсеместно четыре фундаментальных стратегических принципа: истеризация женского тела, половое воспитание ребенка, социализация функций продолжения рода и психиатризация перверсивного (запрещенного) удовольствия. На новой сцене впервые становится видимым закон пола в действии.
Новые фигуры сексуальности оказываются продуктами психиатрического воображения, за ними нет реальных тел патологии, они — фигуры языка определенного дискурса, на которые, однако, в течение многих веков люди Запада реагировали как на реальных персонажей греха и позора.
Власть и боль-удовольствие. Особым и загадочным механизмом, распределяющим боль-удовольствие, и является то, что Фуко называет властью. Отдельное тело, послушное диспозитиву власти, теряет свои физиологические, пространственно-временные и анатомические функции. Теперь его индивидуация будет полностью зависеть от тонкого, обширного и разветвленного действия сил власти по всей поверхности тел. Микрофизика власти воздействует на тела чем-то вроде «животного духа»: все эти мельчайшие корпускулы, вирусы, частицы, атомы, элементы, образующие необозримые сети отношений между телами и их удовольствиями, подвешенные, быстрые, скользящие и неуловимые, в нескончаемом роении вокруг определенных трансгрессивных зон социального тела, которые они сами и возбуждают, провоцируют, заражают случайностью и неупорядоченностью и одновременно пытаются ограничить, исключить, принудить к «молчанию». Эрогенная зона создается в социальном теле благодаря прямому действию друг на друга этих корпускул власти. Запрет сопровождается его нарушением: одно преследует другое, укрепляя или ослабляя силу действия и того, и другого.
Замысел Фуко: представить современное зап. общество тотально перверсивным, но это значит приписать власти функцию тотального присутствия в социальном теле. Власть сама давно стала объектом удовольствия, и в силу этого субъектом удовольствия, именно властью удовольствие производится, испытывается, распространяется и обожествляется.
Три эстетики. Поздние интерпретации Фуко антич. и патрицианской эстетики опираются на очевидность достижения каждым индивидом постоянства жизненных удовольствий: заботу о себе. Отсюда три эстетики: первая, андрогинная и революционная, «садистическая» или «дионисийская», оперирует болью как инструментом новых телесных познаний и наслаждений, она сфокусирована на исполнении желания и стремится достичь высшего, оргиастического наслаждения (опора на генитальную сексуальность), более того, она стремится добиться захвата тела другого, его подчинения в качестве сексуального объекта как недостающей части генитального аппарата. Вторая, уравновешенная, патрицианская по своему происхождению, консервативная эстетика удовольствия, — достойная забота о себе как цель жизни, отстраняющая боль как оборотную сторону удовольствия. Боль не входит в экономию удовольствия, все подчинено и соразмерено мерой. Тр е т ь я — это уже эстетика совершенно иного типа, трансформационная, почти транссексуальная, поскольку в ней идет речь не о «сексуальном чувстве», но о развитии «чувства тела». Здесь рождается утопия о тотально эротизованном теле (без опоры на генитальную сексуальность). Получается так, что удовольствие обладает только непосредственными телесно-физиологическими характеристиками и являет нам лишь физиологическую норму удовольствия: что хорошо для организма, то и хорошо. Как если бы не было никакой возможности извлечь ощущение удовольствия, минуя его физиологическую норму, и как если бы все те удовольствия, которые испытывают, отклоняясь от принятой нормы, могли бы быть деквалифицированы в качестве удовольствий. Возможно, что этот неопределенный и громадный мир других удовольствий, простых и уместных, есть мир более совершенных удовольствий. Фуко пытался отстоять право индивида на новую экономию удовольствий, которая больше не определялась бы внешними ей целями, но только сама собой. Жить — не «работать и любить» (3. Фрейд), не искать «острых» наслаждений, а измерять проживаемое соответствующими мерами удовольствия.
Фуко М. Воля к истине. По ту сторону знания, власти и сексуальности. М., 1996; Фуко М. Забота о себе. История сексуальности-Ш. Киев; М., 1998.
В.А. Подорого
ДИСКУРСИВНЫЙ (от лат. discursus — рассуждение, довод, аргумент) — рассудочный, логический, противоположный интуитивному, чувственному.
Д. познание как опирающееся на разум и рассуждение противопоставляется интуитивному познанию, которое основывается на непосредственном созерцании и интуиции. Д. знание является результатом связного, последовательного, ясного рассуждения, в котором каждая последующая мысль вытекает из предыдущей и обусловливает последующую. Д. является, напр., знание, полученное в результате логического вывода из некоторых общих принципов заключения, относящегося к конкретному случаю, или знание, возникающее путем обобщения некоторой совокупности фактов. Различие между Д. и интуитивным до некоторой степени относительно. Всякая новая идея, мысль, представление возникают на основе предшествующего знания, предполагают осознание и формулировку проблемы, задачи, требуют сознательного и целенаправленного размышления. После того как новая идея возникла, требуется развитие ее следствий, установление ее связей с др. идеями, ее проверка и т.п. Т.о., интуитивный скачок мышления всегда включен в процессы Д. размышления. Однако различие между Д. и интуитивным все же имеет определенный смысл, ибо новое знание часто не может быть получено простым логическим рассуждением из имеющегося знания и требует творческого акта, выходящего за рамки логических схем и правил.
ДИСКУССИЯ (лат. discussio — рассмотрение, исследование) — спор, направленный на достижение истины и использующий только корректные приемы убеждения. Д. — одна из важнейших форм коммуникации, метод решения проблем описания реальности и своеобразный способ познания. Д. позволяет лучше объяснить то, что не является в полной мере ясным и не нашло еще убедительного обоснования. Если даже участники Д. не приходят в итоге к согласию, они определенно достигают в ходе Д. лучшего взаимопонимания. Д. полезна и тем, что она уменьшает момент субъективности, обеспечивая при этом общую поддержку убеждениям отдельного человека или группы людей. Д. обычно противопоставляется полемика, целью которой является утверждение определенных ценностей с использованием корректных приемов. В полемике, но не в Д. можно говорить о победе одной из спорящих сторон: когда в результате Д. открывается истина, она делается достоянием обеих спорящих сторон и «победа» одной из них имеет чисто психологический характер.
ДИФФЕРЕНЦИАЦИЯ И ИНТЕГРАЦИЯ (от лат. differentia — разность, различие, integratio — восстановление, восполнение) научного знания — два противоположных, но взаимосвязанных процесса развития научного знания. Дифференциация (Д.) — более глубокое и тщательное исследование отдельных явлений и процессов определенной области действительности на определенной стадии эволюции науки. Именно в результате такого исследования появляются отдельные научные дисциплины со своим предметом и специфическими методами познания.
Известно, что в антич. Греции не было строгого разграничения между конкретными областями исследования и не существовало отдельных научных дисциплин за исключением математики и частично астрономии. Все известные знания и приемы изучения явлений входили в состав философии как нерасчлененной области знания. Впервые отдельные научные дисциплины возникают в эпоху Возрождения, когда появляется экспериментальное естествознание, которое начало изучение природы с установления законов простейшей, механической формы движения. Занявшись изучением движения свободно падающих тел, Г. Галилей впервые начал систематически применять экспериментальный метод и математические приемы обработки его результатов. На этой основе он сформулировал относящиеся к ним законы и заложил основы механики, которую И. Ньютон превратил в научную дисциплину. Позднее постепенно формируются физика, биология и др. фундаментальные науки о природе. По мере дальнейшего научного прогресса происходит ускоренный процесс появления все новых и новых научных дисциплин и их ответвлений. Хотя при этом значительно возрастают точность и глубина знаний о действительности, одновременно ослабевают связи между отдельными научными дисциплинами и взаимопонимание между учеными. В наше время дело доходит до того, что специалисты разных отраслей одной и той же науки нередко не понимают ни теорий, ни конечных результатов др. отраслей. Возрастающая Д. и узко дисциплинарный подход грозят превратить единую науку в совокупность обособленных и изолированных областей исследования, вследствие чего ученые перестают видеть место результатов своей деятельности и своей научной дисциплины в познании единого, целостного мира.
В самой науке существуют средства и методы для ограничения негативных сторон чисто дисциплинарного подхода к изучению мира. С прогрессом научного познания становится все более очевидным, что сосредоточение усилий только на установлении специфических законов конкретных классов явлений в отдельных дисциплинах не способствует открытию общих, а тем более фундаментальных законов, с помощью которых раскрывается единство мира, взаимосвязь и взаимодействие образующих его систем и процессов. С помощью эмпирических законов можно понять и объяснить лишь постоянные, регулярно повторяющиеся связи между наблюдаемыми явлениями. Теоретические законы, раскрывающие более существенные, глубокие связи между ними, дают возможность более точно объяснить не только конкретные факты, но и сами эмпирические законы. Еще большей объяснительной и предсказательной силой обладают фундаментальные законы и принципы науки.
Интеграция (И.) научного знания осуществляется в различных формах и затрагивает как эмпирические, так и фундаментальные теоретические законы. Нередко И. начинается с применения понятий и методов одной науки в другой и завершается созданием широких междисциплинарных теорий и направлений исследования.
Единство научного знания. М., 1988.
Г.И. Рузавин
ДИХОТОМИЯ (от греч. dichotomia — разделение на две части) — деление на две непересекающиеся части (напр., проводимое в Ветхом Завете видение человека, как состоящего из души и тела); в логике — деление класса предметов, обозначаемых исходным понятием, на две взаимоисключающие части по наличию какого-то признака или его отсутствию (напр., класс, обозначаемый понятием «человек», можно дихотомически разделить на два класса: «мужчины» и «не-мужчины»).
ДОБРО — в широком смысле слова, как благо, означает, во-первых, ценностное представление, выражающее положительное значение ч.-л. в его отношении к некоторому стандарту, во-вторых, сам этот стандарт. В живой речи слово «Д.» употребляется для обозначения самых разных благ. В историческом развитии ценностного сознания, в истории моральной философии и моралистики, несмотря на сохранение лексического единства, происходит выявление смысловых различий в употреблении слова «Д.». В истории философии и культуры Д. трактовалось в зависимости от принимаемого стандарта как то, что соответствует непосредственным (житейским) потребностям, интересам и ожиданиям человека как индивида или члена сообщества (удовольствие, польза, счастье). С развитием морального сознания и этики вырабатывается более строгое понятие собственно морального Д.: а) Д. осознается как особого рода ценность, не касающаяся природных или стихийных событий и явлений: Д. (как и зло) характеризует действия, совершенные свободно, ради них самих, а не ради чего-то постороннего; б) Д. знаменует не просто свободные, но сознательно соотнесенные с высшими ценностями, с идеалом, поступки. С этим связано позитивное нормативно-ценностное содержание Д.: оно заключается в преодолении обособленности, разобщенности и отчуждения между людьми, утверждении взаимопонимания, морального равенства и гуманности в отношениях между людьми (см.: Золотое правило нравственности); оно характеризует действия человека с т.зр. его духовного возвышения и нравственного совершенствования (см.: Совершенство). Т.о., Д. связывается с духовным миром самого человека. Сведение понятия Д. к отдельным положительным качествам, сопровождающим события и явления, которые люди воспринимают как Д., Дж. Мур считал натуралистической ошибкой. Последняя, как показал Р. Хэар, заключается в том, что в определении конкретных событий, явлений и характеров как «добрых» и «хороших» смешиваются их дескриптивные и прескриптивные характеристики (см.: Дескрипция, Лрескрипция).
Различие между натуралистическим (в муровском понимании этого слова) и этическим пониманием Д. соответствует различению Д.в относительном и абсолютном смысле. При первом понимании «доброе» — это хорошее, т.е. приятное, полезное, важное, а значит, ценное ради чего-то другого.
Хотя по императивно-ценностному содержанию Д. как будто соразмерно злу, их онтологический статус может трактоваться различно: а) Д. и зло являются однопорядковыми началами мира, находящимися в постоянном единоборстве (манихейство); б) действительным абсолютным мировым началом является божественное Д. как Благо, или абсолютное Бытие, или Бог, а зло — результат ошибочных или порочных решений человека, свободного в своем выборе; в отношении к Бытию зло есть ничто; так что Д., будучи относительным в противопоставленности злу, абсолютно в исполненности совершенства; зло — всегда относительно (Августин, B.C. Соловьев); в) противоположность Д. и зла опосредствована чем-то иным — Богом (Л. Шестов), «высшей ценностью» (Н.А. Бердяев), в чем и заключено абсолютное начало морали, и тем самым утверждается, что онтологически и аксиологически Д. не является конечным понятием. В выяснении природы Д. было бы тщетно искать именно его бытийственную основу. Природа Д. не онтологична, а аксиологична. Объяснение происхождения Д. не может служить его обоснованием; поэтому логика собственно ценностного рассуждения может быть одинаковой как у того, кто убежден, что базовые ценности даются человеку в откровении, так и у того, кто считает, что ценности имеют «земное» — социальное и антропологическое — происхождение.
В структурно-нравственном плане статус Д. проясняется в соотнесении этого понятия с понятием «долг». Суть этико-теоретической антитезы Д. и долга заключается в вопросе о приоритете в морали ценностного или императивного начал. В решении этой антитезы в истории философии прослеживаются две тенденции — «этика блага» (или утилитаризм в широком смысле слова) и «этика долга» (или кантианство в широком смысле слова). Согласно первой, понятие Д. является основополагающим в морали; согласно второй, определяющим является понятие должного. Впрочем, в рамках самого морального сознания ценностные и императивные суждения взаимооборачиваемы: поскольку моральные требования императивно значимы не сами по себе, а в отношении несовершенной человеческой воли, должное обусловлено Д. как ценностью; и, наоборот, действительное Д. возможно как добродетель, т.е. как практическое и деятельное исполнение человеком своего долга.
Идея непреодолимой связности Д. и зла проходит через всю историю философии и конкретизируется в ряде этических положений: а) Д. и зло содержательно взаимоопределены и познаются в антитетическом единстве, одно через другое; б) формальное перенесение взаимосвязанности Д. и зла на индивидуальную нравственную практику чревато искушением человека; в) понимания зла недостаточно без готовности сопротивляться ему; но противостояние злу само по себе не ведет к Д. ; г) Д. и зло функционально взаимообусловлены: Д. нормативно значимо в противоположности злу и практически утверждается в отвержении зла; иными словами, действительное Д. — это деяние Д., т.е. добродетель как практическое и деятельное исполнение человеком вменяемых ему моралью требований. Однако будучи «сбалансированными» на уровне понятий, Д. и зло предоставляют неравные основания для оценки соответствующих действий. Одно дело вершить Д. или зло и другое — позволять злу твориться (др. людьми, стечением обстоятельств и т.д.). И хотя при выборе между большим и меньшим благом следует выбирать большее, а между большим и меньшим злом — меньшее, с моральной т.зр. вред зла значительнее, нежели благо Д. Недопущение несправедливости с моральной т.зр. существеннее, чем творение милосердия.
Р. Г. Апресян
ДОБРОДЕТЕЛЬ (греч. arete, лат. virtus, нем. Tugend, англ. virtue) — деятельное добро, делание добра; фундаментальное моральное понятие, характеризующее готовность и способность личности сознательно и твердо следовать добру; цельная совокупность внутренних качеств личности, воплощающих человеческий идеал в его моральном совершенстве. Д. является одной из двух основных форм объективаций морали наряду с принципами, нормами; в отличие от последних, фиксирующих надличностную и общезначимую сущность морали, Д. выражает индивидуализированность и произвольность морали. Ее можно определить как явленность морали в индивиде, мораль, ставшую мотивацией поведения. Для понятия Д. существенными являются следующие признаки. Она 1) всегда соотнесена с высшей, самодостаточной целью, которая никогда не может быть низведена до уровня средства и совпадает с человеческим совершенством; 2) сопряжена с особыми, только ей свойственными удовольствиями (радостями), практикуется ради самой себя; 3) возникает на пересечении природно-аффективных состояний (инстинктов, страстей, склонностей) и познающего ума, является качественной характеристикой (складом, устоем, диспозицией, нравственной определенностью) характера (нрава, этоса, темперамента, «души») человека; 4) представляет собой деятельное обнаружение нравственной сущности человека, реализуется в поступках, соотнесенных с практикуемыми в обществе образцами поведения; 5) выступает как свободный (самочинный, преднамеренный, сознательно-взвешенный) образ действий, в ходе которого индивид принимает на себя риск собственных решений; 6) деятельно противостоит пороку. Среди конкретных теорий Д. наиболее значительными, обозначающими важнейшие исторические вехи в ее понимании являются теории Аристотеля и И. Канта.
Аристотель связывает Д. со счастьем, видя в ней и путь к счастью и существенную часть самого счастья. Понимая Д. как наилучшее, совершенное состояние души, Аристотель видит это состояние в том, что неразумно-аффективная часть души слушается указаний ее разумной части подобно тому, как ребенок слушается указаний отца. Результатом является обладание серединой: «Как в страстях, так и в поступках пороки переступают должное либо в сторону избытка, либо в сторону недостатка, добродетель же умеет находить середину и ее избирает». Д. и пороки различаются не предметом, а способом, каким осуществляется то или иное дело; грани между ними являются подвижными. Середина — не арифметическая формула, а совершенный и каждый раз конкретный выбор, зависящий и от того, кто выбирает, и от частных обстоятельств выбора: «Установленных правил нет в поступках и действиях». Добродетельные умения (привычки) человека соотнесены с привычными формами полисной жизни, которая также представляет собой воплощенный, предметно развернутый разум. Добродетельный индивид оказывается основной несущей конструкцией полисной морали.
Кант развивает свое учение о Д. в прямой полемике с Аристотелем и его традицией. Для его позиции существенны следующие моменты: Д. сопрягается с такой целью, которая сама по себе есть долг; она выводится из чистых основоположений и вовсе не является навыком, привычкой к добрым делам; Д. нельзя определять как середину, различие между ней и пороком имеет качественную природу. Кант разрывает связь Д. со счастьем и подчиняет ее долгу.
Аристотель и Кант своими подходами к Д. обозначают две эпохи в истории этики и морали. Для Аристотеля мораль выступает по преимуществу в форме моральной (добродетельной) личности. Такое понимание вполне соответствовало общественным отношениям античности и Средневековья, в значительной мере имевшим форму личных связей. Для Канта мораль совпадает с абсолютным законом, а этика трансформируется прежде всего в метафизику нравов. За таким взглядом стоял исторический сдвиг, в ходе которого общественные отношения приобретали безличный, вещный характер, а нравственность из области личностных добродетелей перемещалась в область нормативных систем (прежде всего права).
От Сократа и Платона идет традиция выделения четырех кардинальных добродетелей: мудрость (рассудительность), справедливость, мужество, умеренность. Рассудительность — свойство ума, разумной части души (дианоэтическая Д., по классификации Аристотеля) и имеет отношение ко всем др. Д. (стоики считали ее единственной Д.). Справедливость есть нравственная мера в распределении преимуществ и недостатков совместной жизни людей. Мужество — воинская Д., способ поведения, позволяющий преодолеть физическую боль и страх смерти, когда этого требует мораль. Умеренность представляет собой нравственный способ поведения применительно к чувственным удовольствиям.
Аристотель расширил каталог Д., добавив в него кротость, щедрость (вместе с великолепием), честолюбие (вместе с величавостью), а также дружелюбие, любезность и правдивость. В патристической и схоластической этике ряд Д. был дополнен теологическими (богословскими) Д. веры, надежды и любви, заимствованными у ап. Павла (1 Кор. 13: 13). В Новое время произошли изменения, в контексте которых традиционный каталог Д. был, с одной стороны, расширен, а с другой — смещен из центра на периферию нравственной жизни; сформировалась Д. терпимости (толерантности), задающая нравственную меру отношения к людям др. верований и убеждений; в связи с торжеством мещанского (буржуазного) этоса над аристократическим на уровень общественно значимых Д. были подняты такие качества, как труд, бережливость, прилежание и др.; изменилось соотношение Д. и общезначимых норм в пользу последних.
А.А. Гусейнов
ДОБРОЛЮБОВ Николай Александрович (1836—1861) — рус. литературный критик, публицист, поэт, философ.
В 1853—1857 учился в Главном педагогическом ин-те в Петербурге. Кружок, который образовался вокруг него в ин-те и возглавлялся им, первоначально вырабатывал отношение к религии. Его идейным знаменем стал атеизм. Но вскоре основное внимание в кружке начинает сосредоточиваться на политических вопросах. Именно в студенческие годы Д. формируется как революционный демократ. В 1856 он познакомился с Н.Г. Чернышевским, стал его учеником, единомышленником. В 1856 начал сотрудничать в жур. «Современник», с 1857 — один из его ведущих работников. Последние годы своей недолгой жизни тяжело болел. В 1860—1861 на средства, предоставленные «Современником», лечился за границей, но продолжал писать и печататься в журнале. Важнейшие работы посвящены анализу различных литературных произведений. В них Д. интересовали не столько свойственные им эстетические достоинства и недостатки, сколько поднятые общественные проблемы. Бывало и так, что рецензируемая книга служила Д. вообще лишь поводом для собственных социальных размышлений. Д. считал, что существующие в стране общественные отношения не отвечают требованиям высшей справедливости и требуют коренных изменений. Он полагал также, что деспотизм и православная церковь взаимно поддерживают друг друга, что между ними возникла «круговая порука». Своим идеям Д. умел придавать такую форму, что они способны были преодолевать препоны цензуры.
Собр. соч.: В 9 т. М.; Л., 1961-1964. Т. 1-9.
Седов М.Г. Изучение наследия Н.А. Добролюбова в прошлом и в наше время // Вопросы истории. 1987. № 6.
ДОБРОХОТОВ Александр Львович (р. 1950) — историк философии, культуролог; доктор филос. наук, проф. Окончил филос. факультет МГУ (1972) и аспирантуру того же факультета (1975). С 1975 по 1991 — преподаватель кафедры истории зарубежной философии филос. факультета МГУ, с 1991 — доцент кафедры истории и теории мировой культуры филос. факультета МГУ, с 1993 — проф., с 1995 — зав. этой кафедрой. С 1988 по 1996 — зав. кафедрой истории культуры Московского физико-технического ин-та. С 1992 по 1994 — зав. сектором методологии и теории Ин-та охраны природного и культурного наследия России. С 1989 — член Международной ассоциации исследователей греч. философии (Афины). С 1995 — член Международного генологического общества (Осло). В 1992 — приглашенный проф. Католического ун-та Тилбурга (Нидерланды). В 1992 — приглашенный проф. Ун-та Фрибурга (Швейцария). В 1996—1997 — приглашенный проф. Ун-та Женевы (Швейцария).
Кандидатская диссертация — «Учение Парменида о бытии» (1978), докторская диссертация — «Категория бытия в классической немецкой философии» (1990). Член редколлегии «Историко-философского ежегодника», культурологического жур. «Мировое древо», международного жур. «Studies in East European Though», редсовета российско-германской издательской серии «Философия на пороге нового тысячелетия». Разрабатываемые проблемы: история понятия «битие»; метафизика власти в рус. философии, философия рус. символизма; Данте как философ; история западноевропейской культуры; теоретические основы культурологии.
В историко-философских работах рассматривается историческая судьба западноевропейской метафизики как особого способа теоретической мысли, не сводимого ни к естественно-научной рациональности, ни к субъективно-личностной экспрессии. Предполагается при этом возможность реставрации метафизики как филос. дисциплины о сверхопытных началах бытия и способах их данности в мысли. В культурологических работах тематизируются основные исторические и морфологические закономерности существования культуры как самостоятельной реальности, опосредующей природу и человечество.
Гераклит: фрагмент В 52 // Из истории античной культуры. М., 1976; Категория бытия у досократиков // Из истории западноевропейской культуры. М., 1979; Учение досократиков о бытии. М., 1980; Метафизика, Онтология и др. статьи // Философский энциклопедический словарь. М., 1982; Категория бытия в классической западноевропейской философии. М., 1986; Кризис онтологизма в буржуазной философии первой половины XIX века // Проблема метода в современной буржуазной философии. М., 1986; «Беспредпосылочное начало» в философии Платона и Канта // Историко-философский ежегодник. 1987. М., 1987; Данте. М., 1990; Онтология символа в ранних трудах Лосева // Античность в контексте современности. М., 1990; Введение в философию. М., 1995; Онтология и этика когито // Встреча с Декартом. М., 1996; Мир как имя // Логос. 1996. № 7; Апология Когито или проклятие Валаама. Критика Декарта в «Ненаучном послесловии» Кьеркегора // Логос. 1997. № 10; Мифологические и литературные мотивы гностицизма в свете спекулятивного метода Гегеля // Мировое древо. 1999. № 6; L'Etre dans la philosophie antique et l'ontologie ouest-europeenne // La philosophie grecque et sa portee culturelle et historique. Editions du Progress, Moscou, 1985; Welches sind die wirklichen Fortschritte, die die Metaphysik seit Parmenides Zeiten gemacht hat? // La Parola del Passato. Rivista di studi antichi. V XLIH. Napoli, 1988; Die phi-losophische und kulturwissenschaftiche Mediaevistik in der UdSSR. Philosophisches Jahrbuch. Freiburg; Mtlnchen, 1992. № 99, 1 Halbband; Metaphysik und Herrschaft: die «russiche Idee» als Ursprung einer Kultur des autoritaeren Denkens und Han-delns // Studies in Soviet Thought. 1992. № 44; Das Individuum als Traeger der Macht: Destruktion der Ideale // Miscellanea Me-diaevalia. Bd 24. Individuum und Individualitaet im Mittelalter. Berlin; New York, 1996; La philosophie: en attendant Godot // Esprit. Paris, 1996; You know — therefore, you ought to (Ethical Implications of the «Cogito» // How Natural is the Ethical Law? Tilburg, 1997; и др.
ДОЙССЕН (Deussen) Пауль (1845-1919) — нем. философ и историк философии. Учился в Боннском ун-те на теологическом и филологическом факультетах; в 1869 получил докторскую степень за диссертацию о «Софисте» Платона; с 1872 начинает систематическое изучение инд. философии; в 1881 — 1889 преподает в Берлине (с 1887 в должности экстраординарного проф.); с 1889 — полный проф. в Киле. Испытал сильнейшее влияние Ф. Ницше (с которым учился уже в Боннском ун-те), выразившееся в его обращении к философии А. Шопенгауэра и к научной индологии. В 1911 Д. опубликовал четырнадцатитомное критическое издание сочинений Шопенгауэра (до сих пор наиболее авторитетное), в 1912 основал Шопенгауэровское общество и стал издавать его периодический журнал. По Д., Шопенгауэру принадлежали три основные заслуги: освобождение кантовской философии от неправильного понимания, создание цельной системы метафизики и основывающейся на ней этики, «научное» обновление христианства. Цель индивида — преодоление «воли к жизни», или эгоизма естественного существования, посредством «самоотрицания» как реализации «незаинтересованной праведности» и надиндивидуального существования; в соответствии с этим имперсонализмом Божество понимается Д. нетеистически. Д. стоит у истоков филос. компаративистики: задача историка философии — реконструкция метаисторических и трансрегиональных мировоззренческих архетипов. В истории мысли истина раскрывается в архетипе «вечной философии», основное ядро которой — учение об иллюзорности феноменального мира — было намечено в Упанишадах, разрабатывалось у элеатов и Платона, получило научную формулировку в «Критике чистого разума» И. Канта и окончательную у Шопенгауэра. Эта создаваемая Д. из компаративистских материалов философия наделена различением конвенциональной и конечной истины, особым пониманием «освобождения» и претензиями на статус всеобщей метарелигии (каждый верующий потому является «бессознательным кантианцем»). Труд жизни Д. — «Всеобщая история философии» (1894—1917), в которой фактически впервые материал индийской философии был введен всерьез в общефилософский контекст (ей были выделены три тома из шести, остальные посвящены европейской — от греков до Шопенгауэра). Д. принадлежат до сих пор не превзойденные нем. переводы Упанишад, мировоззренческих текстов «Махабхараты» и «Брахмасутрабхашьи» Шанкары. Однако его интерпретация индийской философии через Канта, который у него очевидным образом «ведантизируется», создает герменевтический круг.
Allgemeine Geschichte der Philosophie. Bd I. Abt. 1—3. Bd II. Abt. 1—3. Leipzig, 1894—1917; Die Elemente der Metaphysik. Aachen, 1877; Das System des Vedanta. Leipzig, 1883; Die Sutras der Vedanta oder die SarTrakamTmamsa des BSdarayana. Leipzig, 1887; Sechzig Upanishads des Veda. Leipzig, 1897; Vier philosophischen Texte des Mah3bh3ratam. Leipzig, 1906.
B.K. Шохин
ДОКАЗАТЕЛЬСТВО — рассуждение, устанавливающее истинность к.-л. утверждения путем приведения др. утверждений, истинность которых уже установлена.
В Д. различаются тезис — утверждение, которое нужно доказать, и основание, или аргументы, — те утверждения, с помощью которых доказывается тезис. Напр., тезис «Платина проводит электрический ток» можно доказать с помощью следующих истинных утверждений: «Платина — металл» и «Все металлы проводят электрический ток».
Понятие Д. — одно из центральных в логике и математике, но оно не имеет однозначного определения, применимого во всех случаях и в любых научных теориях.
На полное раскрытие интуитивного, или «наивного», понятия Д. логика не претендует. Д. образуют довольно расплывчатую совокупность, которую невозможно охватить одним универсальным определением. В логике принято говорить не о доказуемости вообще, а о доказуемости в рамках данной конкретной системы или теории. При этом допускается существование разных понятий Д., относящихся к разным системам. Напр., Д. в интуиционистской логике и опирающейся на нее математике существенно отличается от Д. в классической логике и основывающейся на ней математике. В классическом Д. можно использовать, в частности, закон исключенного третьего, закон (снятия) двойного отрицания и ряд др. логических законов, отсутствующих в интуиционистской логике.
По способу проведения Д. делятся на два вида. При прямом Д. задача состоит в том, чтобы найти такие убедительные аргументы, из которых логически вытекает тезис. Косвенное Д. устанавливает справедливость тезиса тем, что вскрывает ошибочность противоположного ему допущения, антитезиса.
Задача Д. — исчерпывающе утвердить истинность тезиса. Этим оно отличается от др. мыслительных процедур, призванных только частично поддержать тезис, придать ему большую или меньшую убедительность.
Нередко в понятие Д. вкладывается более широкий смысл: оно понимается как любой способ обоснования истинности тезиса. Расширительное толкование Д. обычно используется в социальных науках и рассуждениях, непосредственно опирающихся на наблюдения; в процессе обучения, где для подтверждения выдвинутого положения активно привлекаются эмпирический материал, статистические данные, ссылки на типичные в определенном отношении явления и т.п.
Придание термину «Д.» широкого смысла не ведет к недоразумениям, если учитывается, что обобщение, переход от частных факторов к общим заключениям дает не достоверное, а лишь вероятное знание.
Определение Д. включает два центральных понятия логики: понятие истины и понятие логического следования. Оба эти понятия не являются в достаточной мере ясными, и, значит, определяемое через них понятие Д. также не может быть отнесено к ясным.
Многие утверждения не являются ни истинными, ни ложными, лежат вне «категории истины». Оценки, нормы, советы, декларации, клятвы, обещания и т.п. не описывают каких-то ситуаций, а указывают, какими они должны быть, в каком направлении их нужно преобразовать. От описаний требуется, чтобы они соответствовали действительности и являлись истинными. Удачный совет, приказ и т.п. характеризуется как эффективный или целесообразный, но не как истинный. Высказывание «Вода кипит» истинно, если вода действительно кипит; команда же «Вскипятите воду!» может быть целесообразной, но не имеет отношения к истине. Очевидно, что, оперируя выражениями, не имеющими истинностного значения, можно и нужно быть логичным и доказательным. Встает, т.о., вопрос о существенном расширении понятия Д., определяемого в терминах истины. Им должны охватываться не только описания, но и утверждения типа оценок или норм. Задача переопределения Д. пока не решена ни оценок логикой, ни деонтической (нормативной) логикой. Это делает понятие Д. не вполне ясным по своему смыслу.
Единого понятия логического следования не существует. Логических систем, претендующих на определение этого понятия, в принципе существует бесконечно много. Ни одно из имеющихся в современной логике определений логического закона и логического следования не свободно от критики и от того, что принято называть «парадоксами логического следования».
Образцом Д., которому в той или иной мере стремятся следовать во всех науках, является математическое Д. Долгое время считалось, что оно представляет собой ясный и бесспорный процесс. В 20 в. отношение к математическому Д. изменилось. Сами математики разбились на группировки, каждая из которых придерживается своего истолкования Д. Причиной этого послужило, прежде всего, изменение представления о лежащих в основе Д. логических принципах. Исчезла уверенность в их единственности и непогрешимости . Логицизм был убежден, что логики достаточно для обоснования всей математики; по мнению формалистов (Д. Гильберт и др.), одной лишь логики для этого недостаточно, и логические аксиомы необходимо дополнить собственно математическими; представители теоретико-множественного направления не особенно интересовались логическими принципами и не всегда указывали их в явном виде; интуиционисты из принципиальных соображений считали нужным вообще не вдаваться в логику. Полемика по поводу математического Д. показала, что нет критериев Д., не зависящих ни от времени, ни от того, что требуется доказать, ни от тех, кто использует критерий. Математическое Д. является парадигмой Д. вообще, но даже в математике Д. не является абсолютным и окончательным.
Асмус В.Ф. Учение логики о доказательстве и опровержении. М., 1954; Пойа Д. Математика и правдоподобные рассуждения. М., 1975; Новиков П.С. Конструктивная математическая логика с точки зрения классической. М., 1977; Драгалин А.Г. Математический интуиционизм. Введение в теорию доказательств. М., 1979; Клайн М. Математика. Утрата определенности. М., 1984; Ивин А.А. Теория аргументации. М., 2000.
А.А. Ивин
ДОКАЗАТЕЛЬСТВО ОТ ПРОТИВНОГО — косвенное доказательство, при котором истинность тезиса обосновывается не прямо — с помощью аргументов, а посредством антитезиса — положения, противоречащего тезису. Показывая, что антитезис ложен, мы тем самым обосновываем истинность противоположного ему положения — тезиса. Напр., врач, убеждая пациента в том, что тот не болен гриппом, может рассуждать следующим образом: «Если бы вы действительно были больны гриппом, то у вас была бы повышена температура, был заложен нос и т.д. Но ничего этого нет. Следовательно, нет и гриппа». Доказательство некоторого положения от противного — это обоснование истинности данного положения, опирающееся на демонстрацию ложности «противного» (противоречащего) положения и закон исключенного третьего.
Общая структура Д. от п. описывается следующим образом. Нужно доказать некоторое высказывание А. В процессе доказательства сначала формулируется противоположное ему высказывание не-А и предполагается, что оно истинно: допустим, что А ложно, тогда должно быть истинно не-А. Затем из этого якобы истинного антитезиса выводятся следствия — до тех пор, пока либо не получится противоречие, либо такое следствие, которое явным образом противоречит известному истинному высказыванию. Если показано, что не-А ложно, то тем самым обоснована истинность тезиса А (см.: Доказательство).
Ивин А.А. Логика. М., 1999.
ДОЛГ (греч. deon; лат. officiuum, obligatio; нем. Pflicht; англ. duty, obligation; фр. devoir, obligation; ит. devere) — одно из фундаментальных понятий этики, которое обозначает нравственно аргументированное принуждение к поступкам; нравственную необходимость, выступающую в качестве субъективного принципа поведения. Д. воплощает императивность морали. Сами действия, поскольку они мотивированы Д., именуются обязанностями; понятие «обязанность» говорит о том, что (какое конкретное действие) совершается, а понятие Д. — о том, почему оно совершается: служить отечеству, выполнять обещания, заботиться о детях есть обязанности, делать это по моральным основаниям есть Д. Действие совершается по моральным основаниям тогда, когда оно совершается не из-за внешних по отношению к нему соображений (по приказу, ради выгоды, из-за склонности и т.д.), а на том основании, что оно само в себе содержит нравственную ценность, является для субъекта личностно значимым.
Рус. слово «Д.» имеет еще второй смысл (то, что взято взаймы и необходимо вернуть, гл.обр. деньги). Значение Д., в смысле отношений заимодавца и должника, позволяет вскрыть исторические корни и социально-коммуникативный контекст его морального значения. По крайней мере, отчасти «в долговом праве таится рассадник мира моральных понятий «вина», «совесть», «долг», «священность долга» (Ф. Ницше). Долговые обязательства стали прообразом обязательств, исполнение которых является безусловным. Речь идет о такой безусловности, которая не может быть надежно гарантирована внешним образом. Для этого требуется еще внутреннее принуждение, налагающее обязанность в отношении самой обязанности, что и составляет смысл морального Д.
Начало теоретического осмысления Д. восходит к стоической школе, к предложенному Зеноном из Китиона выделению в человеческом поведении двух срезов: собственно нравственного и надлежащего. Надлежащие (природосообразные) поступки и есть предметная область нравственно должного, его материя; само нравственно должное в этом случае выступает как принцип поступков, неприродная форма. Такая теоретическая конструкция позволяла рационально-прагматическую обоснованность поступков дополнить их разумно-нравственным обоснованием и осмыслить в качестве Д., обязанностей. Цицерон трансформировал учение о Д. т.о., что два способа мотивации поведения были интерпретированы как две разные ступени нравственного поведения. Его кн. «Об обязанностях» и содержательно, и терминологически стала своего рода каноном философско-культурологических рассуждений о Д. вплоть до И. Канта.
Учение Цицерона о Д. заимствовал Амбросий Медиоланский и перенес его на средневековую почву. В Новое время понятие Д. осмысливается в рамках концепции естественного права. Д. Юм пишет, что «у нас нет иных мотивов исполнять обещания, кроме чувства долга». По Т. Гоббсу, как спор невозможен в том случае, если человек противоречит тому, что он утверждал раньше, так и общественная жизнь невозможна, если человек произвольно разрушает то, что раньше добровольно сделал; то, что в схоластических спорах именуется абсурдом, в мирских спорах именуется несправедливостью, неправомерностью, нарушением Д. Контрактная версия Д., согласно которой сама процедура соглашения налагает на человека обязательство по отношению к обязательствам соглашения, вполне логично выводится из социально-договорной теории общества и гос-ва, но в самой этой теории, как она воплотилась в творчестве философов Нового времени, мыслящих еще онтологично и полных пафоса истины и блага, была только намечена в общих чертах. Контрактная версия Д. стала основой самостоятельной теории в наши дни в рамках т.н. дискурсивной этики (К.О. Апель, Ю. Хабермас).
Наиболее развитую теорию Д. предложил Кант.
Т.к., считает Кант, нравственный закон выступает в форме категорического императива, безусловного принуждения к поступку, то единственным субъективным основанием, благодаря которому он приобретает действенность и становится человеческим нравственным законом, является Д. Д. есть принуждение к поступку нравственным законом. Д. дан только в соотнесенности и противостоянии со склонностями. Д. не отменяет прочие максимы, которые все можно интерпретировать как максимы себялюбия, он только взвешивает их с т.зр. соответствия критерию общезначимости и в случае положительного результата выступает их нравственной санкцией, которая является дополнением и усилением этих максим. Процедура такого взвешивания сводится к мысленному эксперименту, в ходе которого человек как разумное существо должен ответить себе на вопрос, совершил бы он соответствующий поступок также и в том случае, если бы у него не было никакой выгоды совершить его или если бы он противоречил его склонностям. Нравственным, по Канту, можно признать только такой поступок, который не просто сообразен Д., а совершается ради Д.: «Долг есть необходимость поступка из уважения к закону». Последующие размышления о Д. были формой смягчения этического ригоризма Канта (в школах неокантианства) или его критики (почти во всех последующих оригинальных этических системах).
Современная философия, которую принято называть постклассической, в этическом аспекте в целом характеризуется антинормативизмом. Это обнаруживается, в частности, в критике императивной формы морали, снижения ценностного статуса Д. и его смещении на периферию моральной жизни. Понятие Д., его анализ и в особенности обоснование, остаются для филос. этики открытой проблемой.
Кант И. Основоположение к метафизике нравов; Критика практического разума // Соч.: В 6 т. М., 1965. Т. 4(1); Юм Д. О морали // Соч: В 2 т. М., 1965. Т. I; Цицерон М.Т. О старости. О дружбе. Об обязанностях. М., 1974; Ницше Ф. К генеалогии морали (Рассмотрение второе) // Соч.: В 2 т. М., 1990. Т. 2; Фрагменты ранних стоиков. М., 1998. Т. 1; Reiner H. Die Grundlage der Sittlichkeit. Meisenheim, 1974.
A.A. Гусейнов
ДОСОКРАТИКИ — в узком смысле слова все др.-греч. философы, начиная с Фалеса (надо бы с Лина), в широком смысле и профилософы, начиная с Гомера (далее Гесиод, орфики, Ферекид, Лин) и до Сократа.
Если что и есть между Д. в узком смысле общего, так это только то, что от их сочинений сохранились фрагменты, тогда как от исторического Сократа ничего не сохранилось.
Приписывание Д. такой якобы общей им всем черты, как исключительная ориентация на космос и «фюсис» (природу), несостоятельно, т.к. софисты ориентировались на человека (именно человек — мера вещей) и на человеческое общество. Но и ранее человек интересовал Д. не меньше, чем «космофюсис». Уже первый философ Фалес не хотел иметь детей «из любви к детям», что ныне более актуально, чем Фалесово понимание архэ (начала). Громадное внимание человека к человеческому обществу уделяли пифагорейцы: воспитание, диалектика, евгеника, педагогика, медицина, этика, политика. Аналогичную тематику мы находим и у Демокрита.
Д., далее, обычно приписывается в качестве определяющего учение о физических первоначалах — стихиях (стойхейон — элемент): Фалес — вода, Анаксимен — воздух, Гераклит — огонь, Ксенофан — земля, Эмпедокл — все эти четыре не переходящие, по его мнению, друг в друга стихии («корни вещей»), но уже Анаксимандр поднялся до абстрактного апейрона, Гераклит поставил рядом со вселенским огнем вселенский логос как разумное слово, пифагорейцы добавили к апейрону как безмерному организующее его начало перас — меру, истолкованную как геометрическое число, Парменид свел физическую картину космоса к «мнению смертных», противопоставив ему как высшее (полученное от богини Дике — справедливости) знание — знание о началах как о бытии и мышлении, Эмпедокл ввел в качестве движущих начал противоборствующие Любовь и Ненависть, Анаксагор с его подстихийными «семенами вещей» нашел эту движущую силу в космическом Уме (Нус). Левкипп и Демокрит приняли за начала атомы и пустоту.
Фрагменты: Diets H., Kranz W. (Hrsg.). Die Fragmente der Forsokratiker. Berlin, 1951-1953. Bd 1-3; Kirk G.S., Raven J.E. The Presocratic Philosophers. Cambridge, 1983; в рус. пер.: Маковельский А.О. Досократики. Казань, 1914—1919. Ч. 1—3; Таннери П. Первые шаги древнегреческой науки. СПб., 1902.
ДОСТАТОЧНОГО ОСНОВАНИЯ ПРИНЦИП — принцип, требующий, чтобы в случае каждого утверждения указывались убедительные основания, в силу которых оно принимается и считается истинным. Требование достаточных или убедительных оснований столь же старо, как и само теоретическое мышление. В ясной форме это требование сформулировал уже Аристотель. Он уточнил одновременно, что в различных областях знания требование достаточности оснований является разным, и не следует от оратора требовать научных доказательств, а от математика — эмоционального убеждения. Важное значение Д.о.п. придавал Г. В. Лейбниц, приписывавший ему не только эпистемологический, но и онтологический смысл. Все существующее, считал Лейбниц, имеет достаточные основания для своего существования, в силу чего ни одно явление не может считаться действительным и ни одно утверждение истинным или справедливым без указания его основания: «Аксиома, что ничего не бывает без основания, должна считаться одной из самых важных и плодотворных аксиом во всем человеческом познании...» В основе всех необходимых истин лежит, по Лейбницу, логический закон противоречия, предпосылкой всех фактических и случайных истин выступает Д.о.п. Характеристика последнего, данная Лейбницем, не отличалась ясностью, и уже вскоре были предприняты попытки свести требование достаточного основания к условию непротиворечивости. В дальнейшем идея Лейбница понималась по-разному. В частности, А. Шопенгауэр истолковывал ее как положение о необходимой взаимосвязи каждого явления со всеми иными явлениями.
В традиционной логике требование обоснованности знания, именовавшееся законом достаточного основания, включалось (наряду с законом противоречия, законом исключенного третьего, тождества законом и др.) в число т.н. основных законов мышления, или основных законов логики.
Последующее развитие логики показало, однако, что отнесение Д.о.п. к числу логических законов лишено оснований. Стало также ясно, что сама проблема «твердых оснований», затрагивавшаяся традиционной логикой в связи с данным «законом», трактовалась поверхностно, без учета системного характера научного знания и динамики его развития.
Обоснование теоретического утверждения — сложный и противоречивый процесс, не сводимый к построению отдельного умозаключения или проведению одноактной эмпирической проверки. При этом из процесса обоснования не исключаются ни аксиомы, ни определения, ни суждения непосредственного опыта.
Обоснование теоретического утверждения слагается из целой серии процедур, касающихся не только самого утверждения, но и той теории, составным элементом которой оно является.
Из многообразных способов обоснования, обеспечивающих в конечном счете «достаточные основания» для принятия утверждения, можно выделить наиболее часто используемые способы.
1. Проверка выдвинутого положения на соответствие установившимся в науке законам, принципам, теориям и т.п. Утверждение должно находиться также в согласии с фактами, на базе которых и для объяснения которых оно предложено. Требование такой проверки не означает, конечно, что новое утверждение должно полностью согласовываться с тем, что считается в данный момент законом и фактом. Может случиться, что оно заставит иначе посмотреть на то, что принималось раньше, уточнить или даже отбросить что-то из старого знания.
2. Анализ утверждения с т.зр. возможности эмпирического подтверждения или опровержения. Если такой возможности в принципе нет, не может быть и оснований для принятия утверждения: научные положения должны допускать принципиальную возможность опровержения и предполагать определенные процедуры своего подтверждения.
3. Исследование выдвинутого положения на приложимость его ко всему классу объектов, о которых идет речь, а также к родственным им явлениям.
4. Анализ логических связей утверждения с ранее принятыми общими принципами: если утверждение логически следует из установленных положений, оно обоснованно и приемлемо в той же мере, что и эти положения.
5. Если утверждение касается отдельного объекта или ограниченного круга объектов, оно может быть обосновано с помощью непосредственного наблюдения каждого объекта. Научные положения касаются обычно неограниченных совокупностей вещей, поэтому сфера применения прямого наблюдения в этом случае является узкой.
6. Выведение следствий из выдвинутого положения и эмпирическая проверка их. Это универсальный способ обоснования теоретических утверждений, но способ, никогда не дающий полной уверенности в истинности рассматриваемого положения. Подтверждение следствий повышает вероятность утверждения, но не делает его достоверным.
7. Внутренняя перестройка теории, элементом которой является обосновываемое положение. Может оказаться, что введение в теорию новых определений и соглашений, уточнение ее основных принципов и области их действия, изменение иерархии таких принципов и т.д. приведет к включению анализируемого положения в ядро теории. В этом случае это положение будет опираться не только на подтверждение своих следствий, но и на те явления, которые объясняет теория, на связи ее с др. научными теориями и т.д. Ни одно утверждение не обосновывается изолированно, обоснование всегда носит системный характер. Включение утверждения в теоретическую систему, придающую устойчивость своим элементам, является одним из наиболее важных шагов в его обосновании.
Совершенствование теории, укрепление ее эмпирической базы и прояснение ее общих, филос. предпосылок одновременно является вкладом в обоснование входящих в нее утверждений. Среди способов прояснения теории особую роль играют выявление логических связей входящих в нее утверждений, минимизация исходных допущений, аксиоматизация и, если это возможно, ее формализация.
Аристотель. Метафизика. М.; Л., 1934; Лейбниц Г.В. Соч.: В 4 т. М., 1984. Т. 3.; Ивин А.А. Основы теории аргументации. М., 1997.
А.А. Ивин
ДОСТАТОЧНОЕ УСЛОВИЕ — А является таким условием для В, если истинно условное высказывание «Если А, то 5».
Напр., т.к. условное высказывание «Если число делится на 9, то оно делится на 3» истинно, делимость числа на 9 является Д.у. его делимости на 3.
Понятие Д.у. логически связано с понятием необходимого условия: если А является Д.у. для В, то В есть необходимое условие для А, и наоборот. То, что число делится на 3, есть необходимое условие его делимости на 9. Можно, т.о., сказать, что когда одно есть Д.у. для другого, то второе является необходимым условием для первого. К примеру, поскольку высказывание «Если металлический стержень нагреть, он удлинится» истинно, истинность высказывания «Металлический стержень нагрет» есть Д.у истинности высказывания «Металлический стержень удлинился», и, соответственно, истинность высказывания «Металлический стержень удлинился» есть необходимое условие истинности высказывания «Металлический стержень нагрет».
ДОСТОВЕРНОСТЬ — обоснованность, доказательность, бесспорность знания. Достоверное суждение — такое суждение, в котором выражается прочно обоснованное знание, напр.: «Луна — спутник Земли», «Вода кипит при 100°С» и т.п. Достоверные суждения разделяются на два вида: ассерторические, констатирующие реальное положение дел, и аподиктические, утверждающие необходимую связь явлений. Д. суждений обеспечивается эмпирическим подтверждением, экспериментальными данными, общественной практикой. До сер. 20 в. считалось, что наука или повседневный опыт способны давать абсолютно достоверные суждения. Напр., диалектический материализм утверждал, что существуют т.н. абсолютные истины — положения, которые никогда не будут опровергнуты и вечно будут оставаться в сокровищнице человеческого знания. Представители логического позитивизма полагали, что протокольные предложения, выражающие чувственный опыт субъекта, абсолютно достоверны. Во втор. пол. 20 в. было осознано, что абсолютная Д. недостижима, что все наши утверждения и теории лишь относительно достоверны и со временем будут отброшены.
ДОСТОЕВСКИЙ Федор Михайлович (1821 — 1881) — рус. писатель, публицист. В творчестве Д. нашли глубокое отражение религиозные, этические и метафизические проблемы человеческого бытия; его произведения содержат образы и филос. идеи, ярко выражающие сущность человека, особенности его природы и сознания. Раннее творчество Д. определяется сочетанием литературного романтизма и психологического анализа. Его первый роман «Бедные люди» (1845) был с восторгом встречен В.Г. Белинским и Н.А. Некрасовым, увидевшими в молодом писателе творца «социального романа», продолжателя Н.В. Гоголя. Однако в повести «Двойник» (1846) уже заметно, что автор не ограничивается социальной типологией, а стремится к психологическому анализу человеческой души во всей ее сложности и противоречивости. В произведениях втор. пол. 1840-х гг. Д. рассматривал личность в ее эмоциональных и волевых качествах, определив для себя главные литературно-философские темы: «тайна» человека, нравственный смысл жизни, проблема социально справедливого общества.
В 1849 Д. был арестован за участие в обществе М.В. Петрашевского и приговорен к смертной казни. Он пережил несколько страшных минут в ожидании смерти, затем был помилован и осужден на четыре года каторжных работ. После каторги (1850— 1854) и службы в армейском батальоне Д. в декабре 1859 возвратился в Санкт-Петербург и, пересмотрев прежние «социалистические» убеждения, активно включился в литературную жизнь. Вместе с братом М.М. Достоевским он участвовал в издании жур. «Время» (1861—1863) и «Эпоха» (1864—1865), в которых пропагандировал идеологию почвенничества. Отстаивая идею национальной самобытности России, Д. в отличие от славянофилов пытался совместить ее с достижениями зап. цивилизации, найти компромисс между крайними т.зр. Он отрицательно относился к революционным проектам общественного переустройства, противопоставляя им национальную схему прогресса через постепенное решение социальных проблем, сотрудничество правительства с интеллигенцией и народом. Принципами «почвеннической» идеи полагались братское начало в противовес зап. индивидуализму, устройство рус. общества на христианских основаниях. У Д. формируется мировоззрение, носящее сильный антипросветительский и антипозитивистский характер, складывается новая система взглядов, ярко выраженная в повести «Записки из подполья» (1864). Их герой развивает парадоксальную философию, согласно которой человеческое самоволие ставится выше всех логических и разумных законов жизни. Сознание «подпольного» человека основано на протесте против объективного порядка бытия (законы природы, выводы естественных наук, математика), т.к. рациональная объективность не только отрицает свободную личность и индивидуальность, но и в принципе не может полностью познать ее, ибо способна охватить лишь «какую-нибудь одну двадцатую долю всей моей способности жить» («Записки из подполья»). Д. по сути отвергал не только позитивизм и утопический социализм, но и любую философию, ориентированную на рассудочное объяснение жизни. Он противопоставлял рассудку цельную человеческую природу, которая противоречива и иррациональна. Сомнение и страдание есть причины сознания, сущность человека заключается в его свободе, субъект свободной воли противоречит и противостоит европейскому прогрессу — эти и др. идеи составляли оригинальное филос. мировоззрение Д. и получили дальнейшую разработку в работах экзистенциалистов 20 в.
Выход из «подполья» Д. видел в следовании заветам православного христианства как эталонам полноценной, гармоничной человеческой жизни. Однако в его великих романах художественная и человеческая правда постоянно заставляет писателя отходить от православных догм и даже одобрять прямо противоположное. Достаточно вспомнить знаменитое Алешино «расстрелять!» в отношении генерала, затравившего ребенка собаками («Братья Карамазовы»). Правда жизни практически всегда побеждала у него правду религии; его христианство — это христианство «с человеческим лицом». Др. путь, по его мнению, состоял в саморазрушении личности, самообожествлении человека, утверждении предельного эгоизма. Различные варианты личного самоутверждения, воплощенные в литературных образах, являются филос. содержанием «идейных» романов Д., основная тема которых — трагедия человеческой свободы.
Герои Д. — носители определенных идей, а его романы представляют собой сложную идейную диалектику, или «полифонию» (М.М. Бахтин), основанную на взаимодействии личных позиций и мировоззрений. С одной стороны, идеалы всепроникающей любви и братства выражают князь Мышкин («Идиот», 1868), старец Зосима и Алексей Карамазов («Братья Карамазовы», 1879—1880); с др. стороны, идею отрицания и метафизического бунта воплощают Родион Раскольников («Преступление и наказание», 1866), Николай Ставрогин («Бесы», 1871—1872), Иван Карамазов и др. Важная тема Д. — антагонизм веры и неверия, христианства и социализма — получила завершение в «поэме» о Великом Инквизиторе («Братья Карамазовы»), в которой Христос олицетворяет свободу и любовь, а Инквизитор — насилие и принуждение. По мнению Д., свобода — это условие духовного выбора между добром и злом, великий дар, обогащающий или разрушающий личность.
Несмотря на преобладающую критическую сторону творчества, Д. удалось высказать и положительные идеи — примером может служить его мысль о красоте. Вера Д. в то, что «красота спасет мир», распространялась на разные стороны его мировоззрения — на психологию, эстетику, религию. Эстетическое созерцание красоты есть свойство человека, непосредственно соотносимое как с нравственным самосознанием, так и с исканием Бога. Красота есть объективная метафизическая сила, созидающая гармонию.
Духовным завещанием Д. является речь об А.С. Пушкине (1880). В ней Пушкин выступает символом гармонии и цельной творческой личностью, а его мировоззрение Д. понимает как идеал и будущую программу рус. человека. Призыв Д. к «всемирному всечеловеческо-братскому единению», провозглашенный в пушкинской речи, является, по сути, итогом его религиозных и филос. исканий.
Д. был знаковой фигурой для рус. религиозно-философского возрождения нач. 20 в. Он оказал значительное влияние на рус. и зап. филос. мысль, оказался самым читаемым рус. писателем на Западе, его книги стали объектом исследований для многих мыслителей XX в. (А. Камю, Бахтин, Н.А. Бердяев, Л. Шестов и др.).
Полн. соб. соч.: В 30 т. Л., 1972-1990. Т. 1-30.
Розанов В.В. «Легенда о Великом Инквизиторе» Ф.М. Достоевского. СПб., 1894; Мережковский Д.С. Толстой и Достоевский. СПб., 1901-1902. Т. 1-2; Шестов Л. Достоевский и Ницше. Философия трагедии. СПб., 1903; Бердяев Н.А. Миросозерцание Достоевского. Прага, 1923; Штейнберг А.З. Система свободы Достоевского. Берлин, 1923; О Достоевском: Сб. статей. Прага, 1929—1936. Т. 1—4; Лосский И.О. Достоевский и его христианское миропонимание. Нью-Йорк, 1953; Голосовкер Я.Э. Достоевский и Кант. М., 1963; Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского. М., 1979; Камю А. Бунтующий человек. М., 1990.
О.Т. Ермишин
ДРОБНИЦКИЙ Олег Григорьевич (1933-1973) — специалист в области истории философии и этики. Окончил филос. факультет МГУ (1956), работал в Ин-те философии АН СССР с 1958. Доктор филос. наук (1970). Преподавал в МГУ. Д. — автор ряда работ по современной зап. моральной философии, теории ценностей, этике, методологии социально-философских и этических исследований. Он был одним из организаторов, редакторов и активных авторов «Краткого словаря по этике» (1965).
Главным и обобщающим трудом Д. стала фундаментальная монография «Понятие морали: Историко-критический очерк» (М., 1974), в которой развернуто определение морали как способа нормативной регуляции, а также механизмов ее функционирования. Книга представляет собой оригинальный синтез марксистской социально-исторической методологии и кантовской деонтологии. Помимо доминирующего кантовского влияния концепция Д. в отдельных своих частях испытала воздействие неокантианцев, Э. Гуссерля, Ж.П. Сартра, Р. Хэара. Эти влияния определили и собственную позицию Д. Прослеживая в первой части книги изменение понятия морали в истории мысли с глубокой древности и до сер. 20 в., Д. приходит к выводу о том, что европейская этика, выявив целый ряд специфических характеристик нравственности, не сумела согласовать их в единой концепции.
Во второй части книги Д. анализирует методологические и теоретические проблемы определения морали. Условием содержательно-теоретического определения морали, по Д., является то, что, во-первых, теоретик должен отказаться от определения морали через ее соотнесение с собственно моральными понятиями и от обращения к «самодостоверностям» обиходного опыта. Во-вторых, теоретическое понятие морали должно основываться на выводах социальной науки. В-третьих, для обеспечения перехода от функциональных характеристик морали к содержательным, их необходимо специфицировать на широком культурно-историческом материале и дополнить гуманитарным воззрением на человека.
Развивая эти установки, Д. пришел к выводу о том, что суммарными признаками морали как системы требований являются следующие: а) неинституциональность регуляции, б) особая роль в ней сознания, в) идеальный характер санкции и «незаинтересованность» морального мотива, г) напряженное противоречие между должным и сущим, д) автономия субъекта по отношению к «внешне-эмпирическим и групповым воздействиям», е) его способность к «самозаконодательству», ж) особая форма личной ответственности, з) моральное требование универсально, а моральное суждение универсализуемо. Мораль выполняет в обществе действенно-регулятивную, мировоззренческую, идеал-полагающую, духовно-критическую функции. Развертывая эти характеристики морали, Д. выстроил оригинальную теорию нравственного требования, в рамках которой им были предложены интересные подходы к анализу проблем соотношения морали и обычая, всеобщности моральных форм, обоснования моральных идей.
Вполне в духе близкого ему аналитически-лингвистического кантианства Д. оставался в целом в рамках формально-функционального анализа морали, не доводя его до позитивно-содержательных определений. Однако именно это позволило ему быть свободным от непременных для большинства советских этиков идеологических квалификаций морали и тем самым вывести морально-философское исследование на уровень строгой теории.
Критика современных буржуазных этических концепций. М., 1967 (совместно с ТА. Кузьминой); Мир оживших предметов: Проблема ценности и марксистская философия. М., 1967; Проблемы нравственности. М., 1977; Моральная философия: Избранные труды. М., 2001.
Р. Г. Апресян
ДРУЖБА — разновидность избирательно-личностных отношений между людьми, характеризующихся взаимным признанием, доверительностью, доброжелательностью, заботой. Исторически Д. рождается из ин-тов позднеродового общества (соответствующее греч. слово philia, т.е. Д.-привязанность, расположение, соединение, этимологически связано со словом phula — племя) — родства, с в о я ч е с т в а, т.е. отношений между близкими, живущими в одном доме, побратимства, т.е. отношений между сверстниками, совместно проходившими цикл инициации и сохранявшими на всю жизнь узы солидарности. В гомеровском эпосе «друзья» — это и те, кто связан общим делом (будь то война или путешествие). С ослаблением родовых, территориальных и функциональных уз отношения побратимства начинают наполняться и индивидуальным содержанием: они строятся как менее функциональные, более личные и добровольные отношения.
Для греков классической эпохи Д. — это и союз, рожденный по политическим соображениям, и отношения, возникающие из соображений взаимной пользы; это и то в родственных, соседских и т.п. отношениях, что обретается в них помимо их статусного или функционального содержания. Д. осознается и ценится так же, как отношения, не обусловленные родством, привычной совместностью жизни или интересом. Это становится предметом внимания антич. и более поздних мыслителей, стремившихся понять, что, помимо ритуала, соглашения или расчета, может быть основой глубоких и прочных отношений между людьми. (Понимание Д. как отношения, существенно отличного от чувственной любви или товарищества, исторически складывается относительно поздно.)
По преданию, Пифагор словом «Д.» обозначил принцип единения в мире всех со всеми. Ему же принадлежит высказывание: «Дружба — это равенство». Однако наиболее ценными разновидностями Д. он считал Д. с родителями, вообще со старшими, а также с благодетелями, т.е. с теми, с кем в силу их статуса равенство невозможно. Со времен ранней античности Д. символизировала возвышенные человеческие отношения и рассматривалась как воплощение подлинной добродетельности и мудрости. Именно такой образ Д. был развит Аристотелем, которому принадлежит наиболее фундаментальная и развернутая в др.-греч. философии концепция Д. Содержание Д., по Аристотелю, заключается в особенных, нравственно-прекрасных отношениях. В Д. люди благодетельствуют; друг представляет для друга ценность сам по себе; друзья проводят время совместно (или живут сообща); они «наслаждаются взаимным общением», они схожи во всем и делят друг с другом горе и радости. Друзей отличает единомыслие, которое проявляется также в поступках. Друг — это другое Я. При всей разноплановости характеристик Д. наиболее важной, по Аристотелю, является та, что в Д. человек желает блага другому ради него самого, старается по мере сил, не думая о себе, содействовать этому благу, и к другу «относится, как к самому себе» (см.: Милосердие). В стоицизме Д. осмысляется как форма отношений, покоящихся на свободе воли и добродетели: сказать о ком-то, что они друзья, значит указать на то, что они — честные и справедливые (Эпиктет). Цицерон понимал Д. как отношение, при котором к другу стремятся из приязни, нежели из стремления к удовольствию или пользе. Подобно Аристотелю, Цицерон описывает Д. как совершенное и нравственно-прекрасное отношение: «первый закон дружбы» заключен в том, чтобы просить друзей только о нравственно-прекрасном и делать друзьям нравственно-прекрасное, не дожидаясь их просьб.
В эпоху позднего Возрождения М. Монтень, последовательно отличая Д. от отношений родителей и детей, от любви к женщине, а также от расхожего понимания Д. как близкого знакомства или полезной связи, создает образ совершенной Д. как такого рода общения, в котором нет никаких иных расчетов и соображений, кроме самой Д., и все душевные побуждения человека чисты и безупречны. В филос. мысли последующих времен сохраняется протипоставление Д. как безусловно бескорыстных отношений отношениям эгоистическим. Критичность или возвышенность в восприятии Д. зависели от того, какой стороне этой оппозиции придавалось преимущественное значение. В новоевропейской моральной философии реалистически-критический подход к анализу Д. становится преобладающим (Д. Юм, И. Кант, позже А. Шопенгауэр и Ф. Ницше). Вместе с тем происходит более углубленное осмысление Д. в ряду близких ей межчеловеческих личностно значимых и интимных отношений. У романтиков складывается идеал юношеской страстной и беззаветной Д. В 20 в. Д. становится предметом специального анализа психологии.
Р.Г. Апресян
ДУАЛИЗМ (от лат. dualis — двойственный) — филос. теория, допускающая в любой данной области два независимых и несводимых друг к другу начала. В более широком смысле Д. — это сосуществование двух различных, не тождественных друг другу принципов, образов мыслей, мировоззрений, жизнеустремлений и т.п. Дуалистичны, напр., следующие пары объектов: мир идей и мир действительности (Платон), Бог и дьявол, Бог и мир, дух и материя, природа и дух, душа и тело, мышление и протяженность (Декарт), реальный и возможный миры (Г.В. Лейбниц), ноуменальное и феноменальное (И. Кант), неорганическая и органическая природа, субъект и объект, чувственное познание и разум, вера и знание, мир земной и мир потусторонний, необходимость и свобода, и т.д. Д. может быть метафизическим, религиозным, эпистемологическим, антропологическим, этическим и т.п.
Термин «Д.» впервые употребил Т. Хайд (1700) применительно к религиозному противопоставлению добра и зла; в сходном смысле этот термин использовался П. Бейлем и Лейбницем. В филос. смысле термин начал использоваться X. Вольфом, обозначившим им признание двух субстанций: духовной и материальной.
Д. противопоставляются монизм и плюрализм.
ДУНС СКОТ (Duns Scotus) Иоанн (1265/1266-1308) -средневековый философ и теолог, прозванный за свою склонность к сложным логическим дистинкциям «Тонким доктором» (doctor subtilis). Род. в Шотландии, вступил в францисканский орден в возрасте около пятнадцати лет, а в 1291 был рукоположен в священнический сан. Между 1280 и 1291 учился — по одним сведениям, в Оксфорде, по другим — в Париже; возможно, впрочем, что он получил университетское образование и в том, и в др. городе. Начиная с 1300 вел преподавательскую деятельность, читал лекции по «Сентенциям» Петра Ломбардского сначала в Оксфорде, а затем в Париже. Умер в Кёльне.
Теология и философия, по Д.С., суть различные и не подчиненные друг другу науки. Теология является практической наукой, поскольку ее цель не интеллектуальное познание, но спасение души. Философия (для Д.С. это прежде всего метафизика), напротив, теоретическая наука, постигающая сущее как таковое. Именно сущее как таковое является объектом человеческого разума. Несущее не может быть познано. Отсюда важная для Д.С. идея унивокальности (едино-значности) сущего. Бог может быть познан человеком только в силу того, что Он — сущий. Непосредственное и полное познание Бога средствами метафизики, однако, невозможно. Наше знание о Боге носит выводной характер, и единственное определенное понятие Бога, нам доступное, есть понятие бесконечного сущего.
Доказательство существования Бога, т.о., есть доказательство существования бесконечного сущего, являющегося первопричиной существования конечных вещей: понятие Бога сочетает в себе характер первой действующей причины, первой целевой причины и высшего сущего, превосходящего все остальное. Это доказательство носит характер восхождения от возможности существования случайных вещей к абсолютно необходимому Богу. Д.С, по всей видимости, не признавал «онтологического доказательства» Ансельма Кентерберийского, но использовал его для обоснования того, что понятие бесконечного сущего непротиворечиво и, следовательно, Бог бесконечен.
Д.С. утверждает, что метафизик может доказать, что Бог существует, что он мыслит и наделен волей, но отрицает, что может иметь место рациональное доказательство Божественного всемогущества, милосердия и справедливости. Эти атрибуты Бога являются атрибутами веры.
В вопросе о характере человеческого познания Д.С. принимает теорию, согласно которой в уме нет ничего, что прежде не было бы дано в чувствах. Поэтому он отвергает наличие в интеллекте к.-л. врожденных идей и теорию «божественной иллюминации». Достоверность самоочевидных положений (напр., что целое больше любой своей части) постигается не благодаря некоему божественному воздействию на человеческий разум, но в силу аналитического характера этих высказываний.
Конечное материальное сущее состоит из формы и материи. Материя, согласно Д.С., не является чистой потенциальностью, но, напротив, существует актуально. Кроме того, сущее, составленное из материи и формы, составлено не столько из двух принципов, сколько из двух сущностей. Это не значит, однако, что форма не является актом материи, она является таковым, но лишь постольку, поскольку определяет и ограничивает предсуществующую материю.
Универсалия, или общее понятие, по Д.С, это то, что пребывает во многом и сказывается о многом. Поэтому термин «универсалия» имеет три значения: 1) физическая универсалия, или общая природа, пребывающая во многих вещах, но не сказывающаяся о многом, не являющаяся как таковая ни общей, ни единичной, а потому универсалия только в потенции; 2) метафизическая универсалия — это способность сказываться о многом, извлекаемая умом из общей природы в процессе акта познания; 3) логическая универсалия — понятие в уме, могущее сказываться о многом, которая и является подлинной универсалией. Т.о., Д.С. решает проблему универсалий в духе умеренного реализма: универсалии формально находятся в уме, но образуются не произвольно, а на основании реально существующей общей природы.
В качестве принципа индивидуализации, т.е. основания существования индивидов, Д.С. рассматривает «этовость» (haecceitas), ограничивающую общую природу. «Этовость» не является ни формой, поскольку все формы одного вида общи для индивидов, ни материей, поскольку материя имеет свою собственную сущность и свой принцип индивидуализации. «Этовость» — предельная актуальность, добавленная к форме вида извне и ограничивающая общность вида до единичностей индивидов.
В вопросе о сущности и существовании Д.С. недвусмысленно отверг возможность привхождения существования в сущность как некоей акциденции, равно как и вообще возможность реальности сущности без существования.
Основополагающим моментом в антропологии Д.С. является признание примата воли над разумом. Наиболее отчетливое воплощение эта идея получила в следующем высказывании «Тонкого доктора»: «Ничто отличное от воли не является полной причиной воле-ния в воле».
Этическая позиция Д.С. находится в прямой зависимости от его представлений о Боге. Бог является высшим благом и высшим предметом любви. Поэтому поступки человека моральны только в том случае, если он совершает их из любви к Богу. При этом воля Бога есть причина блага, и нечто является благим потому, что Он волит нечто. Нет смысла спрашивать о причинах Божественной воли и тем более — оценивать ее с т.зр. человеческих представлений о добре и зле. Человек может только подчиняться Божественной воле и следовать ей, насколько она доступна его пониманию.
Opera Omnia. Paris, 1891 — 1895; Tractatus de Primo Principio. New York, 1940. С 1950 в Ватикане публикуется новое издание Opera Omnia.
А. В. Апполонов
ДУХ (греч. nous, pneuma; лат. spiritus, mens; нем. Geist; фр. esprit; англ. mind, spirit) — 1. Высшая способность человека, позволяющая ему стать субъектом смысло-полагания, личностного самоопределения, осмысленного преображения действительности; способность, открывающая возможность дополнить природную основу индивидуального и общественного бытия миром моральных, культурных и религиозных ценностей; играющая роль руководящего и сосредоточивающего принципа для др. способностей души. 2. Сверхприродная, правящая миром сила, к которой человек может быть активно или пассивно причастен. 3. Внутренняя сущность, смысл ч.-л. (в выражении типа «дух закона» или противопоставлениях типа «буква — дух»).
Понятие «Д.» не так жестко связано с рационально-познавательными способностями, как понятия «разум» и «рассудок». В отличие от «интеллекта» «Д.», как правило, соотносится со своим персонифицированным носителем, с «лицом»; в отличие от «души» — акцентирует объективную значимость своего содержания и его относительную независимость от стихии эмоциональных переживаний; в отличие от «воли» — на первый план выдвигает не акт свободного выбора, а созерцания и смыслы, которыми могут определяться действия; в отличие от «сознания» — фиксирует не столько дистанцию между Я и его эмпирическим наполнением, сколько их живую связь; в отличие от «ментальности» — не включает в себя несознаваемые механизмы традиционных и повседневных реакций и установок. В зависимости от идейного контекста Д. может противопоставляться (как оппозиция или как альтернатива) природе, жизни, материи, утилитарной необходимости, практической активности и т.д.
Концептуальное, понятийное и терминологическое оформление Д. получает в антич. философии. Со временем стали доминировать понятия «нус» и «пневма». Понятие «нус», которое в ряду ментальных терминов означало ум, образ мыслей, умственное созерцание — и этим отличалось от терминов с перевесом психологического («псюхе», «тюмос», «френ»), экзистенциального («софия», «гносис») и дискурсивного («логос», «дианойа», «диалектикэ») значения, — у Анаксагора стало означать мировой разум, цель космической динамики и организующе-различающую силу. В философии Платона, Аристотеля и неоплатоников Д. как мироправящая сила выражается термином «нус» и помещается в многослойную онтологическую иерархию: нус объединяет собой идеальные формы — эйдосы, внедряется через них в стихию мировой души-психеи и преобразует через нее мировую материю в космический организм. У Платона и неоплатоников нус порожден высшим принципом — невыразимым и непостижимым «благом», к которому нус тяготеет. У Аристотеля нус — высший уровень бытия, Бог, который мыслит сам себя и тем творит мир.
Термин «пневма» (как и лат. аналог «спиритус») первоначально означал воздух или дыхание, но затем приобретает психологическое и космологическое значение. Стоицизм понимает пневму как огненно-воздушную субстанцию, которая в виде эфира пронизывает мир, расслабляясь в материальных объектах и концентрируясь в «семейных логосах»: т.о., пневма выполняет и роль мировой души как оживляющее начало, и роль Д. как правящее начало. Неоплатонизм также использует понятие «пневма», описывая проникновения Д. в низшие сферы бытия: Д. и душа обволакиваются пневмой и через нее контактируют с материей.
Генезис христианского понимания Д. восходит к эллинистическому религиозному синкретизму. В Септуагинте словами «пневма теу» передается евр. понятие «руах элохим», Дух Божий (Быт I, 2), что открывает возможность многообразных сближений эллинского и библейского истолкований Бога. Филон Александрийский именует пневмой и высшее начало в человеке, и исходящую от Бога мудрость. Евангельское учение о Святом Духе становится основой для понимания Д. как одной из ипостасей Троицы. В Троице Д. является источником Божественной любви и животворящей силы. Бог есть Д. (Ин 4, 24), но в то же время существует и злая духовность. Очевидна резкая граница, отделяющая антич. понимание Д. как высшей внутри-космической силы от патристического и средневекового христианского понимания Д. как сущности, запредельной тварному миру, но деятельно присутствующей в мире и преображающей его.
Философия Ренессанса теряет интерес к средневековой пневматологии и возвращается к эллинистическим интуициям Д., понимая его как разлитую во Вселенной жизненную силу. В рамках возрожденческого натуралистического пантеизма и оккультной натурфилософии находит себе место и учение античных медиков о spiritus vitales, жизненном духе, локализованном в теле и сообщающем ему витальную энергию.
В 17—18 вв. происходит кристаллизация новых тем, связанных с проблемой Д.: это темы духовной субстанции и структуры познавательных способностей. Д. как субстанция выполняет теперь роль онтологической основы универсума (ср. «нус») и роль основания связи субъективного разума и объективной действительности.
Характерны категоричное размежевание Д. и материи как замкнутых в себе, не имеющих точек соприкосновения субстанций и в то же время объединение в духовной субстанции тех способностей, которые раньше находились на низших ступенях ментальной иерархии (ощущение, переживание, стремление, воля и т.п.). (Ср. в этом отношении понятия cogitare P. Декарта, mens Б. Спинозы, spiritus Г.В. Лейбница, esprit Лейбница и К.А. Гельвеция, mind англ. эмпириков.) Так, по Декарту, духовная субстанция (res cogitas) и материальная (res extensa) не имеют ничего общего, но внутри себя воспроизводят различия высшего и низшего, простого и сложного, которые старая метафизика обычно распределяла между Д. и материей. В рамках рационализма возникает проблема координации Д. и материи, которая вынуждала апеллировать непосредственно к Богу — создателю «предустановленной гармонии», поскольку Д. как субстанция оказывается своего рода безличной «духовной машиной». В традиции эмпиризма Д. лишается субстанциальности и сводится к единичным состояниям души. Д. есть нечто, способное мыслить, говорит Дж. Локк, но построить на этом основании ясную идею субстанции Д., как и субстанции тела, невозможно, поскольку мы имеем дело лишь с предполагаемым субстратом действий — мышлением, знанием, сомнением, силой движения и т.д. Дж. Беркли, однако, переворачивает этот аргумент, поскольку обнаруживает в самом факте восприятия асимметричность Д. и его содержания. Кроме «идей», (т.е. любых предметов восприятия), говорит он, есть «познающее деятельное существо... то, что я называю умом, Духом, душой или мной самим», это — «вещь, совершенно отличная от идей». «Дух есть простое, нераздельное, деятельное существо; как воспринимающее идеи, оно именуется умом; как производящее их тем или иным способом, действующее над ними — волей». Поскольку все вещи Вселенной «либо вовсе не существуют, либо существуют в уме какого-либо вечного Духа», то «нет иной субстанции, кроме Духа». Д. Юм, в свою очередь, переворачивает это понятие Д., демонтируя принцип самотождественности Я. «Сущность Духа (mind) так же неизвестна нам, как и сущность внешних тел, и равным образом невозможно образовать какое-либо представление о силах и качествах Духа иначе как с помощью тщательных и точных экспериментов...» Монадология Лейбница дает др. модель соотношения Д. и мира: критикуя представления о «едином всеобщем Д.», Лейбниц полагает, что неразумно допускать существование одного Д. и одного страдательного начала, вещества; принцип совершенства требует допущения между ними бесконечно многих промежуточных ступеней, каковыми и являются индивидуальные души-монады, воспроизводящие всеобщий Д. на свой неповторимый лад.
Нем. философия эпохи Просвещения, обозначая понятие «Д.», начинает отдавать предпочтение германскому слову «гайст» (Geist). M. Лютер переводит словом «Geist» евангельское понятие «пневма». У Я. Бёме «Geist» уже носит значение глубинной силы души, придающей ей форму и имеющей соответствие в макрокосме в виде души в оболочке Д. Просвещение, начиная с вольфианцев, интеллектуализирует «Geist», понимая его как Д., выражающий себя в мыслях. «Geist» сближается с «Vernunft» (разум); последнее понятие предпочитает и И. Кант. Однако мистические мотивы понятия «Geist» сохраняются в послекантовской спекулятивной философии, у И.В. Гёте, у романтиков.
Кант ограничивает сферу употребления понятия «Д.» («Geist») областью эстетики, где Д. определяется как «оживляющий принцип в душе» и «способность изображения эстетических идей» («Критика способности суждения»), и областью антропологии, где, в частности, различает духовные силы, осуществляемые разумом, и душевные силы, осуществляемые рассудком (см., напр., «Метафизика нравов»). Критически относится Кант и к просветительской рационализации Д., и к его оккультной мистификации. Своим трансцендентальным методом он радикально изменил саму проблему, разделив традиционный для метафизики универсум сверхчувственного единства на три автономных царства — природы, свободы и целесообразности, которые уже не могли суммироваться отвлеченным понятием «Д.».
В свете кантовских открытий И.Г. Фихте, Г.В.Ф. Гегель и Ф.В.Й. Шеллинг дают новую трактовку Д. Если выделить ее смысловое ядро, то можно отметить следующие моменты. Все конечные феномены Д. находят свой смысл в «абсолютном Д.». Абсолютный Д. творит себя и свою предметность. Абсолютный Д. это не объект, а процесс сверхэмпирической истории, в ходе которого Д. порождает себя и в котором только он и существует. Абсолютный Д. в своей истории отчуждается от себя (как от «Идеи») и, познавая отчужденный мир (как «Природу»), возвращается к себе (через историю человечества как Абсолютный Д.). В результате абсолют приобретает конкретность и самосознание. Отвлеченные объективные идеи и эмпирическая субъективность человека, т.о., суть лишь моменты в «биографии» абсолюта: чтобы стать истинным Д., он должен наполниться живым содержанием и придать ему форму вечности (шедевром изображения этого процесса остается гегелевская «Феноменология духа»).
Философия 19 в. в целом (если не считать консервативный спиритуализм) оказалась оппозицией нем. трансцендентализму. Понятие «Д.» становится естественной мишенью для критики таких направлений, как позитивизм, марксизм, волюнтаризм. Но понятие «Д.» остается релевантным для мыслителей постромантического толка и для некоторых представителей философии жизни.
В 20 в. философия отнеслась к понятию «Д.» более лояльно. Оппоненты в некоторых случаях переоткрыли его в рамках своих учений (напр., версия Э. Кассирера в неокантианстве, версия К. Юнга в психоанализе, версия А. Бергсона в витализме, версия М. Шелера в феноменологии, версия Дж. Сантаяны и А. Уайтхеда в неореализме). Философия культуры (особенно нем. ветвь), строя цивилизационные модели, обнаружила функциональность Д. Такие направления, как неотомизм, рус. религиозная философия или ит. неоспиритуализм (Б. Кроче, Дж. Джентиле), нашли возможность реанимировать классические представления о Д. в свете «неклассического» опыта современности. Персонализм, философия диалога, экзистенциализм в лице некоторых своих представителей (соответственно: Э. Мунье, М. Бубер, К. Ясперс) активно используют не только лексику традиционных учений о Д., но и их концептуальные схемы. В новейшей философии понятие «Д.» непопулярно.
Лосев А.Ф. История античной эстетики. Т. 4. Аристотель и поздняя классика. М., 1975; Мотрошилова Н.В. Путь Гегеля к «Науке Логики». М., 1984; Киссель М.А. Диалектика как логика философии духа (Б. Кроче — Дж. Джентиле — Р. Коллин-гвуд) // Идеалистическая диалектика в XX столетии. М., 1987; Быкова М.Ф., Кричевский А.В. Абсолютная идея и абсолютный дух в философии Гегеля. М., 1993; Степанов Ю.С. Константы. Словарь русской культуры. М., 1997; Федотов Г.П. О Св. Духе в природе и культуре // Собр. соч.: В 12 т. М., 1998. Т. 2; Glass G. Untersuchungen zur Phanomenologie und Ontologie des menschlichen Geistes. Leipzig, 1896; Dreyer H. Der Begriff Geist in der deutschen Philosophie von Kant bis Hegel. Berlin, 1908; Leisegang H. Pneuma Hagion. Leipzig, 1922; Wechssler E. Esprit und Geist. Bielefeld, 1927; Noltenius F. Materie, Psyche, Geist. Leipzig, 1934; Hildebrand R. Geist. Tubingen, 1966.
А.Л. Доброхотов
ДУХ ЭПОХИ, или дух времени, — суммарная характеристика присущего эпохе исторической внутреннего единства, печать которого лежит на всем, что делается в данную эпоху. Д.э. сказывается на художественных, филос. научных произведениях, относящихся к конкретной эпохе, на ее оценках, нормах, обычаях и ритуалах, на способе жизни людей и характере их чувств и т.д.
Понятие «Д.э.» начало складываться в кон. 18 — нач. 19 в. (И.Г. Гердер, И.В. Гёте, Г.В.Ф. Гегель и др.). Гёте рассматривал, в частности, Д.э. как доминирование одной стороны ее духовной жизни над другой: «Если какая-нибудь сторона выступает наиболее сильно, овладевая массой и торжествуя над ней, так что при этом противоположная сторона оттесняется на задний план и затеняется, то такой перевес называют духом времени, который определяет сущность данного промежутка времени». По Гегелю, дух времени — это всего лишь совокупность идей, характерных для какого-то периода, проявление в истории объективного духа, действующего во всех единичных явлениях этого периода.
Д.э. слагается под воздействием культуры соответствующей эпохи как целого и является фактором, опосредующим влияние культуры на любую человеческую деятельность. Культура, из глубины которой вырастает свойственный ей Д.э., представляет собой не совокупность каких-то, быть может, и важных для эпохи «идей» (религиозных, филос. научных). Она является единой, сложной и дифференцированной системой, включающей присущие только ей стиль мышления, особые строй чувств и способы коллективных действий.
Цельность и связность культуры исторической эпохи, порождающей собственный Д.э., подчеркивал О. Шпенглер, настаивавший на глубоком внутреннем единстве всех элементов данной культуры, начиная с мифа, театра, живописи и кончая абстрактными математическими построениями. Л. Витгенштейн, испытывавший влияние Шпенглера, также полагал, что существует «семейное сходство» между различными частями одной и той же культуры: ее математикой, архитектурой, религией, политическими организациями и т.д. Одно из выражений этого сходства — свойственный культуре единый способ теоретического видения мира и его духовного освоения. Закат культуры представляет собой разрушение сходства ее элементов, их рассогласование и, как следствие, разрушение характерного для нее видения реальности.
Познание мира, отмечал П.М. Бицилли, есть в такой же степени творческий акт духа, как и построение мира человеческих ценностей: «И в том, и в другом случае сказываются в каждую эпоху одни и те же свойства человеческого духа, одни и те же приемы мышления, и эта общность и составляет внутреннее единство эпохи, то, что обусловливает ее неповторимое своеобразие. Этот дух эпохи, Zeitgeist, обнаруживается одинаково во всех ее продуктах». Право и мораль, религия и искусство, гражданский и государственный быт, домашний обиход — во всех этих областях субъект раскрывает себя, воплощает во внешних формах свою внутреннюю сущность и обогащает данный ему мир результатами творческой переработки тех элементов, которые он воспринял из своей культуры.
М. Фуко писал, что каждой культуре свойствен свой «кодифицированный взгляд на вещи», формирующийся под целостным воздействием культуры и меняющийся вместе с нею. Основополагающие коды культуры управляют ее языком, схемами восприятия, ее ценностями и т.д. Лингвистические, перцептивные и практические «решетки культуры» определяют эмпирические порядки, реализуемые в практике человеческой деятельности, оказывая непосредственное и незримое влияние на нее. Коды культуры встроены в цепочку «коды — практика — размышления о порядке», так что практика оказывается детерминированной двояко: общими размышлениями об упорядоченности вещей в мире и кодами, вырабатываемыми культурой.
Хотя Д.э. сказывается на науке в существенно меньшей мере, чем на религии или этике, тем не менее он влияет на решение даже наиболее абстрактных и отвлеченных научных проблем. О степени влияния на науку др. фрагментов культуры говорит, в частности, то, отмечает В.И. Вернадский, что такие ключевые научные понятия, как «материя», «наследственность», «атом», «энергия», «сила» и др., начали первоначально складываться вне науки и что стремление выразить все в числе, во многом определившее облик современной науки, пришло в нее из музыки и из религиозного созерцания. В свою очередь, наука оказывает обратное воздействие на культуру в целом, что стало особенно заметным начиная с науки Нового времени.
Самоопределение эстетических форм, говорит М.М. Бахтин, — это только другая сторона их слитности с иными формами, и она предполагает целостность культуры, в системе которой искусство занимает не только своеобразное, но и необходимое место. В частности, литература есть «неотрывная часть культуры, ее нельзя понять вне целостного контекста всей культуры данной эпохи. Ее недопустимо отрывать от остальной культуры и, как это часто делается, непосредственно, так сказать, через голову культуры соотносить с социально-экономическими факторами. Эти факторы воздействуют на культуру в целом и только через нее и вместе с нею на литературу».
Влияние культуры как целого опосредуется вырабатываемым ею Д.э. и сказывается на всех ее частях. Самые, казалось бы, далеко отстоящие друг от друга области культуры оказываются в конце концов связанными друг с другом. «Пейзажный парк был изобретен философами, писателями и знатоками искусств, не архитекторами и не садоводами. Он был изобретен в Англии, ибо это был сад английского либерализма... Партия вигов — это первый источник пейзажного сада, философия рационализма — второй» (Н. Певзнер). О регулярном саде Д.С. Лихачев пишет, что он «не был философски противопоставлен природе, как это обычно представляется. Напротив, регулярность сада мыслилась как отражение регулярности природы, ее подчинения законам ньютоновской механики и принципам декартовской разумности».
П. Фейерабенд выводит сходство всех элементов конкретной культуры, включая ее литературный стиль, построение предложений, грамматику, идеологию, искусство, из мировоззрения данной культуры. Он полагает, что это абстрактное «основополагающее мировоззрение» оказывает влияние даже на восприятие, мышление и аргументацию, свойственные культуре.
Очевидно, однако, что мировоззрение как система достаточно отчетливо артикулированных идей не способно пронизать все сферы культуры, придать им глубинное внутреннее единство и быть инструментом их взаимовлияния друг на друга. Это делает, скорее, Д.э., не претендующий на выражение в абстрактных и требующих обоснования концепциях, но способный проникать в малейшие поры культуры.
Шпенглер О. Закат Европы. М.; Пг., 1923; Фуко М. Слова и вещи. Археология гуманитарных наук. М., 1977; Вернадский В.И. Лекции по истории науки. М., 1978; Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. М., 1979; Лихачев Д.С. Литература — реальность — литература. М., 1981; Фейерабенд П. Избр. труды по методологии науки. М., 1986; Бицили П.М. Элементы средневековой культуры. СПб., 1995; Ивин А.А. Введение в философию истории. М., 1997; Pevsner N. Studies in Art, Architecture and Design. New York, 1968. Vol. 1; Wright G.H.von. Wittgenstein. Oxford, 1982.
И.П. Никитина
ДУХКХА (санскр. duhkha, пали dukkha — страдание, несчастье, скорбь) — в мировоззренческих текстах Индии фундаментальная характеристика «профанического» существования индивида, не достигшего истинного самопознания. Хотя Д. правомерно интерпретируется как «страдание», его семантический объем онтологически значительно глубже, чем даже самый широкий спектр негативных эмоциональных состояний. Это находит выражение уже в том, что оппозиция Д. — счастье, радость, удовольствие (сукха) рассматривается не в качестве полноценной альтернативы Д., но скорее в виде лишь одного из аспектов Д., которая есть материализация «закона кармы» и необходимое «сопровождение» пребывания индивида в сансаре, и потому освобождение от Д. есть высшая цель человеческого существования (мокша). Вся буддийская доктрина изначально была уже кодифицирована как учение о «четырех благородных истинах» о Д. (чатвари арья-сатьяни): 1) констатация факта ее универсальности, 2) установление ее причины, 3) возможность ее устранения и 4) способ этого устранения.
ДУША (греч. psyhe, лат. anima) — одно из центральных понятий европейской философии, в связи с разработкой которого вся иерархия бытия, жизни и мысли постепенно осваивается как в своих самых низких, так и самых высоких пластах и по отношению к которому осмысляется позиция как вышебытийного первоначала, так и недосягающей бытия материи. Д. появляется вместе с самой философией в пифагореизме: одно из немногих безусловно засвидетельствованных ранне-пифагорейских учений — учение о бессмертии Д. и метемпсихозе. Учение Платона о Д. формировалось в оппозиции к софистическому пониманию Д. как только средоточия ощущений. В диалоге Платона «Федон», с одной стороны, проведены пифагорейские учения о теле как гробнице Д., о метемпсихозе (переселении душ) и палингенесии (новых рождениях), с другой — опровергнуто пифагорейское учение о Д.-гармонии и даны четыре доказательства бессмертия Д. Образованию и воспитанию Д. здесь придан фундаментальный онтологический смысл, поскольку, по Платону, Д. не несет с собой на тот свет ничего, «кроме воспитания и образа жизни». Аристотель в учении о Д. исходит из двух ее основных проявлений в живом существе: движения и ощущения; помимо этого он формально признает бестелесность Д. как того, что не есть тело, но что, однако, не может существовать без тела. Не признавая Д. как причину всякого движения, Аристотель рассматривает Д. в своей системе категорий как сущность, или первичную осуществленность, энтелехию естественного органического тела, обладающего возможностью жизни. По Аристотелю, Д. нет самой по себе, но есть живое существо, состоящее из Д. и тела. Аристотель отказывается от представления о мировой Д., но вводит ее своеобразный эрзац: природу, которая имманентна миру так же, как отдельная Д. — отдельному живому существу.
Традиция христианского богословия в учении о Д. исходила из противопоставления Д. животных и Д. человека: человек, созданный по образу и подобию Бога, и его бессмертная Д. суть, по Григорию Богослову, Божие дыхание и свет Божий. Д. должна быть для тела тем же, чем Бог является для Д. Показывая ложность платоно-пифагорейского учения о предсуществовании Д. (принимавшегося, в частности, Оригеном), об эманации Д. из Бога, естественном размножении Д., о душепереселении, о Д. как гармонии, о мировой Д., отцы церкви подчеркивали креационистский момент в возникновении Д. (хотя и могли толковать его по-разному), необходимость очищения Д., павшей в результате первородного греха, и возможность возвращения ее к Богу через Христа — главу церкви, причем вплоть до самых высших уровней иерархии мироздания.
Эпоха Возрождения начинает с утверждения традиционных общецерковных воззрений на отсутствие Д. мира (Николай Кузанский). Но в дальнейшем возрожденческая натурфилософия в лице Ф. Патрици, решительно оспаривая схоластическое учение о Д., вновь возвращается к учению о мировой Д. Антицерковный пафос воодушевляет Дж. Бруно, также признающего мировую Д. и в связи с этим прямо ссылающегося на Плотина. По существу, такого рода возвращения к языческим концепциям открывали путь к независимому изучению природы, хотя непосредственно и не вели к действительному развитию физики.
Дальнейшая эволюция представлений о Д. происходила в связи с актуализацией оппозиции Д. и тела у Р. Декарта: отмечая, что наша Д. нам лучше знакома, чем наше тело, Декарт считает ее основным свойством мышления, как основным свойством тела является протяжение. Выделяя два вида мышления — разум и волю, Декарт открывает возможность абсолютизации того и др. и их самостоятельного рассмотрения. При этом особую роль приобретает индивидуальный внутренний опыт, который постепенно выстраивается как общий (новоевропейский) внутренний опыт, верифицируемость которого предполагается. После этого уже легко было усмотреть все наше достоинство в одной только мысли (Б. Паскаль) и считать свойственную Д. познавательную способность лучшей нашей частью, властной обуздать аффекты и определять могущество Д. (Б. Спиноза). Но при этом тут же оказывалось, что сама Д. по сравнению с этой своей способностью остается чем-то пустым и почти лишним: у Дж. Локка Д. оказывается лишенной каких бы то ни было врожденных принципов и все свои идеи (у него — восприятия) она получает из опыта. Такого человека вместе с его Д., бессмертие которой недоказуемо, можно только анатомировать. Именно такой анатомический подход и предлагает Д. Юм. То, что, по Декарту, составляло сущность Д., у Юма вообще лишено силы, потому что мы теперь знаем только определенные частные качества и восприятия, и наши аффекты суть единственные скрепы нашего мышления. У Д. и тела, по Юму, все общее. Человек с такой Д. постепенно оказывается всего только очень сложной машиной, и Д. в нем целиком зависит от его темперамента и вообще состояний тела (Ж. Ламетри). Как дуализм Декарта, так и сенсуализм Локка не могли не вызвать реакции. Против Декарта решительно выступает Г.В. Лейбниц с учением о монадах, иерархия которых, по существу, представляет собой иерархию Д. или способностей Д., причем каждая монада есть микрокосм, в котором снята противоположность мышления и протяжения. Против Локка выступает Дж. Беркли, утверждающий, что в собственном смысле существуют только мыслящие субстанции, тогда как для других их бытие состоит в возможности быть воспринятым. Нет иной субстанции, кроме духа, или Д., причем Д. есть субъект, который проявляет волю и мыслит. Беркли возвращается к Платону и неоплатоникам в своем утверждении о производности тел от духа и с удовольствием приводит мысль Плотина, утверждавшего, что не Д. в теле, но тело в Д., а также Ямвлиха, признававшего Д. более высокой, чем природа. Попытка примирения разных т.зр. была предпринята в эклектической системе X. Вольфа. Воспитанный на его философии И. Кант оказался и его принципиальным противником. Кант показывает, что бессмертие Д. — постулат практического разума, т.е. теоретически недоказуемое положение, поскольку существование Д. после смерти выходит за рамки возможного опыта. С Кантом, сокрушившим метафизику, вопрос о Д. в новоевропейской философии принципиально переходит из сферы онтологии и гносеологии в сферу морали. Но, с др. стороны, под влиянием Канта развивается исследование Д. в той самой опытной сфере, которая нам безусловно доступна: речь идет об экспериментальной психологии, отыскивающей эмпирико-психологические обоснования метафизических вопросов, и Д., бывшая у Юма связкой представлений, становится связкой влечений, сил и способностей (Ф.А. Бенеке). Как эмпирическая наука психология постепенно стремится противопоставить себя философии и объединиться с антропологией, биологией, физиологией. Психометрия, психофизика, детальное изучение и классификация ощущений постепенно приводят к исчезновению человеческой Д. как онтологически насыщенного филос. понятия, что поддерживалось также эволюционистскими концепциями происхождения человека (Ч. Дарвин). Неуклонное исчезновение Д. из новоевропейской философии сопровождается теистическими тенденциями в находившейся под влиянием Г.В.Ф. Гегеля протестантской теологии и развитием понятия человеческой личности. Наряду с сенсуализмом и материализмом (Л. Фейербах), а также механицизмом (К. Фохт) развивается спиритуализм; метафизическую природу понятия Д. защищает Р. Г. Лотце. К И. Г. Фихте восходят интуитивистски-волюнтаристские концепции, также постепенно вытесняющие Д. из поля зрения философии: воля к жизни А. Шопенгауэра, жизненный порыв А. Бергсона. Наконец, парапсихология, психоанализ (З. Фрейд), аналитическая психология (К.Г. Юнг), психопатология (К. Ясперс) приводят к необыкновенному разбуханию психологии — науки о Д., не признающей Д. как таковой, что вполне соответствует многообразным формам новоевропейской духовности, не признающей духа, и новоевропейской культуры, не признающей бытийно наполненного религиозного культа. С этой т.зр. представляют несомненный интерес ряд установок рус. философии, подчеркивавшей несводимость душевной сферы к рациональной и интеллектуальной, а также возрождение гностических мотивов и учения о Д. мира у B.C. Соловьева с его учением о Софии как о Д. миров и единой царице всех душ и в рус. символизме.
Steel C.G. The changing self. A study on the soul in later Neo-platonism: Jamblichus, Damasciusand Priscianus. Bruxelles, 1978; Essays on Aristotle's «De anima». 1992; Corps et ame. Sur le «De anima» d'Aristote. Paris, 1996; Robinson T.M. Plato's Psychology. Toronto, 1995.
Ю.А. Шичалин
ДХАРМА (санскр. dharma, пали dhamma) — фундаментальная универсалия инд. культуры, не поддающаяся однозначному переводу на европейские языки по причине своей принципиальной многозначности, но в самом общем виде означающая порядок, норму, закон существования и развития как космоса, так и социума. Истоки понятия Д. восходят к Ригведе, где многократно встречается слово дхарман (от глагола дхар — держать, поддерживать), имеющее преимущественно значения «защита», «опора», «крепкое установление», «закон», «порядок». Его ближайший коррелят — слово рта (букв. — приведенное в движение) — периодическое упорядочение и регулирование мира, контролируемое некоторыми верховными божествами, прежде всего Митрой и Варуной, моделирующими, соответственно, воздаяние и наказание как гаранты правильных отношений между богами, людьми и теми и другими вместе (IX.97.22—23). Противоположность Д. — ад-харма (санскр. adharma — «не-дхарма», пали ad-hamma) — один из основных терминов инд. традиции, означающих противоположность добродетели и зло. Среди ранних прецедентов употребления соответствующего понятия можно выделить «Чхандогья-упанишаду» (VII.2.1), где адхарма наряду с Д. названа в числе предметов человеческого познания. Д. индуиста, описываемая в специальных текстах — дхарма-сутрах и дхарма-шастрах, осмысляется прежде всего как выполнение им обязанностей, определяемых его принадлежностью к соответствующей варне (социальная группа) и ашраме (стадия жизни). Д. в ее реализации — накопление «заслуги» (пунья), содействующей процветанию в текущей и будущей жизни — составляет основу целей человеческого существования. В буддизме Д. означает правду, знание, мораль и долг, но также проповедь Будды, собрание буддийских текстов и буддийское учение как таковое, а также отдельные его составляющие.
ДХАРМАКИРТИ (санскр. Dharmakmi) — вторая по значимости фигура в школе буддийской логики после Дигнаги. Деятельность Д. приходится на 7 в. Род. в брахманской семье на юге Индии и получил традиционное образование, вступил в местную буддийскую общину, продолжил изучение буддизма в знаменитом североиндийском учебном центре в Наланде и поступил в ученики к непосредственному преемнику Дигнаги Ишварасене. Большую часть жизни провел в писании филос. трудов, преподавании, публичных диспутах и проповеди; скончался в Калинге (Зап. побережье) в основанном им монастыре. Д. написал семь трактатов (возможно, сравнивая свои труды с корпусом семи трактатов Абхидхармы).
Основной труд Д. — объемный стихотворный трактат «Прамана-варттика» («Истолкование [трактата Дигнаги] об источниках знания») в четырех главах, формально претендовавший лишь на уточнение концепций Дигнаги, но фактически ставший творческим завершением буддийской реформы логики и эпистемологии. Порядок глав трактата — об умозаключении (написана с прозаическим автокомментарием), о достоверности источников знания (их всего два — восприятие и умозаключение; третий, признаваемый брахманистскими системами, — словесное свидетельство — вообще таковым не является), о чувственном восприятии и силлогизме — явно не последователен, что доставило немало хлопот инд. и тибетским толкователям философа. По мнению Э. Штайнкелльнера, первая глава была задумана как отдельный текст, к которому были добавлены другие. Помимо собственно эпистемологической проблематики здесь подробно разрабатывается дигнаговская концепция радикального номинализма апоха-вада («коровность» не только не означает реальной вещи, но есть лишь ограничение — «не не-коровность»), а также доктрина причинности (кшаника-вада) и основанная на ней концепция существования как «действенности» (артхакриякаритва) — длящиеся вещи отвечать этому критерию, по Д., не могут и потому являются фикциями.
Остальные его сочинения осмыслялись в Тибете как шесть дополнительных «ног», или опор, его системы. «Хетубинду» («Капля аргумента») — исследование аргумента как основной составляющей умозаключения, а также причинности и ряда др. проблем. «Ньяя-бинду» («Капля логики») — учебное пособие, в котором уже последовательно излагаются чувственное восприятие, умозаключение-для-себя и умозаключение-для-других (силлогизм). «Самбандхапарикша» («Исследование отношений») — обоснование нереальности любых реляций. «Ваданьяя» («Правила диспутов») — применение новой логической теории к «практической диалектике», в которой подвергается критике теория аргументации найяиков. «Праманви-нишчая» («Определение источников знания») — тщательно отделанный трактат (в стихах и прозе), посвященный тем же предметам, что и «Ньяябинду», в определенном смысле финальная версия эпистемологии и логики Д. «Сантанантарасиддхи» («Обоснование чужой одушевленности») соответствует по содержанию своему названию; проблема обсуждается в виде полемики виджнянавадина (коего и представляет автор) с буддийским реалистом-сарвастивадином, который отрицает принятие чужой одушевленности у буддийского идеалиста.
Д. в большей мере, чем Дигнага, выходил за границы собственно логико-эпистемологических задач. Реальным источником знания и гарантом истинного познания и основанной на нем практики является сам Будда, о котором, в свою очередь, свидетельствуют «обычные» источники знания. Дигнаговская реформа логики получает у него онтологическое обоснование: он исследует не только формальную связь понятий в умозаключении, но и ее «материальную» референтность — средний термин как причина («здесь огонь, потому что здесь дым»), как «собственная природа» («это дерево, потому что оно шимшапа») и как невосприятие («тут нет кувшина, потому что он тут не наблюдается»). Понятия, находящиеся в выводных отношениях, сами по себе не обладают реальностью (каковая принадлежит только дхармам), но имеют только практическую значимость. Универсалии — лишь воображаемые конструкции, не имеющие реальных референтов. Познание Атмана, на котором настаивают брахманистские школы, ведет лишь к себялюбию, а то, в свою очередь, — к желанию продления собственного существования, следовательно, увековечивает сансару. Никаких перманентных сущностей нет, и разрушение сущего является естественной характеристикой, точнее, процессом (поскольку сущее есть «поток»). Эта доведенная до логического завершения буддийская картина «мира без надежд» вполне, как кажется, объясняет тот глубокий пессимизм, коим проникнуто, по наблюдению Ф.И. Щербатского, все мироощущение Д.
Непосредственным преемником Д. был Девендра-буддхи, реальным — Дхармоттара (8—9 вв.), наиболее авторитетный его комментатор. Вторым по значимости толкователем Д. следует считать Винитадэву (8 в.). Школа Дигнаги-Д. просуществовала в Индии в целом до 11 в., в Тибете же она не прерывалась.
Обоснование чужой одушевленности с толкованием Винитадэва / Пер. с тибетского Ф.И. Щербатского. Пп, 1922.
Щербатской Ф.И. Избр. труды по буддизму. М., 1988; Щербатской Ф.И. Теория познания и логика по учению позднейших буддистов. СПб., 1995. Ч. 1—2; Lata Bapat. Buddhist Logic: A Fresh Study of Dharmakirti's Philosophy. Delhi, 1989.
B.K. Шохин
ДХАРМЫ (санскр. dharmah, пали dhamma) — ноуменальные, множественные, динамические, атомарные (далее неразложимые) носители-субстраты тех элементов, на которые в буддийской онтологии разлагается поток сознания-существования, который в обычном опыте воспринимается в виде индивидов и вещей. Учение о Д., составляющее ядро буддийской философии, восходит к ранним стадиям формирования буддийской мысли. По одной из классификаций текстов Палийского канона, совокупность Д. делится на обусловленные действием кармических сил и не обусловленные им; первые обладают признаками возникновения, уничтожения и инобытия (Ангуттара-никая 1.152), тогда как вторые определяются как нирвана (Самъютта-никая IV.359). В канонических палийских текстах обнаруживаются и три классические классификации Д. на скандхи (кхандха), аятаны и дхату, которые разрабатывались позднейшими абхидхармиста-ми (Дигха-никая 11.301—303, Самъютта-никая 11.140, III.59—61). Специальное внимание калькуляциями Д. (которые, возможно, генетически связаны с перечнями начал опыта в санкхье) уделяли сарвастивадины. Абхидхармические тексты насчитывают в среднем 75 Д., различая их как «обусловленные» (основная классификация: подвиды пяти скандх — «групп») и «необусловленные» и характеризуя как неопределимые «носители собственной сущности». Концепция Д. опирается на три основоположения буддизма (всеобщность страдания, изменчивость всего сущего и отсутствие Я) и обеспечивает, в свою очередь, теоретический фундамент всей буддийской сотериологии. В школе мадхьямики Нагарджуны учение о Д. существенно переосмысляется — их взаимокоррелятивность рассматривается как отсутствие у них собственной природы, их пустотность (шуньята).
ДЬЮИ (Dewey) Джон (1859—1952) — амер. философ, основоположник инструменталистской версии прагматизма. Им написано более 30 книг, охватывающих психологию, эпистемологию, этику, логику, эстетику, социальную философию, образование. Учился в унтах Вермонта и Джонса Хопкинса. Преподавал в унтах Миннесоты (1888—1889), в Мичиганском (1902— 1904), Чикагском, с 1904 в Колумбийском ун-те, в 1929 отошел от преподавательской работы. Придерживаясь активистского взгляда на философию, Д. стремился воплотить свои идеи на практике: он основал «The Journal of Philosophy» (1904), организовал Американскую ассоциацию университетских профессоров, боролся за внедрение в жизнь идей прогрессивного образования. Выступал с лекциями в Китае, Японии, Мексике, в 1929 посетил СССР, опубликовал «Впечатления о Советской России и революционном мире» (Impressions of Soviet Russia and the Revolitionary World. New York, 1929). Участвовал в общественном суде, снявшем с Л. Троцкого обвинения Москвы в шпионаже (Мексика, 1937).
Свой творческий путь Д. начал в кон. 19 в., занявшись психологией и педагогикой. Считая тогдашнюю психологию опытной наукой, объясняющей человека в его целостности и делающей анахроничными дуалистические объяснения философов, защищал идею «философии как психологии». В отличие от У. Джеймса Д. в большей мере испытал влияние гегелевской историцистской философии, считая возможным подправить ее трансцендентализм эволюционным натурализмом Ч. Дарвина и эмпиризмом здравого смысла.
В кн. «Реконструкция в философии» (Reconstruction in Philosophy. Boston, 1920) развивал идею адаптации философии к изменяющемуся социокультурному контексту. Применив к истории мысли социогенетический подход, Д. отверг интеллектуалистский взгляд, согласно которому философия представляет собой теоретическую рефлексию по поводу теоретических проблем, и сделал вывод, что в псевдотеоретической форме метафизические системы служили для консервации исторически изживших себя культурных установок. Веря в возможность превращения философии в инструмент повышения разумности людей, Д. советовал отказаться от теоретизма и онтологизма и заняться ценностными проблемами человека, этикой, социальной теорией. Философия, по Д., является разновидностью морального учения, совпадает с образованием, является Просвещением с большой буквы.
Предельным основанием эпистемологических и социально-этических конструкций философии Д. является понятие «опыт». В кн. «Опыт и природа» (Experience and Nature. Chicago, 1925) Д. дистанцируется от всех концепций, противопоставлявших опыт и природу и порождавших дуализм духовного и телесного, субъекта и объекта — как от гегелевского трансцендентализма, так и всех вариантов эмпиризма. Свою позицию он называет «эмпирическим натурализмом», подчеркивая намерение показать включенность природы в опыт, а опыта в природу. Опыт, по Д., — это весь жизненный мир человека в его органической целостности, многочисленных связях и взаимодействиях, в которые вовлечен человек. Опыт охватывает и созданное эволюцией природы, задающее диспозиции поведения на бессознательном уровне, и наследие истории и культуры, и индивидуальный вклад человека. Между природными, ментальными и социокультурными аспектами опыта имеют место непрерывность, взаимопереход, длительность. Опыт творится в «поле взаимодействующих событий», выступая одновременно материалом для рефлексии, методом исследования и рефлексии как таковой. Придерживаясь холистического и организмического понимания опыта, Д. отверг элементаристские и формальные методы и предложил другие — контекстуальный, инструментальный, функциональный, прагматический.
Кн. «Поиск достоверности» (The Quest for Certainty. New York, 1929) посвящена критике гносеологической интенции философии, направленной на отыскание конечного и достоверного фундамента истинного знания и пассивно-отражательного представления о процессе познания. Вместо понятия «отражение» Д. предложил понятие «исследование» (inquiry) или работу по превращению неопределенной, проблемной ситуации в целостную, контролируемую, поддающуюся разрешению. Этапами исследования являются: формулировка проблемы, предложения, выбор ведущей гипотезы, апробация гипотезы непосредственным или воображаемым действием. Его результат — «удовлетворительное соглашение» субъектов.
Свою философию Д. часто называл инструментализмом, рассматривая понятия, научные законы, логические приемы как орудия для исследования. В процессе их использования происходит естественный отбор наиболее практичных. Практичный, или «прагматичный», по Д., следует понимать как соотнесение всех приемов и рефлексивных соображений со следствиями для определения их смысла и проверки. Последствия могут быть любыми — эстетическими, моральными, политическими (Essays in Experimental Logic. Chicago, 1916). По Д., мы должны полагаться на результаты науки в освоении мира и стремиться применять ее методы в философии. Вместе с тем он полагал, что научное знание более адекватно проявляется в инженерном деле, медицине, социальных дисциплинах и т.п., имеющих прикладной эффект, нежели в «чистой» математике или физике.
Д. вошел в историю мысли 20 в. не только как философ, но и как теоретик и деятель образования. Его работы «Школы будущего» (Schools of Tomorrow. New York, 1915), «Демократия и образование» (Democracy and Education. New York, 1916), «Прогрессивное образование и наука образования» (Progressive Education and Science of Education. Washington, 1928), «Опыт и образование» (Experience and Education. New York, 1938), «Образование сегодня» (Education Today. New York, 1940) оказали огромное воздействие на мировую педагогическую мысль. (На рус. языке: Школа и общество. М., 1907; Психология и педагогика мышления. М., 1915; Школы будущего. М., 1918; Введение в философию воспитания. М., 1921; Школа и ребенок. М., 1922.) Он развивал теорию прогрессивного образования и выдвинул ряд новых для его времени идей: обучение как исследование и как выработка навыков самостоятельного мышления, переобучение всех возрастных категорий и др. Д. верил — и в этом состоял существенный момент его социального кредо, — что образование — важнейший инструмент в реализации права на равенство возможностей и орудие совершенствования общества.
Социальная философия Д. проникнута мелиориз-мом и оптимистическим убеждением в приложимости к общественным делам метода «кооперативной интеллектуальности». Общество, по Д., — органическая целостность, состоящая из множества ин-тов, в своем функционировании порождающих дисбалансы. Последние должны решаться, как в инженерном деле, реформистски. Для их предупреждения общество нуждается в планировании в соответствии с научной теорией, демократическим и моральным идеалами (Liberalism and Sosial Action. New York, 1935). Д. именуют в США «философом № 1». Его идеи пустили мощные корни в общественном сознании этой страны, и они дают о себе знать в филос. натурализме, в аналитической философии, феминизме, постмодернизме (Р. Рорти) и др.
How We Think. Boston, 1910; Essays in Experimental Logic. Chicago, 1916; Human Nature and Conduct: An Introduction to Social Psychology. New York, 1922; Individualism, Old and New. New York, 1930; Philosophy and Civilization. New York, 1931; A Common Faith. New Haven, 1934; Art as Experience. New York, 1934; Logic: the Theory of Inquiry. New York, 1938; Freedom and Culture. New York, 1939; Theory of Valuation. Chicago, 1939; Problems of Men. New York, 1946.
Schilpp P.A. (ed.) The Philosophy of John Dewey. Evanston, 1939; White M. The Origin of Dewey's Instrumentalism. New York, 1943; Hook S. John Dewey: Philosopher of Science and Freedom. New York, 1950; Edman I. (ed.) John Dewey, His Contribution to the American Tradition. Indianapolis, 1955; Bernstein R. John Dewey. New York, 1966; Mac Demon J. The Philosophy of John Dewey. Chicago, 1981.
H.C. Юлина
ДЭВИДСОН (Davidson) Дональд (р. 1917) — амер. аналитический философ. Проф. Принстонского (1967— 1970), Рокфеллеровского (1970—1976), Чикагского (1976—1981) и Калифорнийского (с 1981) ун-тов. Исследовательские интересы Д. охватывают широкий круг проблем в семантике, теории действия, философии сознания, онтологии и эпистемологии. В своем объяснении человеческих действий Д. стремится совместить их интенциональность (лат. intentio — стремление) и включенность в причинно-следственные отношения. Этой цели служит разрабатываемая им онтология событий. Будучи физическими событиями, человеческие действия каузально связаны с ментальными событиями (намерениями, желаниями и т.п.), однако эти связи не подчинены строгим законам, и каузальное объяснение любого конкретного действия человека строится с учетом рациональности и когерентности (лат. cohaerens — находящийся в связи) всей системы его верований, желаний и т.п. Эту свою позицию Д. определяет как «аномальный монизм». Образуя часть природы, подверженную каузальным взаимодействиям, ментальные события вместе с тем тождественны событиям в мозге, однако, согласно Д., это тождество имеет место не между соответствующими типами событий, а между индивидуальными событиями в силу совпадения их причин и следствий. Важную роль в исследованиях Д. играет выдвинутая им программа создания формальной теории значения для естественных языков на базе экстенсиональной логики. Центральная задача этой теории — показать, как приписываются значения предложениям языка. Разделяя идею Г. Фреге о том, что понимать предложение — значит знать условия его истинности, и, отталкиваясь от определения истины А. Тарского как критерия адекватности при приписывании значений, Д. связывает построение семантической теории с анализом логической формы предложений, который позволит определить условия истинности для каждого предложения в терминах истинностного значения его частей. Определенным шагом в реализации этой программы стал осуществленный Д. анализ логической формы высказываний о действиях, предложений с индексальными выражениями, предложений, содержащих пропозициональные установки. По замыслу, теория значения в конечном счете призвана объяснить, как происходит понимание языка в процессе коммуникации. Понятие коммуникации играет важную роль в антиэмпиристской эпистемологии Д., для которого основой познания является не чувственное восприятие, а интерсубъективность и интерпретация. Реальность не конструируется из чувственных восприятий в соответствии с концептуальными схемами языка, а, напротив, язык, мышление и мир составляют неразрывные части единой интерсубъективной структуры, и до включения в эту структуру как таковые не существуют. Кроме того, Д. предложил оригинальную концепцию метафоры, согласно которой значение метафорических слов и словосочетаний следует понимать буквально, а употребление их является специфическим.
Общение и конвенциональность // Логика. Сознание. Язык. М., 1990; Материальное сознание // Аналитическая философия. М., 1993; Reasons and Causes. Oxford, 1963; Essays on Actions and Events. Oxford, 1980; Inquiries into Truth and Interpretation. Oxford, 1984; Structure and Content of Truth. Oxford, 1990.
Пpиcт С. Теории сознания. М., 2000; Passmore J. Recent Philosophers. London, 1985.
ДЮФРЕНН (Dufrenne) Мишель (1910-1995)- фр. философ, эстетик, представитель феноменологии. В 1950— 1960-е гг. разрабатывает проблемы эстетики. Его двухтомная «Феноменология эстетического опыта» (1953) стала классической работой в этой области. В своих исследованиях опирается прежде всего на Э. Гуссерля и И. Канта. У первого Д. заимствует концепцию восприятия, которое «открывает нам мир в его истине». В учении Канта его привлекает понятие априорного. Кантовские априори чувственности и рассудка, благодаря которым объект может быть данным или мыслимым, Д. дополняет аффективными априори, благодаря которым объект становится чувствуемым. Именно аффективное априори делает возможным эстетический опыт, позволяя конституировать как объект, так и субъект этого опыта.
Д. наделяет эстетический опыт безграничными возможностями: он образует основу познавательного отношения, предшествует нравственному опыту и несет в себе его содержание, выражает смысл человеческой свободы, примиряет человека с самим собой, снимает все конфликты и противоречия с окружающим миром, устанавливает настоящую гармонию с миром. Высшей формой эстетического опыта выступает искусство, под которым Д. имеет в виду искусство модернизма и авангарда. Назначение искусства состоит не только в том, чтобы доставлять радость и наслаждение, но и выражать и передавать «голос Природы», обращенной к человеку и ждущей от него взаимности И ответа. Искусство обеспечивает человеку непосредственный доступ к самой Природе, возвращает в состояние изначальной близости с ней, в состояние спонтанной невинности, пробуждает в нем «фундаментальное чувство мира», которое не может передать никакой понятийный аппарат.
В 1970—1980-е гг. Д. проявляет повышенный интерес к проблеме отношений между искусством и политикой, отводя и здесь искусству определяющую роль. Он считает, что революция в искусстве должна опережать политическую революцию, быть импульсом и детонатором последней, сливаться с ней и превращать ее в игру и праздник. Д. предлагает оригинальную формулу: «Вместо политизации искусства надо эстетизировать политику».
Искусство на Западе // Курьер ЮНЕСКО. 1973. № 3; Искусство и политика // Вопросы литературы. 1974. № 4; La notion d'apriori. Paris, 1959; Phenomenologie de Pexperience esthetique. Paris, 1967. T. 1—2; Esthetique et philosophie. Paris, 1967—1981. T. 1—3; Le poetique. Paris, 1973; Art et politique. Paris, 1974.
Долгов К.М. Эстетика М. Дюфренна // Вопросы философии. 1972. № 4; Силичев Д.А. Феноменологические теории в эстетике 50—70-х годов // История эстетической мысли. М., 1990. Т. 5.
ДЮЭМ, Дюгем (Duhem) Пьер (1861 — 1916) — фр. физик-теоретик, философ и историк науки. Проф. физики в ун-тах Лилля, Ренна, Бордо. Автор работ в области термодинамики, гидродинамики, теории упругости. Одним из первых осознал важную роль истории науки для эпистемологии. Предметом филос. анализа Д. является физическая теория, рассматриваемая в свете двух исторических традиций: линии Декарта — Лапласа (теория как объяснение) и линии Паскаля — Ампера (теория как описание). По мнению Д., физическая теория не есть гипотетическое объяснение экспериментальных законов на основе скрытой от наблюдения реальности. Подобные объяснения составляют сферу метафизики, от которой наука должна освобождаться по мере своего развития. Основная цель теории состоит в описании — логической систематизации и классификации большого числа экспериментальных законов. Однако вопреки своей инструментальной установке, Д. признает, что целью физической теории является также постепенное превращение ее в естественную классификацию, отражающую действительный порядок вещей, недоступный нашему восприятию. Д. отвергает традиционное толкование описания как индуктивного обобщения наблюдаемых явлений и резко критикует индуктивистскую историографию. Согласно Д., опытные данные не имеют самодовлеющего характера и всегда рассматриваются сквозь призму теоретических понятий, превращающих экспериментальные данные в символические конструкции, не сводимые к индуктивным обобщениям. Кроме того, всякий экспериментально установленный закон не является точным, но только приблизительным, а потому он поддается преобразованию в символический закон самыми разнообразными способами. Т.о., физик волен избрать наиболее плодотворную гипотезу, независимо от опыта (инструментализм).
Эти методологические принципы Д. положил в основу своей историографической критики т.н. индуктивного метода И. Ньютона и А. Ампера. Ныне критика индуктивизма расценивается как одно из его бесспорных достижений в области методологии и историографии науки. Д. сумел убедительно показать, что закон всемирного тяготения, к которому обычно апеллировали индуктивисты, не является индуктивным обобщением законов, эмпирически установленных И. Кеплером, и даже находится в противоречии с ними. Аналогично обстояло дело и с Ампером — одним из наиболее рьяных проводников ньютоновской индуктивистской идеологии в области электродинамики. Д. показал, что «математическая теория электродинамических явлений вовсе не следует методу, предначертанному Ампером, что она вовсе не выведена исключительно из данных опыта».
Современные исследователи отмечают противоречивость позиции Д. в этом вопросе, вытекающую из непоследовательности его концепции в целом. Д. многочисленными примерами доказывает, что выбор и определение понятий, благодаря которым могут быть поняты физические феномены, зависят от теорий и что эволюция теории приводит к соответствующим изменениям понятий. В то время он стремился внушить читателю, что задача теории состоит в описании, т.е. классификации экспериментальных законов, откуда делается вывод, что прогресс физики состоит в том, что ее описательная часть почти целиком входит в новую теорию, между тем как объяснительная часть отпадает, уступая место новому объяснению.
Влияние Д. на современную философию науки оказалось двойственным. С одной стороны, Д. принял эстафету господствующей в то время позитивистской философии науки и развил это направление, предвосхитив ряд важнейших постулатов логического эмпиризма. С др. стороны, он подготовил почву для постпозитивизма, который взял на вооружение целый ряд фундаментальных идей Д., касающихся теоретической нагруженности фактов, зависимости научных законов от теоретической системы в целом и т.д. Внутренняя противоречивость дюгемовской концепции нашла свое внешнее выражение в существовании этих противоположных направлений в зап. философии науки. Важным вкладом Д. в эпистемологию является новый подход к отношению между философией науки и историей науки: начиная с Д. история науки становится интегральной частью философии науки.
Les origines de la statuque. Paris, 1905—1906. Vol. 1—2; Etudes sur Leonardo de Vinci. Paris, 1906—1913. Vol. 1—3; Essai sur la notion de theorie physique de Platon a Galilee. Paris, 1908; Le systeme du monde. Paris, 1913-1959. Vol. 1-10.
B.C. Черняк
ДЮЭМА (Дюгема) — КУАЙНА ТЕЗИС — тезис о невозможности сепаратной экспериментальной проверки гипотез, являющихся элементом сложноорганизованной теоретической системы. Первоначальный (слабый) вариант этого тезиса был сформулирован Л. Дюэмом: «Физик никогда не может подвергнуть контролю опыта одну какую-нибудь гипотезу в отдельности, а всегда только целую группу гипотез. Когда же опыт его оказывается в противоречии с предсказаниями, то он может отсюда сделать лишь один вывод, а именно, что, по меньшей мере, одна из этих гипотез неприемлема и должна быть видоизменена, но он отсюда не может еще заключить, какая именно гипотеза неверна». Из этой формулировки тезиса, в частности, следовало, что в силу системного характера организации фундаментальных теорий в принципе невозможен «решающий эксперимент», который позволял бы однозначно их подтвердить или опровергнуть. У. Куайн выдвинул более сильное утверждение относительно возможности в любом случае спасти к.-л. компонент теоретической системы перед лицом возникших экспериментальных трудностей: «Любое утверждение может рассматриваться как истинное, несмотря ни на что, если мы сделаем достаточно решительные корректировки в каком-то ином фрагменте системы». Эти два варианта Д.—К.т. явно не эквивалентны и фактически предполагают различные подходы. Из формулировки Дюэма следует лишь, что поиск ответственной за отрицательный результат эксперимента гипотезы в составе некоторой теоретической системы — дело полностью безнадежное, поскольку, с одной стороны, логически это никак не гарантировано, а с другой — любая такая гипотеза не поддается сепаратной эмпирической проверке. Такой вывод не означает, что при любых условиях можно избежать отказа от теоретической системы путем изменения к.-л. ее фрагмента. К тому же он явно противоречил бы общей методологической позиции Дюэма, недвусмысленно допускавшей отказ от фундаментальных научных теорий. Характерно, что формулировка Куайна оставляет открытым вопрос о возможности сепаратной проверки гипотез, поскольку в ней акцентируется внимание лишь на том, как избежать опровержения к.-л. элемента теоретической системы. Не исключено, что утверждение Куайна вообще не имеет прямого отношения к гипотезам, т.к. оно было высказано им в связи с критикой логического эмпиризма по вопросу о разграничении между аналитическими и синтетическими суждениями, для чего достаточно лишь тривиальной справедливости его тезиса. Но в этом случае едва ли могут возникнуть к.-л. принципиальные возражения, т.к. заранее допускалась бы возможность изменения семантических правил языка научной теории без каких-то ограничений. Однако именно это допущение оказывается неприемлемым, поскольку семантические правила научных теорий всегда формулируются с учетом стабильных отношений неязыковых объектов, и их возможное изменение имеет определенные границы. Попытки спасти теорию не могут, напр., привести к полному разрушению ее центральных гипотез или постулатов. Но даже если не накладывать никаких ограничений на добавление вспомогательных гипотез относительно референтов научной теории или экспериментальной установки, то в конце концов ученые все же будут вынуждены обратить свое внимание на ее исходные фундаментальные допущения под влиянием внешнего фактора — все увеличивающегося числа успешных предсказаний конкурирующей теории.
Т.о., из сформулированного Куайном сильного варианта тезиса следует нефальсифицируемость фундаментальных научных теорий. Этот вывод в целом совпадает с соответствующим выводом конвенционалистов, несмотря на различия в подходах. Действительно, как и Куайн, сторонники конвенционализма утверждали, что для каждой гипотезы Я, относящейся к некоторой области знания, и любых эмпирических данных наблюдения О всегда имеется некоторое множество вспомогательных предположений А, которое позволило бы получить данные О в качестве дедуктивного следствия из конъюнкции Я и А. Но в этом случае задача согласования любой фундаментальной научной теории с возможными отрицательными результатами экспериментов также оказывается чисто лингвистической проблемой. В то же время, если исходить из чисто логических соображений, то нельзя не признать, что при наличии семантической стабильности языка теории нет никаких логических гарантий, что существует требуемое множество А вспомогательных предположений, причем такое, что «Если Я и А, то О». Недоказуем по этим же соображениям также и прямо противоположный тезис, отрицающий к.-л. возможность существования соответствующего множества А.
Дюгем П. Физическая теория, ее цель и строение. СПб., 1910; Quine W. From a Logical Point of View. Cambridge (Mass.), 1961.
ЕВРАЗИЙСТВО — социально-философское учение, идейно-политическое движение рус. зарубежья, наиболее активно проявившее себя в 1920-е и 1930-е гг. Начало Е. связано с выходом в свет основополагающей работы Н.С. Трубецкого «Европа и человечество» (София, 1920), которую можно назвать своеобразным катехизисом евразийского учения. Выход через год коллективного труда «Исход к Востоку» (София, 1921) закрепил духовное объединение сторонников Е. За несколько лет увидели свет коллективные монографии «На путях» (Берлин, 1922), «Россия и латинство» (Берлин, 1923), четыре «Евразийских временника» (Берлин, 1923, 1925; Париж, 1927; Прага, 1929), 12 выпусков «Евразийской хроники»; издавались жур. «Версты», еженедельная газ. «Евразия» (1928—1929).
Евразийское учение представляет собой в наиболее полном объеме разработанный вариант рус. идеи, охватывающий самые разнообразные научные, религиозные, филос. концепции, в центре которых — идея России как самобытной цивилизации.
К кон. 1920-х гг. в евразийском движении намечаются разногласия, которые привели к теоретической полемике и организационному расколу движения. Основанием, по которому евразийцы разделились на умеренных и радикальных, явилось их отношение к политическому режиму в СССР. Евразийское движение просуществовало практически до начала Второй мировой войны. В тот период эмиграция раскололась на «оборонцев» и «пораженцев». Первые считали, что независимо от существующего в СССР политического режима в случае возникновения войны надо защищать страну. «Пораженцы» выступали с противоположных позиций, считая, что победа Германии будет означать падение большевистского режима в СССР, настаивали на необходимости ее поддержки. Евразийцы в этой полемике безоговорочно занимали позицию оборончества.
Главной задачей филос. исканий евразийцев было создание идеологии России, где были бы соединены наука, религия, философия. Поэтому в теоретических разработках евразийцев важное место занимают понятия евразийского мироощущения и евразийского умонастроения.
Ближайшим идейно-политическим источником евразийского учения являются учения славянофильства и, особенно, К.Н. Леонтьева. У ранних славянофилов евразийцы восприняли прежде всего идею соборности как «единства во множестве». Соборность — высший принцип существования личности, социальной группы, класса, гос-ва, этноса. Высшей в иерархии соборности является соборность православной церкви. Очень близка евразийцам идея Н.Я. Данилевского о культурно-исторических типах. Разделяют евразийцы и его взгляды по проблеме противостояния России и Запада. Они резко критикуют попытки европейской цивилизации абсолютизировать свои ценности, выдать свою культуру за общечеловеческую. Считая славянофилов своими предшественниками, евразийцы вместе с тем по ряду теоретических позиций резко критикуют их. Они не приемлют идеи приоритетной роли славянства в рус. государственности, считают утопическими идеи панславизма. В этом вопросе позиции Е. гораздо ближе к византизму Леонтьева.
Истоки революции 1917 евразийцы видят не в «заговоре кучки смутьянов, доставленных в запломбированных вагонах в Россию», а в процессе европеизации России, начатом Петром I и продолженном его бездарными преемниками. Европеизация привела к резкому социальному расслоению и абсолютному отрыву «правящего отбора» от широких народных масс, что сделало революцию — смену «правящего отбора» — неизбежной. Революцию надо принять как завершение эпохи европеизации России, принять как факт и думать о дальнейшей судьбе России. Подобные выводы евразийцев вызывали резкие возражения сторонников самых разных политических взглядов — от монархистов до либералов.
В своем проекте будущего государственного устройства России евразийцы предусматривали однопартийную систему (многопартийность — следствие европейской цивилизации — не подходит к российским, евразийским условиям), федеративное гос-во под управлением ведущего «отбора», выдвигаемого непосредственно народом. В экономике предполагалось обеспечить гармоничное сочетание коллективной и частной собственности на основе «общего дела». В духовной жизни главная роль отводилась идеологии православия.
Россия между Европой и Азией: евразийский соблазн. М., 1993; Трубецкой Н.С. История, язык, культура. М., 1995; Вернадский Г.В. История России. Монголы и Русь. Тверь; Москва. М., 1997; Кожинов В. Судьба России: вчера, сегодня, завтра. М., 1997; Он же. История Руси: современный взгляд. М., 1997; Русский узел евразийства. М., 1997; Савицкий П. Континент Евразия. М., 1997; Алексеев Н. Русский народ и государство. М., 1998; Титаренко М.Л. Россия лицом к Азии. М., 1998.
ЕДИНОЕ (греч. hen) — центральная категория философии неоплатонизма, обозначающая начало всякого множества, всякого бытия и ума (нуса), предшествующее им и превосходящее их. Будучи в конечном счете причиной всякой вещи, Е. не есть та или иная вещь, хотя именно благодаря Е. всякая вещь есть то, что она есть, а не иное (ср. определение Е. у Николая Кузанского как «не-иного»). Концепция Е. формируется в платонизме в процессе онтологического (теологического) толкования платоновского «Парменида». Сверхбытийное понимание Е. наметилось, возможно, уже в неопифагореизме, однако еще в среднем платонизме Е. — атрибут «первого бога», который есть одновременно бытие и ум. Впервые отчетливую концепцию Е. дал Плотин, который, исходя из «Парменида», провел различие между стоящим во главе иерархии универсума «единым как таковым», «единым-многим», или умом, и «единым и многим», или душой. «Многое и единое» и «многое как таковое» Плотин понимал соответственно как овеществленный эйдос и как тела, а Прокл — как тела и как материю. С развитием неоплатонизма все более подчеркивается пропасть между Е. и сферой ума и бытия, непостижимость Е. умом. Душа, сосредоточившись на Е. в «умной молитве», обретает его в сверхумном экстазе, но не выдерживает и вновь оказывается в пределах умопостигаемого или даже чувственного космоса, причем не может рассказать о виденном. Восходящее к «Пармениду» апофатическое учение о Е. определило всю неоплатоническую традицию. Однако в неоплатонизме имеется и катафатическое учение о «едином-благе», проводившееся с помощью принципа аналогии (Е. так же соотносится с умопостигаемым бытием, как солнце с чувственным бытием) на основе ряда платоновских текстов. В христианской теологии устанавливается соответствие между Е. и первым лицом Троицы (Отцом как безначальным первоначалом). Неоплатоническое учение о Е. оказало сильное влияние на Псевдо-Дионисия Ареопагита и всю традицию средневековой апофатической теологии.
Dodds E.R. The «Parmenides» of Plato and the origin of the Neoplatonic «One» // Classical Quarterly. 1928. Vol. 22; Rist J.M. The Neoplatonic «One» and Plato's «Parmenides» // Transactions and Proceedings of the American Philological Association. 1962. Vol. 93.
ЕРЕСИ (греч. hairesis — особое вероучение). В антич. времена «еретиками» называли людей, которые свободно, руководствуясь собственным разумом, интерпретировали христианское учение. Раннее христианство было представлено множеством группировок, резко полемизирующих между собой по поводу наступления «царства Божиего» на земле, организации христианских общин, отношения к ветхозаветной традиции, к верующим, «отпавшим» от церкви и т.д. После провозглашения христианства официальной религией Римской империи (4 в.) церковь проявляет все большую враждебность к любым отступлениям от ортодоксального вероучения. Для их обозначения и используется термин «Е.», которому придается обличительный смысл: Е. подлежат осуждению, репрессиям и искоренению. Так, уже первый Никейский собор (325) осудил арианство как «безбожную ересь», а в 527 издается указ против «еретиков», среди которых также фигурируют иудеи и язычники. Преследования инакомыслящих особенно ужесточаются после разделения христианской церкви на зап. и вост. (11 в.), когда в число еретиков включаются все новые религиозные движения и сообщества: катары, вальденсы, спиритуалы, беггарды, гуситы и т.д. В 13 в. для борьбы с ними создается специальный карательный орган — инквизиция.
Образование Е. — характерная черта развития религий; этому способствовали противоречия социальных групп и классов, по-разному воспринимающих и интерпретирующих религиозные догматы. Отсюда неисчислимое множество Е., известных истории, и понять суть каждой из них можно лишь в результате конкретно-исторического подхода.
В России Е. появляются в кон. 13 — нач. 14 в. Их социальную основу составили рост городов, развитие ремесел и торгово-денежных отношений, все большая централизация и сращивание государственных и церковных структур. Е. возникают как народные движения, имеющие четкую антиклерикальную направленность. Ясное представление об этом дает анонимное «Слово о лживых учителях» (13 — нач. 14 в.). «Лживые учителя» — это духовенство, которое обличается в корыстолюбии, тунеядстве, прислужничестве властям, в искажении «слова Божия». Первой массовой Е. в России были стригольники, появившиеся в Пскове и Новгороде в сер. 14 в. Выражая интересы городского народного люда, они открыто выступали против корыстолюбия и невежества духовенства, отрицали ряд церковных таинств, требовали права религиозной проповеди для рядового клира и мирян, а некоторые из них отвергали и церковное учение о воскресении мертвых. В 1375 руководители новгородских стригольников были преданы анафеме и казнены, но отдельные группы просуществовали до 15 в.
Постепенно рационалистическая критика православной церкви становится все более решительной и глубокой. Новгородский епископ Федор Добрый (нач. 14 в.) утверждает, что земной рай погиб и рай как таковой следует понимать лишь духовно. В кон. 14 в. церковный Собор осудил епископа Ефимия Висленя (Тверь) за непризнание «святой апостольской церкви». Наряду с критикой антидемократизма церковного устройства активизируются нападки на ключевой догмат христианства — учение о Троице. В 1380-х гг. в Ростове Великом с антитринитаристскими и иконоборческими проповедями выступает еретик Маркиан, под влиянием которого вспыхивают т.н. псковские споры об аллилуйя. Вскоре антитринитаристские движения (церковные авторы обличают их как «жидовствующих») охватывают Тверь, Псков, Новгород, Москву. Они стали провозвестниками не только критики церковной иерархии и идеалов аскетизма, но и выработки ценностей гуманизма и человеколюбия, равенства народов и вер. Эти идеи получили дальнейшее развитие (16 в.) в Е. Матвея Башкина и Феодосия Косого. Баш-кин отвергает догмат Троицы, объявляет Христа простым человеком, а иконы, изображающие Христа, Богородицу и святых — «идолами». Он осуждает претензии церкви на политическую власть, требует неукоснительного воплощения в обществе принципа евангельской любви, отвергает холопство и кабальную зависимость как несовместимые с учением апостолов. В 1553 Собор объявил Башкина еретиком, и он был заточен в монастырь. Демократические реформационные идеи нашли яркое воплощение во взглядах Феодосия Косого, настаивавшего на социальном и национальном равенстве всех людей. Ответом на растущее влияние критиков ортодоксального православия стало появление иосифлян (16 в.) — церковно-политического течения, направленного против «противоправительственных» реформационных движений. В 17 в. «еретическая» форма антифеодальной, антиклерикальной борьбы сменяется «сектантской».
Казакова Н.А., Лурье И. Антифеодальные еретические движения на Руси XIV — начала XVI века. М.; Л., 1955; Клибанов А. И. Реформационные движения в России в XIV — первой половине XVI в. М., 1960; Мильков В.В. Древнерусские апокрифы. СПб., 1999.
Л.Н. Митрохин
ЕРЕСЬ И ОРТОДОКСИЯ (от греч. hairesis — особое вероучение, orthodoxia — следование учению) — противоположные категории, входящие в универсальную шкалу оценок систем убеждений: абсолютное заблуждение — ересь (Е.) — обычное мнение — ортодоксия (О.) — абсолютное знание. Эта шкала является теоретическим коррелятом шкалы социальных оценок, противопоставляющей грех и праведность: преступление — грех — обычное поведение — праведность — подвиг. Е. — система идей, решительно расходящаяся с господствующими в данном обществе или в данной среде представлениями о мире, обществе или человеке, но не являющаяся вместе с тем полным заблуждением, не имеющим ничего общего с обычными мнениями. О. — особо ревностное следование основам общепринятого учения или мировоззрения, не представляющее собой, однако, совершенного знания. Е. есть грех, и как таковая она требует публичного порицания; О., являющаяся праведностью, предполагает публичную похвалу. Противопоставление Е. и О. утвердилось в Средние века и до сих пор несет на себе религиозный оттенок, поскольку под Е. и сейчас иногда понимается вероучение, отклоняющееся от догматов господствующей религии, а под О. — неуклонное следование таким догматам. При более общем понимании Е. и О. еретическими являлись, напр., учение христианства в эпоху Др. Рима, гелиоцентризм Н. Коперника и учение Дж. Бруно в эпоху раннего Возрождения, развивавшаяся В. И. Лениным версия марксизма в нач. 20 в., волновая теория света в эпоху почти безраздельного господства корпускулярной его теории, и т.п. В случае не только религиозных, но и любых иных, достаточно влиятельных и авторитарно организованных доктрин, можно говорить о Е. и О. и, соответственно, о порицании еретиков и поощрении ортодоксов.
В Средние века существовала поговорка «С еретиками не спорят, их сжигают». Первая ее часть, говорящая о невозможности или, скорее, о нереальности спора с еретиками, в основе своей верна. Всякий спор предполагает определенную общность исходных позиций сторон, обеспечивающую начальное взаимопонимание спорящих. Те, кто совершенно не понимают друг друга, не способны спорить, точно так же как они не способны прийти к согласию. Еретиком является тот, кто отвергает некоторые основополагающие принципы, отказывается принять единый для данной среды базис, лежащий в основе форм ее жизни и коммуникации. С таким человеком спор действительно нереален. Трудно, напр., дискутировать о деталях второго пришествия Христа с теми, кто верит в Будду; того, кто не верит во внеземные цивилизации, вряд ли удастся увлечь спором о внешнем облике инопланетян.
Л. Витгенштейн приводит пример племени, уверенного в том, что его вождь своими ритуальными танцами способен вызвать дождь. Если их убеждения так же согласованны, как и наши, мы никак не можем оспорить их, опираясь на наши представления и нашу практику. Общий вывод Витгенштейна скептичен: обратить инакомыслящего разумными доводами невозможно. Остается только крепко держаться за свои убеждения и ту практику, в рамках которой они сложились, и объявить противоречащие взгляды еретическими, безумными и т.п. На инакомыслящих можно воздействовать только твердостью собственных убеждений, убедительностью, граничащей с внушением. Если т.о. удастся все-таки повлиять на человека др. культуры, это никоим образом не будет означать, что наши убеждения по каким-то интерсубъективным основаниям предпочтительнее, чем его.
Фейерабенд П. Избр. труды по методологии науки. М., 1986; Витгенштейн Л. О достоверности // Витгенштейн Л. Философские работы. М., 1994. Ч. 1; Ивин А.А. Теория аргументации. М., 2000; Feyerabend P.K. Dialogue on Method // The Structure and Development of Science. Dordrecht, 1979.
ЕСТЕСТВЕННАЯ РЕЛИГИЯ — концепция, первоначально разработанная фр. философом Ж. Боденом в работе «Разговор семерых о возвышенных тайнах сокровенных вещей» и англ. мыслителем Г. Чербери. Религия предстает здесь практически тождественной подлинной морали, из нее почти устраняется догматика. Е.р. будто бы изначально распространялась на все человечество, и только в результате искажений разделилась на различные вероисповедания, заменившие исходную простоту сложностью церковной догматики и культа.
Сторонником Е.р. выступал Г.В. Лейбниц, разделивший религию на лежащую в границах человеческого разума и религию откровения. Сущностью Е.р. у Лейбница оказалось стремление к Богу как Высшему существу. Сначала это стремление является инстинктивным, оно составляет элемент любой религии, поэтому Е.р. — психологическая основа всякой позитивной религии. Естественная мораль и Е.р. имеют общий исток и полностью согласуются друг с другом. Человек не создает свое представление о Боге, но развивает представление, изначально заложенное в его душе, — вечную основу, общую для всех.
В дальнейшем концепция Е.р. развивалась в деизме, во фр. (Вольтер, Д. Дидро, Ж.Ж. Руссо), англ. (А. Коллинз, Дж. Тиндаль) и нем. (Г.Э. Лессинг) Просвещении.
Руссо в «Эмиле» («Исповедь веры савойского викария») описывает «истинно-естественную религию», которая должна способствовать сосуществованию людей в границах общего блага. В Е.р. есть только два догмата: существование Бога и бессмертие души. К этим заповедям религии человечества в Е.р. добавляется еще признание священности общественного договора и законов.
Лессинг, как и все сторонники Е.р., жестко противопоставляет этический и догматический аспекты религии. Цель Е.р. — «признать Бога, принимая во внимание самые достойные знания в каждом нашем действии и мысли» («О возникновении религии откровения»). Ни одна позитивная религия не может считаться истинной в полном смысле этого слова, каждая из них — выражение религии разума, разработка ее усилиями данного народа на определенной ступени культуры. В развитии религии разума проявляется Божественный план воспитания человека.
В полемике с концепцией Е.р. христианские авторы (С. Батлер, Г. Фостер и др.) защищали исключительность христианства как религии откровения, подчеркивая ограниченность и несовершенство человеческого разума.
ЕСТЕСТВЕННАЯ ТЕОЛОГИЯ — филос. богопознание, которое достигается посредством человеческого разума, без привлечения откровения. К области Е.т. относят доказательства бытия Бога (традиционно: онтологическое, космологическое и телеологическое), исследование божественной природы, отношений между Богом, миром и человеком.
Уже в эпоху раннего (2 в.) христианства апологеты задавались вопросом, существует ли Бог. Этот вопрос предполагает уяснение того, что есть Бог, и такое понимание реальности, которое позволяет разуму дать ответы на этот вопрос. В классической форме Е.т. разрабатывается в схоластике, где она противопоставляется теологии откровения. Обоснование этого различия в средневековой мысли базировалось на фрагменте Послания ап. Павла к Римлянам (1,18), в соответствии с которым человек способен достичь религиозной истины, применяя естественные возможности дискурсивной мысли. Если происхождение и назначение человека определяется его отношением к Абсолюту, человек должен иметь знание об этом Абсолюте. Вопросы о бытии и о Боге обретают смысл в человеческом вопросе о самом себе, в человеческой открытости бытию как таковому. Человек может обладать знанием об Абсолюте, познавая собственную природу и мир. Объектом Е.т. становится Бог, поскольку он познаваем через свои творения, человеческую душу в ее свободе и бессмертии и через естественный закон.
В большинстве построений Е.т. Бог рассматривается как «само бытие» (ipsum esse). В нем бытие совпадает с сущностью. Все сущее существует случайно, мир обладает бытием в силу причастности божественному бытию. Это обосновывает как возможности Е.т. — ведь бытие приписывается и Богу, и миру, так и ее метод аналогии, согласно которому все совершенства, приписываемые сотворенному, могут быть приписаны Богу, но даже в предельной полноте они не выражают Божественного совершенства. Благодаря аналогичности познания Абсолютное бытие и бытие тварного мира оказываются одновременно тесно связанными и бесконечно различными. В томистском варианте Е.т. (сам Фома Аквинский не употреблял этого термина) понимается как предварительная ступень теологии откровения, поскольку «естественный разум» ограничен в своих возможностях.
Критика Е.т. связана с вопросом о сущности метафизики как таковой. Здесь можно отметить кантовскую критику традиционной метафизической онтологии и хайдеггеровский анализ «онто-теологической» природы метафизики. В 20 в. Е.т. подвергалась критике также со стороны теологии откровения, особенно в работах К. Барта. В результате, Е.т., оставшись в целом верной схоластическим истокам, начинает интерпретировать метафизику в свете трансцендентальной онтологии.
ЕСТЕСТВЕННАЯ УСТАНОВКА — понятие феноменологии и феноменологической социологии, обозначающее «наивную» установку сознания, для которой миры — природный и социальный — несомненны, непосредственно даны и приняты на веру как само собой разумеющиеся. По Э. Гуссерлю, мир, воспринимаемый в Е.у., это целостный естественный мир как обыденного, донаучного, так и позитивно-научного мышления. Этот мир фактичен и реален, он постоянно доступен нам и находится «здесь, перед нами». Для Гуссерля анализ Е.у. является предварительным для осуществления феноменологической редукции, в ходе которой происходит «воздержание» от Е.у., «заключение ее в скобки» как путь к обнаружению и описанию трансцендентальной сферы «чистого» сознания. Такая трактовка Е.у. стимулировала более развернутые исследования наивного, ситуационно ограниченного сознания у М. Мерло-Понти, Ж.П. Сартра и др.
Отказавшись от гуссерлевского трансцендентализма, А. Шюц сделал мир Е.у. основной темой феноменологического анализа. На этой основе он и его последователи разработали феноменологическую социологию, а затем и феноменологическую программу в современной социологии знания. В рамках этого направления реальность, данная в Е.у, реальность повседневной жизни, трактуется как высшая и наиболее самоочевидная реальность. По сравнению с ней др. реальности оказываются конечными областями значений, анклавами в ее рамках. Мир Е.у. окружает их со всех сторон, и сознание всегда возвращается к нему из специализированных сфер значений. Таково отношение Е.у. и различных сфер теоретического мышления, религиозного сознания, искусства и т.п. Все это конечные области значений по сравнению с универсальным, неспециализированным восприятием мира в Е.у. повседневной жизни.
Реальность повседневной жизни предстает как интерсубъективный мир, который человек разделяет с др. людьми. Благодаря интерсубъективности мир Е.у. отличается от др. осознаваемых человеком сфер реальности. Повседневность в качестве реальности имеет «само собой разумеющийся характер». Она не требует никакой дополнительной проверки сверх того, что она просто существует.
Понимание повседневной Е.у. как подобной базисной структуры привело к формированию новой, феноменологической перспективы в социологии знания. Прежде эта дисциплина занималась преимущественно теоретическим знанием. Между тем фокус внимания на интеллектуальное истории, на теориях не может быть главным в социологии знания. Только небольшая группа людей в обществе занята теоретизированием, производством «идей». Поэтому социология знания должна заниматься всем тем, что считается «знанием» в обществе, т.е. прежде всего тем, что люди «знают» как «реальность» в их Е.у. повседневной до-теоретической жизни.
Новые направления в социологической теории. М., 1978; Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии знания. М., 1995; Schutz A. The Phenomenology of Social World. Chicago, 1967.
ЖАНЕ (Janet) Пьер Мари Феликс (1859—1947) — фр. психолог и психофизиолог. Автор докторских диссертаций «Психический автоматизм» (1889), «Ментальное состояние истериков» (1893). С 1890 — зав. лабораторией психологии в психоневрологическом госпитале Ж. Шарко. Читал лекции в Сорбонне (с 1896) и в Коллеж де Франс (1895—1935). Основатель «Журнала нормальной и патологической психологии» (1904). Одним из первых в экспериментальной психологии стал трактовать психику не как эпифеномен физиологических процессов, а как самостоятельное явление. Психическую деятельность рассматривал иерархически (как систему рефлексов, склонностей, чувств, осознанных убеждений и рационального поведения) и динамически (на основе понятий «силы» и «психологической слабости», тревоги и защитной реакции, взаимоперехода эмоциональных состояний). Выделял в личности две составляющие: одна сохраняет структуры прошлого, другая, синтезирующая, организует опыт настоящего. Чередование или наложение их друг на друга проявляется в «провалах» и «возвращениях» памяти, а также в истерических состояниях (анестезия, паралич без органических поражений, раздвоение личности и т.п.), которые свидетельствуют о существовании «второго сознания». Ж. пришел к выводу о психической, а не физиологической природе истерии: он лечил при помощи гипноза, освобождая пациентов от травмирующих воспоминаний, скрытых в подсознании. Несмотря на гипотезу Ж. о существовании подсознания и признание им роли сексуальности в развитии психических болезней, Ж. остался в стороне от психоанализа. Исследуя неврозы, описал явление психастении (навязчивый невроз). В очерке о развитии памяти и понятия времени соотносил память и время с повествовательными практиками, со знаками, которые передаются и длятся, несмотря на убывание становящегося. В поздних работах по социальной патопсихологии и детскому мышлению разрабатывал проблемы психологии социального познания, ввел понятие socius, обозначающее представление общества о самом себе.
Les medications psychologiques. Paris, 1919—1923. Vol. 1—3; L'Evolution de la memoire et de la notion du temps. Paris, 1928; La force et la faibicsse psychologiques. Paris, 1930; Les troubles de la personnalite sociale. Paris, 1937.
T.A. Нестик
ЖИЗНЕННАЯ СИЛА (лат. vis vitalis) — постулируемая витализмом особая, не сводимая ни к чему иному элементарная сила, благодаря которой в организме возникают явления жизни. В нач. 20 в. нем. биолог Г. Дриш попытался ввести в научный оборот гипотетическое понятие Ж.с, названной им энтелехией, присущей только живым существам и заставляющей их вести себя так, как они себя ведут. Он полагал, что Ж.с. имеет различные виды, зависящие от стадии развития организмов: в простейших одноклеточных организмах она сравнительно проста, у человека она значительно больше, чем разум, потому что ответственна за все то, что каждая клетка делает в теле. Дриш не определял, однако, чем энтелехия, напр., дуба отличается от энтелехии жирафа; он просто говорил, что каждый организм имеет свою собственную энтелехию. Обычные законы биологии он истолковывал как проявления энтелехии. Существование этой таинственной Ж.с. невозможно было проверить на опыте, поскольку ничем, кроме известного и объясняемого без нее, она себя не проявляла. Она ничего не добавляла к научному объяснению, и никакие конкретные факты не могли ее коснуться. Не имеющая принципиальной возможности фальсификации, гипотеза энтелехии была отброшена как бесполезная.
ЖИЗНЕННЫЙ МИР (нем. Lebenswelt) — одно из основных понятий феноменологии позднего Э. Гуссерля, введенное им в работе «Кризис европейских наук и трансцендентальная феноменология». Ж.м. — коррелят опыта и деятельности человека в повседневной жизни. Ж.м. следует отличать от особых «миров» — мнимо автономных смысловых образований, продуцируемых в рамках специализированной культурной деятельности (последние рассматриваются Гуссерлем на примере теоретических построений науки). Опыт Ж.м. имеет статус изначального в том смысле, что человек не «осваивает» Ж.м. посредством специальных усилий (как это имеет место в случае отдельных миров культуры), но в момент рефлексии всегда обнаруживает его как данность. Феноменологическая продуктивность понятия «Ж.м.» обусловлена прежде всего его фундирующей функцией по отношению к отдельным мирам науки. Это значит, что генетически все понятия науки формируются посредством идеализации тех или иных данностей Ж.м. Напр., такие понятия, как «прямая» и «плоскость», адекватное понимание которых требует особой геометрической перспективы, исторически сформировались в рамках землемерной практики, которая, в свою очередь, принадлежит Ж.м. В этом смысле Гуссерль характеризует Ж.м. как сферу «донаучных» («доксических») очевидностей. Т.о., Ж.м. задает возможные перспективы научной деятельности (и куль-туросозидающей деятельности вообще) и потому должен рассматриваться не только как универсум наличных предметов и человеческих практик, но и как трансцендентальный горизонт всякого смысла. Будучи смысловым основанием науки, Ж.м. в то же время может ассимилировать ее отдельные новообразования, следовательно, наука способна оказывать на него обратное воздействие. Взаимодействие Ж.м. и отдельных миров является одним из механизмов исторического развития культуры, поэтому тематизация Ж.м. в его фундирующей функции открывает перспективу феноменологического исследования истории. Кроме того, данности Ж.м. имеют интерсубъективный (общезначимый) характер, поэтому Ж.м. выступает как универсальный горизонт всей человеческой деятельности, тем самым задавая единство культуры, т.е. позволяя рассматривать ее как целое и соотносить между собой ее отдельные области. Ж.м. — это мир непосредственного и конкретного чувственного опыта. Эта характеристика полемически направлена против «объективизма» современного научного самосознания, редуцирующего чувственные качества предметов как «субъективные» в пользу гипостазированных (рассматриваемых в отрыве от их конститутивного генезиса) идеальных конструктов. Как горизонт, Ж.м. — коррелят трансцендентальной субъективности и потому может быть тематизирован только в рефлексивной установке сознания, т.е. на основе феноменологической редукции. При этом обнаруживается, что «жизнь» трансцендентального Я, коррелятивная Ж.м., представляет собой единство процессов «смыслообразования» и «смыслоосаждения»; последнее означает, что смысл утрачивает зримую связь с изначальной конститутивной активностью определенного Я и приобретает статус анонимной пассивной данности. Выявление и «реактивация» осажденного опыта Ж.м. как универсального горизонта интеллектуальной и практической деятельности становится у Гуссерля главной задачей философии, от решения которой зависит возможность осмысления существования человечества вообще. Отдельные мотивы учения о Ж.м. сближают его с философией жизни В. Дильтея, «экзистенциальной аналитикой» М. Хайдеггера и учением Л. Витгенштейна о «формах жизни». Идея Ж.м. повлияла на ряд гуманитарных концепций 20 в., таких как герменевтика Х.Г. Гадамера, теория коммуникативного действия Ю. Хабермаса, интерпретативная социология А. Шюца, и др.
Brand G. Welt, Ich und Zeit. Den Haag, 1955; Can D. Phenomenology and the Problem of History. Evanston, 1974; Hohl H. Lebenswelt und Geschichte. Freiburg, 1962; Stroeker E. Husserls transzendentale Phaenomenologie. Frankfurt am Main, 1987.
ЖИЗНЕННЫЙ ПОРЫВ (фр. elan vital) — центральное понятие теории эволюции А. Бергсона и его фундаментального труда «Творческая эволюция» (1907). Понятие развивает сформулированное ранее («Опыт о непосредственных данных сознания», 1888) понятие длительности, которое явилось действительным открытием философа. Длительность — это реальность особого рода, постоянно изменяющаяся, подвижная, это — сама ткань реальности, сущность вещей, а вместе с тем и творчество, непрерывное создание все новых и новых форм. Длительность составляет также глубинную суть сознания, представляющего собой целостность с присущими ей динамизмом, взаимопроникновениями и взаимодействиями представлений. Как в самой реальности, в сознании действует принцип творчества, не несущий в себе законов собственного движения; это — Ж.п., который, зародившись, развертывается через серию взрывов («дробление жизни на особи и виды»), качественных скачков по многим направлениям. Отдельные частные формы эволюционного процесса, достигнув наивысшей стадии развития, останавливаются и начинают движение по кругу, другие отклоняются в сторону, третьи поворачивают назад, а эволюция продолжает свой ход по др. траекториям. Здесь существует прогресс как непрерывное движение в главном направлении, заданный первичным импульсом, но он осуществляется лишь на двух-трех главных линиях эволюции, где вырисовываются все более сложные и развитые формы; при этом причинами эволюции нельзя считать ни приспособление к обстоятельствам (механицизм), ни реализацию некоего общего плана (телеология). Эволюция — это «беспрерывно возобновляющееся творчество», создающее не только формы жизни, но и идеи и понятия, в которых она может быть постигнута и изложена. Общее движение жизни привело к рождению человека, которому предстоит слиться с жизненным началом и продолжить его в собственном усилии, благодаря чему Ж.п. неисчерпаем. Всякий такой акт индивидуален, он — удел отдельных личностей, а развитие человечества — дело выдающихся людей, «гениев». Вершиной эволюции Бергсон считает «открытое общество», где действует динамическая мораль с ее главным принципом любви к человечеству, которому следуют избранные люди; к ним относятся, в частности, мудрецы Др. Греции, пророки Израиля, христианские мистики.
ЖИЗНЬ — особое качественное состояние мира, возможно, необходимая ступень в развитии Вселенной. Естественно-научный подход к сущности Ж. сосредоточен на проблеме ее происхождения, ее материальных носителей, на отличии живого от неживого, на эволюции живых организмов на земле и т.д. Филос. подход описывает Ж. как специфический феномен, некую абсолютную данность для человека и его сознания.
Можно выделить объективное и субъективное истолкование Ж. Первое характерно для представителей философии жизни — В. Дилыпея, Ф. Ницше, А. Бергсона. Для них Ж. — первичная реальность, целостный органический процесс, предшествующий разделению материи и духа, бытия и сознания. Бергсон утверждал, что Ж., жизненный порыв породили неорганическую материю, Ж. подобна ракете, сгоревшие обломки которой падают вниз и образуют безжизненное вещество. Субъективное истолкование — это попытка уяснить, что такое живое и какими особенностями оно обладает, что значит быть живым человеком. Только живой человек, с т. зр. мыслителей экзистенциалистской традиции, человек, старающийся жить в стихии любви, добра, творчества, может достичь истины, достичь Бога, ибо Бог есть бог живых, а не спящих и оглядывающихся на общезначимые поверхностные истины. Основная черта живого человека — это непостоянство, и привилегией непостоянства он более всего дорожит, непостоянство — это Ж. и свобода. Люди никогда не имеют дело с миром застывших и окончательных форм, к которым они должны только приспосабливаться, — в таком мире невозможно было бы жить. Ж., подчиняющаяся «спущенным сверху» принципам, — не Ж., а смерть. Человек сам себе закон. «Дважды два четыре, — говорил Ф.М. Достоевский, — есть начало смерти». Людям готовая истина не нужна, они отворачиваются от богов, чтобы предаться самостоятельному индивидуальному творчеству, которого и требует от нас природа, и только через него она открывает свои тайны. Живой, страдающий, любящий, верующий человек — это тот разрыв в застывшем объективном мире законов и принципов, через который проглядывает мир иной, и в этом мгновенном проглядывании он оказывается для метафизически зоркого человека миром мгновенных, чудесных и таинственных превращений. Мир требует нашего полного присутствия, в любое отношение к миру человек должен вкладывать всего себя, всю память о пережитом, все свои страсти, сомнения, надежды и ожидания. «Полностью присутствовать» — это и значит быть живым. Только тогда, когда человек присутствует полностью, для него есть красота, есть понимание, есть истина, есть Бог. Однако полное присутствие почти невозможно, часть нашей души всегда спит или омертвела, всегда прошлое висит над нами, закрывая мир, делая его внешне понятным, упорядоченным и скучным, делая его миром привычки. Только в очень редкие минуты просвета мы чувствуем себя живыми. Т.о., единственная ценность, которую человек ищет во всех проявлениях себя и окружающего, — это живое. Реальная человеческая психология строится, по мнению М.К. Мамардашвили, на оживлении того, что мертво. Мы оживляем мертвые слова, жесты, конвенции. Единственное наше трепетное и волнующее нас отношение ко всему этому сводится к тому, что за всеми симуляторами и привидениями, за вещами мы ищем Ж. и себя как живущего. Человек стремится к Ж. в том простом элементарном смысле слова, который важным образом отличается от обыденного. Ж. означает не продолжение Ж., а интенсивность, ощущение себя живым. И это самое высшее и самое прекрасное состояние, доступное человеку.
Шестов Л. На весах Иова // Шестов Л. Соч.: В 2 т. М., 1993. Т. 2; Ницше Ф. Несвоевременные размышления // Ницше Ф. Избр. произв.: В 3 т. М., 1994. Т. 2; Мамардашеши М.К. Лекции о Прусте. М., 1995; Бергсон А. Творческая эволюция. М., 1997.
Е.Н. Некрасова
ЖИЛЬСОН (Gilson) Этьен Анри (1884-1978) — фр. религиозный философ, видный представитель неотомизма, специалист по истории средневековой философии. Главной задачей своего творчества считает возрождение влияния Фомы Аквинского, утверждавшего необходимость гармонии разума и веры, единства философии и богословия, а также классиков средневековой теологии и философии св. Бонавентуры и И. Дунса Скота. У Бонавентуры Ж. привлекает метафизика, тесно связанная с христианской мистикой, и стремление к синтезу томистской и августинианской традиций, у Дунса Скота — тезис о существовании бесконечного бытия. Признавая очевидное различие позиций отмеченных мыслителей, Ж. высказывается в пользу плюрализма филос. идей и взглядов, который, как он считает, делает очевидной необходимость предоставления философии свободы исследования при условии признания преимуществ веры и откровения перед разумом. Важным для Ж. предметом анализа является различие между христианским Богом и богом философии. Здесь в поле его зрения попадают такие мыслители, как Р. Декарт и И. Кант; анализ их учений позволяет Ж. сделать вывод о том, что естественная теология должна опираться не на позитивную науку и рационалистическое мышление, а на религиозно-экзистенциальную метафизику, опыт отдельной личности, восходящей к Божественному откровению. Вот почему, согласно Ж., христианская мысль по самой своей сути является экзистенциальной. В гносеологии Ж. — сторонник «умеренного реализма», признающий роль чувственного и рационального моментов в познании, которые, однако, постигают лишь внешнюю сторону изучаемых предметов, в то время как сущность мироздания раскрывается только в откровении. Движущей силой истории и общественной жизни Ж. считает свободную волю человека, которая, в конечном счете, представляет собой «независимую зависимость», поскольку исходит от Бога.
Разум и откровение в Средние века // Богословие в культуре Средневековья. Киев, 1992; Философия и теология. М., 1995; Избр. Т 1. Томизм. Введение в философию Фомы Аквинского. М.; СПб., 2000; La philosophie de Saint Bonaventure. Paris, 1924; La philosophie au Moyen Age. Paris, 1944. Vol. 1—2; L'esprit philosophie medievale. Paris, 1944; Existentialisme Chretien. Paris, 1951; Introduction a la philosophie chretienne. Paris, 1960; La philosophie et theologie. Paris, 1960.
Сахарова Т.А. От философии существования к структурализму. М., 1974.
ЗАБЛУЖДЕНИЕ — эпистемологическая характеристика знания, выражающая его относительный и ограниченный характер. В плане индивидуальном З. означает несоответствие субъективных представлений человека объективному положению вещей, такое несоответствие может возникнуть в результате ошибок как в процессе рационального мышления, так и иррациональной деятельности.
В каждый исторический период те или иные знания считаются либо истинными, либо ложными. Именно с таких позиций логика подходит к оценке знаний при проверке, подтверждении и опровержении научных гипотез, законов и теорий. Когда же знания рассматриваются в процессе их развития, такая их оценка оказывается недостаточной, ибо не учитывает изменения их объективного содержания. В истории науки долгое время существовали теории, считавшиеся истинными, подтвержденные многочисленными фактами наблюдений, но впоследствии оказавшиеся либо полностью, либо частично ошибочными. К числу теорий первого рода относится геоцентрическая система Птолемея, признававшая в качестве центра нашей планетной системы и даже мироздания Землю, а не Солнце. Эта система, несмотря на упорное сопротивление церкви, была опровергнута гелиоцентрической системой Н. Коперника. В физике подобной же теорией была теория теплорода, считавшая теплоту особой невесомой материей, присутствующей в каждом теле и служащей причиной тепловых явлений. Несостоятельность теории теплорода была доказана в сер. 19 в. молекулярно-кинетической теорией вещества. Чаще в ходе развития науки происходит не полный, а только частичный отказ от прежних положений теории, оказавшихся ошибочными, уточняются также действительные границы их применения. Наиболее известной и показательной в этом отношении является теория классической динамики механики И. Ньютона и его теория гравитации. Законы ньютоновской динамики оказались неприменимыми для исследования движения микрочастиц и поэтому были заменены законами квантовой механики. Специальная и общая теории относительности опровергли прежние ньютоновские представления о пространстве, времени и гравитации. В связи с этим сам А. Эйнштейн заявлял, что «общая теория относительности показала, что, опираясь на фундамент, значительно отличающийся от ньютоновского, можно объяснить соответствующий круг экспериментальных данных более удовлетворительным образом, чем опираясь на фундамент, взятый Ньютоном». Действительно, если даже одни и те же факты можно объяснить с помощью разных теорий, то тем более возникает необходимость в новых теориях, когда обнаруживаются факты, которые не объясняются старой теорией. Именно периодически возникающее несоответствие между новыми фактами и старыми теориями служит источником развития научного познания. Вместе с этим развитием меняются и наши представления и оценки об истинности и ложности научного знания. То, что признавалось истинным на протяжении многих веков, оказывается З. в свете новых фактов, а то, что считалось З., становится истиной. К истине абсолютной как своему пределу, дающему исчерпывающее, полное и глубокое знание о предмете исследования, познание идет через истины относительные, неполные, частичные, которые наряду с объективно верным отображением действительности содержат и ошибочные элементы, обусловленные историческими рамками развития науки и практики в каждый конкретный период времени. В связи с этим кажется сомнительным утверждение, что абсолютная истина складывается из суммы относительных истин. Во-первых, сама абсолютная истина представляет собой некий идеал, к которому стремится познание, никогда не достигая его, во-вторых, поскольку в относительных истинах всегда имеются элементы заблуждения, то из такой суммы никогда не может возникнуть абсолютная истина, в-третьих, представление о том, что истина в науке возникает путем постепенного накопления частичных истин, приводит к кумулятивистской т.зр., согласно которой новые открытия в науке не приводят к пересмотру прежних научных истин.
Кун Т. Структура научных революций. М., 1975; Поппер К. Логика и рост научного знания. М., 1983; Misak С. Truth and the End of Inquiry. Oxford, 1991.
Г.И. Рузавин
ЗАБОТА — активность, направленная на достижение блага к.(ч.)-л. Среди объектов З. называют мир в целом, окружающую среду, животных, общественные ин-ты. В качестве особого предмета З. выступает отношение человека к самому себе и к др. людям. М. Хайдеггер анализировал З. в терминах онтологии и описал ее как онтологически-экзистенциальную характеристику человека: человек порожден З. и через нее осуществляет свое бытие в окружающем мире и со-бытие с другими. М. Фуко считал принцип «заботы о себе» древним мотивом греч. культуры, который, начиная с философии Сократа, обретает строгую определенность как требование З. о совершенствовании собственной души. Последнее с необходимостью предполагает исполнение обязанностей по отношению к другим.
Трактовка З. как деятельно-заинтересованного отношения к другим, противоположного враждебности, эгоизму, манипуляции в корыстных интересах, равнодушию и основанного на осознании значимости связи между людьми, их взаимозависимости, имеет корни в различных филос. и культурных традициях. Конфуций главным качеством «благородного мужа», мерой всех добродетелей считал человеколюбие-жэнь. В Упанишадах бог Праджапати заповедует подавление страстей, подаяние бедным и сострадание к ближнему. В учении Будды важное место занимает понятие сострадания (любовь, отсутствие ненависти, непричинение вреда), значимость которого обусловлена представлением о взаимосвязанности и взаимозависимости всех живых существ.
В антич. философии тема З. как особого отношения между людьми возникает гл.обр. в контексте рассуждений о поддержании и укреплении единства человеческого рода, основанных на достоинстве каждого его члена. Согласно Цицерону, «узы между людьми» поддерживаются а) справедливостью; б) готовностью творить добро (добротой, щедростью). Образом и образцом нравственно прекрасного единения, согласно антич. философам, является, в частности, дружеская любовь-привязанность (греч. filia). Высшей ценностью в дружеских отношениях является сам друг. Дружба как согласие предполагает доверие и с необходимостью исключает враждебность, своеволие, охваченность разъединяющими страстями (Пифагор). В ней проявляются способность к сочувствию, готовность помогать, разделять тяготы, не препятствовать по причине неумеренного желания блага стремлению друга добиться больших успехов, если это влечет за собой риск для его благополучия (Цицерон). Дружеская привязанность проявляется по-разному, в зависимости от конкретных лиц и конкретных обстоятельств. Аристотель указал на деятельный характер дружбы: ее целью является действие-любовь. Одно из ее проявлений — благодеяние, существенной чертой которого, как и дружбы, является бескорыстность. Сенека именно благодеяние считал «главнейшим связующим звеном» для общества и «содружества человеческого рода» вообще. Сущность благодеяния он видел не в материи, а в душевном расположении, с которым совершается конкретный поступок, несущий благо другому. Чтобы благодеяние достигло своей цели, надо любить.
В христианской этике заботливое отношение к ближнему как милосердная любовь (лат. caritas), которая характеризуется «самопожертвованием, самопреданностью и самозабвением» (СМ. Зарин), составляет ее фундаментальное нормативное и ценностное содержание. Существенное отличие милосердного отношения от дружеской любви-привязанности состоит в требовании его опосредования абсолютным идеалом — любовью к Богу, свободной от низших, своекорыстных компонентов и выражающей религиозно-нравственное совершенствование человека в его любви к ближнему, которая универсализуется и распространяется на все человечество, включая врагов. По христианскому учению, именно через любовь к Богу естественное влечение людей друг к другу наполняется духовным содержанием.
В новоевропейской моральной философии близким христианскому понятию милосердия является понятие благожелательности — центральное в этическом сентиментализме. И. Кант сентименталистской трактовке благожелательности противопоставил «практическую»: с позиции этики долга любовь к людям должна быть отнесена не к чувству, а к деятельному благоволению, в основании которого лежит максима — «долг всех людей друг перед другом (все равно, считают их достойными любви или нет) согласно этическому закону совершенства: люби ближнего своего как самого себя». Вместе с тем он не отрицал вспомогательной значимости внеморального спонтанного добросердечия как «женской», прекрасной добродетели, которую рассматривал в сопоставлении с собственно моральной «мужской», возвышенной добродетелью, основанной на универсальных принципах справедливости. В отличие от Канта А. Шопенгауэр саму сущность морали осмысливал в единстве «более мужской» и «более женской» добродетелей справедливости и человеколюбия. Значение добродетели справедливости, по Шопенгауэру, отрицательно, оно выражается в требовании «не вреди», человеколюбия — положительно и выражается в требовании помощи.
Анализ З. в контексте противопоставления преимущественно женской моральной позиции как заботливой преимущественно мужской как позиции беспристрастной справедливости был предпринят в современной феминистской этике З. К. Гиллинан, Н. Ноддингс, С. Радек, Дж. Тронто и др. Феминистская трактовка, по существу, воспроизводит ключевые характеристики З., раскрытые в предшествующей этике. Ее особенность состоит в попытке перенести рассуждение о З. в иной этико-философский контекст, исключающий трансцендентный идеал (Бога, абсолютный моральный закон и т.д.). З. здесь основана исключительно на чувстве непосредственной связи конкретных людей и поддерживает эту связь. Именно конкретный человек во всем многообразии его жизненных проявлений здесь наделяется высшей ценностью.
Кант И. Наблюдение над чувством прекрасного и возвышенного // Кант И. Соч.: В 6 т. 1964. Т. 2; Он же. Метафизика нравов // Там же. М., 1965. Т. 4 (2); Аристотель. Никомахова этика // Аристотель. Соч.: В 4 т. М., 1984. Т. 4; Шопенгауэр А. Об основе морали [III] // Шопенгауэр А. Свобода воли и нравственность. М., 1992; Цицерон. О дружбе // Цицерон. О старости. О дружбе. Об обязанностях. М., 1993; Он же. Об обязанностях [I] // Там же; Сенека Л.А. О благодеяниях // Римские стоики. М., 1995; Зарин СМ. Аскетизм по православно-христианскому учению. М., 1996; Ямвлих Халкидский. Жизнь Пифагора. М., 1997; Noddings N. Caring: A Femenist Approach to Ethics and Moral Education. Berkley; London, 1984; Gilligan С. In a Different Voice. Cambridge, 1993; Tronto J. Moral Boundaries. New York; London, 1993.
O.B. Артемьева
ЗАКОН ИСКЛЮЧЁННОГО ТРЕТЬЕГО — логический закон, согласно которому истинно или само высказывание, или его отрицание. Закон устанавливает связь между противоречащими друг другу высказываниями: одно из таких высказываний истинно. Напр.: «Аристотель умер в 322 г. до н.э. или он не умер в этом году». «Завтра будет морское сражение или завтра не будет морского сражения» и т.п.
Само название закона выражает его смысл: дело обстоит так, как описывается в рассматриваемом высказывании, или так, как говорит его отрицание; третьего варианта нет («третьего не дано»).
З.и.т. был известен еще до Аристотеля. Однако он первым сформулировал этот закон, подчеркнув его важность для понимания мышления: «Не может быть ничего промежуточного между двумя членами противоречия, а относительно чего-то одного необходимо что бы то ни было одно либо утверждать, либо отрицать».
От Аристотеля идет традиция давать З.и.т. разные интерпретации.
1. Закон истолковывается как принцип логики, говорящий о высказываниях и их истинности: или высказывание, или его отрицание должно быть истинным.
2. Закон понимается как утверждение об устройстве самого мира: всякий объект или реально существует, или не существует.
3. Закон звучит как принцип методологии научного познания: исследование каждого объекта должно вестись до тех пор и быть настолько полным, чтобы относительно каждого утверждения об этом объекте можно было решить, истинно оно или нет.
Нередко полагают, что эти три истолкования — логическое, онтологическое и методологическое — различаются между собой только словесно. На самом деле это не так. Устройство мира, занимающее онтологию, и своеобразие научного исследования, интересующее методологию, — темы эмпирического, опытного изучения. Получаемые с его помощью положения являются эмпирическими истинами. Принципы же логики не вытекают из онтологических соображений и представляют собой не эмпирические, а логически необходимые истины.
Аристотель сомневался в приложимости З.и.т. к высказываниям о будущих событиях: в настоящий момент наступление некоторых из них еще не предопределено. Нет причины ни для того, чтобы они произошли, ни для того, чтобы они не случились. «Через пять лет в этот же день будет идти дождь» — это высказывание в настоящий момент ни истинно, ни ложно. Таким же является его отрицание. Сейчас нет причины ни для того, чтобы через пять лет пошел дождь, ни для того, чтобы его не было. Но З.и.т. утверждает, что или само высказывание, или его отрицание истинно. Значит, заключал Аристотель, закон следует ограничить высказываниями о прошлом и настоящем и не прилагать его к высказываниям о будущем.
В 20 в. размышления Аристотеля над З.и.т. натолкнули на мысль о возможности принципиально нового направления в логике. Была создана многозначная логика.
Последовательная критика З.и.т. берет начало от гол. математика и логика Л. Брауэра. Критика Брауэра положила начало новому направлению в формальной логике — интуиционистской логике.
Одной из предпосылок особого внимания к З.и.т. является его широкая применимость в самых разных областях рассуждений. Человек говорит прозой или не говорит прозой, кто-то рыдает или не рыдает, дождь идет или не идет, и т.п. — др. вариантов не существует. Это известно каждому, что показывает, насколько укоренен З.и.т. в нашем мышлении и с каким автоматизмом осуществляется его применение в рассуждениях.
Аристотель. Аналитики. М., 1952; Гейтинг А. Интуиционизм. М., 1965; Черч А. Введение в математическую логику. М., 1960; Ивин А.A. Логика. М., 1999.
ЗАКОН МЫШЛЕНИЯ — термин традиционной логики, обозначавший требование к логически совершенному мышлению, имеющее формальный характер, т.е. не зависящее от конкретного содержания мыслей. З.м. назывались также законами логики, или логическими законами. Из множества З.м. выделялись т.н. основные З.м. (логики), связанные, как считалось, с наиболее существенными свойствами мышления — такими, как определенность, непротиворечивость, последовательность, обоснованность. Основные З.м. рассматривались как наиболее очевидные из всех утверждений логики, являющиеся чем-то вроде аксиом этой науки. Под неясное понятие основного З.м. подводились чаще всего закон противоречия, закон тождества, закон исключенного третьего. Нередко к ним добавляли достаточного основания принцип и принцип «обо всех и ни об одном» («сказанное обо всех предметах какого-то рода верно и о некоторых из них, и о каждом в отдельности; неприложимое ко всем предметам неверно также в отношении некоторых и отдельных из них»).
В концепции основных законов мышления собственно логическое содержание смешивалось с теоретико-познавательным и с расплывчатыми методологическими рекомендациями (требованиями обосновывать каждое выдвигаемое утверждение, доводить исследование любого вопроса до полной определенности, выделять обсуждаемые объекты по достаточно устойчивым признакам и т.п.).
Современная (математическая, символическая) логика показала, что логических законов бесконечно много и нет оснований делить их на основные и второстепенные. Построены логические системы, в которых не являются законами закон исключенного третьего (интуиционистская логика, некоторые системы многозначной логики), закон противоречия (паранепротиворечивая логика). Термин «З.м.» в современной логике не употребляется (см.: Логический закон).
ЗАКОН ПРОТИВОРЕЧИЯ — логический закон, согласно которому высказывание и его отрицание не могут быть одновременно истинными. З.п. говорит о противоречащих друг другу высказываниях, т.е. о высказываниях, одно из которых является отрицанием другого. Отсюда иное название закона — закон непротиворечия, подчеркивающее, что закон отрицает противоречие, объявляет его ошибкой и тем самым требует непротиворечивости.
Противоречат друг другу, напр., высказывания: «Луна — спутник Земли» и «Луна не является спутником Земли», «Трава — зеленая» и «Трава не является зеленой» и т.п. В одном из противоречащих высказываний что-то утверждается, в другом — это же самое отрицается.
З.п. был открыт Аристотелем, считавшим его наиболее важным принципом не только человеческого мышления, но и самого бытия. И вместе с тем в истории логики не было периода, когда этот закон не оспаривался бы и когда дискуссии вокруг него совершенно затихали бы.
Большинство неверных толкований З.п. и большая часть попыток оспорить его приложимость если не во всех, то хотя бы в отдельных областях, связаны с неправильным пониманием логического противоречия. Последнее имеет место, когда высказывание и его отрицание говорят об одном и том же предмете, рассматриваемом в одном и том же отношении. Эти два высказывания должны совпадать во всем, кроме одной-единственной вещи: то, что утверждается в одном, отрицается в другом.
В романе Ф. Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль» Панург спрашивает у Труйогана, стоит жениться или нет. Труйоган как истинный философ отвечает довольно загадочно: и стоит, и не стоит. Казалось бы, явно противоречивый, а потому невыполнимый и бесполезный совет. Но постепенно выясняется, что никакого противоречия здесь нет. Сама по себе женитьба — дело неплохое. Но плохо, когда, женившись, человек теряет интерес ко всему остальному. Видимость противоречия связана здесь с лаконичностью ответа Труйогана.
Нет противоречия в утверждении «Листва опала и не опала», подразумевающем, что некоторые деревья уже сбросили листву, а другие нет, в утверждении «Человек — и ребенок, и старик», выражающем идею, что один и тот же человек в начале своей жизни — ребенок, а в конце ее — старик, и т.п.
Введя понятия истины и лжи, З.п. можно сформулировать так: никакое высказывание не является одновременно истинным и ложным. Истина и ложь — две несовместимые характеристики высказывания. Истинное высказывание соответствует действительности, ложное не соответствует ей. Закон отрицает, что одно и то же высказывание может соответствовать реальному положению вещей и одновременно не соответствовать ему.
Иногда З.п. формулируют так: из двух противоречащих друг другу высказываний одно является ложным. Эта формулировка подчеркивает опасность, связанную с противоречием. Тот, кто допускает противоречие, вводит в свои рассуждения или в свою теорию заведомо ложное положение, что, разумеется, недопустимо.
Один из законов классической логики говорит: из противоречия следует любое высказывание. Появление противоречия в какой-то теории ведет в силу этого закона к ее разрушению. В ней становится доказуемым все, что угодно. Ценность такой теории равна нулю. В реальной научной практике дело обстоит, конечно, не так катастрофически, как это рисует данный закон. Чаще всего противоречие отграничивается от др. положений теории, входящие в него утверждения проверяются и перепроверяются до тех пор, пока не будет выяснено, какое из них является ложным. В конце концов ложное утверждение отбрасывается, и теория становится непротиворечивой.
Противоречие недопустимо в строгом рассуждении, когда оно смешивает истину с ложью. Но в обычной речи у противоречия много разных задач. Оно может выступать в качестве сюжета к.-л. рассказа, быть средством достижения особой художественной выразительности и т.д. Реальное мышление — и тем более художественное мышление — не сводится к одной логичности. В нем важно все: и ясность и неясность, и доказательность и зыбкость, и точное определение и чувственный образ. В нем может оказаться нужным и противоречие, если оно к месту. Настаивая на исключении логических противоречий, не следует, однако, всякий раз «поверять алгеброй гармонию» и пытаться втиснуть все многообразие противоречий в прокрустово ложе логики.
В сложившейся в последние десятилетия паранепротиворечивой логике противоречие трактуется несколько иначе, чем в классической логике. Исключается возможность выводить из противоречий любые предложения, так что противоречие перестает быть угрозой разрушения (тривиализации) теории. Этим не устраняется принципиальная необходимость избавляться от противоречий в ходе дальнейшего развития теории. О новом, более либеральном отношении к противоречию и возможности логики без З.п. еще в нач. 20 в. говорили Н.А. Васильев и Я. Лукасевич.
Одна из характерных особенностей мышления коллективистического общества (в индустриальную эпоху — тоталитарного общества) состоит в том, что оно подвергает сомнению З.п. в теории и не особенно считается с ним в реальной практике рассуждений, и прежде всего рассуждений о социальных проблемах (см.: Индивидуалистическое общество и коллективистическое общество, Диалектика).
Аристотель. Аналитики. М., 1952; Васильев Н.А. Воображаемая логика. М., 1989; Ишмуратов А.Т., Карпенко А.С., Попов В.M. О паранепротиворечивой логике // Синтаксические и семантические исследования неэкстенсиональных логик. М., 1989; Ивин А.А. Логика. М., 1999; Ивин А.А. Философия истории. М., 2000; Lukasiewicz J. О zasadzie sprzecznosci u Arystotelesa. Warszawa, 1987.
A.A. Ивин
ЗАКОН ТОЖДЕСТВА — логический закон, согласно которому всякое высказывание влечет (имплицирует) само себя. Внешне это самый простой из логических законов. Его можно передать так: если высказывание истинно, то оно истинно. Напр.: «Если трава зеленая, то она зеленая», «Если трава черная, то она черная».
З.т. выражает идею, что каждое высказывание является необходимым и достаточным условием своей собственной истинности.
З.т. принято называть и принципы аналогичного содержания, относящиеся не к высказываниям, а к именам (А — некоторое имя): «Всякое А есть А» и «Некоторые А есть А». Напр.: «Всякий человек есть человек», «Некоторые квадраты — это квадраты». «Некоторые» здесь означает «по меньшей мере некоторые, а может быть, и все», но не «только некоторые, но не все».
Принцип «Всякое А есть А» иногда называют аристотелевским З.т.
Традиционная ошибка, связанная с З.т., — подмена его требованием устойчивости, определенности мысли в ходе рассуждения. Еще Аристотель писал, что невозможно ничего мыслить, «если не мыслишь (каждый раз) что-нибудь одно». В процессе рассуждения не следует изменять значения понятий и утверждений. Они должны оставаться тождественными самим себе, иначе свойства одного объекта незаметно окажутся приписанными др. объекту. Если мы начали говорить, допустим, о звездах как небесных телах, то слово «звезда» должно, пока мы не оставим эту тему, обозначать именно эти тела, а не звезды на погонах или елочные звезды.
Требование не изменять и не подменять значения в ходе рассуждения справедливо. Но оно не относится к законам логики, точно так же, как не относится к ним совет выделять обсуждаемые объекты по достаточно устойчивым признакам, чтобы уменьшить вероятность подмены в рассуждении одного объекта другим.
Несостоятельно и имеющее долгую традицию истолкование З.т. как одного из законов бытия, говорящего о его относительной устойчивости и определенности. Понятый так закон превращается в утверждение, что вещи всегда остаются неизменными, тождественными самим себе. Такое истолкование является, конечно, недоразумением. З.т. ничего не говорит об изменчивости или неизменности. Он утверждает только, что если вещь меняется, то она меняется, а если она остается той же, то она остается той же.
ЗАМОШКИН Юрий Александрович (1927—1993) — специалист в области социологии и социальной философии; доктор филос. наук, проф. Окончил в 1950 МГИМО. В 1952—1967 — проф. этого ин-та. С 1967 работал в АН СССР, с 1975 — зав. отделом Ин-та США и Канады. Основные направления исследований: история социологии; современное состояние социологии; филос. и социологические проблемы индивидуализма, личности, прав, свобод, ответственности человека; бюрократия и личность, общественное мнение, его структура, изменения, принципы изучения и роль в общественном сознании; частный интерес, частная жизнь, частная собственность; бизнес и мораль. З. одним из первых в СССР на новом уровне исследовал проблему индивидуализма в ее социологических и социально-психологических аспектах; основываясь на достижениях мировой социологии, применил к проблеме личности понятия «нормы-рамки» и «нормы-цели», рассматривая противоречие между ними как причину фрустрации личности. В последние годы осуществил критическое переосмысление концепций индивидуализма послевоенного периода. Под руководством З. в СССР проводились исследования «аномии» (отклоняющегося поведения); ряд работ, выполненных в руководимом им отделе Ин-та США и Канады, содержит широкую панораму критических исследований общественного мнения в Америке как индикатора политических настроений, новых ценностей, национального сознания и самосознания американцев.
З. внес заметный вклад в отечественную американистику. Признанный в Америке исследователь, он был почетным гражданином ряда штатов и городов США.
Работы З. кон. 1980 — нач. 1990-х гг. дают анализ проблемы частной собственности в контексте развернувшихся в стране дискуссий. В них показываются неискоренимость частного интереса человека, цивили-зационное значение ин-та частной собственности и связанной с ним структуры личности, взаимодействие форм собственности. З. разработал оригинальную концепцию взаимоотношения равенства и свободы.
Последняя его работа содержит основы концепции противоречивого соотношения бизнеса и морали.
Кризис индивидуализма и личность. М., 1966; Политическое сознание в США (отв. ред. и автор). М., 1987; Частная жизнь, частный интерес, частная собственность // Вопросы философии. 1991. № 1, 2; Вызовы цивилизации и опыт США. (История, психология, политика). М., 1991; Бизнес и мораль // Философские исследования. 1993. № 1; The Humanist Ideas, Social Research and Present Reality // Marx and Contemporary Scientific Thought. Paris, 1969; Nuclear Disarmament: Ideal and Reality // Breakthrough Emerging New Thinking. New York, 1988.
ЗАПАДНИКИ — течение рус. общественной и филос. мысли 1840-х гг., выражавшее настроения либеральной и радикально настроенной интеллигенции, стремившейся к дальнейшей европеизации и модернизации России. Название, возникшее в результате полемики со славянофилами, с которыми З. первоначально составляли единое сообщество свободомыслящих, оппозиционно настроенных интеллектуалов, не вполне точно: З. не отрицали своеобразия, оригинальности рус. культуры, однако либо относились к нему отрицательно (Л.Я. Чаадаев), либо рассматривали его как особый вид или путь к достижению единого идеала европейской культуры, которую они рассматривали как общечеловеческую.
Различают западничество религиозное (Чаадаев, Ив. Гагарин, B.C. Печерин), либеральное (К.Д. Кавелин, Т.Н. Грановский, В.П. Боткин, В.Ф. Корш, позже СМ. Соловьев и Б.Н. Чичерин) и радикальное (А. И. Герцен, Н.П. Огарев, В. Г. Белинский). Западничество возникло в кон. 1830-х гг. как реакция членов филос. кружков Станкевича и Герцена, посещавших салоны Елагиных и Свербеевых и слышавших там «западную проповедь» Чаадаева против религиозного и преувеличенного патриотизма славянофилов. Салонные дискуссии Герцена и А.С. Хомякова; печатные споры Белинского и К.С. Аксакова о «Мертвых душах» Гоголя; Кавелина, Белинского и Ю.Ф. Самарина о рус. истории и «натуральной школе» в литературе; Соловьева, Чичерина и Самарина о народности в науке; публичные чтения Грановского и С.П. Шевырева — все это составляет главные страницы интеллектуальной истории 1840—1850-х гг. Печатными органами З. были «Отечественные записки», позже — «Современник», издававшиеся в Петербурге (вследствие чего их называли также петербургской партией, в отличие от московской партии — славянофилов).
Филос. основой расхождений З. со славянофилами было различие в представлении о человеческой личности, ее природе, генезисе и месте в мире и обществе. З. находились под сильным влиянием нем. идеализма, особенно философии Г.В.Ф. Гегеля, которую интерпретировали в духе, близком нем. левым младогегельянцам и Л. Фейербаху. Философия истории З. первоначально была разработана Кавелиным в лекциях 1844—1848 и в статье «Взгляд на юридический быт древней России» (1847). Его идеи заключались в том, что «мысль о бесконечном достоинстве человеческой личности» вносится в историю христианством, но на практике генезис личности осуществляется в германских племенах через отрицание родового строя. Воздействие антич. культуры и христианства облагораживает и придает осмысленность этому процессу. Он ведет к возникновению правовых отношений между личностями, которые оказываются условием достижения высшей цели истории — «безусловного признания достоинства человека и его всестороннего развития» и конечного внутреннего примирения личностей. Россия движется к этой же цели своим путем, но ее исторические задачи определяются слабой развитостью в ней начала личности.
Основные положения этой концепции в целом разделялись всеми З., полагавшими, что проявление национальных особенностей России возможно лишь на почве усвоения ею общечеловеческих достижений Запада, на почве реального культурного творчества. З. в широком смысле называются часто все мыслители, разделяющие подобные установки, но грань между З. и славянофилами в этом отношении чрезвычайно зыбка. Гораздо более реальна была разделявшая их «церковная стена» (Герцен). Славянофилы, сосредоточившие свое внимание на внутренних, религиозных аспектах становления личности, оспаривали универсальность зап. пути.
Различие между религиозными, либеральными и радикальными З. сводится гл. обр. к различию путей и методов осуществления поставленных целей. Первые и вторые на передний план выдвигали задачи мирного и последовательного культурного строительства в направлении дальнейшей европеизации страны, прежде всего в области просвещения, права и экономики, в отдельных случаях включавшие и религиозную реформу (см.: Гагарин И. Станет ли Россия католической?). Радикальные З., наоборот, на первый план выдвигали задачи разрушения существующего строя и реализации альтернативного правительственного проекта просвещения и европеизации. Либеральные З., как правило, сохраняли религиозные убеждения, хотя и не акцентировали их в своем теоретизировании. Радикальным З., напротив, был свойствен атеизм (что стало одной из причин разрыва Герцена и Грановского в 1846).
Постепенно Герцен («С того берега», «Былое и думы» и др.) и Кавелин («Задачи психологии», «Задачи этики») независимо друг от друга приходят к оригинальной концепции «полупозитивизма», стремящегося соединить отвержение метафизики, принципиальный релятивизм (особенно у Герцена), пафос научности, всеобщего детерминизма и материализма в области явлений с утверждением духовной независимости человеческой личности и значительности ее этических и социальных задач.
Идеи З. оказали большое влияние как на ход революционного движения в России (Н.Г. Чернышевский, Н.А. Добролюбов, Д. И. Писарев, П.Л. Лавров, Н.К. Михайловский, марксизм), так и на рус. либеральную мысль (Кавелин, Грановский, Милюков и др.), часто также принимавшую религиозную окраску (Б.Н. Чичерин, П.И. Новгородцев, П.Б. Струве). Религиозное западничество, соединенное с определенной склонностью к католицизму, обнаруживается у B.C. Соловьева, Вяч. Иванова и др.
Пыпин А. Н. Характеристики литературных мнений от 20-х до 50-х гг. СПб., 1909; Белинский В.Г. Полн. собр. соч.: В 13 т. М., 1953-1959; Герцен А.И. Собр. соч.: В 30 т. М., 1954-1966; Янковский Ю.З. Из истории русской общественно-литературной мысли 40—50-х гг. 19 столетия. Киев, 1972; Кошелев В.А. Общественно-литературная борьба в России в 40-е гг. XIX в. Вологда, 1982; Пантин И.К., Плимак Е.Г., Хорос В.Г. Революционная традиция в России. 1783—1883. М., 1986; Герцен А.И. Эстетика. Критика. Проблемы культуры. М., 1987; Кавелин К.Д. Наш умственный строй. М., 1989; Чаадаев П.Я. Полн. собр. соч. М., 1991. Т. 1—2; Кантор В.К. В поисках личности: опыт русской классики. М., 1994; Леонтович В.В. История либерализма в России. 1762—1914. М., 1995; Зеньковский В.В. Русские мыслители и Европа. М., 1997; Из истории русской культуры. М., 2000. Т. V; Walicki A. Legal Philosophies of Russian Liberalism. Notre Dame, 1992.
K.M. Антонов
ЗАПАДНИЧЕСТВО И СЛАВЯНОФИЛЬСТВО — направления рус. общественной мысли 1840—1850-х гг., представители которых вели между собой полемику о путях общественно-исторического и культурного развития России.
Активными участниками московского западнического кружка были А.И. Герцен, Н.П. Огарев, Т.Н. Грановский, В.П. Боткин, Н.Х. Кетчер, К.Д. Кавелин и др. С участниками кружка был также тесно связан В.Г. Белинский. Наиболее видные представители славянофильства (С.) — И.В. Киреевский, П.В. Киреевский, А.С. Хомяков, И.С. Аксаков, К.С. Аксаков, Ю.Ф. Самарин.
Если западники настаивали на том, что страны Зап. Европы и Россия развиваются по единым для всего человечества законам, то славянофилы полагали, что важнейшей исторической задачей России является развитие самобытных общественных и культурных начал. Западников объединяла критическая установка по отношению к славянофилам, уверенность в приоритете общих закономерностей исторического развития над особенными и специфическими. Вместе с тем западники по-разному трактовали особенности зап. цивилизации и, соответственно, по-разному представляли себе перспективы исторического развития России.
В основном линии размежевания в среде западников определялись расхождением социально-политических позиций. Постепенно оформилось противостояние двух течений — революционно-демократического и социалистического, с одной стороны, и умеренно-либерального — с другой. Лидерами первого направления в западничестве (З.) были Белинский, Герцен, Огарев, второго — Грановский, Кавелин, Боткин и др.
Полемика между западниками и славянофилами началась после публикации в 1836 первого «Философического письма» П.Я. Чаадаева, написанного в западническом духе.
Филос. основу З. составляло преимущественно гегельянство. Принимался в основных чертах гегелевский взгляд на исторический процесс, характерными особенностями которого было учение о трехступенчатом саморазвитии воплощенной идеи от наличного бытия к разумной действительности и представление о переходе от господства необходимости к царству свободы. Соответственно, западники истолковывали исторический процесс как однонаправленный, т.е. как процесс прогрессивного развития. Конечной целью исторического движения признавалось достижение такого устройства общества, при котором были бы реализованы идеалы общественной свободы, создававшие условия для гармонического развития личности. Вслед за Гегелем западники разделяли народы на «неисторические», т.е. находящиеся на патриархально-догосударственной стадии развития, и «исторические», вступившие на путь развития гос-ва и гражданского общества.
Подобно индивидам и человечеству, народы как идеальные личности проходят две стадии развития: эпоху естественной непосредственности и эпоху сознательного существования. Перед «историческими» народами открыта перспектива перехода к состоянию разумной действительности. Западники отвергали, однако, объективизм и панлогизм Гегеля с позиции персоналистически ориентированного представления о центральном значении человеческой индивидуальности в мироздании.
В западнической концепции рус. исторического процесса начало перехода от племени к нации связывалось с реформаторской деятельностью Петра I. Западническая концепция рус. истории сыграла важную роль в формировании государственной школы в рус. историографии, представленной именами С.М. Соловьева и В.О. Ключевского.
Типичными для западников политическими требованиями были: предоставление гражданам элементарных прав и свобод, отмена крепостного права, телесных наказаний, ограничение самодержавия конституцией и др.
Важнейшие положения славянофилов формулировались в тесной связи с размышлениями о всемирной, зап. и рус. истории. Всемирная история понималась славянофилами как драматическое противостояние начал духовной свободы и материальной ограниченности. В цивилизациях и культурах различных народов эта борьба отразилась и воплотилась неодинаково. Перелом во всемирной истории был связан с появлением христианства. Но христианство оказалось по-разному воспринятым зап. народами и Русью: на Западе христианство подверглось искажению, а на Руси сохранилось в совершенной чистоте. Искажение было обусловлено принятием Западом языческих начал римской образованности. По мнению славянофилов, перед Россией стоит великая задача — донести начала истинного христианского духа до народов Запада. Различная судьба христианства у зап. и рус. народов определила и черты своеобразия их исторического пути: на Западе преобладают начала индивидуализма, формальной рассудочности, внешней свободы; на православном Востоке — коллективизм, цельная вера, истинная соборность.
В философско-мировоззренческом плане славянофильство (С.) опиралось на идеи патристики и романтизма в нем. классической философии (особенно Ф.В.Й. Шеллинга). Важная роль в философии С. отводилась концепции веры, под которой понималось не столько сверхчувственное восприятие, сколько начало, объединяющее сущностные силы человека — разум, волю, чувство.
Политические воззрения славянофилов были противоречивы. С одной стороны, они выступали против ущемления прав личности и подавления общества бюрократическим гос-вом, с другой — за сохранение самодержавной монархии.
Взгляды основоположников С. — Киреевского и Хомякова, — несмотря на принципиальное сходство, не были тождественными, что создавало почву для полемики между ними по поводу оценки уровня культурного развития допетровской Руси.
Многие филос. идеи С. оказали существенное влияние на творчество крупнейших представителей рус. религиозно-философской мысли — B.C. Соловьева, С.Н. Булгакова, Н.А. Бердяева и др.
Западники 40-х гг.: Н.В. Станкевич, ВТ. Белинский, А.И. Герцен, Т.Н. Грановский и др. М., 1910; Анненков П.В. Замечательное десятилетие // Литературные воспоминания. М., 1983; Дудзинская Е. Славянофилы в общественной борьбе. М., 1983; Кошелев В. Эстетические и литературные воззрения русских славянофилов, 1840—1850-е гг. М., 1985.
С.И. Бажов
ЗДРАВЫЙ СМЫСЛ — общее, присущее в той или иной мере каждому человеку чувство истины и справедливости, приобретаемое с жизненным опытом. З.с. в основе своей не является знанием. Скорее, это способ отбора знания, то общее освещение, благодаря которому в знании различаются главное и второстепенное и обрисовываются крайности. Аргумент к З.с. представляет собой обращение с целью поддержки выдвигаемого положения к чувству З.с, несомненно имеющемуся у аудитории.
Апелляция к З.с. высоко ценилась в античности и шла в русле противопоставления мудрости («софии») и практического знания («фронесис»). Это противопоставление было теоретически разработано Аристотелем и развито его последователями до уровня критики теоретического жизненного идеала. Практическое знание, руководящее поступками человека, — это особый, самостоятельный тип знания. Оно направлено на конкретную ситуацию и требует учета «обстоятельств» в их бесконечном разнообразии.
В схоластике, напр. у Фомы Аквинского, З.с. — это общая основа внешних чувств, а также опирающейся на них способности судить о данном, присущей всем людям.
Важную роль отводил З.с. Дж. Вико, истолковывавший его как общее чувство истины и права. На этом чувстве Вико основывал значение красноречия и его право на самостоятельность. Воспитание не может идти путем критического исследования и нуждается в образах для развития фантазии. Изучение наук не способно дать этого и должно быть дополнено топикой — искусством находить аргументы. З.с, по Вико, — это чувство правильности и общего блага, которое живет во всех людях, но в еще большей степени это чувство, получаемое благодаря общности жизни, ее уклада и целей. З.с. направлен против теоретических спекуляций философов и определяет своеобразие исследования в гуманитарных науках. Их предмет — моральное и историческое существование человека, обнаруживающееся в его трудах и деяниях. Само это существование решающим образом определяется З.с.
А. Шефтсбери истолковывал З.с. как понимание общего блага и одновременно как приверженность общине или обществу, как естественные чувства, гуманность, любезность. З.с. — это добродетель скорее сердца, нежели ума, не просто являющаяся обиходной добродетелью, но предполагающая некоторую моральную и даже метафизическую основу. В философии шотл. школы понятие З.с. обрело центральную систематизирующую функцию.
Моральные мотивы в понятии З.с. подчеркивал А. Бергсон. Он указывал, что хотя З.с. связан с чувствами, но реализуется он на социальном уровне. Чувства ставят нас в какое-то отношение к вещам, З.с. руководит нашими отношениями с людьми. Он не столько дар, сколько постоянная корректировка вечно новых ситуаций, работа по приспособлению к действительности общих принципов.
О роли З.с. в философии Б. Рассел пишет: «...Ясно, что правильное умозаключение из истинных посылок не может привести к ошибкам; но посылки могут быть настолько близки к истине, насколько это требуется в теоретическом отношении, и тем не менее они могут привести к практически абсурдным следствиям. Поэтому для здравого смысла в философии имеется оправдание, но только в том отношении, что он показывает, что наши теоретические положения не могут быть совершенно правильными до тех пор, пока их следствия осуждаются здравым смыслом, который оказывается непреодолимым».
Существенное значение придает З.с. современная филос. герменевтика, выступающая против его интеллектуализации и сведения его до уровня простой поправки: то, что в чувствах, суждениях и выводах противоречит З.с, не может быть правильным.
З.с. — одно из ведущих начал человеческой жизни, которая разворачивается не под действием науки, философии или каких-то общих принципов, а под решающим воздействием З.с. Именно поэтому он необходим в гуманитарных и социальных науках, исследующих моральное и историческое существование человека.
З.с. проявляется в суждениях о правильном и неправильном, годном и негодном. «Обладатель здравого суждения не просто способен определять особенное с точки зрения общего, но знает, к чему оно действительно относится, т.е. видит вещи с правильной, справедливой точки зрения. Авантюрист, правильно рассчитывающий людские слабости и всегда верно выбирающий объект для своих обманов, тем не менее не является носителем здравого суждения в полном смысле слова» (Х.Г. Гадамер).
Приложим З.с. прежде всего в общественных, практических делах. С его помощью судят, опираясь не на общие предписания разума, а скорее на убедительные примеры. Поэтому решающее значение для него имеют история и опыт жизни, З.с. нельзя выучить, в нем можно только упражняться. Он имеет двойственный, описательно-оценочный характер: с одной стороны, он опирается на прошлые события, а с другой — является наброском, проектом будущего.
С изменениями общественной жизни меняется и З.с. Он служит своей эпохе, и значимость его суждений не выходит за ее пределы.
Хотя З.с. касается в первую очередь социальной жизни, по своей природе он более универсален, т.к. способен судить о любой деятельности и ее итогах, включая теоретическую деятельность и ее результаты — сменяющие друг друга теории и концепции. Однако в собственно теоретической области З.с. ненадежный советчик: от современных теорий резоннее требовать парадоксальности, т.е. разрыва с ортодоксальным, чем соответствия устоявшимся представлениям о мире, суммируемым З.с. ученого. Обращение к З.с. неизбежно в гуманитарных и социальных науках, вплетенных в историческую традицию и являющихся не только ее пониманием, но и ее продолжением. Но апелляция к З.с. является редкой и ненадежной в естественных науках, стремящихся абстрагироваться от своей истории и вынести ее за скобки.
Гадамер Х.Г. Истина и метод. М., 1988; Ив и н А. А. Основы теории аргументации. М., 1997.
А.А. Ивин
ЗЕНОН (Zenon) из Китиона (334/3-262/1 до н.э.) -основатель стоической школы. Потомок выходцев из Финикии, З. около 311 до н.э. приехал в Афины, где слушал киника Кратета, академика Полемона, мегариков Стильпона и Диодора Крона; совокупность этих влияний (к которым следует присоединить ионийскую натурфилософию, учение сицилийских врачей-«пневматиков», а также перипатетическую физику и этику) во многом определила доктринальные особенности стоицизма. Около 300 до н.э. З. основал собственную школу. Среди соч. З. (сохранились только фрагменты) выделяются: «Государство», «Об учении», «О знаках», «О мироздании», «О сущности», «О природе», «О влечении, или О природе человека», «О жизни согласно природе», «О надлежащем», «О страстях», «О законе».
Хотя сохранившиеся материалы недостаточны для реконструкции учения З. в его полном виде, они свидетельствуют о том, что З. наметил догматику стоицизма как минимум во всех основных частях. Предложенная им схема построения и изложения учения (логика — физика — этика) подчеркивала значение этики и стала, по-видимому, господствующим вариантом общешкольной нормы. З. разработал учение о «постигающем представлении» и ввел соответствующий термин, задав, т.о., номиналистические (критика теории «идей») параметры стоической гносеологии. В физике сформулировал учение о двух началах, о четырех элементах, о всеобщей телесности и пневме, о причинности и космических циклах, а также заложил основы космологии (мироздание — система концентрических сфер, окруженная огненным эфиром), телеологии, мантики и учения о судьбе. В душе выделял восемь частей (с «ведущей» в области сердца) и четыре «способности» (представление, влечение, согласие и разумность), но, в отличие от Хрисиппа, рассматривал влечения (включая их парарациональную этическую разновидность — «страсти») как эпифеномены суждений разума. В этике предложил объективные «природные» масштабы целеполагания и сформулировал «конечную цель» как «жизнь согласно с природой», а также наметил основные параметры аксиологии (учение о благе и «безразличном»). Вероятно, уже З. соединял добродетель и счастье аналитически (в духе школьной догмы «добродетели довольно для счастья»). Формальным завершением этики служит учение о мудреце — автаркичном субъекте, достигшем интеллектуально-нравственного совершенства в покорности «судьбе». Учение о «космополисе» (всемирном сообществе разумных существ), выражающее государственно-правовые идеалы стоицизма, было, вероятно, сформулировано в «Государстве».
Фрагменты ранних стоиков. М., 1998. Т. 1.
Jagu A. Zenon de Cittium. Son rdle dans L'etablissement de la morale stoicienne. Paris, 1946; Graeser A. Zenon von Kition. Posi-tionen und Probleme. Berlin; New York, 1975.
ЗEHOH (Zenon) из Элеи (акмэ — 460-е гг. до н.э.), ученик Парменида, тираноборец, конкретно обосновывал учение Парменида о немыслимости, а тем самым о небытийности множества и движения.
Доказательство против множества — от противного, по схеме: «А есть В» истинно, потому что суждение «А не есть В» ложно, ибо допущение его истинности приводит к одинаковой истинности С и не-С. «Бытие едино», потому что допущение, что «бытие не едино, а множественно», приводит к противоречию. 1. Тезис: «Если существует много [вещей], то их должно быть [ровно] столько, сколько их [действительно] есть, отнюдь не больше и не меньше, чем сколько их есть. Если же их столько, сколько их есть, то число их ограниченно». Антитезис: «Если существует много [вещей], то сущее [по числу] беспредельно. Ибо между [отдельными] вещами всегда находятся другие [вещи], а между этими опять другие. И таким образом сущее неограниченно [по числу]». 2. Тезис и антитезис вместе: «Если сущее множественно, то оно должно быть и малым, и большим: настолько малым, чтобы [вовсе] не иметь величины, и настолько большим, чтобы быть бесконечным». Вывод: «Тому, кто утверждает множественность [сущего], приходится впадать в противоречие».
Доказательство против движения: мысля движение, мысль заходит в тупик (апория): 1. Движение не может начаться, потому что движущийся предмет должен дойти до половины пути, прежде чем он дойдет до конца, но чтобы дойти до половины, он должен дойти до половины половины, и так до бесконечности («Дихотомия» — разрубание надвое). 2. Быстрое (Ахиллес) не настигает медленное (черепаху), т.к. медленное будет всякий раз опережать быстрое на такую часть предыдущего расстояния между быстрым и медленным, на сколько скорость медленного меньше скорости быстрого. З. Летящая стрела покоится, ибо движущийся предмет в каждый момент времени занимает равное себе место, а тем самым покоится в нем.
Фрагменты: Маковельский А.О. Досократики. Казань, 1915. Ч. 2; Zeno of Elea. Cambridge, 1936; Diets H., Kranz W. (Hrsg.). Die Fragmente der Vorsokratiker. Berlin, 1951. Bd 1.
Яновская С.А. Преодолены ли в современной науке трудности, известные под названием «апорий Зенона»? // Яновская С.А. Методологические проблемы науки. М., 1972; Grunbaum A. Modern Science and Zeno's paradoxes. Middletown, 1967.
ЗИММЕЛЬ (Simmel) Георг (1858—1918) — нем. философ, социолог и культуролог, один из ярких представителей философии жизни, основоположник «формальной социологии». Основные идеи З. были разработаны им под непосредственным влиянием В. Дильтея. С т.зр. З., на пороге 20 в. центральной темой философии вновь становится «жизнь» — исходная точка всей действительности и всех ее оценок: метафизических, психологических, нравственных и художественных. Жизнь всегда находится в конфликте со всеми устоявшимися формами познания и практики, она в современную эпоху постоянно их разрушает: экономическая жизнь — формы производства, модернизм — традиционные художественные формы, философия — идеальный мир истин, мистицизм — существующие религиозные формы. Жизнь превозмогает собственную ограниченность, образуя «более чем жизнь» — культуру. Философия жизни трансформируется у З. в философию культуры. Культура, возвышаясь над жизнью, обретает собственную динамику и логику своего развития. Культура — начало, оформляющее жизнь, но жизнь никогда не застывает ни в одной из форм, любое творчество лишь изменяет форму культуры, но не может изменить форму жизни. В кон. 19 в. этот извечный конфликт достигает наибольшего противоречия: жизнь начинает бороться против культуры как таковой. Чем более развивается культура, тем более изощренные формы отчуждения человека от жизни она создает, готовя свою неизбежную гибель. В работе «Философия денег» З. писал о том, что деньги уравнивают все, выступают неким всеобщим формальным эквивалентом человеческих отношений, способствуют всеобщему отчуждению, ибо уничтожают всякую непосредственность чувств, привязанностей, симпатий, долга, совести и т.д. Люди теряют свои качественные особенности, превращаясь в одномерных индивидов. Деньги становятся символом межчеловеческих отношений, как и проституция.
В работах по социологии З. выделял некие формы социального взаимодействия людей, сохраняющиеся во все исторические эпохи. Изучение этих форм и является предметом формальной социологии.
Работы З. оказали большое воздействие на развитие философии культуры и социологии в Европе.
Избр. Т. 1—2. (Лики культуры). М., 1996; Lebenanschauung. Munchen, 1918; Philosophische Kultur. Potsdam, 1923; Philosophiedes Geldes. Berlin, 1958; Sociologie. Berlin, 1958.
Ионин Л.Г. Георг Зиммель — социолог. М., 1981.
ЗИНОВЬЕВ Александр Александрович (р. 1922) — логик, социолог и писатель. Доктор филос. наук (1960), проф. (1964). Участник Великой Отечественной войны, военный летчик, награжден боевыми орденами и медалями. Окончил филос. факультет МГУ (1951), аспирантуру (1954). В 1955—1976 работал в Ин-те философии АН СССР, преподавал логику на филос. факультете МГУ (1963—1976), был зав. кафедрой логики (1965—1967), членом редколлегии жур. «Вопросы философии» (1965—1975). Иностранный член Финской, Итальянской и Баварской академий наук.
Впервые у нас в стране З. систематически занялся проблемами многозначной логики, предложил оригинальную теорию логического следования, исключающую парадоксы. Разрабатывал принципы и средства логического анализа языка науки, выдвинул идею т.н. комплексной логики, соединяющей логический, гносеологический и онтологический анализ. Результаты логических исследований З. изложены в кн.: «Философские проблемы многозначной логики» (1960), «Логика высказываний и теория вывода» (1962), «Основы логической теории научных знаний» (1967), «Комплексная логика» (1970), «Логика науки» (1972), «Логическая физика» (1972), «Очерки комплексной логики» (2000). В логике и методологии науки З. достиг успехов, высоко оцененных в профессиональной среде. Из шести его монографий тех лет пять сразу же были переведены на англ. или нем. языки, что было тогда явлением исключительным. З. создал сильную научную школу, занимавшуюся проблемами современной логики (теория логического следования, логика оценок, деонтическая логика, силлогистика, приложения идей и аппарата логики в физике и др.).
В 1976 З. опубликовал в Швейцарии большой роман «Зияющие высоты», рассказывающий о жителях г. Ибанска, с энтузиазмом и вместе с тем не без насмешки над собой строящих «прекрасный новый мир» под универсальным названием «изм». Книга, являющаяся талантливым сатирико-социологическим описанием медленно, но неуклонно разлагавшегося коммунистического общества, получила мировую известность. Данный З. анализ стиля мышления, строя чувств и образа действий индивидов позднего коммунизма до сих пор остается непревзойденным по своей глубине и конкретности.
После выхода книги З. был лишен всех наград, степеней и званий, уволен с работы и оказался вынужденным уехать с семьей за рубеж. С 1978 проживал в Мюнхене, занимался литературной и научной деятельностью. Удостоен премии А. Токвиля за лучшую книгу по социологии (1982, кн. «Коммунизм как реальность», рус. пер. 1994), национальной литературной премии Италии (1992, кн. «Живи») и ряда др. престижных международных премий. Научный труд «Коммунизм как реальность», излагавший основы разработанной З. теории реального коммунизма, был охарактеризован известным социологом и советологом Р. Ароном как единственная действительно научная книга о советском обществе. З. опубликовано большое число научных и публицистических статей, докладов, интервью, излагающих, уточняющих и развивающих его теоретические и социальные позиции (частично переизданы в сб. «Без иллюзий», 1979; «Мы и Запад», 1981; «Ни свободы, ни равенства, ни братства», 1983). В этот же период им написана серия социологических романов и повестей: «Светлое будущее», 1978, «В преддверии рая», 1979, «Желтый дом» в 2 т., 1980; «Гомо советикус», 1982; «Пара беллум», 1982; «Нашей юности полет», 1983; «Иди на Голгофу», 1985 и др. З. создает своим творчеством новый жанр — социологический роман (социологическую повесть), в котором научно-социологические понятия излагаются в художественной форме.
Кризис, в который вступил Советский Союз к сер. 1980-х гг., З. истолковывает как специфический кризис коммунистической системы, кризис управления, для преодоления которого не подходят такие сугубо зап. методы, как рыночная реформа и либерализация (кн. «Горбачевизм», 1988; «Катастройка», 1988; «Смута», 1994; «Посткоммунистическая Россия», 1996 и др.). С началом горбачевской перестройки З. расширил исследовательскую тематику, обратившись к изучению зап. пути развития, или западнизма (кн. «Запад», 1995; «Глобальный человейник», 1997).
В начале 1990-х гг. З. восстановлен в гражданстве и в званиях. В 1999 вернулся в Россию. Преподает на филос. факультете МГУ.
Роман «Зияющие высоты» рассматривался коммунистическим режимом сквозь призму противостояния коммунистической и антикоммунистической (буржуазной) идеологий. З. отводилась роль антикоммуниста, с которой он сам, однако, никогда не соглашался; он никогда не считал себя и диссидентом. Согласно З., коммунистическое общество не является каким-то «вывихом» или тупиком истории, а представляет собой, как и капитализм, естественное состояние общества. Коммунизм универсален, хотя и приобретает в разных странах разную форму. Традиционное марксистское различение (полного) коммунизма и социализма является надуманным, хотя оно и удобно с идеологической т.зр. То, что осуществилось в Советском Союзе, и есть коммунизм, и др. коммунизма нет. Коммунизм вырастает из обычных коммунальных отношений людей, подчиняющихся таким правилам, как: меньше дать, больше взять; меньше риска, больше выгоды; меньше ответственности и больше почета, и т.п. Коммунистическое общество, не являющееся (в отличие от национал-социалистического) тоталитарным, способно устойчиво существовать только в форме, напоминающей советский коммунизм 1930—1950-х гг. Коммунизм имеет ряд неоспоримых преимуществ перед капитализмом. Коммунистическое общество построено на началах коллективизма, что придает отношениям людей особую теплоту, оно гордится собой, уверенно смотрит в будущее, обеспечивает своим гражданам приемлемую социальную защищенность, освобождает их от необходимости постоянно беспокоиться о проблемах экономики, политики, идеологии и т.д. Несомненные успехи, достигнутые коммунистической Россией, остаются высшей точкой во всей ее истории.
В фундаментальной монографии З. «На пути к сверхобществу» (2000) подробно рассмотрены методологические и логические основы его социологической концепции, сформулирован категориальный аппарат, позволяющий охватить ход истории в целом, обобщенно суммируются, уточняются и развиваются теория реального коммунизма, теория западнизма, современные тенденции развития человечества. Центральной в концепции З. является идея законов социальности, которые он называет законами экзистенциального эгоизма. Они выработаны людьми как средства защиты от самих себя и отличаются от норм морали и права. «Его предшественниками в этом вопросе... можно было бы считать Макиавелли с его трезвым анализом искусства государственного правления, Гоббса с гипотезой о естественном состоянии войны всех против всех как исходном пункте и постоянной основе государственно организованного социума, Мандевиля с его «Басней о пчелах» и выраженной в ней мыслью о том, что общее благо складывается из частных зол» (А.А. Гусейнов). Человечество в процессе эволюции проходит три стадии: предобщество, общество и сверхобщество. Переход от общества к сверхобществу, представляющему собой постцивилизационную стадию, является основной тенденцией развития человечества в 20 в. Этот переход протекает в двух эволюционных линиях, ожесточенно борющихся между собой: линии коммунистического типа, опирающейся по преимуществу на коммунальный аспект жизнедеятельности, и западнистской линии, в наиболее чистом виде воплотившейся в США и странах Зап. Европы и реализующей преимущественно деловой аспект жизнедеятельности человека. В борьбе этих линий к кон. 20 в. победил Запад, хотя вопрос об окончательности его победы остается открытым. Россия идет теперь по зап. пути, потеряв многое из своего былого могущества и величия. На стадии сверхобщества складывается единый, глобальный «человейник», развитие истории переходит из естественно-исторической фазы в планово-управляемую. Сверхобщество устанавливается как господство Запада; незападные народы и страны будут занимать подчиненное и периферийное положение.
«У меня нет никакой позитивной программы социальных преобразований, — пишет З., — но не потому, что я не способен что-то выдумать на этот счет, а в принципе. Любые положительные программы социальных преобразований имеют целью и отчасти даже результатом построение некоего земного рая. Но опыт построения земных раев всякого рода показывает, что они не устраняют жизненных проблем, драм и трагедий» (Русский эксперимент. М., 1995).
А.А. Ивин
ЗНАНИЕ — результат процесса познания, обычно выраженный в языке или в к.-л. знаковой форме.
Стремление понять, что такое З. и чем оно отличается от др. продуктов человеческого сознания, характерно уже для философов античности, которые поставили и пытались разрешить проблему: чем З. (episteme) отличается от мнения (doxa)? Если кратко резюмировать воззрения Ксенофана, Гераклита, Парменида, Платона и Аристотеля по этому вопросу, то можно сказать, что антич. мыслители относили мнение к чувственно воспринимаемому изменчивому миру, а З. — к умопостигаемому миру вечных сущностей. Мнение может быть истинным или ложным, З. — всегда истинно. Это обусловлено тем, что чувственно воспринимаемые вещи изменчивы и любое утверждение, истинное для них в настоящий момент, через некоторое время может стать ложным. Напр., высказывание «Сократ сидит» в момент его произнесения может быть истинным. Но вот Сократ встал, и это высказывание стало ложным. Мир идей не изменяется, поэтому высказывания об объектах этого мира всегда остаются истинными, напр. высказывание «Человек есть разумное животное» остается истинным, какие бы изменения ни происходили в чувственно воспринимаемом мире и с отдельными конкретными людьми. Т.о., антич. мыслители полагали, что З. всегда остается истинным и может быть получено лишь посредством разума. Некоторые из них вообще склонялись к тому, что З. владеют лишь бессмертные боги, а на долю людей остается лишь ненадежное мнение.
Для философов Средневековья главной проблемой становится проблема разграничения З. и веры и выяснения отношений между ними. З. понималось как то, что можно рационально обосновать, постулаты же веры принимаются без всякого обоснования. В связи с истолкованием взаимоотношения между верой и З. выделились три основные позиции. Представители одной (Августин, Ансельм Кентерберийский) утверждали, что постулаты веры предшествуют З. и служат отправным пунктом при построении рациональных рассуждений («верую, чтобы понимать» — вот их кредо); сторонники второй позиции (П. Абеляр), напротив, настаивали на том, что З. должно предшествовать вере и использоваться для ее обоснования («понимаю, чтобы веровать»); наконец, третья позиция (Тертуллиан, Петр Дамиани) провозглашала несовместимость З. и веры и невозможность рационального обоснования догматов веры («верую, ибо абсурдно»). Т.о., З. может и должно быть рационально обосновано, вера же не нуждается в таком обосновании.
Современная философия, в частности философия 20 в., продолжая старую традицию выделения З. из всей совокупности человеческих убеждений, верований, предрассудков и т.п., ставит вопрос об отличении научного З. от религиозных, филос. идеологических построений и мифов («проблема демаркации»). К отличительным особенностям научного З. в настоящее время относят: непротиворечивость, эмпирическую проверяемость, логическую или эмпирическую обоснованность. Утверждения же и концепции, не обладающие этими характеристиками, остаются вне сферы научного З. Итак, подводя итоги рассмотрения проблемы отличения З. от др. феноменов человеческого сознания в истории философии, можно констатировать: З. есть такой результат познавательной деятельности, который обладает непреходящей истинностью, может быть логически или фактически обоснован и допускает эмпирическую или практическую проверку.
З. принято разделять на обыденное и научное. Обыденное З., опирающееся на здравый смысл и повседневный опыт человека, служит для его ориентации в окружающем мире и организации практической
деятельности. Считается, что это З. не всегда вербализировано и отчасти существует в чувственных образах и наглядных представлениях о вещах и явлениях. Такого рода З. в элементарных формах присуще уже высшим животным. Обыденное З. относится к отдельным предметам и явлениям, оно не проникает в суть вещей, носит обрывочный и фрагментарный характер. З. о глубинной структуре предметов и явлений, об их существенных взаимосвязях дает наука. Научное З. отличается систематичностью и опирается на целенаправленные познавательные процедуры. Оно разделяется на эмпирическое и теоретическое З. Первое является результатом применения эмпирических методов познания (наблюдения и эксперимента) и относится к чувственно воспринимаемым вещам и явлениям. В этом отношении оно близко подходит к обыденному З. Теоретическое З. выражает существенные, закономерные связи изучаемой области явлений и, как правило, относится к идеализированным, абстрактным объектам. Некоторые исследователи (напр., М. Полани) полагают, что в науке — наряду с вербальным — имеется еще и невербальное, т.н. неявное З., представленное навыками, умениями и личным опытом ученого.
Основная проблема, обсуждавшаяся в философии 20 в. в связи с понятием З., — это проблема отношения З., гл.обр. научного, теоретического, к реальности. Представители марксистской философии, пользовавшейся широким влиянием в 20 в., истолковывали З. как адекватное отражение действительности, т.е. считали, что З. дает нам образ, картину окружающего мира. Такая позиция близка к т. зр. «наивного реализма», считающего, что предметы и явления окружающего мира таковы, какими они нам представляются. Но уже со времен открытия «вторичных качеств» стало ясно, что это далеко не так. Поэтому представители марксистской философии попытались раскрыть особый характер отображения мира в сознании человека, показать, что это — не зеркальное, не буквальное отражение. Однако понятие отражения — важнейшее понятие марксистской гносеологии — так и осталось неясным. Трудно сказать, напр., в каком смысле языковое выражение, скажем, предложение «уголь черен», «отражает» черноту угля. Поэтому если истолкование З. как отражения или описания реальности в той или иной мере разделяется многими философами в том случае, когда речь идет об общей картине мира, создаваемой человечеством в ходе его исторического развития, то в применении к отдельным элементам З. — понятиям, законам, теориям — принцип отражения вызывает трудности и споры. В какой-то мере этот принцип разделяют ныне представители «научного реализма» (X. Патнэм), стремящиеся доказать, что понятиям научных теорий соответствуют реальные объекты и взаимосвязи.
С реалистской интерпретацией З. конкурирует инструментализм, сторонники которого считают, что З., гл. обр. теоретическое, не является отображением или описанием реальности, а представляет собой лишь инструмент для установления фактов, их систематизации и предсказания. Инструменталистская концепция возникла еще в 16 в., когда была предпринята попытка истолковать учение Н. Коперника не как описание Солнечной системы, а как удобный математический аппарат для вычисления положений звезд и планет. И каждый раз, когда в науке происходит смена теорий, вызванная отказом от прежних представлений, инструментализм возрождается. В 20 в. в связи с возникновением теории относительности и квантовой механики и крушением картины мира классической физики оживились попытки рассматривать теоретическое З. только как инструмент, а не подлинное описание.
Одна из интересных и недавних попыток истолкования З. принадлежит К. Попперу. Он исходит из невозможности обосновать истинность З. и считает всякое З. принципиально недостоверным. Верно, конечно, что научное З. претендует на описание реальности, но наука не может надежно обосновать этих претензий, поэтому получаемое ею З. остается предположительным и ненадежным. Можно сказать, что такая трактовка З. в определенной мере возвращает нас к античности: истинное З. доступно только богам, люди же вынуждены довольствоваться лишь изменчивым и ненадежным мнением. Во втор. пол. 20 в. именно такое понимание З. получило наиболее широкое признание: З. есть такой результат познания, который претендует на адекватное описание реальности, поэтому может оцениваться как истинное или ложное, которое может быть рационально обосновано, однако при этом все наши оценки и обоснования относительны, поэтому никакое З. не является вполне надежным и достоверным. И до сих пор нет сколько-нибудь признанных ответов на многие интересные и сложные вопросы по поводу понимания З.: можно ли считать З. то, что невыразимо в языке? В каком смысле можно говорить о «ложном З.»? Если З. оказалось ложным, то не равнозначно ли это «незнанию»? Наконец, самый главный вопрос: в какой мере З. обусловлено особенностями познаваемого объекта, а в какой — деятельностью познающего субъекта? (см.: Мнение, Вера, Теория познания, Истина).
Алексеев Д.В., Панин А.В. Философия. М., 1996; Поупкин Р., Строя А. Философия. М.; СПб., 1997; Фоллмер Г. Эволюционная теория познания. М., 1998.
А.Л. Никифоров
ЗНАНИЕ ВРОЖДЁННОЕ — унаследованные родоспецифические схемы и образцы поведения, нормы реакции, мыслительные стратегии и т.д., доступные эмпирическому исследованию. Многие философы и естествоиспытатели в той или иной форме допускают существование врожденных знаний или «врожденных идей» — Платон, Аристотель, схоластики, Ф. Бэкон, Р. Декарт, Г.В. Лейбниц, Д. Юм, И. Кант, В. Гельмгольц, К. Лоренц, Ж. Пиаже, К. Юнг, К. Леви-Строс, И. Хомский и др. Однако вплоть до 20 в. под терминами «врожденные идеи» и «З. в.», как правило, понимались «данные Богом от рождения» абстрактные идеи, аксиомы логики, «идолы рода», первые принципы, необходимые истины, формы созерцания и категории, инстинкты, правила заключений и т.п. В пер. пол. 20 в. благодаря усилиям гл. обр. генетиков и этологов были заложены основы научных исследований З.в., которые стали рассматриваться как наследуемая и подлежащая эволюции генетическая информация, как своего рода встроенное в когнитивную систему живых существ информационное обеспечение, которое позволяет им извлекать и перерабатывать адаптивно ценную информацию и обеспечивает их выживание. Тем самым было опровергнуто также и выдвинутое классическими эмпиристами (Дж. Локк, Т. Гоббс, П. Гассенд и др.) предположение, что человеческий разум — это «чистый лист бумаги», tabula rasa, на которой чувственные впечатления отпечатываются, как в воске.
Современная этология и социобиология располагают весьма убедительными данными, свидетельствующими о том, что поведение живых существ, их когнитивная система находятся под генетическим контролем — сам факт наличия генетически контролируемых репертуаров (наблюдаемых, напр., при вылупливании птенцов или обеспечивающих навигацию мигрирующим птицам), а также врожденных когнитивных способностей (напр., восприятие трехмерности, величины, способность к ритуальному поведению, к созданию мысленного образа и т.д.) сомнений не вызывает. Степень биологической запрограммированности когнитивной системы различных живых существ варьируется в весьма широких пределах, и наряду с генетическими факторами существенно большее или меньшее влияние на их поведение оказывает опыт, т.е. приобретенная посредством научения или иным внесоматическим путем адаптивно ценная информация. Разумеется, приобретенные поведенческие признаки не наследуются и в силу этого не подвергаются естественному отбору. Однако имеет место отбор адаптивно ценных генетических признаков, которые предрасполагают к определенным формам поведения.
Когнитивная система человека, его мозг также генетически запрограммированы, хотя эта запрограммированность выражена гораздо слабее, чем у животных. Поведение людей намного пластичнее, хотя оно основывается на гораздо большем объеме врожденной информации, изначально встроенной в их когнитивную систему. Человек появляется на свет весьма оснащенным для познания — большинство программ задействуются с рождения. Как показали проведенные психологами исследования поведения, познания и категорий мышления, младенцы следят глазами за цветовыми пятнами и могут различать цвета, реагируют с большим интересом на карты с рисунком, чем на одноцветные карты, с большим вниманием смотрят на сложные образы, на лица людей, могут оценивать глубину и т.д. Т.о., когнитивные структуры и информация, детерминирующие пространственное видение, т.е. такие человеческие познавательные способности, как, напр., восприятие движения, цвета, пространственной глубины, способность интерпретировать двумерное изображение сетчатки глаза трехмерным образом, способность репрезентировать когнитивную информацию в формате образов и т.п., являются врожденными. Новорожденные дети также предпочитают сахар, им не нравится пища, содержащая соль, кислоту, горечь, они проявляют беспокойство в присутствии чужих людей, у них имеется врожденная способность сосать, хватать предметы, ходить, оптически фиксировать источник звука (даже у детей, родившихся слепыми). Кроме того, можно говорить о врожденности страха перед глубиной, высотой, змеями, знания человеческого лица (не какого-то конкретного лица), речевой способности и потребности речевого общения, а также, возможно, некоторых базисных грамматических структур («универсальная грамматика»). Частично врождены интеллект, музыкальные способности, логические структуры (напр., modus ponens), элементарные математические структуры (напр., групповые структуры и построение инвариантов), восприятие причинно-следственных отношений и каузальное мышление. Человек также обладает весьма широким арсеналом врожденных мыслительных стратегий, характерных для его доминирующего когнитивного типа мышления — эвристик, алгоритмов, способов абстрагирования и выведения следствий, обучающих программ, механизмов научения языку, диспозиций и предрасположенностей, которые формируются согласно некоторой генетически установленной программе при наличии определенной информации, извлекаемой из окружающей среды.
Встроенные в когнитивную систему человека З.в., как и наша когнитивная система в целом, являются результатом биологической и геннокультурной коэволюции и поэтому филогенетически апостериорны. Но эволюционный успех, конечно, не означает, что адаптивно ценная информация, которую несет в себе наша когнитивная система, абсолютно истинна. Тем не менее когнитивная система человека адаптирована к особенностям внешнего мира, а З.в. частично соответствует реальным структурам, т.к. только при этом условии оказалось возможным выживание homo sapiens.
Фоллмер Г. Эволюционная теория познания. М., 1998; Меркулов И.П. Когнитивная эволюция. М., 1999; Lamsden C.J., Wilson E.O. Genes, Mind and Culture: Coevolutionary Process. Cambridge (Mass.), 1981.
И.П. Меркулов
ЗНАЧЕНИЕ — содержание, обозначенное тем или иным языковым выражением — словом, предложением, знаком и т.п. Вопрос о З. языковых выражений исследуется лингвистикой, семиотикой и логической семантикой. Различают предметное, смысловое и экспрессивное З. языковых выражений. Наиболее точно эти виды З. описываются логической семантикой, в которой наибольшим признанием пользуется концепция З., предложенная Г. Фреге в кон. 19 в. и получившая дальнейшую разработку в трудах Б. Рассела, К.И. Льюиса, Р. Карнапа и др.
В концепции Фреге и его последователей все языковые выражения рассматриваются как имена, т.е. как обозначения некоторых внеязыковых объектов. Объект, обозначаемый языковым выражением, называется денотатом (объемом, экстенсионалом) этого выражения. Напр., собственное имя «Лев Толстой» обозначает рус. писателя Льва Толстого, а сам этот писатель является денотатом имени «Лев Толстой». Нарицательные (общие) имена обозначают классы предметов, и эти классы являются денотатами соответствующих общих имен.
Иногда денотат отождествляют со З. Однако такое отождествление не правомерно, ибо денотат представляет собой лишь одну сторону З. языковых выражений. В этом легко убедиться, сопоставив два имени, имеющие один и тот же денотат, но тем не менее являющиеся разными: «Лев Толстой» и «автор романа «Война и мир». Первое из них говорит о том, что обозначаемый им человек носит имя «Лев» и фамилию «Толстой», в то время как второе из этих имен говорит о том, что обозначаемый им человек написал определенное литературное произведение. Тот факт, что З. языковых выражений не исчерпывается их предметным З., отчетливо обнаруживается в различных контекстах их употребления. Напр., вполне осмысленно можно спросить: «Был ли Лев Толстой автором романа «Война и мир»?», но вряд ли столь же осмысленным будет вопрос: «Был ли Лев Толстой Львом Толстым?».
Поэтому считается, что каждое языковое выражение наряду с денотатом имеет еще и смысл — содержание выражения, которое усваивается в процессе его понимания. Смысл выражения служит для указания на его денотат, фиксируя определенные стороны, черты, свойства предметов, обозначаемых данным выражением. Языковое выражение обозначает свой денотат и выражает свой смысл. Разные выражения могут иметь один и тот же денотат, но различаться по своему смыслу. Выражение всегда имеет смысл, но иногда может не иметь денотата, напр., слово «русалка» имеет смысл, но не имеет денотата: в действительности нет таких существ. В связи с выражениями повседневного языка иногда выделяют еще экспрессивное З. — эмоциональную оценку обозначаемых предметов с т.зр. определенного субъекта.
Эта концепция З. языковых выражений применима и к предложениям. В качестве денотата предложения можно рассматривать его истинностное З. — истину или ложь и считать предложения именами истины или лжи. Истина является денотатом истинного предложения, ложь — денотатом ложного предложения. Все истинные предложения имеют один и тот же денотат — истину, все ложные предложения также имеют один денотат — ложь. Смыслом предложения является выражаемая им мысль, суждение.
Павиленис Р.И. Проблема смысла. М., 1983.
А.Л. Никифоров
ЗОЛОТОЕ ПРАВИЛО НРАВСТВЕННОСТИ — основополагающее нравственное требование: «(не) поступай по отношению к другим так, как ты (не) хотел бы, чтобы они поступали по отношению к тебе». Исторически это требование фигурировало под разными наименованиями: краткое изречение, принцип, правило, заповедь, основной принцип, поговорка, предписание и т.д. Термин З.п.н. за ним закрепился с кон. 18 в.
Первые упоминания о З.п.н. относятся к сер. I тыс. до н.э. Это правило встречается в «Махабхарате», в изречениях Будды. Конфуций на вопрос ученика, можно ли всю жизнь руководствоваться одним словом, ответил: «Это слово — взаимность. Не делай другим того, чего не желаешь себе». Издр.-греч. источников следует указать на «Одиссею» Гомера и «Историю» Геродота. В Библии З.п.н. упоминается в ветхозаветной книге Товита (Тов 4, 15) и дважды в Евангелиях при изложении Нагорной проповеди (Лк 3, 31; Мф 7, 12). Евангельская формулировка З.п.н. считается наиболее полной и адекватной: «Итак, во всем как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними» (Мф. 7, 12). В Коране З.п.н. не зафиксировано, но оно встречается в «Сунне» как одно из изречений Мухаммеда. Раз возникнув, З.п.н. прочно вошло в культуру и массовое сознание, осело в виде пословиц, очевидных требований житейской мудрости (нем.: «Was du nicht willst, dass man dir tu, das fucg auch keinem anderen zu»; рус: «Чего в другом не любишь, того и сам не делай»). Оно было одним из постоянных (хотя и не всегда центральных) предметов этических размышлений.
З.п.н. и генетически, и по существу представляет собой отрицание талиона (древний обычай равного возмездия). В процессе многообразной внутренней дифференциации и расширения общественных отношений талион трансформируется в двух направлениях: подлежащий отмщению ущерб начинает а) калькулироваться с учетом субъективного аспекта (за его скобки постепенно выносятся ущерб, нанесенный скотом, ненамеренные действия и т.д.) и б) заменяться материальным вознаграждением, выкупом. Эти изменения привели к необходимости перехода от коллективной ответственности рода к индивидуальной ответственности лиц и снятия той резкой разделенности между «своими» и «чужими», которая могла уравновешиваться только взаимным признанием права силы. Они воплотились в З.п.н., которое отличается от талиона тем, что 1) утверждает в качестве субъекта поведения само действующее лицо и обязывает его руководствоваться своими собственными представлениями о хорошем и плохом («чего в другом не любишь...», «во всем, как хотел...»); 2) соединяет «своих» и «чужих», которые теперь становятся просто другими и охватывают всех людей; 3) представляет собой идеально (мысленно) заданный регулятив поведения, а не обычай.
З.п.н. есть формула отношения человека к себе через его отношение к другим. Существенно важно, что у этих видов отношений разные модальности: отношение к себе реально, охватывает поступки («поступайте и вы», «того и сам не делай»), отношение к другим идеально, охватывает область пожеланий («как вы хотите», «чего в другом не любишь»). Предполагается, что человек необходимо должен и хочет руководствоваться нормами, которые имеют достоинство всеобщности (не разрушают его связей с другими, а открывают перспективы сотрудничества с ними). З.п.н. предлагает способ, с помощью которого человек это может установить: необходимо мысленно поставить себя на место другого (других), т.е. тех, кто будет испытывать действие нормы, а другого (других) поставить на свое собственное место. Аргументы Г.В. Лейбница (желания могут быть безграничными) и И. Канта (преступник не пожелал бы быть осужденным) не учитывают этого мысленного обмена диспозициями, в результате чего субъект исходит не из своих ситуативно заданных эгоистических желаний по отношению к другому, а из тех предполагаемых желаний, которыми бы он руководствовался, окажись он на месте другого, а тот другой — на его месте. З.п.н. можно интерпретировать как мысленный эксперимент для выявления нравственного качества отношений между индивидами, состоящего в их взаимности (взаимоприемлемости этих отношений для обеих сторон). Оно соединяет произвольность моральных требований с их общезначимостью и в этом смысле выражает специфичность нравственности как таковой.
Специфичность З.п.н. как сугубо нравственного феномена отразилась и в его языке. Язык талиона выдержан исключительно в повелительном наклонении: его императивность является категорической в этом отношении «жизнь за жизнь» ничем не отличается от «не убий». З.п.н. дополняет повелительное наклонение сослагательным («как вы хотите» означает на самом деле «как вы хотели бы»). Через повелительное наклонение формула З.п.н. задает отношение субъекта к себе, а через сослагательное наклонение — отношение к другим. Получается: нравственность общезначима в качестве идеального проекта (в желаниях) и произвольна в качестве реального выбора (в поступках).
Гусейнов А.А. Золотое правило нравственности. М., 1988; Reiner Н. Die «Goldene Regel» Die Bedeutung einer sittlichen Grundformen der Menschheit // Zeitschrift fur philosophische Forschung. 1948. Hft. 1. Bd III.
А.А. Гусейнов
ЗОМБАРТ (Sombart) Вернер (1863—1941) — нем. экономист, социолог, философ. Проф. экономики в Бреслау и Берлине. Один из первых нем. социологов, вместе с М. Вебером руководил жур. «Архив социальной науки и социальной политики», в 1920-е гг. был первым президентом Немецкого социологического общества.
Развивая идеи «исторической школы» в политэкономии, З. испытывает влияние марксизма, примыкает к «катедер-социализму». Работа «Современный капитализм» (1902) приносит З. широкую известность. Как в ней, так и в последующих работах о возникновении капитализма З. показывает связь экономики с многообразными социальными ин-тами и историческими обстоятельствами. Полемизировал с Вебером, полагая неверным выведение капитализма из протестантской этики и связывая его генезис с множеством различных социальных и психологических факторов (Евреи и их участие в образовании современного хозяйства, 1910; Буржуа, 1924; Luxus und Kapitalismus, 1907; Krieg und Kapitalismus, 1911). В годы Первой мировой войны переходит на позиции нем. национализма, в кн. «Торгаши и герои» (1915) противопоставляет «героизм» немцев утилитаризму англичан. В 1920-е гг. окончательно порывает с марксизмом, разрабатывает один из первых вариантов «понимающей социологии», применяя его затем к политэкономии (Die drei National-okonomien, 1930). Будучи одним из ведущих представителей «консервативной революции», в нач. 1930-х гг. развивает идеи особого «немецкого социализма», преодолевающего как либеральный капитализм, так и марксистский социализм. В 1938 публикует свой главный филос. труд «О человеке», в котором развивает идеи В. фон Гумбольдта, В.Дильтея и всей «исторической школы» о человеке как творце и творении культуры. Публикация этой книги, в которой З. возвращается от национализма к идеалам гуманизма, приводит к конфликту с идеологами национал-социализма. Данная работа близка кругу идей «культурной антропологии» Э. Ротхакера и М. Ландмана.
Современный капитализм. Т. 1—2. М., 1903—1905; Т. 3. М.; Л., 1930; Народное хозяйство в Германии XIX и в начале XX века. М., 1924; Soziologie. Berlin, 1923; Die Zukunft des Kapitalismus. Berlin, 1932; Die Zahmung der Technik. Berlin, 1935; Deutscher Sozialismus. Berlin, 1934; Vom Menschen. Berlin, 1938.
ИБН АЛЬ-АРАБИ Мухйи ад-дин Абу Абдаллах Мухаммед Б.Алиал-Хатимиат-Таи (1165—1240) — арабо-мусульманский философ, суфий и поэт, создатель учения «О единстве бытия» (вахдат ал-вуджуд). Последователи И.А. звали его «Величайшим учителем» и «Сыном Платона». Происходил из древнего и влиятельного араб. рода, жил в основном в Испании и Сев. Африке, но много бывал и во всех частях араб. мира. Наиболее известные произведения: «Мекканские откровения», «Геммы мудрости», «Святой дух», «Книга путешествия». Хорошо знал учения антич. мыслителей, религиозно-философские системы неисламского Востока, считался поклонником учений аль-Газали и ас-Сухраварди. Его труды, и прежде всего «Мекканские откровения», адресованы не только широкому кругу практикующих суфиев (см.: Суфизм), но и более образованным читателям, преимущественно мусульманским юристам и «теологам». Эта работа предназначалась для чтения с учителем, который давал устные комментарии, сообразуясь со способностями каждого из своих учеников.
И.А. выделял три основных вида познания: 1) интеллектуальное, основанное на рассуждениях; 2) непосредственное переживание в состоянии экстатического транса; 3) боговдохновенное познание «таинств», имеющее сверхразумную природу, присущее пророкам и «святым». Риторический стиль многих произведений И.А., в частности «Мекканских откровений», содержит как диалектические рассуждения, так и символику духовной практики и откровения, призванные развивать способности учеников с целью превзойти уровни рациональных филос. и религиозных рассуждений. Поскольку способности у индивидов к духовному преображению различны, то язык И.А. часто загадочен, символичен и позволяет давать разнообразные толкования. Поэтому и самого И.А. рассматривают как «рационализирующего» философа-мистика, стремящегося свести все «таинства веры» к некой всеобъемлющей концептуальной системе, с одной стороны, и как суфия, отрицающего значение рациональных суждений и общепризнанных социально-религиозных норм, — с другой. В основе такого представления лежит признание И.А. сущностного различия между истиной и верой, между целями «законов» в широком смысле слова и истинами откровения. В своем учении «О единстве бытия» он систематизировал предшествующую суфийскую традицию. Утверждая, что бытие едино, он считал, что его следует рассматривать двояко — как Истину и как Творение, как абсолютное единство и как множественность. Мир, или Вселенная, есть развертывание во времени и в пространстве атрибутов и качеств Бога, который непрерывно является самому себе в неповторимых и бесчисленных образах материального бытия, позволяющих ему познать себя со стороны как объект. Атрибуты, имена и качества Бога, рассеянные в предметах и сущностях Вселенной, собраны воедино лишь в «совершенном человеке» — земной ипостаси и «зеркале Бога». В сложных символах и аллегориях И.А. описывает вневременной «процесс» теофаний как переход Бога из состояния «в-себе-бытия» в состояние «бытия-для-другого». Желая познать себя, он воплощает свои атрибуты в мире своих творений. Последние различаются способностью отразить в себе божественные способности. И.А. не отрицает значение истин философии и науки, разделяя с философами убеждение в вечности мира, его несотворенности во времени и в том, что мир управляется универсальной закономерностью. Но он признает логический метод познания несовершенным и поэтому неистинным. Он считает, что философ изучает и познает адекватно лишь эмпирический мир, а суфий проникает в сущность бытия, постигая внутреннее единство вещей. Поэтому его «совершенный человек» есть микрокосм, отражающий все уровни бытия и постигающий не отдельные аспекты истины, а саму Истину. Свое учение «О единстве бытия» И.А. рассматривает как высший синтез человеческого знания, а себя — как воплощение «совершенного человека». Оказал большое влияние на развитие суфийской философии и поэзии.
Мекканские откровения. СПб., 1995; Ал-Футухат; Фусус; Расаил. Хайдарабад, 1961. Т. 1—2; L'Arbre du monde: Shajarat al-Kawn. Kair, 1982.
Смирнов А.В. Великий шейх суфизма. Опыт парадигмаль-ного анализа философии Ибн Араби. М., 1993; Affifi A.E. The Mystical Philosophy of Myhyiddin Ibnu'l-Arabi. Cambridge, 1939; Osman J. Histoire et la classification de l'oeuvre l'lbn Arabi. Damask, 1964. Vol. 1-2.
H.C. Кирабаев
ИБН БАДЖА Абу Бекр Мухаммед ибн Яхья ас-Саиг [ла-тинизир. — Авемпас или Авенпаце (Avempace, Avenpace)] (ок. 1070—1139) — араб. врач, поэт, государственый деятель, пионер философии восточного перипатетизма в мусульманской Испании. Был долгие годы визирем альморавидских правителей. В 1118 переехал в Марокко, где незадолго до смерти был обвинен в вероотступничестве, заключен в тюрьму и отравлен.
Помимо комментариев к работам Аристотеля, трудов по логике, математике, медицине и музыке написал ряд оригинальных трудов по философии и проблемам гос-ва. К наиболее важным работам можно отнести «Прощальное послание», в котором рассматриваются вопросы о первом двигателе, о цели человека и его соединении с «деятельным разумом», и «Жизне-устроение уединенника». Название последней работы определяет филос. учение И.Б. — как философ или группа философов могут достичь счастья или обрести высшие интеллектуальные и нравственные добродетели в рамках общества, далекого от совершенства. Достижение единства человека с «деятельным разумом» рассматривается И.Б. как счастье. Речь идет о путях достижения счастья именно мудрецами-философами, а не суфиями, путь которых к блаженству лежит через аскезу и экстаз. Гос-во как политическое объединение, по И.Б., есть естественная по природе необходимость для достижения счастья, в нем жители в соответствии с их природными способностями делятся на управляющих и управляемых. Он исходил из взаимозависимости гос-ва и индивида и устанавливал связь между человеком, стремящимся к счастью, и условиями реализации этого стремления в гос-ве. Основываясь на учениях Платона и аль-Фараби о совершенном и несовершенном типах гос-ва, И.Б. выделил две его альтернативные функции: 1) осуществление руководства гражданами совершенного гос-ва в деле достижения главной цели — счастья; 2) способствование достижению частных целей в качестве предварительного условия для достижения главной в несовершенном гос-ве. Последнее он сравнил с наездником, приучающим лошадь к узде. Вместе с тем он считал, что истинное счастье достижимо только в уединении, добровольном отшельничестве, т.к. несовершенное гос-во этому препятствует, а совершенное — лишь создает благоприятные условия.
Расаил ал-Иляхия. Бейрут, 1968 (Метафизические трактаты); Расаил фальсафия. Бейрут, 1983 (Философские трактаты); в рус. пер.: Книга о душе // Избр. произв. мыслителей стран Ближнего и Среднего Востока IX—XIV вв. М., 1961.
Григорян С.Н. Средневековая философия народов Ближнего и Среднего Востока. М., 1960; Сагадеев А.В. Восточный перипатетизм. Нью-Йорк, 1999; Farrukh O.A. Ibn Bajja (Avempace) and the Philosophy in the Moslem West. Beirut, 1945; Rosen-thai E.I. The Place of Politics in Philosophy of Ibn Ba]ja // Islamic Culture. Hyderabad, 1951. Vol. 25. № 1.
ИБН РУШД Абу-л-Валид Мухаммед ибн Ахмед [латини-зир. — Аверроэс (Averroes)] (1126—1198) — араб. философ, ученый, медик, виднейший представитель восточного перипатетизма. Был разносторонне образованным человеком, служил в качестве главного судьи г. Севилья и придворного врача у правителя Кордовы. Идейная атмосфера мусульманской Испании втор. пол. 12 в. характеризовалась резко негативным отношением к философии со стороны религиозных деятелей, весьма недовольных популярностью «чужестранной науки» — философии. В 1195 произведения И.Р. были публично осуждены, а сам он выслан из столицы. Незадолго до смерти он был возвращен ко двору. Научное наследие И.Р. включает в себя самостоятельные труды и комментарии чуть ли не по всем известным тогда отраслям знаний: философии и естественным наукам, медицине и юриспруденции, филологии и политике. Большинство сочинений комментаторского характера представляют собой толкования к трудам Аристотеля, написанные в форме малых, средних и больших комментариев. Недаром И.Р. получил почетное прозвище Великого комментатора. К основным филос. произведениям относятся «Непоследовательность «Непоследовательности», «Рассуждение, выносящее решение относительно связи между религией и философией», «Книга об открытии путей аргументирования догм общения». Его учение о соотношении философии, «спекулятивной теологии» (калам) и религии обобщило уже накопленный перипатетиками мусульманской Испании опыт, который свидетельствовал о невозможности к.-л. «истинной религии». Его утверждения о том, что философ и рядовой верующий могут быть счастливы, но каждый по-своему, связано с его учением о том, что как для философов, так и для «широкой публики» истина едина, а разница связана лишь со способами ее постижения. Поэтому религию И.Р. рассматривал как «молочную сестру» философии. Его филос. рационализм наиболее полно представлен в его работе «Рассуждение, выносящее решение относительно связи между религией и философией», где люди делятся на аподейтиков, диалектиков и риториков. У И.Р. философия прямо связывается с аподиктическими суждениями и целью ее объявляется постижение истины. Диалектические, риторические и поэтические суждения исходят из посылок, основанных на мнении, а софистика и вовсе не стремится к достижению истины. И.Р. связывает теологию с диалектическими, а религию с риторическими суждениями. И.Р. полагает, что «священные тексты» могут быть подвергнуты символико-аллегорическому толкованию, и давать такое толкование правомочны только философы, т.е. вопросы мировоззренческого характера не могут быть предметом теологических рассуждений. Вместе с тем И.Р. считает, что философы не имеют права разглашать свои взгляды широкой публике. Развивая идеи перипатетиков о вечности и несотворенности мира во времени, И.Р. рассматривал Первосущее как тождественное мировому порядку, который является источником существования и необходимости универсума, ибо бытие вещей во Вселенной зиждется на их взаимосвязи и единстве. Такая, в сущности, пантеистическая трактовка Бога делала совершенно излишней теорию эманации, с помощью которой арабо-мусульманские перипатетики стремились доказать несотворенность мира во времени. Концепция Первосущего И.Р., отождествляющего его с мировым порядком, а этот последний — с действием природных сил, не нуждалась ни в различении в предметах сущности и существования, ни в делении сущего на возможное и необходимое и в целом утверждала автономность и самодостаточность мира. Социальные идеалы И.Р. основывались на «Государстве» Платона. Зло, существующее в гос-ве, он рассматривал как следствие моральной испорченности, которая ведет от «идеального» гос-ва к аристократии, затем к тимократии, олигархии, демократии и тирании. Худшим видом власти И.Р. считал тиранию «духовенства». Имя Аверроэса стало символом свободомыслия, и его философия рассматривалась как вершина средневекового рационализма. Широкой популярности его идей способствовали работы его европейских последователей — аверроистов, в частности, развивавших его учение о бессмертии и единстве общечеловеческого разума и т.н. теорию двойственной истины.
Тахафут ат-тахафут. Бейрут, 1969—1971. Т. 1— 2; Фальсафат Ибн-Рушд йахтави ала китабай фасл ал-микал ва-л-Кашф ан-манахиджал-адилла. Бейрут, 1979; Непоследовательность «Непоследовательности», Рассуждение, выносящее решение относительно связи между религией и философией // Классики арабо-мусульманской философии в переводах А. В. Са-гадсева. Нью-Йорк, 1999; Averroes' Tahafut at-Tahafut. Vol. 1 — 2. London, 1954; Averroes' Commentary on Plato' Republic. Cambridge, 1956.
Ренан Э. Аверроэс и аверроизм. Киев, 1903; Сагадеев А.В. Ибн-Рушд (Аверроэс). М., 1973; Кирабаев Н.С. Социальная философия мусульманского Востока. М., 1987; Игнатенко А.А. В поисках счастья. М., 1989; Фролова Е.А. История средневековой арабо-исламской философии. М., 1995; Сагадеев А.В. Восточный перипатетизм. Нью-Йорк, 1999; History of Islamic Philosophy. Tehran, 1999. Vol. I—II.
Н.С. Кирабаев
ИБН СИНА Абу Али Хусейн Абдаллах [латинизир. — Авиценна (Avicenna)] (980—1037) — философ, ученый, врач, представитель восточного перипатетизма. На мусульманском Востоке был известен под именем «аш-Шейх ар-Раис» («Первый мудрец») и «Худжат аль-Хак» («Авторитет истины»). В довольно раннем возрасте испытал влияние исмаилизма, еще в юности приобщился к религиозным наукам, античному наследию, логике и математике, физике и медицине. Слава искусного врача пришла к нему после того, как он в 17-летнем возрасте вылечил эмира Бухары. И.С. считается автором свыше 400 работ на араб. языке и около 20 — на фарси по всем известным тогда разделам науки и филос. знаний. Наибольшую известность ему принес «Канон врачебной науки» и многотомный энциклопедический труд «Книга исцеления» (в сокращенном изложении «Книга спасения»), которая состоит из четырех разделов, посвященных логике, физике, математическим наукам и метафизике. На фарси им была написана знаменитая «Книга знания» (Даниш-намэ). В последний год своей жизни он написал «Книгу указаний и наставлений», в которой подвел итоги своих филос. размышлений. В классификации наук логика рассматривается им как пропедевтика к философии, а собственно философия разделяется на теоретическую (физика, математика и метафизика) и практическую (этика, домоводство (экономика) и политика). Метафизика подразделяется на «универсальную» (онтология и начало естественных наук) и «божественную», которая содержит в себе принципы эманационного учения, служащего переходом к практическим наукам. В логическом учении И.С. содержится решение вопроса о соотношении философии, «спекулятивной теологии» (калам) и религии: философия основывается на аподиктических суждениях как единственно достоверных, калам опирается на диалектику и софистику, а религия — на риторические и поэтические суждения. В онтологии он рассматривает проблемы универсалий, соотношение сущности и существования, учение о «бытийно-возможном» и «бытийно-необходимом», поскольку бытие, согласно Аристотелю и И.С, не может выступать в качестве рода, делимого на к.-л. виды. Предметом метафизики у И.С. выступает сущее как таковое. Отношения между предметами, необходимо сопутствующими сущему (субстанция и акциденция, единое и многое, потенциальное и актуальное, общее и частное, возможное и необходимое), он рассматривает как чисто логические отношения. Основная задача метафизики — доказательство того, что у сущего есть единое начало. Предельное основание бытия И.С. рассматривает как вневременное целокупное сущее («бытийно-необходимое само-по-себе»), т.е. Бог неизменен и запределен времени, а мир отождествляется с совокупностью вещей в пространстве и во времени, которые сами по себе лишь возможны («бытийно-возможное само-по-себе»). Но поскольку совокупность вещей включена во всеобщую систему причинно-следственных связей, то они становятся необходимыми («бытийно-необходимое бла-годаря-другому»). Т.о., отношение Бога к миру уподобляется отношению логического исследования. В божественной науке соотношение между этими тремя «ипостасями» сущего именуется эманацией. Согласно И.С, универсалии существуют лишь в вещах и после вешей как отражение вещей в человеческом разуме. Неприятие И.С. представлений о самосущих универсалиях, подобных платоновским идеям, обусловлено тем, что И.С. считал различие между сущностью и существованием не реальным, а лишь логическим. Филос. и медицинские идеи И.С. оказали большое влияние на развитие науки в странах Востока и Запада.
Китаб ан-Наджат. Каир, 1938; Аш-Шифа. Ал-Бурхан. Каир, 1954; Аш-Шифа. Ал-Илахиййат. Каир, 1960. Т. 1—2; Аш-Шифа. Ал-Мантык. Т. I. Каир, 1952, Т. 2. Каир, 1970; Канон врачебной науки. Ташкент, 1954—1961. Т. 1—5; Китаб ал-Ишарат ва-т-Танбехат. Каир, 1957—1960. Т. 1—4; Избр. филос. произв. М., 1980; Избр. М. 1980; Книга наставлений и указаний. Душанбе, 1980; Аш-Шифа. Ат-Табиййат. Т. 1. Каир, 1983. Т. 2. Каир, 1969. Т. 6. Каир, 1975; Жизнеописание, Книга исцеления (Математика. Тройка. Свод науки о музыке) // Классики арабо-мусульманской философии в переводах А.В. Сагадеева. Т. 1. Нью-Йорк, 1999; Даниш-намэ. М.. 1999; The Metaphysica of Avicenna (Ibn-Sina). London, 1973.
Абу Али Ибн-Сина; к 1000-летию со дня рождения. Ташкент, 1980; Абу Али Ибн-Сина и его эпоха: к 1000-летию со дня рождения. Душанбе, 1980; Завадовский Ю.Н. Абу Али Ибн-Сина. Жизнь и творчество. Душанбе, 1980; Сагадеев А.В. Ибн-Сина (Авиценна). М., 1980, 1985; СагадеевА.В. Восточный перипатетизм. Нью-Йорк, 1999; Goichon A- M. La distinction de l'essence et de l'existence d'apres Ibn Sina (Avicenna). Paris, 1937; Goichon A.-M. La philosophie d'Avicenna et son influence en Europe medievale. Paris, 1944; Corbin H. Avicenna et le Recit visionnaire. Teheran; Pans, 1954. T. 1—2; Afman S.M. Avicenna. His Life and Works. London, 1958; Morewedge P. The Metaphysica of Avicenna. London, 1973; Carra de Vaux B. Avicenna. Amsterdam, 1974.
Н.С. Кирабаев
ИБН ТУФАЙЛ Абу Бекр Мухаммед ибн Абд-ал-Малик [латинизир. — Абубацер (Abubacer)] (ок. 1105— 1185) — араб. философ, ученый, государственный деятель. Получил хорошее образование, считался знатоком философии и естественных наук, астрономии и медицины, музыки и поэзии, суфизма. Его политическая карьера началась в Гранаде, где он был секретарем местного правителя. Позднее И.Т. возвысился до положения придворного врача и визиря альмохадского халифа. Написал ряд трактатов по медицине, но сохранилась только его филос. повесть «Хайя бен Якзан» («Живой, сын Бодрствующего»). Это весьма многоплановое произведение, представляющее собой социальную робинзонаду. В нем рассматриваются вопросы онтологии и гносеологии, психологии и религии, взаимоотношения человека и общества. В целом оно дает картину естественной эволюции человеческого рода. Во введении И.Т., говоря о цели работы — раскрытии тайн «Восточной философии» Ибн Сины, дает критический анализ идей Аристотеля, Ибн Сины, Ибн Бад-жи, аль-Фараби, аль-Газали. Основным содержанием повести является описание появления на свет главного героя по имени Хайя на необитаемом острове и анализ развития его филос. миропонимания. В процессе наблюдения за окружающим миром и размышления о первоосновах существующих вещей он постепенно выработал цельное мировоззрение, которое по сути отразило переход от филос. натурализма к суфизму (мистическому пантеизму). В заключении работы раскрывается отношение Хайя к традиционной религии, когда неожиданно на острове появляется др. человек, по имени Абсаль. И если мировоззрение Хайя рассматривается как олицетворение философии или «естественной религии», то воззрения Абсаля истолковываются как относящиеся к традиционной религии, исповедуемой большинством жителей халифата. При этом Абсаль рисуется как ищущий внутренний смысл традиционного вероучения, в то время как правитель обитаемого острова (по имени Саламан), откуда прибыл Абсаль, показан как придерживающийся буквального понимания (захир) «священных текстов» и отвергающий аллегорическую интерпретацию. Видимо, И.Т. под именем Саламана имел в виду салафи-тов, в частности, факихов-захиритов, господствовавших в альмохадском халифате и поддерживавших его правителей. Когда Хайя и Абсаль встретились, то выяснилось, что традиционная религия есть образно-символическая форма выражения «естественной религии» Хайи, т.е. содержание их идентично, но формы выражения различны. Тогда Хайя, не понимающий причин изложения филос. мировоззрения, или «естественной религии», в форме притч с их завуалированным смыслом, не позволяющих адекватно раскрыть истину в филос. понимании этого слова, преисполняется энтузиазмом открыть филос. смысл мировоззрения жителям острова. Но когда он вместе с Абсалем пытается осуществить свой замысел, то терпит неудачу, поскольку люди не хотят и не могут принять его «естественную религию».
«Естественная религия» основана на разуме и трактуется как истинная; а обычная религия, выраженная в форме притч, связана с различного рода предрассудками, в ней доминирует не разум, а чувство. Последнее в конечном счете есть источник стяжательства и др. пороков человека. Владения Саламана оказываются собирательным символом невежественных «добродетельных городов» аль-Фараби. В отличие от своих предшественников И.Т., исходя из идеи неспособности и нежелания масс к постижению филос. истин, приходит к идее постижения истины в полном уединении и изоляции. Философы должны в одиночестве вести «естественную жизнь», не пытаясь раскрыть свои убеждения широкой публике. Более того, И.Т. отказывается от идеи аль-Фараби и Ибн Сины о возможности существования «добродетельной религии», посредством которой массы должны были достигнуть счастья. Он пишет: «Если же они останутся с прежними верованиями до самой смерти, то обретут спасение...», т.е. удел широкой публики верить догматам традиционной религии и оставаться в невежестве.
Повесть о Хайе, сыне Якзана // Классики арабо-мусуль-манской философии в переводах А.В. Сагадеева. Нью-Йорк, 1999. Т. 1.
Соколов В.В. Средневековая философия. М., 1979; СагадеееА.В. Восточный перипатетизм. Нью-Йорк, 1999.
Н.С. Кирабаев
ИБН ХАЛЬДУН Абдурахман Абу Зейд ал-Магриби (1332—1406) — араб. историк, философ, государственный деятель. Занимал различные посты при дворах правителей Туниса, Феса, Гренады, Египта. Основной труд И.Х. «Книга назидательных примеров из истории арабов, персов, берберов...» («Китаб ал-Ибар...») состоит из трех частей: 1) «Мукаддима», известная в европейской литературе под названием «Пролегомены», содержит тематические разделы, в которых освещаются наиболее важные вопросы социальной философии и философии истории: о природе исторического знания, методологические проблемы исторического познания, понятия культуры и цивилизации, науки о культуре, типы цивилизаций, о человеческом обществе, стадиях его развития и местах обитания, способах добывания жизненных средств, потреблении и прибыли, экономической обусловленности исторического процесса, о происхождении и этапах развития гос-ва, о власти и др.; 2) история народов мусульманского Востока; 3) история народов Магриба. И.Х. пытался утвердить взгляд на историю человечества как на историко-социальное бытие и специально рассмотрел вопрос о движущих силах истории и ее общих закономерностях. Гос-во, по И.Х., является не просто естественным и необходимым человеческим учреждением, в котором действует закон причинности, но политико-социальной единицей, определяющей возможность существования самой человеческой цивилизации (умран). Он выдвинул идею об объективном характере развития гос-ва, зависящего не от воли Бога или правителей, не только от законов природы, но и от законов развития самого общества. И.Х. создал учение о закономерном характере развития человеческого общества, обусловленного географической средой, зависящего от того или иного типа производственной деятельности людей, и о свойственных каждой фазе подъема и упадка цивилизаций формах политической организации и культуры. Он увидел зависимость уровня развития культуры, форм социальной солидарности, характера государственного правления от общественного разделения труда и уровня экономического развития. И.Х. показал тесную связь религии и государственной власти, рассматривая первую как необходимый политический ин-т. И.Х. хотел поднять историю с уровня искусства до уровня науки, теоретической дисциплины.
Введение (фрагменты) // Избр. произв. мыслителей стран Ближнего и Среднего Востока IX—XIV вв. М., 1961; Мукаддима. Бейрут, 1968; Китаб ал-Ибар... Бейрут, 1983. Т. 1 — 10; The Muqaddimah. An Introduction to History. New York, 1958. Vol. 1-3.
Бациева С.М. Историко-социологический трактат Ибн Хальдуна «Мукаддима» М., 1965; Игнатенко А.А. Ибн Халь-дун. М., 1980; Fischel W.J. Ibn Kholdoun and Tamerlan. Berkelley, 1952; Mahdi M. Ibn Khaldun's Philosophy of History. London, 1957; Lacoste I. Ibn Khaldoun... Paris, 1966; Baali F. Society, State and Urbanism: Ibn Khaldun's Sociological Thought. New York, 1988.
ИВИН Александр Архипович (р. 1939) — специалист в области логики, философии науки, теории аргументации, философии истории. Окончил филос. факультет МГУ (1965), аспирантуру Ин-та философии АЛ СССР (1968). Преподавал на филос. факультете МГУ, в Московском историко-архивном ин-те, с 1985 работает в Ин-те философии АН СССР (РАН). Доктор филос. наук (1975), проф. (1976). Официальный представитель в России Европейской ассоциации аналитической философии (1991 — 1996). Автор около тридцати книг, в т.ч. девяти индивидуальных монографий (четыре из них переведены за рубежом). В числе опубликованных работ более десяти учебников, а также ряд научно-популярных книг.
В 1968 изложил первую логическую теорию абсолютных оценок (логику понятий «хорошо», «безразлично», «плохо»). На ее основе построил логику утилитарных оценок («А является средством для достижения позитивной ценности 5»). В дальнейшем показал, что нормы сводятся к оценкам с помощью определения: «действие обязательно, если и только если ситуация, реализуемая им, позитивно ценна, и хорошо, что воздержание от действия ведет к наказанию». Тем самым нормативное употребление языка было сведено к оценочному, а логика норм (деонтическая логика) — к логике абсолютных оценок. Ввел общее понятие ценности, охватывающее ценности всех видов и идущее в параллель классическому определению истины: добро есть соответствие объекта высказанной о нем идее, своему стандарту. Исследовал описательно-оценочные утверждения языка, на этой основе подверг критике выдвигавшееся позитивистами требование исключать любые оценки из языка социальных и гуманитарных наук. Поскольку человеческая деятельность невозможна без оценок и норм, науки, изучающие человека и общество и имеющие своей конечной целью рационализацию человеческой деятельности, всегда содержат оценки и устанавливают имплицитные, а иногда и эксплицитные ценности. Проблема не в устранении оценок, которое в этих науках в принципе недостижимо, а в обосновании объективности выдвигаемых оценок.
Определил понимание как подведение под ценность, т.е. как выведение понимаемой ситуации из общего утверждения о должном. Тем самым было показано, что операция понимания является столь же универсальной, как и операция объяснения; пониматься могут не только языковые выражения, но и человеческое поведение и явления неживой природы. В социальных и гуманитарных науках понимание, опирающееся на общие оценки, явно превалирует, однако, над объяснением, требующим общих истин.
В книгах по теории аргументации (см.: Аргументации теория) предложена новая общая концепция этой теории и проанализированы многообразные конкретные приемы аргументации. В их числе эмпирическая аргументация (прямое и косвенное подтверждение в опыте), теоретическая аргументация (дедуктивное обоснование, системная аргументация, методологическое обоснование и др.) и контекстуальная аргументация (ссылка на традицию, веру, интуицию, здравый смысл, вкус и т.п.).
В 1987 предложил первую логику без принципа фальсификации (modus tollens), позволяющую устранить сильную асимметрию между подтверждением утверждения и его опровержением (парафальсифицирующая логика). Показал, что не достигшая успеха фальсификация теории (ее «критика», в терминологии К. Поппера) является только ослабленным вариантом верификации.
В книгах по философии истории развита идея двух-полюсности человеческой истории: история движется между двумя достаточно постоянными полюсами, одним из которых является коллективистическое (закрытое) общество, другим — индивидуалистическое (открытое) общество. Коллективизм охватывает большую часть истории: древний, или примитивный, коллективизм, средневековый умеренный коллективизм и, наконец, индустриальный, или тоталитарный, коллективизм. Последний реализовался в 20 в. в двух социалистических вариантах: интернациональный социализм, обещавший рай на земле для всего человечества, и национальный социализм (национал-социализм), пытавшийся создать рай для избранной расы за счет всех остальных. К индивидуалистическим обществам относятся древние демократии и современный капитализм. Социалистические версии коллективизма исчерпали себя, наступил своеобразный «конец истории». В будущем коллективизм способен возродиться только в новой, уже не социалистической форме. Концепция биполярной истории может рассматриваться как соединение элементов линейно-стадиального и цивилизационного подходов к истории. Вместе с тем в этой концепции не постулируется ошибочный в своей общей форме принцип экономического детерминизма, требуемый формационным подходом, отсутствует идея причинно или телеологически предопределенного прогресса, охватывающего все основные сферы социальной жизни, истории приписывается не объективный, а лишь субъективный смысл. Многообразные цивилизации оказываются взаимосвязанными, хотя и разнородными фрагментами единого потока человеческой истории.
О логике оценок // Вопросы философии. 1968. № 8; Основания логики оценок. М., 1970; Логика норм. М., 1973; По законам логики. М., 1983; Искусство правильно мыслить. М., 1986, 1990; Логика без принципа фальсификации // Философские науки. 1987. № 3; Строгий мир логики. М., 1988; Многообразный мир любви // Философия любви. М., 1990. Т. 1; Логика: Учебник для средней школы. М., 1996; Практическая логика. М., 1996; Логика. Экспериментальный учебник. Киев, 1996; Логика. М., 1997; Основы теории аргументации. М., 1997; Введение в философию истории. М., 1997; Словарь по логике. М., 1998 (в соавт.); Логика: Учебник для гуманитарных факультетов. М., 1999; Логика. Общий курс. М., 1999; Философия истории. М., 2000; Теория аргументации. М., 2000; Модальные теории Яна Лукасевича. М., 2001; Grundlagen der Logik von Wertungen. Berlin, 1975; Der Deontis-chen Logik. Berlin, 1976; Wahrheit und Zeit // Logik und empirische Wissenschaflen. Berlin, 1977; The Evolution of Theoretical Thought // The Opened Curtain. Boulder; San Francisco; Oxford, 1991 и др.
ИГРА — один из важнейших феноменов человеческого существования. Обычно И. противопоставляют труду, в лучшем случае видят в ней тренировку перед серьезным делом или необходимое восполнение монотонной односторонней деятельности. Считается, что только ребенку пристало жить И., для взрослых И. — только отдых, расслабление, нечто несерьезное. Однако очень часто, если не всегда, И. воспринимается играющими — будь то шахматисты или футболисты, будь то болельщики или завороженные хитросплетениями И. дети — очень серьезно. Отношение И. — серьезное всегда остается неустойчивым. И. постоянно превращается в серьезное, а серьезное — в И. «Игра похищает нас из-под власти привычной и будничной серьезности жизни, проявляющейся прежде всего в суровости и тягости труда, в борьбе за власть. Это похищение возвращает нас к еще более глубокой серьезности, к бездонно-радостной, трагикомической серьезности, в которой мы созерцаем бытие словно в зеркале» (Е. Финк). И. отличается от любой др. деятельности тем, что она не имеет цели, она совершается не ради счастливого будущего, она сама по себе счастье. Она может подниматься до высот прекрасного и священного, оставляя серьезное далеко позади себя. Интенсивность И. не объяснить никаким биологическим анализом, И. подтверждает особый характер человеческого положения в мире. Животные могут играть, значит, они уже нечто большее, чем просто механизмы, люди играют — значит они суть нечто большее, чем просто разумные существа, ибо И. есть занятие внеразумное.
И., с т.зр. гол. историка и философа Й. Хейзинги, старше культуры, человеческая цивилизация не добавила никакого существенного признака к общему понятию И. Она, как и труд, выражает сущность человека. Но И., в отличие от труда, присуще настроение окрыленного удовольствия, которое больше простой радости от достижения ч.-л. конкретного. Здесь человек радуется своей свободе.
Во всех сферах деятельности человека проявляются явные или замаскированные формы И. Любые возрасты причастны И., все время от времени погружаются в И., испытывая освобождение, окрыленность, счастье, — от детей до глубоких стариков. Она охватывает все сферы человеческого существования. Играют в смерть, в похороны, в любовь, в труд. Особое место занимает И. в сфере праздника и культа, в сфере священного. В несовершенном мире и сумбурной жизни она создает временное, ограниченное совершенство, ритм и гармонию, не достижимые в повседневной жизни. Человек играет тогда, когда он празднует бытие. Этот праздник прерывает цепь отягощенных заботами будней, он отграничен от их серого однообразия, возвышен как нечто необычное и редкое. И. как праздник нужна будням, чтобы победить утилитаризм труда, чтобы работа для человека была не тягостной обязанностью, а возможностью самовыражения, возможностью выявления своей свободы. Только такой труд, сопряженный с И. в самом глубоком смысле этого слова, с И. как праздником бытия, и является в полном смысле человеческим трудом. Он очеловечивает мир, но не овеществляет человека.
Берн Э. Игры, в которые играют люди. Люди, которые играют в игры. СПб., [992; Хейзинга Й. Homoludens. M., 1992; Fink E. Grundphanomene des menschlichen Daseins. Munchen, 1979.
ИДЕАЛ (от лат. idealis, греч. idea — образ, идея) — 1) в общеупотребительном смысле: а) высшая степень ценного или наилучшее, завершенное состояние к.-л. явления, б) индивидуально принятый стандарт (признаваемый образец) ч.-л., как правило, касающийся личных качеств или способностей; 2) в строгом этическом смысле: в теоретическом плане — а) наиболее общее, универсальное и, как правило, абсолютное нравственное представление (о благом и должном), в нормативном — б) совершенство в отношениях между людьми или — в форме общественного И. — такое устроение общества, которое обеспечивает это совершенство, в) высший образец нравственной личности.
И. как специальное понятие ценностного, в частности морального, сознания и этического рассуждения формируется в просветительской и романтической мысли. Однако в историко-философском анализе оно может быть реконструировано и в отношении иных, более ранних мыслительных эпох путем вычленения представлений о высшем благе (подлинном блаженстве), конечном предназначении человека или его доминирующих обязанностях.
Различие подходов в теоретическом понимании И. обусловливается решением проблемы соотношения И. и реальности. При натуралистическом подходе к морали и ценностям вообще И. может трактоваться по-разному: 1) как результат обобщения и/или абсолютизации в культуре того, что составляет предмет потребностей человека; 2) как результат обобщения содержания норм и правил или отвлечения этого содержания от конкретных задач действия; соответственно, идеалов столько, сколько норм: в каждом устанавливается общая цель, сообразно которой формулируется предписание относительно того, чего не следует или что следует делать. По такой логике нет морального И. вообще, но есть идеалы добра, справедливости, человечности и т.д. Наряду с этим на практике универсальный И. может индивидуализироваться и принимать персонифицированные формы, трансформируясь в личный И. — в представление индивида о лучшем из всего того, что ему известно, или в индивидуально принятый стандарт ч.-л., как правило, касающийся личных качеств или способностей. От индивидуализации И. отличается конкретизация И. в отдельном образе (к примеру, совершенной или божественной) личности при сохранении его абсолютных характеристик; 3) как имманентные социальной или индивидуальной действительности требование или ценность, раскрывающие перед человеком более обширные перспективы.
При идеалистическом подходе к морали И. рассматривается существующим трансцендентно к реальности и данным человеку непосредственно, через «голос совести» (Платон) или априорно (И. Кант). Концепция И., основанная на радикальном противопоставлении должного и сущего, ценности и факта, получила развитие в неокантианстве (В. Виндельбанд, Г. Риккерт, Р. Лотце), в рус. религиозной философии (B.C. Соловьев, С.Л. Франк, И.О. Лосский).
Как форма нравственного сознания И. является одновременно ценностным представлением, поскольку им утверждается определенное безусловное положительное содержание поступков, и императивным представлением, поскольку то содержание определено в отношении воли человека и вменяется ему в обязательное исполнение. В структуре морального сознания И. занимает ключевое место; им задается содержание добра и зла, должного, правильного и неправильного и т.д. И. — наиболее отвлеченное и общее нравственное представление. Его императивная и ценностная сила несомненна. Проблема заключается в том, какую роль он играет в жизни индивида. В отличие от большинства др. нравственных понятий в И. дан завершенный и абсолютный образ добра — вне его противопоставленности злу (частные принципы и нормы морали непременно отражают противоречивую взаимоопределенность добра и зла). По тому, признается ли существование универсального и абсолютного И. в качестве критерия выбора ценностей и оценки, философы и моралисты делятся на абсолютистов и релятивистов.
Непонимание того, что невозможно инструментализировать абстрактное императивное содержание И. в конкретных поступках или в качестве исключительной индивидуальной нравственной задачи, упование на непосредственное и тем более полное воплощение И. представляет собой своеобразный «идеализм», который может выражаться в пренебрежении или ненависти к реальной жизни, в которой более или менее относительное добро присутствует наравне со злом, и в бегстве от активной жизни, которую не удается втиснуть в рамки «бескомпромиссно» понятого И. Идеализму в этом значении слова противостоит реализм, опасность которого проявляется в педантичной приверженности И. как абсолютному добру, что может выражаться в нигилизме в отношении самой морали: факты безнравственности в конкретных проявлениях жизни истолковываются в том смысле, что в самой нравственности нет правды. В поведенческом плане первая позиция может вести к крайнему ригоризму и тираническому понуждению др. людей к жизни «по И.», пусть и лишенному жизни, вторая — к аморализму, выражающемуся, в частности, в игнорировании нравственных требований, попрании практических норм морали. Между тем воплощение высокого императивно-ценностного содержания нравственного И. в конкретных поступках предполагает осуществление ряда менее общих принципов и исполнение частных требований.
Франк С.Л. Нравственный идеал и действительность // Франк С.Л. Живое знание. Берлин, 1923; МурДж. Принципы этики. М., 1984; Соловьев B.C. Оправдание добра // Соловьев B.C. Соч.: В 2 т. М., 1988. Т. 1; Gert В. Morality: A New Justifications of the Moral Rules. New York; Oxford, 1988.
Р.Г. Апресян
ИДЕАЛИЗАЦИЯ (от греч, idea — образ, идея) — понятие, означающее представление ч.-л. в более совершенном виде, чем оно есть на самом деле. В образованных в результате И. понятиях мыслятся идеализированные объекты, которые в реальности не существуют и прообразы которых могут быть указаны лишь с известной степенью приближения. И., являясь такой же естественной способностью человеческого мышления, как способность к абстракции и обобщению, широко используется в различных сферах умственной деятельности. Так, в обыденном сознании часто идеализируются реальные люди, события, обстоятельства. К И. прибегают поэты и художники, в своем творчестве формирующие жизненный материал сообразно идее, законам красоты и др. эстетическим нормативам. И. играет важную роль в научном познании — прежде всего в математике и математизированном естествознании. Здесь И. выступает в качестве допустимого и необходимого упрощения, которое позволяет исключить из рассмотрения те свойства и связи изучаемых объектов, учет которых существенно затруднил бы или сделал невозможным усмотрение и формулировку естественных закономерностей. Характерное для И. уподобление действительности некоторому идеальному образцу и соответствующее мысленное преобразование ее позволяет выйти за пределы собственно эмпирического рассмотрения и подняться на уровень теоретического описания, где естественные законы можно выразить на языке математики, как это делается, напр., в классической механике, термодинамике и др. физических теориях. Надлежащим образом осуществленная И., являющаяся одним из проявлений творческой активности человеческого мышления, способствует более глубокому постижению объективной реальности.
ИДЕАЛИЗИРОВАННЫЙ ОБЪЕКТ (от греч. idea — образ, идея) — объект, мыслимый в понятии, образованном посредством идеализации. Напр., в науке такими объектами выступают материальная точка, идеальная жидкость, абсолютно твердое тело, идеальный газ, абсолютно черное тело и др., являющиеся компонентами соответствующих физических теорий. Введение такого рода фиктивных, несуществующих и неосуществимых в действительности объектов в качестве предмета научного исследования допускается потому, что, являясь предельными случаями определенных реальных объектов, они служат основой для построения теоретических моделей, которые в конечном счете оказываются способными описывать закономерности реальной действительности. В последнем обстоятельстве следует усматривать и критерий, отличающий плодотворные, научно обоснованные идеализации от пустых фикций.
ИДЕАЛИЗМ (от греч. idea — образ, идея) — филос. система или доктрина, фундаментальным интерпретативным принципом которой является идея, в частности идеал. Обычно И. истолковывается как альтернатива материализму. Если материализм подчеркивает пространственное, телесное, чувственное, безоценочное, фактическое и механистическое, то И. делает ударение на внепространственном, нетелесном, сверхчувственном, нормативном или оценочном, телеологическом.
Поскольку для термина «И.» характерны как многозначность, так и неясность и неточность, его употребление оправдано, как правило, лишь в тех случаях, когда уточняется конкретная форма И., напр., И. Платона, гегелевский И., объективный И., моральный И. и т.п.
Термин начал использоваться в кон. 17 в., во-первых, применительно к теории идей в учении Платона и в христианском теизме и, во-вторых, для обозначения эпистемологической доктрины Р. Декарта и Дж. Локка, согласно которой «идеи» как непосредственные объекты, с которыми имеет дело человек, являются субъективными. Уже в нач. 18 в. термин «И.» стал использоваться для обозначения позиции, согласно которой внешний мир представляет собой только отпечаток человеческого ума. Популяризации термина способствовал И. Кант, назвавший свою теорию познания «критическим, или трансцендентальным, идеализмом».
Метафизический И. отождествляет онтологическую реальность (субстанцию, конкретную индивидуальность) исключительно с идеальным (умом, духом, душой, личностью, мыслью). Эпистемологический И. отождествляет объекты с идеями. Номиналистическая версия приводит к формуле «Существовать — значит быть воспринимаемым». Субъективный И. утверждает, что природа есть проекция конечного ума и не имеет внешнего, реального существования. Объективный И. отождествляет внешне реальную природу с мыслью или деятельностью некоего мирового, или абсолютного, ума.
И. истолковывает объективную действительность как идею, дух, разум и даже материю рассматривает как форму проявления духа. Объективный И. (Платон, Ф.В.Й. Шеллинг, Г.В.Ф. Гегель и др.) больше склоняется на сторону объективно существующей идеи, субъективный И. (Декарт, И.Г. Фихте и др.) — на сторону субъективного, индивидуального разума.
В эпистемологическом смысле И. является позиция, представляющая вещи как комплексы ощущений и признающая бытие лишь как осознанное бытие, или сознание (Г.В. Лейбниц, Дж. Беркли, А. Шопенгауэр и др.). Противоположностью так понимаемого И. является реализм, утверждающий наличное бытие действительности, лежащей вне сознания.
ИДЕАЛЬНЫЙ ТИП — термин М. Вебера, обозначающий понятие, отсылающее к культурно-историческим объектам, интерпретированным в свете определенных ценностей. Определения таких понятий находятся между реальными определениями (определениями-описаниями) и номинальными определениями (определениями-предписаниями). По Веберу, ключевые понятия социальных и гуманитарных наук представляют собой И.т. Напр., основные понятия теории капитализма К. Маркса («капитализм», «частная собственность», «прибавочная стоимость», «эксплуатация» и др.) являются И.т., т.е. существуют в контексте, или в координатах, определенных ценностей. Вебер упрекает Маркса не за использование подобного рода понятий (без них невозможно вычленение самого исторического «объекта», являющегося предметом исследования), а за то, что их определения представляются чистыми описаниями, никак не связанными с ценностями и являющимися истинными или ложными, как и все реальные определения. Понятие И.т. вводилось Вебером в рамках общей концепции отнесения к ценностям, призванной стать основой коренной перестройки наук о культуре.
Как ценности, так и ориентированные на них «точки зрения», с которых рассматриваются объекты культуры, схватываемые И.т., подвержены изменению. Поэтому И.т. свойственна, как подчеркивает Вебер, зависимость от «субъективных ценностей», совершенно чуждая тем естественным наукам, которые по своему типу близки механике. И.т. являются «индивидуальными» ценностными понятиями», поскольку они образованы путем соотнесения с ценностными идеями».
Представление об И.т. было одним из важных элементов замышлявшейся Вебером общей программы исключения прямых оценочных утверждений из наук о культуре. Принцип «свободы от ценностей» до сих пор остается, однако, предметом острой дискуссии.
«ИДЕИ К ФИЛОСОФИИ ИСТОРИИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА» (1-е изд.: В 4 т. Рига; Лейпциг, 1784—1791) — главная работа И.Г. Гердера, в которой он реализовал свой проект универсальной филос. истории человечества. Состоит из 20 книг (и плана заключительных пяти книг), в которых Гердер, суммируя достижения современных ему космологии, биологии, антропологии, географии, этнографии, истории, дает изображение поэтапного становления человечества. В центре внимания автора — процесс мирового развития. Общий порядок природы Гердер понимает как ступенчатое поступательное развитие совершенствующихся организмов от неорганической материи через мир растений и животных к человеку и — в будущем — к сверхчувственной «мировой душе». Как свободная и разумная сущность, человек представляет собой вершину сотворенной божественным духом природы. Критикуя телеологию, Гердер подчеркивает значение воздействия внешних факторов (совокупность которых он называет «климатом») и считает достаточным для понимания истории ответ на вопрос «почему?», не задаваясь вопросом «для чего?». В то же время он признает ведущей силой истории внутренние, «органические» силы, главная из которых — стремление к созиданию общества. Основной сплачивающей силой общества Гердер считает культуру, внутренней сущностью которой является язык. Проблеме происхождения и развития языка Гердер уделяет особое внимание. Представляет интерес предложенная Гердером концепция «всеобщего мира», делающая упор не на политическом договоре «верхов», как в большинстве аналогичных трактатов 18 в., а на нравственном воспитании общественности.
В отличие от своей ранней критики цивилизации, близкой по духу Ж.Ж. Руссо, Гердер возвращается в «И. к ф. ...» к историческому оптимизму Просвещения и видит в прогрессирующем развитии человечества нарастание гуманизма, который понимается им как расцвет принципа личности и обретение индивидом душевной гармонии и счастья.
Книга вызвала интенсивную полемику в кругах просветителей. И.В. Гёте ее приветствовал, И. Кант критиковал ее эвдемонизм и отсутствие филос. методологии. Из-за критики исторической роли христианства книга была также вовлечена в «спор об атеизме».
Благодаря «И. к ф. ...» Гердера можно считать, наряду с Дж. Вико и Кантом, отцом культурологии как науки. В целом работа сыграла роль манифеста просвещенческого историзма.
Herder J.G. Saemtliche Werke. 1967 (repr). Bd 13—14; рус. пер.: Гердер И.Г. Идеи к философии истории человечества. М., 1977.
Гайм Р. Гердер, его жизнь и сочинения. М., 1888. Т. 1—2; Гулыга А.В. Гердер. М., 1975.
ИДЕНТИФИКАЦИЯ (от ср.-лат. identificare — отождествлять, уподоблять, устанавливать совпадение) — глубинная, трудно удовлетворяемая потребность человека к уподоблению, к поиску объекта поклонения. Индивид, воспринимающий мир как систему таинственных вещей и явлений, оказывается не в состоянии самостоятельно осознать назначение и смысл окружающего бытия. Он нуждается в системе ориентации, которые дали бы ему возможность отождествить себя с неким признанным образцом. Впервые такого рода механизмы были рассмотрены в психоаналитической концепции З. Фрейда, возникшей на основе наблюдения патологических случаев, а затем были распространены на «нормальную» духовную жизнь. Фрейд рассматривал идентичность как попытку ребенка (или слабого человека) перенять силу отца, матери (или лидера) и таким образом уменьшить чувство страха перед реальностью. Современные исследования позволяют расширить представление об этом механизме. Глубинная потребность человека состоит в том, чтобы постоянно видеть перед собой какие-то персонифицированные образцы. Типы и механизмы И. изучаются в связи с формированием общественных движений и появлением харизматических лидеров в политике. Этим занимается в основном прикладной психоанализ.
ИДЕНТИЧНОСТЬ (нем. Identitat, англ. identity, фр. l'iden-tite) — как логическая категория И. означает отношение, члены которого тождественны друг другу (напр., понятия «утренняя звезда» и «вечерняя звезда» идентичны — оба означают планету Венера); в качестве категории метафизики И. (тождество) есть характеристика бытия, более фундаментальная, чем различие. М. Хайдеггер в своих размышлениях об И. опирается непосредственно на элеатов: И. для него есть всеобщность бытия. Всякое сущее тождественно самому себе и — в той мере, в какой оно есть сущее, — всякому др. сущему. И., т.о., исключает различие (ибо исключает иное бытие и, стало быть, то, что выступает причиной инаковости — изменение).
Понятие «И.» стоит в центре критики западноевропейской филос. традиции, которую ведут в 1960— 1970-е гг. критическая теория франкфуртской школы, Э. Левинас и фр. постструктурализм. Т. Адорно дезавуирует господствовавшее на протяжении столетий философствование в качестве «мышления идентичности»; это мышление систематически игнорирует «нетождественное» — непосредственность существования, не поддающуюся втискиванию в рамки той или иной самотождественной «тотальности». «Философии идентичности» Адорно и противопоставляет свою «негативную диалектику». Равным образом на критике фигуры И. (тождества) построена философия Иного (Другого) у Левинаса. Реабилитации «различия» (difference) — и, более того, демонстрации его первичности перед И. — посвящены работы Ж. Делёза «Различие и повторение» (1968) и Ж. Деррида «Письмо и различие» (1967).
Филос. употребление термина «И.» долгое время остается социально, научно и психологически иррелевантным. Культурная антропология, социология и социальная психология пользуются этим словом без всякого соотнесения с философией или вовсе не прибегают к термину И., довольствуясь традиционной понятийностью — «самость», «самосознание», «Я», «личностное самоопределение» и т.д. (Без термина «И.» обходились, напр., З. Фрейд и Дж.Г. Mud, хотя проблематика, обозначаемая сегодня в качестве «проблематики И.», занимает значительное место в их творчестве.) Встреча различных словоупотреблений происходит в 1960-е гг. благодаря работам Э.Х. Эриксона, который ввел слово «И.» в междисциплинарный научный оборот. И., по Эриксону, есть «длящееся внутреннее равенство с собой», «непрерывность самопереживания» личности. Этот подход на стыке психологии и социологии практиковался в англо-американской литературе Э. Гоффманом, а до него — Ч. Кули и Мидом. Кули (в 1920-е гг.) и Мид (в 1930-е гг.) продемонстрировали, в частности, что личностная И. (в их терминологии — Self) не есть априори человеческого поведения, но что она складывается из свойств, продуцируемых в ходе социального взаимодействия («социальной интеракции»). И. — изначально социальное образование; индивид видит себя таким, каким его видят другие. И. есть, т.о., генерализированный, обобщенный Другой. К сходным выводам приходит, отправляясь от совершенно иных предпосылок, Ж. Лакан, для которого Я-идентичность и Другой принципиально неотделимы друг от друга. Идеи Кули и Мида дали толчок развитию «символического интеракционизма» и «теории ролей», своеобразным синтезом которых стала «драматическая модель» И. Гоффмана.
И. во всех этих случаях есть горизонт, в котором некоторая личность существует и действует как целое; к этому горизонту индивид может по-разному относиться, но без него нельзя обойтись. И. здесь — характеристика отношения индивида к себе самому, его «самопринадлежность», тогда как в др. контексте (который может быть обозначен как «социальный» или «социокультурный») И. характеризует принадлежность индивида некоторому коллективу. В соответствии с типом коллектива, с которым идентифицируют себя индивиды (roc-во, нация, партия, этническая или культурная группа, субкультура и т.д.), различают политическую, национальную, идеологическую, этническую, культурную И. При этом, однако, нельзя забывать, что И. в строгом смысле может быть атрибутирована только индивидам и что выражение «коллективная И.» всегда нуждается в дополнительных оговорках.
Роль философии в связи с этим — критическая проверка словоупотребления, в отсутствие которой комплексные и проблематичные образования начинают выступать как нечто само собой разумеющееся и простое. На это обстоятельство обратил внимание Ю. Хабермас, неоднократно выступавший против некритического употребления термина «И.» и, в частности, против подмены проблематики индивидуальной И. риторикой коллективной И. Эриксон Э. Идентичность: юность и кризис. М., 1996; Heidegger M. Identitat und Differenz. Pfilllingen, 1957; Habermass J. Zur Rekonstruktion des historischen Materialismus. Frankfurt am Main, 1976; Habermass J. Eine Art Schadenabwicklung. Kleine politische Schriften. Frankfurt am Main, 1987. Vol. 1; Taylor C. Sourses of the Self: the Making of Modern Identity. Cambridge, 1989; Giddens A. Modernity and Self-Identity. Cambridge, 1991.
B.C. Малахов
«ИДЕОЛОГИ» — группа фр. философов, историков, экономистов и общественных деятелей кон. 18 — нач. 19 в. В гносеологии «И.» были сторонниками сенсуализма Дж. Локка и Э. Кондильяка. Однако в отличие от их непосредственных предшественников — старшей группы фр. материалистов 18 в., материалистическое учение «И.» в основном имело деистическую форму. Понятие «идеология» (как учение об идеях) ввел в филос. оборот А.Л.К. Дестют де Траси. В соч. «Элементы идеологии» он рассматривал «идеологию» как науку об общих законах происхождения человеческих идей из чувственного опыта. Подобная наука, согласно Дестюту де Траси, должна лежать в основании всего свода наук о природе и человеческом обществе; на главные принципы «идеологии» должна опираться и политика. С позиций этического субъективизма и буржуазного индивидуализма Дестют де Траси выступал против утопического социализма и коммунизма. К. Маркс подверг критике вульгарно-экономическую теорию Дестюта де Траси.
В центре внимания др. представителя «И.» — К.Ф. Вольнея — были проблемы политической истории и этики. В своем основном соч. «Руины, или Размышления о революциях империй» (1791, рус. пер. 1928) он рассматривал причины расцвета и гибели различных гос-в, показывая реакционную роль религий в истории человеческого общества. Этическая доктрина Вольнея испытала сильное влияние учения К.А. Гельвеция об интересе и «разумном эгоизме». «Физиологическое» обоснование «идеологии» выдвинул П.Ж.Ж. Кабанис.
К концу наполеоновского правления и особенно в период Реставрации учение «И.» было вытеснено различными спиритуалистическими направлениями, а сам термин «идеология» в это время во Франции стал синонимом поверхностного философствования, оторванного от конкретной действительности.
Destutt de Tracy A.L.C. Elements d'ideologie. Paris, 1 SO 1 — 1815. Vol. 1—4; Он же. Commentaire sur I'Esprit des lois de Montesquieu. Paris, 1819; Volney C.F. Oeuveres completes. Paris, 1821. T. 1—8, в рус. пер.: Вольней К.Ф. Избр. атеистические произв. М., 1962; Cabanis P.J.G. Oeuvres philosophiques. Paris, 1956. Т. 1-2.
История философии. М., 1941. Т. 2. М., 1943. Т. 3; GuilloisA. Le salon de Madame Helvetius, Cabanis et les ideologues. Paris, 1894.
ИДЕОЛОГИЯ — понятие, введенное в нач. 19 в. А.Л.К. Дестютом де Траси для обозначения науки, предметом которой должны стать всеобщие законы образования идей. И. как наука о всеобщих и неизменных законах образования идей, их трансформации, влиянии на жизнь отдельных социальных групп, классов, сословий, по замыслу де Траси, не должна была содержательно отличаться от любой др. науки, напр. от механики, зоологии, превосходя их по интегрирующей роли в социальном познании. И. должна была вытеснить философию с ее места королевы всех наук и сыграть главную интегрирующую роль в объединении всего социального познания. Разум — творец идей, и его действия должны быть предсказуемыми, как законы гравитации.
С момента своего возникновения понятие И. стало предметом острой борьбы между теоретиками (идеологами) и практиками (политиками). Начало ей было положено Наполеоном. На первых порах, будучи республиканцем, он самым решительным образом поддержал новую науку И. и ее создателей. Но когда революционная эйфория пошла на спад, Наполеон, ставший к тому времени императором, объявил Траси и его соратников фанатиками, разрушителями, опасными болтунами и мечтателями, подрывающими корни политической власти и лишающими людей их утешительных иллюзий: «Вы, идеологи, разрушаете все империи, а эра иллюзий является для людей эрой счастья». Наполеон впервые употребил термин «идеолог» в уничижительном смысле: болтун, туманный метафизик, обскурантирующий ясные и четкие практические действия политической власти.
К. Маркс и Ф. Энгельс в целом разделяли отношение Наполеона к И., считая ее извращенным, ложным сознанием: «...Возьмем мир таким, какой он есть, не будем идеологами...». Этой же традиции отдали дань и некоторые теоретики II Интернационала и их оппоненты, представлявшие различные филос. направления. В кон. 19 — нач. 20 в. главенствующим основанием дифференциации понятия И. становится ее классовая принадлежность. В противовес буржуазной И. усилиями ряда теоретиков II Интернационала появляется понятие пролетарской И., которая не противопоставляется науке. Попытки соединить в органическое целое наукуи И., причем не любую И., а именно марксизм, были предприняты Г.В. Плехановым, Ф. Мерингом. Р. Люксембург, которые рассматривали марксизм как науку и одновременно как И. пролетариата.
В.И. Ленин выдвинул концепцию научной И., оказавшуюся весьма плодотворной в достижении той политической цели, которую ставили перед собой большевики — захват политической власти.
Концепция И. в рамках марксистской парадигмы прошла, т.о., несколько этапов: от гносеологического идеологизма Маркса и Энгельса, продолженного рядом теоретиков II Интернационала, через онтологический идеологизм Ленина, абсолютизированный во многом советскими теоретиками, к единству того и другого у Г. Лукача, который предпринял попытку снять дихотомию между гносеологической и онтологической составляющими И.
В 20 в. понятие И. стало столь значимым, что его не могли обойти вниманием исследователи самых различных филос. направлений. Первым этот момент оценил классик теории И. К. Манхейм: «Одно время казалось, что выявление идеологического аспекта в мышлении противника является исключительной привилегией борющегося пролетариата... ибо только в марксизме в силу его гегельянской основы преодолевается чисто психологический подход и проблема перемещается в сферу философии сознания... Поэтому... понятие идеологии связывали прежде всего с марксистско-пролетарской системой мышления, более того, даже отождествляли с ней»; но «проблема идеологии носит слишком общий и принципиальный характер, чтобы она могла длительное время оставаться привилегией одной партии». Манхейм широко использовал работы Лукача, что подтверждает стремление снять противопоставление гносеологического и онтологического ракурсов И. и обусловленную им абсолютизацию одной или др. составляющей.
Ренессанс гносеологического и онтологического идеологизма проявился во втор. пол. 20 в. соответственно в концепциях деидеологизации и реидеологизации. Его отзвуком в России стал тезис «Долой идеологию!» (кон. 1980-х — нач. 1990-х гг.) и противоположный ему тезис «Да здравствует новая идеология России!» (сер. 1990-х гг. — настоящее время). Ряд современных исследователей считает, что 20 в. был веком И. и идеологической борьбы по разным направлениям, а в 21 в. противостояние И. сменится конфликтом цивилизаций. Реалии сегодняшнего дня заставляют усомниться в таком подходе.
Маркс К., Энгельс Ф. Немецкая идеология // Соч. М., 1956. Т. 3; Мангейм К. Диагноз нашего времени. М., 1994.
ИДЕЯ (от греч. idea — образ, представление) — многозначное понятие, использовавшееся в философии в существенно разных смыслах. В философии до Платона И. — это форма, вид, природа, образ или способ, класс или вид. У Платона И. — вневременная сущность, динамический и творящий архетип существующего; И. образуют иерархию и органическое единство, являясь образцами как для всего, что существует, так и для объектов человеческого желания. У стоиков И. — общие понятия человеческого ума. В неоплатонизме И. истолковываются как архетипы вещей, находящиеся в космическом Уме. В раннем христианстве и в схоластике И. являются прообразами вещей, вечно существующими в уме Бога.
В Новое время, в 17—18 вв. понятие «И.» субъективируется, и И. отождествляются с понятиями человеческого ума. Согласно Р. Декарту и Дж. Локку, И. означает «образ вещи, создаваемый духом», представление, которому реальная вещь соответствует лишь несовершенным образом. В нем. идеализме на первый план выдвигается динамический, нормативный аспект И.: если И. правильна, она, несмотря на препятствия, непременно реализуется. Для Г.В.Ф. Гегеля И. является объективной истиной и одновременно истинным бытием; И. — это развертывающееся в диалектическом процессе мышление, а действительность есть развитая И.
Марксизм сохранил динамическую трактовку И.: она отражает реальность не только в ее наличности, но и в необходимости и возможности, в тенденции развития. «...Ниспровергающий характер истины придает мышлению качество императивности... предикат «есть» подразумевает «должно быть», — пишет неомарксист Г. Маркузе. — Этот основывающийся на противоречии двухмерный стиль мышления составляет внутреннюю форму не только диалектической логики, но и всей философии, вступающей в схватку с действительностью».
ИДИОГРАФИЧЕСКАЯ НАУКА (от греч. idios — особенный, своеобразный, странный, неслыханный, gra-pho — пишу) — наука, целью которой является представление исследуемых объектов в их единственности и неповторимости, как единых уникальных целых. Термин был введен В. Виндельбандом, противопоставившим индивидуализирующую И.н. генерализирующей номотетической науке. «Номотетическое мышление», по Виндельбанду, направлено на отыскание общих законов, которым подчиняются изучаемые явления; «идиографическое мышление» ищет «отдельные исторические факты», рассматривает явления с т.зр. «их однократного, в себе самом определенного содержания».
Противопоставление двух типов наук по их предмету и методу было последовательно развито Г. Риккертом, говорившим о «науках о природе» и «науках о культуре». Риккерт не считал, что понятие научного закона является универсальной категорией эпистемологии и что каждая наука призвана устанавливать законы: «Если мы отделим закономерность как методологическую форму от причинности, то все же, хотя всякая действительность обусловлена причинно, могут существовать науки, которые вовсе не интересуются законами, но стремятся познавать индивидуальные причинные ряды». Естественные науки, или науки о природе, устанавливают универсальные законы; науки, занимающиеся изучением «человека в истории», не формулируют никаких законов, а изучают отдельные исторические факты и их причинные связи. С т.зр. Риккерта, понятия «закон науки» и «закон природы» совпадают, поскольку никаких законов, касающихся развития культуры, не существует. Социологию Риккерт характеризовал как «чисто естественно-научное трактование человеческой социальной духовной жизни». Позднее М. Вебер, принимавший риккертовское противопоставление наук о культуре наукам о природе, выдвинул программу развития социологии как «универсально-исторической» науки; «понимающая социология» разрабатывалась им как противоположность «понимающей психологии» В. Дильтея.
Противопоставление И.н. номотетической науке не является абсолютным. Виндельбанд подчеркивал, что И.н., воссоздающие объекты в их единичности и уникальности, нуждаются в определенных общих положениях, которые устанавливаются номотетическими науками. И.н. должны не отказываться полностью от номотетического метода, а использовать его в качестве подчиненного, иначе они рискуют впасть в релятивизм (неокантианцы неточно называли его «историзмом»). Преувеличение же роли номотетического метода в И.н. ведет к методологическому натурализму, трактующему генерализирующий метод естественных наук как универсальный.
Постановка Виндельбандом и Риккертом вопроса о специфике методологии исторических наук оказала существенное воздействие на методологию социального и гуманитарного познания. Идея, согласно которой задача науки истории в том, чтобы раскрыть законы исторического развития, начала складываться в Новое время. Ее отстаивали О. Конт, К. Маркс, Дж.С. Милль, Г. Зиммель и др. Однако уже в нач. 20 в. число сторонников этой идеи стало резко уменьшаться. Одной из причин такого поворота явилось то, что замысел открыть законы истории и тем самым поставить науку историю в один ряд со всеми др. науками, устанавливающими определенные закономерности, не привел ни к каким конкретным, сколь-нибудь надежно обоснованным результатам. Др. причиной являлось распространение убеждения в методологическом своеобразии исторических наук, для которых понятие закона науки является чужеродным (см.: Историзм).
Виндельбанд В. История и естествознание. СПб., 1904; Риккерт Г. Философия истории. СПб., 1908; Виндельбанд В. Философия в немецкой культурной жизни XIX столетия. М., 1910; Поппер К. Нищета историцизма. М., 1993; Риккерт Г. Науки о природе и науки о культуре. М., 1998.
ИДОЛ (от греч. eidolon — образ, лат. idolum) — в обычном словоупотреблении — кумир, фантом, предмет слепого поклонения. Демокрит пытался объяснить чувственное восприятие как истечение мельчайших частиц (eidola) от воспринимаемого объекта. Эта теория и термин «idolum» были известны в позднее Средневековье, но связывались с «второсортным», неполноценным знанием. Наибольшую известность получило употребление термина «И.» Ф. Бэконом в «Новом органоне» для обозначения четырех главных источников ошибок, обычных в философии и науке. Его типология заблуждений человеческого ума (И. разума) включала: призраки рода, имеющие основание в самой природе человека; призраки пещеры, заблуждения отдельного человека или группы людей, обусловленные «малым миром», «пещерой» индивида или группы; призраки рынка, проистекающие из взаимного общения людей; призраки театра, «которые вселились в души людей из разных догматов философии, а также из превратных законов доказательств». В числе последних «призраков» — софистика, крайний эмпиризм, дающий вместо полноценных обобщений поверхностные, невежественные суждения, и суеверие.
ИЕРАРХИЯ (от греч. hieros — священный, arche — власть) — расположение частей или элементов целого в порядке от низшего к высшему, с возрастающим значением и уменьшающимся числом членов (напр., И. ценностей, И. наук и т.п.). И. были особенно характерны для средневековой философии, в которой всякая исследуемая область вытягивалась в цепочку взаимосвязанных и последовательно подчиненных ступеней. Эта цепочка всегда была конечна, и ее «низ» представлялся интересным прежде всего потому, что он отражал и символизировал «верх». «Символизм и иерархизм — такова формула средневекового мировоззрения и такова формула всей средневековой культуры... Средневековье создало... иерархическое общество, иерархию чинов духовных и светских, иерархию общественных союзов, корпораций, «университетов», образующих вместе общую universitas, христианско-феодальный мир. Иерархизмом проникнут весь социальный уклад Средневековья» (П.М. Бицилли). Поскольку Бог, вершина всех И., мыслился как высшее благо и совершенство, то мир в целом и все ступени И., его составляющей, получали нравственную оценку. «В средневековой «модели» мира нет этически нейтральных сил и вещей: все они соотнесены с космическим конфликтом добра и зла и вовлечены во всемирную историю спасения» (А.Я. Гуревич).
Противоположностью И. является равенство. Средневековые мыслители весьма своеобразно, можно сказать мистически, соединяли «ранжирование душ и движений» с идеей совершенного равенства. Напр., Фома Аквинскии изображал небеса как иерархическую структуру со многими уровнями святости и в то же время как светлое единство, в которой даже самый большой святой не испытывает ни малейшей гордости за свое положение. Низведение вертикальной структуры к одноплоскостной общности, смыкание «верха» и «низа» в конечном счете призваны были дать эффект обновления и восстановления принципов классификации и порядка.
Тяготение к И. характерно для всех коллективистических обществ и сообществ (см.: Индивидуалистическое общество и коллективистическое общество). В частности, в тоталитарном обществе И. универсальны и устойчивы. «Совершенно еще не изученный вопрос — стереотипность иерархий абсолютно во всех сферах жизни общества. Даже похороны имеют свою иерархию. Недостатки, например, разделяются на недосмотры, просмотры, упущения, недоделки, просчеты, недоработки, промахи, ошибки, грубые ошибки, грубейшие ошибки, непростительные ошибки, провалы и т.п. Достижения разделяются на сдвиги, подъемы, оживления, достижения, успехи, некоторые успехи, заметные успехи, серьезные успехи, крупные достижения и т.п.» (А.А. Зиновьев). В коллективистическом представлении об И. находят свое преломление все иные особенности коллективистической культуры: удвоение мира, разделение его на реальный и умопостигаемый (И. устанавливается во имя последнего и призвана соединять два мира), символизм (связь между уровнями И. является прежде всего символом какого-то иного содержания), тяга к универсальности (И. охватывает все), схематизм вещей и их связей (ступени И. четко очерчены) и т.д.
«Нормальная» наука также тяготеет к символам и И., выстраивая в иерархические цепочки как теоретические положения, так и изучаемые факты. И. пронизаны и такие коллективистические сообщества, как армия, церковь, тоталитарные религиозные секты и т.д.
Бицилли П.М. Элементы средневековой культуры. СПб., 1990; Зиновьев А.А. Зияющие высоты. М., 1992. Кн. 2; Гуревич А.Я. Категории средневековой культуры. М., 1995.
ИЗМЕНЕНИЕ — превращение в нечто другое. И. характеризуется направлением, интенсивностью, скоростью и длительностью. Гераклит считал И., истолкованное как движение, универсальным свойством; элеаты полагали, что И. — чистая видимость, поскольку бытие неподвижно. Демокрит сводил И. к соединению и разъединению неизменных элементарных частиц (атомов). В философии Платона чувственные вещи находятся в постоянном И., но их прообразы, идеи остаются неизменными. Аристотель провел различие между четырьмя типами И.: И. места, качества, количества, субстанции.
ИЗМЕНЕНИЯ ЛОГИКА — раздел современной логики, занимающийся исследованием логических связей высказываний об изменении и становлении материальных или идеальных объектов. Задача И.л. — построение искусственных (формализованных) языков, способных сделать более ясными и точными рассуждения об изменении объекта — переходе его от одного состояния к другому, о становлении объекта, его формировании. В И.л. ничего не говорится о конкретных характеристиках изменения и становления. Она только предоставляет совершенный с т.зр. синтаксиса и семантики язык, позволяющий дать строгие утверждения об изменении объекта, вскрыть основания и следствия этих утверждений, выявить их возможные и невозможные комбинации. Использование искусственного языка при обсуждении проблем изменения объекта не есть подмена этих онтологических проблем логическими, сведение эмпирических свойств и зависимостей к логическим.
Разработка И.л. идет по двум направлениям: построение специальных И.л. и истолкование определенных систем логики времени (см.: Времени логика) как логических описаний изменений. При первом подходе обычно дается «одномоментная» характеристика изменяющегося объекта, при втором — изменение рассматривается как отношение между двумя последовательными состояниями объекта.
К первому направлению относится, в частности, логика направленности Л. Роговского. Язык логики направленности включает не только термины «существует» и «не существует», но также термины «возникает», «исчезает», «уже есть», «еще есть», «уже нет», «еще нет» и т.п. С помощью этих терминов формулируются законы логики направленности:
• существовать — это то же, что начинать исчезать, и то же, что переставать возникать;
• не существовать — то же, что начинать возникать, и то же, что прекращать исчезать;
• становление — прекращение несуществования, а исчезновение — возникновение несуществования;
• уже существует — значит существует или возникает, и т.п.
Логика направленности допускает четыре типа существования объектов: бытие, небытие, возникновение (становление) и исчезновение. Относительно всякого объекта верно, что он существует или не существует, возникает или исчезает. Вместе с тем объект не может одновременно существовать и не существовать, существовать и возникать, не существовать и исчезать, возникать и исчезать, и т.п. Иными словами, четыре типа существования исчерпывают все возможные способы существования и являются взаимно несовместимыми. Логика направленности позволяет выразить в логически непротиворечивой форме гегелевское утверждение о противоречивости всякого движения и изменения. Утверждение «Предмет движется в данный момент в данном месте» эквивалентно утверждению «В рассматриваемый момент предмет находится и не находится в данном месте».
Примером второго подхода может служить логика времени Г.Х. фон Вригта. Ее исходное выражение: «А и в следующей ситуации В» может интерпретироваться как «Состояние А изменяется в состояние 5» («А-мир переходит в 5-мир»), что дает И.л. В логике времени доказуемы такие теоремы:
• всякое состояние либо сохраняется, либо возникает, либо исчезает;
• при изменении состояние не может одновременно сохраняться и исчезать, сохраняться и возникать, возникать и исчезать;
• изменение не может начинаться с логически противоречивых состояний и не может вести к таким состояниям и т.п.
Примеры утверждений, доказуемых в различных системах И.л., показывают, что она не является самостоятельной теорией изменения и не может претендовать на то, чтобы быть таковой. Формально-логический анализ изменения объекта преследует узкую цель — отыскание средств, позволяющих отчетливо зафиксировать логические связи утверждений об изменении того или иного объекта.
Вместе с тем И.л. имеет важное филос. значение, поскольку тема изменения (становления) еще с античности стоит в центре острых филос. дискуссий. И.л. позволяет, кроме прочего, прояснить отношение формальной логики к концепции внутренне противоречивой сущности становления.
Ивин А.А. Логика времени // Неклассическая логика. М , 1970; Вригт Г.Х. фон. Логико-философские исследования. Избр. труды. М., 1986; Rogowski L.S. Sens logiczny heglowskiej koncepcji sprzesznosci zmiany i ruchu // Studia filosoficzne. 1961. № 6 (27).
ИЗМЕРЕНИЕ — представление свойств реальных объектов в виде числовой величины, один из важнейших методов эмпирического познания. В самом общем случае величиной называют все то, что может быть больше или меньше, что может быть присуще объекту в большей или меньшей степени; числовая величина — такая, которая может быть выражена числом. Т.о., И. есть установление соотношения между числами и свойствами объектов. Если Q обозначает некоторую степень измеряемого свойства, U — единицу И., а q — числовое значение соответствующей величины, то результат И. выражается следующим образом: Q = qU. Это уравнение называется «основным уравнением измерения», в соответствии с которым и осуществляется приписывание числовых значений измеряемым величинам (напр., температура данного тела равна 20 градусам).
Для того чтобы результат И. был общезначим, в процессе И. необходимо соблюдать определенные правила И.
1. Правило эквивалентности: если физические значения измеряемых величин равны, то должны быть равны и их числовые выражения, символически: если Qi=Q2, то q,U = q2U.
2. Если физическое значение одной величины больше (меньше) физического значения другой величины, то числовое значение первой должно быть больше (меньше) числового выражения второй, символически: если Q1>Q2, то q1>Q2.
Знаки, стоящие между Q/ и Q2, не являются выражением обычных арифметических отношений, а представляют некоторые эмпирические соотношения между свойствами разных тел. Напр., если речь идет о весе двух тел, то знак «=» между Q/ и Q2 будет означать лишь то, что когда мы кладем одно тело на одну чашу весов, а др. тело — на вторую чашу, то весы оказываются в равновесии. Знак « > » между Qi и Q2 означает, что одна чаша весов опустилась ниже другой.
3. Правило аддитивности: числовое значение суммы физических значений некоторой величины должно быть равно сумме числовых значений этой величины, символически: qU (Q1 + Q2) — q1U + q2U.
В формулировке данного правила между Qi и (Q2 помещают знак « + », обозначающий эмпирическую операцию соединения двух значений одной величины. Эту операцию следует отличать от арифметического сложения. Величины, соединение которых подчиняется указанному правилу, называются «аддитивными». Таковы, напр., масса, длина, объем в классической физике. Если соединить вместе два тела, то масса получившейся совокупности будет равна сумме масс этих тел. Величины, не подчиняющиеся указанному правилу, называются «неаддитивными». Примером неаддитивной величины может служить температура. Если соединить вместе два тела с температурой, скажем, 20°С и 50°С, то температура этой пары тел не будет равна 70°С. Существование неаддитивных величин показывает, что при обращении с количественными понятиями необходимо учитывать, какие конкретные свойства обозначаются такими понятиями, ибо эмпирическая природа этих свойств накладывает ограничения на операции, производимые с соответствующими количественными величинами.
4. Правило единицы И. Необходимо выбрать некоторое тело или легко воспроизводимый естественный процесс и охарактеризовать единицу И. посредством этого тела или процесса. Для температуры задают шкалу И., выбирая две крайние точки, напр., точку замерзания воды и точку ее кипения, и разделяют отрезок трубки между этими точками на определенное количество частей. Каждая такая часть является единицей И. температуры — градусом. Единицей И. длины является метр, времени — секунда. Хотя единицы И. выбираются произвольно, однако на их выбор накладываются определенные ограничения. Тело или процесс, избранные в качестве единицы И., должны сохранять неизменными свои размеры, форму, периодичность. Строгое соблюдение этих требований было бы возможно только для идеального эталона. Реальные же тела и процессы подвержены изменениям под влиянием окружающих условий. Поэтому в качестве реальных эталонов И. выбирают как можно более устойчивые к внешним воздействиям тела и процессы.
В 1960 на Генеральной конференции по мерам и весам была принята Международная система единиц физических величин (СИ). Эта система действует и в России (с 1982).
Карнап Р. Философские основания физики. М., 1971; Никифоров А.Л. Философия науки: история и методология. М., 1998.
А.Л. Никифоров
ИЛЛАРИОН КИЕВСКИЙ (кон. 9 — сер. 11 в.) — др.-рус. мыслитель, проповедник, первый киевский рус. митрополит (с 1051). Сведения о его жизни скудны; в летописи сообщается, что он был «муж благ, книжен и постник». Расцвет творчества приходится на время княжения Ярослава Мудрого (1019—1054). Перу И.К. принадлежат «Слово о Законе и Благодати», «Молитва», «Исповедание веры», а также ряд сочинений религиозно-нравственного характера. При его участии составлялся «Устав князя Ярослава о церковных судах». Оказал влияние на летописание, церковное красноречие, учительную литературу. Наиболее значительно по объему и содержанию «Слово», состоящее из трех частей: сопоставления Закона и Благодати, описания крещения Руси, похвалы великому князю Владимиру и его сыну Ярославу. Известно более 50 списков «Слова», относящихся к 15—17 вв., что говорит о его влиянии и авторитетности. Под Законом понимается ветхозаветное учение как начальная стадия духовного просвещения и самоорганизации др.-евр. народа, оказавшая влияние на все человечество. Под Благодатью понимается евангельское новозаветное учение, с одной стороны, развившее ветхозаветную традицию, с другой — преодолевшее ее рамки и ставшее мировой религией, распространившейся на многие народы и страны, в т.ч. на Русь. Христианский универсализм сочетается в «Слове» с глубоким патриотизмом. Историософская значимость памятника состоит в обосновании идеи равенства Руси среди цивилизованных народов, включенности ее в мировую историю, в сравнении князя Владимира с равноапостольным императором Константином, что предвосхитило возникшую позднее доктрину «Москва — Третий Рим», где Руси отводилась роль наследницы Рима и Византии.
Слово о Законе и Благодати. М., 1994.
Идейно-философское наследие Иллариона Киевского. М., 1986. Ч. 1—2; Ужанков А.Н. «Слово о Законе и Благодати» Иллариона Киевского. М., 1999.
ИЛЛЮЗИОНИЗМ — позиция, согласно которой пространственно-временной внешний мир есть только видимость, «покрывало Майи», фантасмагория, феномен мозга и т.п. К И. могут быть отнесены учение инд. «Упанишад», а также философия А. Шопенгауэра, согласно которой не только все есть иллюзия, кажимость, но даже само существование не имеет никакого реального значения.
ИЛЬЕНКОВ Эвальд Васильевич (1924—1979) — специалист по диалектике, т.н. диалектической логике и «материалистической теории идеального». Типичный представитель философии марксизма-ленинизма. С 1941 — студент Московского ин-та философии, литературы и искусств. Участник Великой Отечественной войны. Окончил филос. факультет МГУ, аспирантуру этого же факультета. В 1953 был обвинен в гегельянстве. Работал в Ин-те философии АН СССР. В нач. 60-х гг. вышел из редколлегии готовившейся «Философской энциклопедии» в знак протеста против более широкого освещения в ней вопросов современной логики. В последние годы жизни занимался проблемой психического (личностного) развития слепоглухонемых детей и был обвинен позднее в подгонке фактов под ошибочную общую схему (Д.И. Дубровский). По И., такое развитие не содержит никакой дефектологической специфики, а скорее наоборот, высвечивает всеобщие нормы индивидуального развития в «чистом» виде.
В диалектике И. интересовали прежде всего вопросы внутренней противоречивости мышления, соотношение абстрактного и конкретного, логического и исторического и др.
Определение диалектического противоречия в работах И. отсутствует, как нет в них собственных конкретных примеров таких противоречий. Соотношение диалектического и обычного (логического) противоречия трактуется весьма неясно. «Если в теоретическом выражении действительности противоречие возникло с необходимостью из самого хода исследования, то оно не есть так называемое логическое противоречие, хотя и обладает формальными признаками такового, а есть логически правильное выражение действительности». Формально-логический запрет противоречия правилен, если он касается употребления терминов, но неверен, когда относится к движению понятий. «Последнее — предмет диалектической логики. Но здесь господствует другой закон — закон единства, совпадения противоположностей, притом совпадения, доходящего до их тождества. Именно он составляет ядро диалектики как логики мышления, следующего за развитием действительности». Позиция И. была шагом назад в сравнении с утвердившейся уже в марксизме-ленинизме идеей, что даже диалектическое мышление должно подчиняться обычным требованиям (формальной) логики. Обсуждение в работах И. соотношения логических законов тождества и противоречия, критика Р. Карнапа и др. показывают, что И., как и Г.В.Ф. Гегель, которому он во многом следовал, плохо представлял, чем занимается наука логика.
Творчество И. разворачивалось в период первой либерализации реального коммунизма и являлось попыткой приспособить схоластизированный и окостеневший марксизм-ленинизм к реалиям постиндустриального общества. Большинство советских философов того времени ограничивались идеей нового, «более углубленного» прочтения работ В.И. Ленина. И. считал нужным вернуться к диалектическим идеям К. Маркса и даже таких его предшественников в разработке диалектики, как И. Кант, И.Г. Фихте и Гегель. На Западе 1950—1960-е гг. также были отмечены существенным ростом интереса к творчеству Маркса и формированием целого ряда направлений неомарксизма. Наибольшим влиянием из них пользовалась франкфуртская школа (М. Хоркхаймер, Т. Адорно, Г. Маркузе и др.), оставившая от всей диалектики только идею развития путем постоянного отрицания своих предшествующих ступеней («негативная диалектика»). И. не проявлял интереса к работам современных ему зап. философов-неомарксистов. Развивавшееся им истолкование «аутентичного» марксизма иногда именуется «доморощенным неомарксизмом» (Ю.Н. Давыдов).
И. полагал, что диалектическая логика уже почти построена, в основном коллективными усилиями советских философов, и что многие их работы можно рассматривать как параграфы и даже главы этой Логики (с большой буквы). Ослабление, а затем и крушение коммунистического режима показало, что эти надежды были не более чем беспочвенной иллюзией.
Диалектика абстрактного и конкретного в «Капитале» Маркса. М., I960; Идеальное // Философская энциклопедия. М., 1962. Т. 2; Об идолах и идеалах. М., 1968; Диалектическая логика. М., 1974 (2-е доп. изд. — 1984); Учитесь мыслить смолоду. М., 1977; Становление личности: к итогам научного эксперимента // Коммунист. 1977. № 2; Ленинская диалектика и метафизика позитивизма. М., 1979; Искусство и коммунистический идеал. М., 1983; Философия и культура. М., 1991.
Дубровский Д.И. Проблема идеального. М., 1983; Давыдов Ю.Н. Макс Вебер и современная теоретическая социология. М., 1998.
ИЛЬИН Иван Александрович (1883—1954) — философ, правовед, публицист. Род. в Москве в дворянской семье. Окончил юридический факультет Московского ун-та (1906). Был оставлен на факультете для подготовки к профессорскому званию. В 1910 И. отправлен в научную командировку в Германию, Францию, Италию, где продолжил научную работу в ун-тах Гейдельберга, Фрейбурга, Геттингена, Парижа, Берлина: занимался в семинарах Г. Риккерта, Г. Зиммеля, Э. Гуссерля. Знакомство с Гуссерлем и увлечение его феноменологическим методом — важный момент в творческой биографии И. В 1912 И. возвращается в Москву и работает на юридическом факультете Московского ун-та и в ряде др. высших учебных заведений Москвы. В 1918 И. подготовил и блестяще защитил диссертацию «Философия Гегеля как учение о конкретности Бога и человека». Позднее диссертация была опубликована в виде двухтомной книги. В 1921 И. становится членом правления Московского юридического общества и председателем Московского психологического общества. Осенью 1922 И. в составе большой группы оппозиционно настроенной интеллигенции был выслан из страны. В Берлине вместе с Н.А. Бердяевым и Б.П. Вышеславцевым И. положил начало Русской религиозно-философской академии.
В 1927—1930 И. издает жур. «Русский колокол. Журнал волевой идеи». Спасаясь от преследования национал-социалистов, в июле 1938 И. эмигрирует в Швейцарию, где возобновляет свои публичные лекции.
Диссертация И. о философии Г.В.Ф. Гегеля была оценена как одно из наиболее оригинальных сочинений рус. философии 20 в. Как правоведу, ученику П.И. Новгородцева, И. понадобилось изучение Гегеля в связи с его философией права. И. попытался осмыслить по-новому всю систему Гегеля в целом, понять ее как последовательную реализацию определенного замысла, значимого и для философии 20 в. И. удалось обнаружить в филос. учении Гегеля «основную идею, скрывающую в себе «главное», то существенное, во имя чего это учение вынашивалось». Это — идея «спекулятивно-конкретного»: «Все реальное подлежит закону спекулятивной конкретности — вот содержание того кардинального опыта и той основной идеи, которой посвящена вся философия Гегеля».
Двухтомный труд о Гегеле является вершиной филос. творчества И. Переосмысливая гегелевскую систему, И. находит в ней основу для своеобразной философии мировой трагедии; мироздание изображается как арена борьбы двух стихий: божественной, благой, духовной и иррациональной, злой, материальной.
Ортодоксальным последователем Гегеля И. не стал, вместе с тем своеобразное мировоззрение философа И. сформировалось под воздействием Гегеля. По мнению И., философия — опытная наука, причем в опыт включается сверхчувственное умозрение. Философствующему субъекту, по И., следует овладеть «умением внимать сверхчувственному предмету» до самоотождествления духа с предметом так, чтобы в духе «самораскрывался» сверхчувственный предмет. Сверхчувственным предметом филос. умозрения является Бог. Сущность божественной реальности постигается средствами филос. умозрения и, т.о., не является трансцендентной. И. утверждал, что по существу вера и знание — это одно, а философия по своему содержанию есть религия. Вместе с тем в философии И. нашли отражение идеи феноменологии, персонализма и экзистенциализма. Не ограничиваясь лишь феноменологией человеческого общения, И. стремился найти онтологическое обоснование противоречия между «одинокостью» и единством людей. Основы онтологии человеческого бытия И. заимствовал у Фихте и Гегеля.
В 1924 И. начинал писать кн. «О сопротивлении злу силою», где утверждал, что «стремясь к добру, человек должен сначала испробовать все духовные средства для преодоления зла. Сопротивление злу силой допустимо лишь тогда, когда нет других возможностей. В этом случае такой выбор — не только право человека, но и его обязанность». В 1952 И. завершена тридцатилетняя работа над произведением «Аксиомы религиозного опыта». К этой книге примыкает кн. «Путь к очевидности». Для И. учение об очевидности — центральное в его философии: «воспитание духовной очевидности — первоочередная задача». Семь основ духовного бытия, по И., это: вера, любовь, свобода, совесть, семья, родина и нация. Все они являются формами духовной жизни и образуют внутреннее единство.
Важное значение имеют и труды И. по правовым и политическим вопросам. Право И. относил к сфере духа; естественное право относится к тайне творения и замыслу Бога о человеческом обществе.
И. был убежденным монархистом. Он пришел к выводу, что кризис, приведший Россию к трагическим событиям 1917, в основе своей не экономическо-политический, а духовный, это кризис рус. религиозности, рус. правосознания, рус. чести и совести, национального характера. Наилучший для России политический строй должен основываться на сложном сочетании монархических, республиканских и аристократических элементов. И. был последовательным и бескомпромиссным противником тоталитарных движений 20 в. — коммунизма и фашизма.
Творческое наследие И. огромно. Оно насчитывает более 40 книг и брошюр, несколько сот статей, более ста лекций и большое количество писем.
Собр. соч.: В 10 т. М., 1993; О грядущей России. М., 1993; Философия Гегеля как учение о конкретности Бога и человека. СПб., 1994. Т. 1-2.
Лисица Ю. Т. И.А. Ильин как правовед и государствовед // Вопросы философии. 1991. № 5; Евлампиев И.И. Иван Ильин и его книга о Гегеле // И.А. Ильин. Философия Гегеля как учение о конкретности Бога и человека. СПб., 1994. Т. 1.
И.А. Кауапова
ИММАНЕНТНАЯ ФИЛОСОФИЯ — филос. направление, отождествляющее познаваемую реальность с содержанием сознания. Основные идеи И.ф. высказал В. Шуппе, в дальнейшем их развивали Р. Шуберт-Золь-дерн, М. Кауфман, П. Ремке и др. С т.зр. И.ф. все познаваемое находится в сфере сознания, является имманентным ему. Содержание сознания оказывается в результате неразрывным единством Я и его объектов, мира внутреннего и мира внешнего.
ИММАНЕНТНЫЙ (от лат. immanens, род. п. immanentis — пребывающий в ч.-л., свойственный ч.-л.) — понятие, означающее внутренне присущее к.-л. предмету, явлению, процессу то или иное свойство. У И. Канта И. есть основанное на опыте, эмпирическое (остающееся внутри границ возможного опыта) как противоположное неэмпирическому, или трансцендентному. В современной метафизике и теологии имманентность указывает на наличие чего-то (сущности, бытия, силы и т.п.) в противоположность его отсутствию. Согласно пантеизму сущность Бога, или Абсолюта, полностью имманентна миру, т.е. является идентичной ему. С т.зр. деизма Бог стоит вне мира, трансцендентен ему. И., в смысле пребывающими в себе и не переходящими в нечто чуждое, не трансцендирующими, могут быть названы, напр., метод, определяющийся самим предметом исследования, критика, обсуждающая идею или систему идей на основе ее собственных предпосылок, и т.п.
В И. философии (В. Шуппе, И. Ремке) объект познания выступает как внутреннее содержание сознания.
ИММАТЕРИАЛЬНЫЙ (от лат. im — не, material — материальный) — невещественный, нетелесный, духовный. В средневековой философии И. субстанциями считались человеческая душа и ангелы. Предполагалось, что для рациональных способностей души, интеллекта и воли не нужен к.-л. телесный орган, хотя их деятельность и зависит от ощущений. Имматериализмом иногда именуются филос. концепции, отрицающие реальность материи и считающие реальными только духовные сущности.
ИМПЛИКАЦИЯ (от лат. implicatio — сплетение, от implico — тесно связываю) — логическая связка, соответствующая грамматической конструкции «если.., то...», с помощью которой из двух простых высказываний образуется сложное высказывание. В импликативном высказывании различают антецедент (ос-нование) — высказывание, идущее после слова «если», и консеквент (следствие) — высказывание, идущее за словом «то». Импликативное высказывание представляет в языке логики у с л о в н о е высказывание обычного языка. Последнее играет особую роль как в повседневных, так и в научных рассуждениях, основной его функцией является обоснование одного путем ссылки на нечто другое.
Выражаемую условным высказыванием связь обосновывающего и обосновываемого трудно охарактеризовать в общем виде, и только иногда природа ее относительно ясна. Эта связь может быть, в частности, связью логического следования, имеющей место между посылками и заключением правильного умозаключения («Если все живые многоклеточные существа смертны и медуза является таким существом, то она смертна»). Связь может представлять собой закон природы («Если тело подвергнуть трению, оно начнет нагреваться») или причинную связь («Если Луна в новолуние находится в узле своей орбиты, наступает солнечное затмение»). Рассматриваемая связь может иметь также характер социальной закономерности, правила, традиции и т.п. («Если меняется экономика, меняется и политика», «Если обещание дано, оно должно быть выполнено»).
Связь, выражаемая условным высказыванием, предполагает, что консеквент с определенной необходимостью «вытекает» из антецедента и что есть некоторый общий закон, сумев сформулировать который, мы можем логически вывести консеквент из антецедента. Напр., условное высказывание «Если висмут— металл, он пластичен» предполагает общий закон «Все металлы пластичны», делающий консеквент данного высказывания логическим следствием его антецедента.
И в обычном языке, и в языке науки условное высказывание, кроме функции обоснования, может выполнять также целый ряд др. задач. Оно может формулировать условие, не связанное с к.-л. подразумеваемым общим законом или правилом («Если захочу, разрежу свой плащ»), фиксировать какую-то последовательность («Если прошлое лето было сухим, то в этом году оно дождливое»), выражать в своеобразной форме неверие («Если вы решите задачу, я докажу великую теорему Ферма»), противопоставление («Если в огороде растет капуста, то в саду растет яблоня») и т.п. Многочисленность и разнородность функций условного высказывания существенно затрудняет его анализ.
В логических системах абстрагируются от особенностей обычного употребления условного высказывания, что ведет к различным И. Наиболее известны из них И. материальная, строгая И. и релевантная (уместная) И.
Материальная И. — одна из основных связок классической логики. Определяется она т.о.: И. ложна только в случае истинности антецедента и ложности консеквента и истинна во всех остальных случаях. Условное высказывание «Если А, то В» предполагает некоторую реальную связь между тем, о чем говорится в А и В; выражение «А материально имплицирует В» такой связи не предполагает.
Строгая И. определяется через модальное понятие (логической) невозможности: «А строго имплицирует В» означает «Невозможно, чтобы А было истинно, а В ложно».
В релевантной логике И. понимается как условный союз в его обычном смысле. В случае релевантной И. нельзя сказать, что истинное высказывание может быть обосновано путем ссылки на любое высказывание и что с помощью ложного высказывания можно обосновать какое угодно высказывание.
ИМЯ — выражение языка, которое может использоваться в качестве подлежащего или именной части сказуемого в простом предложении «S есть Р» (или: «... есть...»). Напр., выражения «Гарвей», «Менделеев» и «человек, открывший кровообращение» являются И., поскольку подстановка их в указанное предложение вместо букв S и Р (или многоточий) дает осмысленные предложения: «Гарвей есть человек, открывший кровообращение», «Менделеев есть человек, открывший кровообращение», «Гарвей есть Менделеев» и т.п. Первое из этих предложений истинно, два др. ложны. Но от И. не требуется, чтобы полученное путем его подстановки предложение оказывалось истинным: это предложение должно быть только осмысленным. Выражения «больше», «или» и т.п. И. не являются; «Гарвей есть больше», «Менделеев есть или» и т.п. бессмысленные образования.
Обычное употребление И. далеко от определенности и последовательности. Логика стремится внести некоторую упорядоченность в эту процедуру, описать те принципы, которым она должна подчиняться.
Объект, обозначаемый И., называется денотатом этого И.; содержание И., т.е. способ, которым оно указывает на свой денотат, называется смыслом И. В традиционной логике понятиям «смысл» и «денотат» соответствуют понятия «содержание» и «объем». Между И. и его денотатом имеется отношение именования, т.е. И. называет, именует свой денотат. При построении логических систем стремятся к тому, чтобы отношение именования удовлетворяло следующим трем принципам.
1. Принцип однозначности: И. должно иметь только один денотат, т.е. обозначать только один предмет, класс предметов или свойство. Принцип однозначности в естественных языках часто нарушается из-за многозначности и неопределенности слов и выражений. Однако следует стремиться к тому, чтобы по крайней мере в пределах одного контекста или одного рассуждения слова и выражения относились к одним и тем же объектам. В противном случае неизбежны логические ошибки.
2. Принцип предметности: всякое предложение говорит о денотатах входящих в него выражений. Напр., предложение «Уральские горы разделяют Европу и Азию» говорит не об И. «Уральские горы», «Европа», «Азия», а о той горной цепи, которая разделяет Европу и Азию. Принцип предметности кажется достаточно очевидным, однако когда мы начинаем говорить о самих языковых выражениях или о математических объектах, может произойти смешение И. с их денотатами.
3. Принцип взаимозаменимости: если два И. имеют один и тот же денотат, то одно из них можно заменить другим, причем предложение, в котором осуществляется такая замена, не изменяет своего истинностного значения. Напр., И. «Москва» и «столица России» имеют один и тот же денотат, поэтому в предложении «Москва — многомиллионный город» можно И. «Москва» заменить И. «столица России»: «Столица России — многомиллионный город». Принцип взаимозаменимости называют также принципом экстенсиональности (объемности), т.к. он служит для отличения экстенсиональных контекстов от интенсиональных. Экстенсиональным называют такой контекст, для которого важны только денотаты языковых выражений. Принцип взаимозаменимости в таком контексте выполняется: при замене И. с одним денотатом предложение сохраняет свое истинностное значение. Однако если для контекста важен не только денотат, но и смысл И., принцип взаимозаменимости нарушается: замена И. с одним денотатом может сделать истинное предложение ложным. Неэкстенсиональными, или интенсиональными, называют контексты, в которых принцип взаимозаменимости нарушается. Напр., И. «9» и «число планет Солнечной системы» имеют один и тот же денотат (число планет Солнечной системы равно 9). Рассмотрим предложение: «9 необходимо больше 7». Это предложение истинно. Заменим теперь в этом предложении «9» И. «число планет Солнечной системы», получим предложение: «Число планет Солнечной системы необходимо больше 7». Последнее предложение очевидно ложно, т.к. нет необходимости в том, чтобы число планет Солнечной системы превосходило 7.
Тондл Л. Проблемы семантики. М., 1975; Ивин А.А. Логика. М., 1996.
ИНГАРДЕН (Ingarden) Роман (1893—1970) — пол. философ. Обучался во Львове (1911 — 1912) под руководством К. Твардовского, затем в Геттингене (1912—1915) и Фрибурге (1915—1917) под руководством Э. Гуссерля. До Второй мировой войны — проф. Львовского ун-та, после 1945 — проф. Ягеллонского ун-та в Кракове.
И. — один из наиболее известных представителей феноменологии. Занимался всеми проблемами философии, но наиболее важные его идеи касаются онтологии и эстетики. В онтологии он не соглашался с трансцендентальным идеализмом Гуссерля. Утверждая, что решение Гуссерля не является единственно возможным с т.зр. феноменологического метода и феноменологического отправного пункта в философии, И. провел тщательный анализ онтологических возможностей разрешения спора о существовании мира. С этой целью он уточнил целый ряд основных онтологических понятий, в частности понятия способа существования, идеи, формы и материи. Онтология, по И., не касается того, что действительно существует, она имеет дело с экзистенциальными возможностями и разнообразными необходимыми понятийными связями. Собственные онтологические исследования склоняли И. к выводу, что наиболее приемлемым решением спора о существовании мира является реализм. Обоснование этой позиции требовало проведения метафизического исследования и, значит, изучения того, что фактически существует. И. не успел полностью реализовать свой замысел. Он оставил только анализ причинности, ведущий, по его мнению, к умеренному детерминизму.
Наиболее важная эстетическая работа И. касалась литературного произведения. Он исследовал его не только в эстетическом аспекте, но и в аспекте онтологическом. Литературное произведение истолковывалось И. как сложное образование. Среди составляющих его слоев И. выделял слой интенциональных предметов, и прежде всего слой состояний, представленных содержанием. Поскольку интенциональные предметы несамостоятельны, они должны быть надстроены над реальными предметами. Согласно И., выявление различных моментов и слоев литературного произведения (и более широко — каждого произведения искусства; И. занимался также музыкальными и архитектурными произведениями) необходимо для объяснения его тождественности. Онтологический анализ произведения искусства необходим также для выявления эстетических качеств, связанных с разными его слоями. И. высказывался против субъективизма и релятивизма в эстетике. Он выступал против этих позиций и в этике, критиковал эпистемологический конвенционализм. В последний период своего творчества И. занимался также философией человека, в частности проблемой ответственности. И здесь он стремился фундировать ответственность онтологически.
Исследования по эстетике. М., 1962; Das literarische Kunst-werk. Halle, 1931; О Sp6r о istnienie swiata. Krakow, 1947—1948 (нем. изд. —Tubingen, 1964—1965); Dziela. Warszawa, 1957— 1995.
Haefliger G. Uber Existenz: Die Ontologie Roman Ingardens. Dordrecht, 1994.
Я. Воленьский (Краков)
ИНДЕТЕРМИНИЗМ — см.: Детерминизм и индетерминизм.
ИНДИВИДУАЛИЗМ (от лат. individuum — особь) — понятие, обозначающее признание приоритета интересов индивида над коллективными или институциональными интересами. Как жизненная позиция и мировоззрение И. возникает в результате обособления индивида от семьи, рода, клана или социальной группы, осознания им своей индивидуальной или персональной определенности в отношении природы, божества, сообщества и в процессе осмысления ценности индивида самого по себе как рационального, автономного и самоопределяющегося существа.
Этико-философские взгляды, содержавшие идеи И., высказывались начиная с Демокрита и софистов. В тезисе Сократа о нравственном достоинстве разумной жизни предполагалась рациональная определенность индивида. Однако как социально-нравственный феномен И. получает распространение в эпоху эллинизма, что отразилось в учениях Эпикура, стоиков и скептиков. Стоики выводят личное благо индивида не из ценностей и установлений полиса или общины, но из закона природы; индивидуальность связывается ими с божественным порядком и равенством всех перед Богом. В Новом Завете, как и в трудах христианских мыслителей (на протяжении всего Средневековья) человек предстает индивидуальным лишь в отношении к Богу; его решения и действия в миру предопределены его сословным статусом. Эти представления сохраняются и идеологами Реформации, указывавшими на равнодостоинство всех людей перед Богом независимо от выпавшего на долю каждого жизненного поприща. Бог предстает доступным каждому индивиду непосредственно (а не через церковь); благодаря полнейшей преданности Богу индивид обретает власть на земле как проводник божественного всемогущества. Преданный Богу человек отделен от мира; ценность индивида выводится не из его принадлежности миру, а из существенного отличия от мира. Протестантская этика оправдывает человека в его овладении природой и в его могуществе над природой. Кальвинизм утверждал необходимость самостоятельного обоснования индивидом каждого своего решения; тем самым прямо ставился вопрос о личной ответственности человека за свою судьбу. Преданность Богу и самостоятельность в принятии решения сами по себе становятся достаточным основанием для нравственной корректности действий, вт.ч. тех, которые направлены к материальному благополучию. Частное накопление оправдывается как средство индивидуального спасения.
В этом М. Вебер увидел проявление духа капитализма. Именно с расцветом капиталистических отношений, давших простор свободе частной инициативы и предпринимательству, связано развитие И., получившего обоснование в новоевропейских философско-этических учениях как идеология, противостоящая феодальному абсолютизму и сословному корпоративизму. В теориях общественного договора подчеркивался приоритет индивида по отношению к социальным структурам и гос-ву. Индивид как бы признавался онтологически предшествующим гос-ву, а его развитие — в качестве условия развития общества. В экономической теории И. получил выражение в тезисе А. Смита о том, что отсутствие государственного регулирования хозяйства ведет к увеличению индивидуального благосостояния. В просветительской и постпросветительской мысли формулируется идея (с наибольшей полнотой выраженная в утилитаризме И. Бентама и Дж.С. Милля) о том, что противоречия между общими и индивидуальными интересами снимаются в условиях такого социального порядка, при котором удовлетворение общих интересов осуществляется индивидами, сориентированными в своей деятельности на реализацию частных интересов. В гносеологии Нового времени индивидуализм подкрепляется благодаря обоснованию особой роли рефлексии в познании (Ф. Бэкон, Р. Декарт, Б. Спиноза). Декартовское «cogito, ergo sum» ставит индивида в центр знания. Наконец, в моральной философии и теории права (Ф. Хатчесон, Р. Прайс, И. Кант) личностная определенность и вменяемость индивида выводятся из его автономии и способности к универсализуемым суждениям.
На рубеже 18 и 19 вв., по-видимому, и возникает термин «И.», на что указывал А. де Токвиль, отмечая, что новый термин был призван обозначить спокойное и взвешенное стремление каждого гражданина изолировать себя от массы себе подобных и замкнуться в узком семейном и дружеском кругу. Следствием этого стремления является то, что, создавая для себя маленькое сообщество, человек охотно перестает тревожиться об обществе в целом. Как символ раннебуржуазного мировоззрения И. провозглашал свободу индивида от всех форм внешнего давления и тем самым стимулировал самостоятельную, инициативную личную активность, способствовал утверждению морального достоинства человека. В отличие от эгоизма, смысл И. заключается в том, что человек в своих мотивах, решениях и действиях ориентируется на самого себя, исходит из своего собственного понимания того, в чем заключается благо и достоинство. В этом плане И. противостоит коллективизму и конформизму (которые заключаются в том, что индивид в своих мотивах, решениях и действиях исходит исключительно из стандартов, задаваемых извне). Так что в нормативном и ценностном отношении И. амбивалентен и может проявляться различным образом: как в эгоизме, анархизме, так и альтруизме.
Куклярский Ф. Философия индивидуализма. СПб., 1910; Токвиль А. де Демократия в Америке. М., 1992; Dewey J. Individualism: Old and New. New York, 1931; Lukes S. Individualism. Oxford, 1986; Clarke P.B., Norman E.R. Individualism // Dictionary of Ethics, Theology, and Society. London; New York, 1996.
ИНДИВИДУАЛИЗМ И ХОЛИЗМ (в социальном познании) (от лат. individuum — особь; англ. holism, от греч. holos — целое) — методологические, онтологические и ценностные установки, противостояние которых отразилось в стиле исторических, социологических и экономических концепций в 20 в. В онтологическом плане индивидуализм (И.) полагает, что общество состоит только из людей и их действий, а к.-л. надындивидуальных сущностей или субстанций не существует (социальный атомизм). Сторонники же холизма (X.) считают, что хотя социальные целостности зависят от действий и установок индивидов, онтологически они не тождественны этим действиям, а управляющие ими законы не редуцируемы к закономерностям поведения индивидов. Ряд философов и социальных теоретиков (Л. фон Мизес, К. Поппер, Ф.А. Хайек и др.) связывают X., «коллективизм» с определенной ценностно-идеологической позицией: враждебностью к политическому и экономическому либерализму, приверженностью к различного рода тоталитаристским и социалистическим идеологиям, а также идеям планирования социально-экономического развития. Хотя типичность таких связей нельзя отрицать, они не являются неизбежными. Классическим примером иной т.зр. может быть Т. Гоббс с его методологическим И., совмещающимся с политическим абсолютизмом.
В современных дискуссиях оппозиция И. — X. трактуется прежде всего как методологическая проблема. Методологические индивидуалисты требуют, чтобы социально-исторические и экономические «макрособытия» объяснялись через совокупности или конфигурации действий, установок, диспозиций, связей и обстоятельств отдельных индивидов. Нередко такое требование обосновывается ссылками на естественные науки, в которых решающий прогресс был достигнут, когда макроскопические характеристики и качества веществ и процессов стали объясняться через свойства микрочастиц — атомов и молекул. В социальном познании аналог этому методологические индивидуалисты находят в парадигматических сдвигах в экономической науке, перешедшей в 19 в. от холистских рассуждений о «богатстве нации» и макрохарактеристиках рынка к их объяснению через диспозиции и рациональные выборы индивидуальных производителей и потребителей товаров. В ответ сторонники методологического X. указывают на то, что в естествознании с отказом от классической механистической парадигмы в 20 в. широко распространились холистские (волновые концепции, теории поля и т.п.) способы объяснения, а методологический И. маржиналистской экономической теории был потеснен теорией Д.М. Кейнса с ее центральными понятиями национального дохода и сбережений, которые отражают системные, макроскопические процессы. Сходное противостояние имеет место и в методологии теоретической социологии, где оно восходит к оппозиции методологического И. М. Вебера с его установкой на объяснение общественных явлений через социальные действия людей и методологического коллективизма Э. Дюркгейма с его известным требованием рассматривать их как «вещи», как коллективные явления, не редуцируемые к сознанию и действиям индивидов.
Бхаскар Р. Общества // Социологос. М., 1991. Вып. 1; Поппер К. Нищета историцизма. М., 1993; Мизес Л. фон. О некоторых распространенных заблуждениях по поводу предмета и метода экономической науки // Теория и история экономических и социальных институтов и систем. М., 1994. Вып. 4. Научный метод.
ИНДИВИДУАЛИЗМ социальный — направление мыслей, чувств и действий, при котором жизнь отдельного человека (а также тех отдельных узких групп, в которых протекает его жизнедеятельность) оценивается как более ценная, чем жизнь больших ассоциаций и общества в целом. И., ставящему личность над большими коллективами, противостоит коллективизм, подчеркивающий неоспоримое главенство общества, гос-ва, нации или класса над индивидом. Под И. понимается также социальная система, не имеющая перед собою задачи решительно перестроить общество ради какой-то универсальной, обязательной для всех цели и допускающая в широких пределах независимость индивидов. И. может существовать как в форме теории, так и в форме реального индивидуалистического общества, возможно, не руководствующегося в своей жизнедеятельности никакой теорией. Примерами индивидуалистических обществ являются др.-греч. гос-ва (и прежде всего афинская демократия) и современные капиталистические общества.
Термин «И.» («индивидуалистическое общество») стал широко употребляться в противопоставлении термину «коллективизм» («коллективистическое общество») с кон. 19 — нач. 20 в., когда вопрос о выборе между капитализмом и социализмом — ведущей формой современного коллективизма — начал превращаться из чисто теоретического в дело реальной социальной практики. Коллективизм и И. какдве крайние, полярные формы социального устройства противопоставляются Г. Лебоном, Э. Дюркгеймом, К. Поппером, Ф.А. Хайеком, З. Бжезинским и др. (см.: Индивидуалистическое общество и коллективистическое общество).
ИНДИВИДУАЛИСТИЧЕСКОЕ ОБЩЕСТВО И КОЛЛЕКТИВИСТИЧЕСКОЕ ОБЩЕСТВО — одна из основных оппозиций истории и философии истории. Индивидуалистическое общество (И.о.) не ставит перед собой задачу решительной перестройки общества ради достижения универсальной, обязательной для всех цели и допускает в широких пределах независимость индивидов. Коллективистическое общество (К.о.) представляет собой социальную систему, стремящуюся с помощью любых средств, включая и насилие, радикально преобразовать общество во имя достижения некой единой, всеподавляющей цели и отрицающую во имя этой цели автономию индивидов.
Примерами И.о. могут служить Др. Греция, и прежде всего антич. демократия, а также капиталистические общества, начавшие утверждаться в Зап. Европе в 17 в. К.о. являлись др.-егип., др.-кит., шумерская, араб., андская, майянская и др. культуры. Коллективистическими по своей природе были западноевропейское феодальное общество и российское общество вплоть до 20 в. В ряде европейских стран И.о. в 20 в. были замещены на довольно длительный период коллективистическими.
Слово «коллективизм» в обычном, или повседневном, его смысле означает нечто позитивное, общественно ценное, поскольку без многообразных коллективов и тех или иных коллективных действий общественная жизнь невозможна. Слово «индивидуализм» обычно означает что-то негативное: уход от общих, коллективных забот в сферу частных, индивидуальных, быть может, даже эгоистических интересов. Скрытый оценочный характер «коллективизма» и «индивидуализма» не может быть, однако, доводом против их использования в новых значениях. Превращаясь в термины языка науки, данные слова становятся оценочно нейтральными и перестают относиться к т.н. оценочным словам, подразумевающим позитивную или негативную оценку.
И.о. и К.о. как две крайние, полярные формы социального устройства противопоставляются Э. Дюркгеймом, К. Поппером, Ф.А. Хайеком, П.А. Сорокиным, К. Ясперсом, Р. Ароном и др.
Дюркгейм различает две формы солидарности людей, составляющих общество: механическую и органическую, или солидарность вследствие сходства и солидарность, опирающуюся на дифференциацию индивидов. Две формы солидарности соответствуют двум противоположным формам общественной организации. В архаическом обществе преобладает, напр., механическая солидарность, в капиталистическом обществе господствует органическая солидарность.
Поппер проводит различие между закрытым и открытым обществом; первое он называет также «коллективистическим», второе — «индивидуалистическим». К закрытым обществам относятся племенное общество, средневековое общество, современный тоталитаризм; открытыми являются др.-греч. общество и современное зап. общество. Закрытое общество можно охарактеризовать как магическое, а открытое — как рациональное и критическое, в первом индивиды жестко связаны традицией или заранее выработанным планом, во втором они вынуждены принимать личные решения.
Хайек выделяет два основных типа социальных систем, или «порядков»: сознательные и спонтанные. Сознательные «порядки» рождены разумом человека и действуют по заранее выработанным планам, направленным на достижение ясно очерченных целей. Спонтанные порядки складываются стихийно-исторически, не воплощают конкретного замысла и не контролируются из единого центра. Примерами сознательных порядков могут служить армия и промышленные корпорации; спонтанными порядками являются такие самоорганизующиеся и саморегулирующиеся системы, как язык, мораль, рынок. Современное зап. общество представляет собой сложное переплетение многих спонтанных порядков. Это общество, основанное прежде всего на принципе автономии и независимости личности, Хайек называет «индивидуализмом» и противопоставляет его социализму и иным формам коллективизма. Различные виды коллективизма по-разному определяют природу той единой цели, к которой должны направляться все усилия общества. «Но все они расходятся с либерализмом и индивидуализмом в том, что стремятся организовать общество в целом и его ресурсы в подчинении одной конечной цели и отказываются признавать какие бы то ни было сферы автономии, в которых индивид и его воля являются конечной целью» (Хайек). Двумя современными формами коллективизма являются социализм, тяготеющий к марксизму, и национал-социализм, или нацизм.
Сорокин выделяет два крайних типа общественного устройства, один из которых решительно ограничивает вмешательство гос-ва в жизнь общества и предоставляет максимальную свободу индивидам, а другой, напротив, до предела расширяет функции гос-ва и подвергает его цензуре все, включая даже частную жизнь индивидов. Общество свободного типа предполагает благоприятные внешние и внутренние условия для своего существования; тотальное огосударствление и планирование являются ответом на острый кризис, угрожающий самому существованию общества. Крайние типы общества редко реализуются в чистом виде; большинство реальных обществ находится между этими двумя полюсами.
Ясперс констатирует, что в современном мире есть две основополагающие тенденции, способные стать истоками человеческого выбора: либо мы сохраняем право свободного выбора, верим в возможности, которые появляются в свободном столкновении различных сил, какие бы ситуации при этом ни возникали; либо мы живем в тотально планируемом мире, в котором гибнут духовная жизнь и человек. Первый вариант — это демократическое общество с рыночной экономикой, второй вариант — общество с тотальным планированием. Планирование всегда было присуще человеческому существованию. Что опасно, так это тотальное планирование, когда гос-во подчиняет своему ведению не только экономику страны в целом, но и весь строй человеческой жизни. «Тотальное планирование не может быть ограничено... хозяйственной сферой. Оно становится универсальным фактором жизни людей. Регулирование хозяйства ведет к регулированию всей жизни как следствию сложившихся в этих обстоятельствах социальных условий» (Ясперс). Тотальное планирование неизбежно завершается централизованным управлением всей жизнью. Альтернативу «общество свободного выбора — общество тотального планирования» Ясперс не пытается, однако, распространить на все периоды истории.
И.о. и К.о. можно рассматривать как два универсальных, сохраняющихся во все эпохи полюса человеческой истории. Всякое конкретное общество или находится на одном из этих полюсов (в непосредственной близости от него), или, что бывает гораздо чаще, с той или иной силой тяготеет к одному из полюсов. Формы индивидуализма и коллективизма меняются от эпохи к эпохе, отдельные общества дрейфуют от индивидуализма к коллективизму и наоборот — но две крайние возможности, между которыми разворачивается история, остаются почти неизменными в своей глубинной сути.
Индивидуалистическое или коллективистическое устройство общества определяет все сколь-нибудь существенные характеристики социальной жизни, начиная с гос-ва, прав личности и ее автономии и кончая культивируемыми в обществе формами любви.
Выделение индивидуализма и коллективизма как двух чистых форм (полюсов, идеальных типов) устройства общества не означает, что мировая история представляется как арена никогда не затихающей борьбы между данными формами. Индивидуализм и коллективизм противостоят друг другу как способы общественного устройства, но из этого не следует, что они непременно ведут открытую или тайную войну друг с другом. И.о. и К.о. вполне могут мирно сосуществовать. Об этом говорит и современная, и почти вся предшествующая история. Противостояние индивидуализма и коллективизма сделалось особенно острым и дошло до войны только в 20 в., когда мир стал особенно тесным, а коллективизм (в его национал-социалистической и коммунистической формах) особенно агрессивным. История не движется борьбой коллективизма с индивидуализмом точно так же, как она не движется ни борьбой классов, ни борьбой наций.
Двухполюсность, или биполярность, человеческой истории несовместима с идеей гомогенности исторического времени, вытекающей из метафизики Просвещения, а затем и марксизма. Неоднородность развития отдельных обществ и регионов, тяготение их то к одному, то к другому из полюсов истории вызваны изменчивостью факторов духовной и материальной жизни конкретных обществ, плюрализмом культур и цивилизаций, многообразием социально-исторического опыта и т.п.
С т.зр. общего типа взаимодействия общества и природы в истории отчетливо выделяются четыре основные эпохи (ступени, формации и т.п.): первобытное общество, древнее аграрное общество, средневековое аграрно-промышленное общество и индустриальное общество. Это придает истории линейно-стадиальный характер. В каждую из эпох существуют одна или несколько цивилизаций, характеризующихся специфической, сложной, иерархически упорядоченной системой отношений: явных и неявных запретов, повелений, принципов и категорий теоретического и практического освоения мира. Разные формы одной и той же цивилизации могут быть названы культурами. В зависимости от свойственных цивилизации стиля мышления, строя чувств и способа организации коллективной деятельности она является или индивидуалистической, или коллективистической, или тяготеет к одному из данных двух полюсов. В частности, существовали: древние К.о. (Др. Египет, Др. Китай и др.) и древние И.о. (Др. Греция и Др. Рим); средневековые К.о. (западноевропейский феодализм и др.) и средневековые И.о. (средневековые города-республики); современные И.о. (капиталистические) (Зап. Европа, Северная Америка и др.) и новейшие К.о. (коммунистическая Россия, нацистская Германия и др.). Первобытное общество является примитивно-коллективистическим: оно не делит мир на реальный и теоретический, исключает индивидуальную свободу и личный выбор, но не формулирует и не обосновывает той цели, ради которой это делается.
К.о. одной эпохи, даже находящиеся в разных частях света и не связанные между собой, обнаруживают удивительное и далеко идущее сходство, начиная со способов мышления и строя чувств и кончая формами коллективных действий, собственности, идеологии, искусства и т.д. Точно так же обстоит дело с И.о., относящимися к одной и той же эпохе. Напр., др.-егип. и др.-кит. общества сходны друг с другом во многих даже конкретных деталях социальной жизни. Точно так же похожи друг на друга, вплоть до частностей, коммунистическое и нацистское общества. Родство др.-греч. и др.-рим. обществ очевидно.
Более примечательно то, что все К.о., принадлежащие к разным историческим эпохам, обнаруживают глубинное, но тем не менее несомненное сходство между собой. Разделенные иногда тысячелетиями, они демонстрируют очень похожие друг на друга стили теоретического мышления, настрои чувств и способы коллективной деятельности. Но если в случае К.о. одной эпохи можно говорить о содержательном сходстве их мышления, верований, действий и т.д., то применительно к К.о. разных эпох речь должна идти о формальном, или структурном, сходстве.
Если каждая новая эпоха воспроизводит индивидуализм и коллективизм, хотя и в новой форме, это означает, что ход человеческой истории не является прямолинейным движением по пути прогресса, в частности, он не является, вопреки Марксу и его сторонникам, последовательным восхождением от предыстории человеческого общества к его истории, наиболее полно отвечающей «сущности человека». При истолковании истории как движения между двумя полюсами вопрос о совершенном устройстве общества утрачивает свой финалистский смысл. Никакого завершения истории в форме идеального общества не существует. Индивидуализм, в частности капитализм, совершенен, если он требуется условиями существования общества. В др. время и в иных обстоятельствах более совершенным оказывается уже коллективизм или какая-то форма общественного устройства, промежуточная между ясно выраженными индивидуализмом и коллективизмом.
Проблема классификации цивилизаций и культур остается пока открытой, и ее решение требует учета длительной временной протяженности и исторической связности. Выделение исторических эпох и противопоставление друг другу И.о. и К.о. как двух полярных типов цивилизаций позволяет уточнить оба центральных понятия истории — понятие длительной временной протяженности и понятие исторической связности. Индивидуализм и коллективизм не только универсальны и хорошо различимы, но и в определенном смысле измеримы, и потому могут служить необходимой для изучения истории единицей исторического времени.
С т.зр. концепции двухполюсной и гетерогенной истории историческое развитие имеет следующие черты. История является стадиальной и складывается из качественно различных эпох; история полярна, так что эволюция отдельных обществ протекает между двумя постоянными полюсами; история в целом линейна в том смысле, что эпохи следуют друг за другом в строгой последовательности, однако развитие отдельных обществ является нелинейным, поскольку они способны переходить от индивидуализма к коллективизму, и наоборот; история направленна в двух смыслах: она ведет к возрастанию власти человека над природой и к постепенному формированию из историй отдельных обществ, культур и цивилизаций единой мировой истории.
Представление об истории как линейно-стадиальном развитии человечества, разворачивающемся между двумя постоянными полюсами, может рассматриваться как соединение в единой общей схеме т.н. формационного и цивилизационного подходов к истории. Формациям соответствуют при этом исторические эпохи, цивилизациям соответствуют индивидуалистические, коллективистические и промежуточные между ними общества, существующие в каждую из эпох (см.: Философия истории, Цивилизация, Эпоха).
Хайек Ф.А. Дорога к рабству // Вопросы философии. 1990. № 10—12; Поппер К. Открытое общество и его враги. М., 1992. Т. 1— 2; Арон Р. Демократия и тоталитаризм. М., 1993; Ясперс К. Смысл и назначение истории. М., 1994; Ивин А.А. Философия истории. М., 2000.
А.А. Ивин
ИНДИЙСКАЯ ФИЛОСОФИЯ — многообразие локальных характеристик в контексте родовых признаков философии, которое можно реконструировать на материале текстов инд. культуры в историческом движении традиционалистского полиформизма.
Под родовыми признаками философии, применимыми к И.ф. как к виду, подразумевается (даже при учете плюрализма в понимании философии у европейских философов) общее единство характеристик философии как теоретической рефлексии. Под локальными характеристиками И.ф. понимается не ее псевдоспецифика в виде «мистицизма», «интуитивизма» или «практицизма», о которой часто пишут в научной и еще более в популярной литературе, но те акцентировки, которые могут быть выявлены в контексте родовых признаков филос. рациональности. Это прежде всего эксплицитно выраженная диалогичность И.ф.: каждое положение инд. философа является альтернативой положению действительного или виртуального оппонента, основной жанр текстов И.ф. — комментарий — строится по полемическому принципу, и сам многочленный инд. силлогизм является, в отличие от трехчленного аристотелевского, диалогичным, представляет скорее убеждение, чем доказывание, и содержит компоненты риторической речи в виде наглядного примера и применения к рассматриваемому случаю. Др. особенность И.ф. — преобладание игровой аналитики и склонности к формалистическому эстетизму: способы построения классификаций и дефиниций были для инд. философа не менее важны, чем сам классифицируемый и дефинируемый материал. К специфическим чертам И.ф. можно отнести устойчивые дифференциации уровней объектов дискурса и самого их познания. Бытие и небытие, реальность и нереальность, но также истина и не-истина для инд. философа, как правило, многомерны, в них обнаруживаются различные «количества» и «качества», являющиеся основанием для построения иерархических «пирамид».
Нижняя граница И.ф. — периоды до-философии, когда в поздневедииском гносисе мировоззренческие темы уже осмысляются, но не становятся предметом исследовательской деятельности, и пред-философии, когда в поздневедийских школах исследовательская деятельность применяется не к мировоззренческим проблемам, а к обсуждению и описанию структурных единиц сакрального слова и обряда.
Собственно И.ф. проходит несколько основных этапов: 1) шраманский период сер. I тыс. до н.э. — эпоха первых филос. кружков и конфронтации первых философствующих «диссентеров» (адживики и др.) и традиционалистов (см.: Джайнский канон, Трипитака); 2) начальное и параллельное становления филос. школ в рамках классического буддизма (в рамках стхавирава-ды, махасангхики и махищасаки), джайнизма и брахманизма (ранняя санкхья, протоведанта и др.): сер. I тыс. до н.э. — нач. I тыс. н.э.; 3) кодификация базовых текстов будущих филос. школ джайнизма, буддизма и брахманизма (в виде прозаических сутр и стихотворных карик), первые комментарии и трактаты: 2—5 вв. (см.: «Вайшешика-сутра», «Таттвартхадхигама-сутра», Нагарджуна, «Миманса-сутра», «Ньяя-сутра», «Веданта-сутра», «Йога-сутра», «Ньяя-бхашъя», Асанга, «Санкхья-карика»); 4) ранняя схоластика трех указанных «философских конфессий» — формирование классических систем-даршан в основных нормативных комментариях и трактатах: 5—9 вв. (см.: Васубандху, Дигнага, Дхармакирти, «Мимансасутра-бхашья», «Падарт-хадхармасанграха», «Йогасутра-бхашъя», «Юктидипика», Кумарила Бхатта, Пробхакара, Шанкара); 5) зрелая схоластика, образование новых школ послешанка-ровской веданты (школы ограниченного монизма Ра-мануджи, дуализма, течения Мадхвы, Валлабхи, Ним-барки и др.), кашмирского шиваизма (Абхинавагупты и др.), синтетических филос. систем, появление общеиндийских филос. компендиумов, логика «новой ньяи» (навья-ньяя): 10—16 вв. (см: Удаяна, Гангеша Упадхьяя, «Санкхья-сутра»); 6) эпигонская схоластика, создание синкретических систем, воспроизведение традиционных жанров литературы И.ф. на инд. языках: с 17 в. по настоящее время.
Основными предметами дискуссий шраманского периода были: безначальны ли Атман и мир? имеет ли границы мироздание? едины ли душа и тело? результативны ли человеческие действия? имеются ли «нерожденные» существа? существует ли «совершенный» после смерти?; «факультативными»: каковы причины состояний сознания индивида? как они соотносятся со знанием и с Атманом? и т.д. В последующие периоды проблемный фонд И.ф. изменился практически до неузнаваемости. Поскольку И.ф. не знала, в отличие от европейской, дисциплинарной структуры филос. дискурса, его целесообразно распределить в предельно общих параметрах «логики», «физики» и «этики», установленных еще в антич. период философии.
I. Область «логики» можно условно разделить на логику в собственном смысле и эпистемологию, присоединив к ним лингвофилософскую проблематику.
1. Дискуссии по логике демонстрирует пример об-шеиндийского силлогизма: (а) Холм воспламенен; (б) Потому что он дымится; (в) Все, что дымится, воспламенено, как, напр., жаровня; (г) Но холм дымится; (д) Следовательно, он воспламенен. Найяики настаивали на том, что все члены этого силлогизма являются необходимыми; буддисты считали, что их можно вполне сократить до трех: положения (а), (б) и (в), или, по-другому, (в), (г) и (д) уже вполне достаточны для умозаключения. Первые видели в силлогизме средство убеждения, вторые — доказывания (попытка отделения логики от риторики восходит именно к эпохе школы буддийских логиков Дигнаги). Даршаны разделились и в интерпретации основного механизма умозаключения — пункта (в): реалисты-найяики полагали, что «сопутствование» большего термина среднему (вьяпти) обосновывается реальной связью между двумя реальными «вещами»: дымностью и огненное -тью, номиналисты-буддисты признавали лишь априорные отношения между «дымиться» и «воспламеняться».
Скорее к диалектической логике, чем к формальной, относится джайнская схема анэкантавады, согласно которой каждое высказывание корректно только в определенном смысловом контексте и теряет свою правильность в других. С этой т.зр. джайны рассматривали категорические позиции др. школ как ограниченные.
2. Дискуссии в теории познания были связаны прежде всего с тем, какие источники знания (прама-ны) следует считать достоверными и «атомарными», не сводимыми к другим. Материалисты-чарваки признавали таковым только чувственное восприятие, буддисты и вайшешики добавляли также умозаключение, санкхьяики и йогины — словесное свидетельство, найяики — сравнение, мимансаки, а за ними и ведантисты — также допущение, невосприятие, интуитивное воображение, предание, соответствие (типа: «В одном метре сто сантиметров») и жесты (как способ невербальной передачи информации). Каждая предыдущая из перечисленных даршан подвергала критике каждую последующую за введение «лишних» источников знания, а каждая последующая доказывала их несводимость к другим.
Что касается критерия истины, буддисты школы Дигнаги, мимансаки, а затем и санкхьяики считали, что истинность и ложность любого познавательного акта самодостоверны; найяики, напротив, утверждали, что в познании истинность и ложность устанавливаются опосредованным путем.
Дискуссии по истолкованию ошибок в познании иллюстрируются классическим примером сложенной веревки, которую в темноте принимают за змею. Для буддистов здесь случай иллюзорного тождества двух вещей, для найяиков и вайшешиков — момент «оживления» прежде воспринятого образа, для мимансаков школы Прабхакары — неразграничение восприятия и памяти, для мимансаков школы Кумарилы — ложное соединение в субъекто-предикатном отношении («это — то») двух реальных вещей; адвайта-ведантисты задавались др. вопросом: «Каким именно образом змея оказывается хотя бы на мгновение на «месте» веревки?» и констатировали, что она является в данном случае не не-сущим (ибо она на миг реально появилась, вызвав то чувство ужаса, которое не могут вызвать простой промах памяти или ложная атрибуция) и несущим (иначе в следующий миг испугавшийся человек не осознал бы того, что ее нет), и потому ее бытие «неописуемо», как не сущим и не не-сущим является и весь эмпирический мир.
3. Основная лингвофилософская проблема — характер связи слова и его референта. Найяики и вайше-шики придерживались конвенционализма, полагая, что слово «корова» соотносится с соответствующим животным лишь вследствие договоренности; миман-саки были убеждены в том, что они связаны и «природными» узами, которые вечны. Если же они вечны, то вечны и сами слова, которые должны считаться безначальными. На возражения оппонентов, что слова производятся говорящим, мимансаки отвечали, что они им лишь манифестируются. Эта доктрина должна была обосновать и другую — учение о безначальности Вед, которые непогрешимы вследствие отсутствия у них Автора, на существовании которого настаивали найяики и вайшешики. Др. проблема: складывается ли сигнификативность предложения из значений составляющих его слов или содержит нечто большее, чем их сумму? Школа Кумарилы придерживалась первой позиции, Прабхакары (7 в.) — второй, найяики — компромиссной.
II. «Фи з и к а» в И.ф. включает широкий круг проблем, которые можно было бы распределить между онтологией, антропологией, космологией и теологией.
1. Среди дискуссий по онтологическим проблемам выделяются дебаты по бытийному статусу универсалий. Буддисты отстаивали экстремистский номинализм, отрицая не только их существование вне вещей, но и их идентичность — классы вещей определялись через отрицание их отрицаний; школа Прабхакары была ближе к концептуализму, считая, что универсалии имеют положительную природу, но сводила их к объективному сходству вещей; по санкхьяикам, универсалии существуют до и после единичных вещей, но они отрицали их вечность; найяики придерживались экстремистского реализма, считая универсалии не только безначальными и вечными, но отдельными вещами, доступными особому восприятию. Наиболее острые дискуссии велись между крайними «партиями» буддистов и найяиков.
Др. проблема — онтологический статус небытия. Высказывание «На столе нет кувшина» буддисты истолковывали как «Нет присутствия кувшина», а вайшешики как «Есть отсутствие кувшина». Для первых небытие чего-то выводится из отсутствия восприятия его возможных признаков, для вторых — оно не только «контекстно», но и имеет самостоятельную реальность (потому и становится отдельной категорией) и даже «бытийно», ибо можно различать его четыре основные разновидности.
2. Дискуссии по тому, что можно условно назвать антропологией (инд. мировоззрения не проводили жестких границ между человеком и др. живыми существами), были связаны с существованием, количеством и характеристикой духовного начала индивида — Атмана. Материалисты-чарваки и почти все буддисты отрицали его; «неортодоксальные» буддисты-ватси-путрии принимали нечто вроде псевдо-Атмана (пуд-гала); джайны, найяики, вайшешики и мимансаки считали его нумерологически бесконечно множественным и активным субъектом познания и действия; санкхьяики и йогины — множественным и чистым светом, совершенно пассивным (за него все функции выполняет менталитет); адвайта-ведантисты — единым и чистым сознанием. Буддисты вели дискуссии с брахманистами (и с собственными «еретиками»), ве-дантисты — и с «активистами», и с санкхьяиками, а последние, в свою очередь, пытались обосновать невозможность единства Атмана различиями в существовании индивидов. Брахманисты критиковали не только материалистов и буддистов, но и джайнов, считавших душу-дживу соразмерной телу: они указывали им, что подобная душа должна быть «эластичной» (что абсурдно). Разногласия касались и состава человеческого тела (шарира): по вайшешикам и найяикам оно состоит только из атомов земли, по санкхьяикам — из всех пяти первоэлементов. Большинство школ И.ф. принимали в том или ином виде и концепцию тонкого тела (сукшмашарира), некоторые (санкхьяики и ве-дантисты) допускали и то, что оно является локусом ментальных способностей (антахкарана), которые отличались от способностей «внешних» — перцептивных и моторных (индрии). Расхождения касались и состава ментальных способностей: буддисты и вайшешики ограничивали его началом ум-манас, санкхьяики и ведантисты добавляли к нему эготизм-аханкару и интеллект-буддхи.
3. Дискуссии по мирообъяснению велись преимущественно вокруг проблемы причинности. Для буддистов мир — серийная последовательность «точечных» событий, а следствие есть уничтожение причины; найяики, вайшешики и отчасти мимансаки видели источники мира в атомах, которые «собираются» и «разъединяются» действием внешних для них факторов — в соответствии с учением о следствиях как новом начале в сравнении с причинами; у санкхьяиков и йогинов мироздание — манифестация Первоматерии (Пракри-ти): они считали следствие реальной трансформацией и «выявлением» причины; у адвайта-ведантистов мир — иллюзорная проекция Абсолюта-Брахмана, создаваемая космической Иллюзией: причина лишь по видимости трансформируется в свои «следствия».
4. В связи с рациональной теологией в И.ф. определилось несколько позиций. Дискуссии велись прежде всего между теми, кто признавал бытие Божества (найяики, вайшешики, йогины, ведантисты), и теми, кто отрицал его (материалисты, джайны, буддисты, санкхьяики, ранние мимансаки). Но и в рамках «теизма» (о теизме можно говорить только условно потому, что И.ф. не знала ничего, подобного христианскому креационизму, со всеми последствиями отсутствия этой концепции) различалось несколько моделей: иш-вара — «первый среди равных» духовных начал, безучастный к миру (йога); ишвара — архитектор мира и дизайнер, участвующий в создании вещей в соответствии с действием закона кармы (вайшешика и ньяя); ишвара как персонификация безличностного Абсолюта, осуществляющая дизайнерскую деятельность в космической игре, при содействии космической Иллюзии (адвайта-веданта); ишвара — реальный Абсолют, а души и мир — его «тело» (вишишта-адвайта).
III. Область «эт и к и» распределялась в дискуссиях инд. философов между этической проблематикой в собственном смысле (область нравственных предписаний и долженствования) и «сотериологией» как учением о высшей цели человеческого существования (пурушартха).
1. Среди собственно этических проблем выделялся вопрос об императивности закона невреждения-ахим-сы в связи с нравственной легитимностью совершения обрядовых предписаний, которые предполагали в некоторых случаях возможность его нарушения. Джайны, буддисты и санкхьяики считали требования закона ахимсы безусловными и потому отрицали возможность к.-л. оправдания его нарушения даже в «сакральных целях». Мимансаки, напротив, настаивали на непреложности обрядовых предписаний и считали, что, поскольку в них следует видеть сам источник дхармы, то допускаемые ими нарушения ахимсы следует считать вполне легитимными.
2. В общеиндийских дебатах по трактовке природы «освобождения» (мокша) большинство голосов было подано в пользу понимания его лишь как прекращения страданий и всякой эмоциональности. Такова позиция классического буддизма (см.: Нирвана), большинства философов ньяя-вайшешики, санкхьи, йоги, а также мимансы. Найяик Бхасарваджня, вишнуит-ские ведантисты и шиваитские школы считали, что в «освобождении» достигается причастность Ишваре; главными же сторонниками «положительного идеала» были адвайта-ведантисты, у которых «освобождение» понимается как осознание индивидом своего тождества с Абсолютом и которые видели в «освобождении» блаженство.
Сохраняется ли в «освобождении» индивидуальное сознание? Санкхьяики, йогины и вайшешики солидаризировались с ведантистами, отвечая на этот вопрос отрицательно, но по разным основаниям. Для сан-кхьяиков сознание — результат соединения духовного субъекта с факторами, инородными по отношению к нему, и потому освобожденный «чистый субъект» должен быть уже вне сознательности, по ведантистам же «освобождение» — слияние индивида с Абсолютом, подобно тому, как пространство, занимаемое горшком, сливается с пространством комнаты после того, как он разбит. Им противостояли «теисты» — и виш-нуитские, и шиваитские, — многие из которых положительно рассматривали возможность понимания высшего состояния как соприсутствия и соответствия «освобожденных» душ и Божества, а отчасти и джайны, у которых каждая «освобожденная» душа восстанавливает изначально присущие ей качества и могущества.
Осуществимо ли полное «освобождение» еще при жизни? Большинство найяиков и вайшешиков полагали, что нет. Однако найяик Уддйотакара и санкхьяики различали как бы первое «освобождение» и второе: предварительное осуществимо в последнем воплощении «знающего», окончательное — уже после его физической смерти. Ведантисты же наиболее последовательно отстаивали идеал «освобождения при жизни»: простое наличие тела как остаточного плода кармических семян не препятствует «освобождению» индивида.
Каковы «пропорции» выполнения обрядовых предписаний и познания в качестве средств достижения «освобождения»? Джайны и буддисты, а также санкхьяики видели в обрядовой практике условия не столько «освобождения», сколько, напротив, «закабаления» в сансаре. Шанкара, Мандана Мишра (7—8 вв.) и др. ранние ведантисты занимали промежуточную позицию: «освободительно» только знание, но правильное выполнение обрядовых предписаний «очищает» адепта на пути к высшей цели. Мимансаки, а также некоторые найяики в большей мере настаивали на необходимости «пути действия».
В И.ф. было разработано несколько систем категорий (падартхи). Вайшешики представили чисто онтологическую категориальную систему (была заимствована мимансаками и двайта-ведантистами), буддийская школа Дигнаги — эпистемологическую, джайны — онтологическо-сотериологическую, найяики — диалектическую, которая у Ватсьяны приобрела признаки онтологизма.
Чаттерджи С., Датта Д. Введение в индийскую философию. М., 1955; Радхакришнан С. Индийская философия. М., 1956—1957. Т. 1—2; Шохин В.К. Брахманистская философия: начальный и раннеклассический периоды. М., 1994; Лысенко В.Г., Терентьев А.А., Шохин В.К. Ранняя буддийская философия. Философия джайнизма. М., 1994; Шохин В.К. Первые философы Индии. М., 1997; Dasgupta S. A.History of Indian Philosophy. Oxford, 1922—1955. Vol. 1—5; Encyclopedia of Indian Philosophies. General Editor K. Potter. Dehli etc. Vol. I. Bibliography (1970, 1984, 1995). Vol. II. Indian Metaphysics. The Tradition of Nyaya-Vaisesika up to Gangesa (1978); Vol. III. Advaita Vedanta up to Samkara and His Pupils (1982); Vol. IV. Samkhya: A Dualist Tradition in Indian Philosophy (1987); Vol. V. The Philosophy of the Grammarians (1990); Vol. VI. Indian Philosophical Analysis. Nyaya-Vhisesika from Gangesa to Raghunatha Siromani (1993); Vol. VII. Abhidharma Buddhism to 150 A.D. (1996).
B.K. Шохин
ИНДУКЦИЯ (от лат. inductio — наведение) — умозаключение, в котором связь посылок и заключения не опирается на логический закон, в силу чего заключение вытекает из принятых посылок не с логической необходимостью, а только с некоторой вероятностью. И. может давать из истинных посылок ложное заключение; ее заключение может содержать информацию, отсутствующую в посылках. И. противопоставляется дедукция — умозаключение, в котором связь посылок и заключения опирается на закон логики и в котором заключение с логической необходимостью следует из посылок.
Два примера индуктивных умозаключений:
Енисей течет с юга на север; Лена течет с юга на север; Обь и Иртыш текут с юга на север.
Енисей, Лена, Обь, Иртыш — крупные реки Сибири.
Все крупные реки Сибири текут с юга на север.
Железо — металл; медь — металл; калий — металл; кальций — металл; рутений — металл; уран — металл.
Железо, медь, калий, кальций, рутений, уран — химические элементы.
Все химические элементы — металлы.
Посылки обоих этих умозаключений истинны, но заключение первого истинно, а второго ложно.
Понятие дедукции (дедуктивного умозаключения) не является вполне ясным. И. (индуктивное умозаключение) определяется, в сущности, как «недедукция» и представляет собой еще менее ясное понятие. Можно, тем не менее, указать относительно твердое «ядро» индуктивных способов рассуждения. В него входят, в частности, неполная И., индуктивные методы установления причинных связей, аналогия, т.н. «перевернутые» законы логики и др.
Неполная И. представляет собой рассуждение, имеющее следующую структуру:
S1 есть Р,
S2 есть Р,
Sn есть Р
Все S1, S2,..., Sn есть S.
Все S есть P.
Посылки данного рассуждения говорят о том, что предметам S1, S2, ..., Sn, не исчерпывающим всех предметов класса S, присущ признак Р и что все перечисленные предметы S1, S2, ..., Sn принадлежат классу S. В заключении утверждается, что все S имеют признак Р.
Напр.:
Железо ковко.
Золото ковко.
Свинец ковок.
Железо, золото и свинец — металлы.
Все металлы ковки.
Здесь из знания лишь некоторых предметов класса металлов делается общий вывод, относящийся ко всем предметам этого класса.
Индуктивные обобщения широко применяются в эмпирической аргументации. Их убедительность зависит от числа приводимых в подтверждение случаев. Чем обширнее база И., тем более правдоподобным является индуктивное заключение. Но иногда и при достаточно большом числе подтверждений индуктивное обобщение оказывается все-таки ошибочным.
Напр.:
Алюминий — твердое тело.
Железо, медь, цинк, серебро, платина, золото, никель, барий, калий, свинец — твердые тела.
Алюминий, железо, медь, цинк, серебро, платина, золото, никель, барий, калий, свинец — металлы.
Все металлы — твердые тела.
Все посылки этого умозаключения истинны, но его общее заключение ложно, поскольку ртуть — единственный из металлов — жидкость.
Поспешное обобщение, т.е. обобщение без достаточных на то оснований, — обычная ошибка в индуктивных умозаключениях и, соответственно, в индуктивной аргументации. Индуктивные обобщения всегда требуют известной осмотрительности и осторожности. Их убедительная сила невелика, особенно если база И. незначительна («Софокл — драматург; Шекспир — драматург; Софокл и Шекспир — люди; следовательно, каждый человек — драматург»). Индуктивные обобщения хороши как средство поиска предположений (гипотез), но не как средство подтверждения каких-то предположений и аргументации в их поддержку.
Начало систематическому изучению И. было положено в нач. 17 в. Ф. Бэконом, который весьма скептически относился к неполной И., опирающейся на простое перечисление подтверждающих примеров.
Этой «детской вещи» Бэкон противопоставлял описанные им особые индуктивные принципы установления причинных связей. Он даже полагал, что предлагаемый им индуктивный путь открытия знаний, являющийся очень простой, чуть ли не механической процедурой, «почти уравнивает дарования и мало что оставляет их превосходству...». Продолжая его мысль, можно сказать, что он надеялся едва ли не на создание особой «индуктивной машины». Вводя в такого рода вычислительную машину все предложения, относящиеся к наблюдениям, мы получали бы на выходе точную систему законов, объясняющих эти наблюдения.
Программа Бэкона была, разумеется, чистой утопией. Никакая «индуктивная машина», перерабатывающая факты в новые законы и теории, невозможна. И., ведущая от единичных утверждений к общим, дает только вероятное, а не достоверное знание.
Высказывалось предположение, что все «перевернутые» законы логики могут быть отнесены к схемам индуктивного умозаключения. Под «перевернутыми» законами имеются в виду формулы, получаемые из имеющих форму импликации (условного утверждения) законов логики путем перемены мест основания и следствия. К примеру, поскольку выражение «Если p и q, то р» есть закон логики, то выражение «Если р, то р и <?» есть схема индуктивного умозаключения. Аналогично для «Если р, то р или q» и «Если р или q, то р» и т.п. Сходно для законов модальной логики: поскольку выражения «Если р, то возможно p» и «Если необходимо р, то р» — законы логики, выражения «Если возможно p, то р» и «Если p, то необходимор» являются схемами индуктивного рассуждения и т.п. Законов логики бесконечно много. Это означает, что и схем индуктивного рассуждения (индуктивной аргументации) бесконечное число.
Предположение, что «перевернутые» законы логики представляют собой схемы индуктивного рассуждения, наталкивается на серьезные возражения: некоторые «перевернутые» законы остаются законами дедуктивной логики; ряд «перевернутых» законов, при истолковании их как схем И., звучит весьма парадоксально. «Перевернутые» законы логики не исчерпывают, конечно, всех возможных схем И.
Бэкон Ф. Соч.: В 2 т. М., 1972. Т. 2; Кайберг Г. Вероятность и индуктивная логика. М., 1978; Ивин А.А. Логика. М., 1997; Он же. Логика. М., 1999; Induction, Acceptance and Rational Belief. Dordrecht, 1970.
A.A. Ивин
ИНДУСТРИАЛЬНОЕ ОБЩЕСТВО — современная ступень, или эпоха, в развитии человечества. Предшествующие эпохи: первобытное общество, древнее аграрное общество, средневековое аграрно-промышленное общество. В наиболее развитых западноевропейских странах переход к И.о. начался примерно в 15 в. и завершился в 18 в. Для И.о. характерны следующие черты: резкий рост промышленного и сельскохозяйственного производства, невообразимый в предшествующие эпохи; бурное развитие науки и техники, средств коммуникации, изобретение газет, радио и телевидения; резкое расширение возможностей пропаганды; резкий рост населения, увеличение продолжительности его жизни; значительное повышение уровня жизни в сравнении с предыдущими эпохами; резкое повышение мобильности населения; сложное разделение труда не только в рамках отдельных стран, но и в международном масштабе; централизованное гос-во; сглаживание горизонтальной дифференциации населения (деление его на касты, сословия, классы) и рост вертикальной дифференциации (деление общества на нации, «миры», регионы).
О радикальности перемен, произошедших уже в 20 в., говорят, в частности, такие факты: с начала века население планеты выросло более чем в три раза; в 1900 в городах жило около 10% населения, к концу века — около 50%; 90% всех предметов, используемых сейчас человеком, придуманы в последние сто лет; объем промышленного производства в 20 раз выше в конце века, чем в его начале; люди используют 600 млн автомобилей; запущено более 4000 искусственных спутников Земли; за 15 лет потребляется столько природных ресурсов, сколько было использовано человеком за все время его существования.
И.о. является началом формирования единого человечества и, соответственно, становлением мировой истории в собственном смысле этого слова.
Иногда И.о. последних десятилетий, добившееся особо эффективного экономического роста, именуется постиндустриальным. Д. Белл выдвинул идею, что с т.зр. реализации обществом различных технологий производства в мировой истории можно выделить три главных типа социальной организации: до-индустриальный, индустриальный и постиндустриальный. Такое деление истории является, однако, грубым и поверхностным. В его основе лежит лишь одна черта общественного развития — уровень экономического роста. В результате последние три столетия истории оказываются разделенными на две противопоставляемые друг другу эпохи, в то время как вся предшествующая история, занимающая многие тысячелетия, попадает в невыразительную рубрику «доиндустриального общества». Само различие между индустриальным и постиндустриальными типами общества существенно лишь с т.зр. уровня экономического развития. Оно оказывается, однако, второстепенным, когда во внимание принимается целостная культура развитых обществ трех последних веков. Постиндустриальное общество — не самостоятельная эпоха, а лишь современный этап индустриальной эпохи, обладающей несомненным внутренним единством.
В рамках каждой из эпох могут существовать одна или несколько цивилизаций, которые могут быть разделены в зависимости от характерных для них стиля мышления, строя чувств и своеобразных коллективных действий на индивидуалистические, коллективистические и промежуточные (см.: Индивидуалистическое общество и коллективистическое общество). Индивидуалистическая цивилизация в И.о. представлена капитализмом, коллективистическая — социализмом, два варианта которого — коммунизм и национал-социализм.
Одна из основных тенденций И.о. — модернизация, переход от традиционного общества к модернизированному. Эта тенденция сделалась заметной в Зап.
Европе уже в 17 в., позднее она распространилась и на др. регионы. Для традиционных обществ характерны опора прежде всего на веру, а не разум, на традицию, а не на знание, пренебрежительное отношение к экономическому росту, к внедрению новых технологий и управлению экономикой. Модернизирующиеся общества опираются в первую очередь на разум, знание и науку, проводят последовательную индустриализацию, резко увеличивающую производительность труда, усиливают роль управления и, в частности, управления экономикой и придают развитию производительных сил определенные динамизм и устойчивость. Модернизация ведет к росту сложности общественной системы, интенсификации коммуникаций, постепенному формированию мирового сообщества. Процесс модернизации характерен не только для капиталистических, но и для социалистических стран. Последние также апеллируют к разуму и науке и стремятся обеспечить устойчивый экономический рост. Более того, они претендуют на гораздо более эффективную модернизацию, чем та, которая доступна капиталистическим странам. Модернизация не является историческим законом, охватывающим все общества и все эпохи. Она характеризует лишь переход от аграрно-промышленного общества к индустриальному и представляет собой социальную тенденцию, заметно усилившуюся в 20 в., но способную угаснуть в будущем при неблагоприятном стечении обстоятельств (исчерпание природных ресурсов, обострение глобальных проблем и т.п.).
Две фундаментальные оппозиции (индивидуалистическое общество — коллективистическое общество и традиционное общество — модернизированное общество) позволяют выделить четыре типа общественного устройства И.о.: традиционное коллективистическое общество (Китай, Индия и др.), традиционное индивидуалистическое общество, модернизированное коллективистическое общество (коммунистическая Россия, национал-социалистическая Германия и др.) и модернизированное индивидуалистическое общество (США, Япония и др.). Современная Россия переходит от коллективистического общества к модернизированному индивидуалистическому обществу.
Данная схематизация показывает неединственность т.н. зап. пути и вместе с тем неединственность социалистического, в частности коммунистического, выбора. Нет общей дороги, которую должно было бы пройти — пусть в разное время и с разной скоростью — каждое общество. История И.о. не идет в направлении, когда-то описанном К. Марксом, — к социализму, а затем к коммунизму. Но она не является и повторением всеми обществами того пути, который прошли в свое время зап. страны.
Современное человечество не является единым, однородным целым. Оно слагается из очень разных обществ, находящихся на разных уровнях экономического и культурного развития. Общества, относящиеся к разным историческим эпохам, существуют и в настоящее время. В частности, доиндустриальные, аграрно-промышленные общества широко распространены в Африке, Латинской Америке и Южной Азии. Общества индустриального типа существенно различаются по уровню своего развития. Валовой национальный продукт на душу населения в России и Бразилии в несколько раз ниже, чем в Италии и Франции, а в последних почти в два раза ниже, чем в США и Японии. Наличие в современном мире обществ, относящихся к разным историческим эпохам, и существенные различия между обществами, принадлежащими к одной и той же эпохе, говорят о том, что каждая эпоха, включая и индустриальную, — это всегда известная неоднородность и определенная динамика. Эпоха — только тенденция развития достаточно обширной и влиятельной группы обществ, способная стать тенденцией развития и многих др. обществ, а со временем, возможно, и подавляющего их большинства.
Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм. XV—XVIII ив. Игры обмена. М., 1988. Т. 2; Ясперс К. Истоки истории и ее цель. М., 1991; Поппер К. Открытое общество и его враги. М., 1992. Т. 2; Ивин А.А. Философия истории. М., 2000.
И.П. Никитина
ИННОВАЦИИ — нововведения, принимаемые в контексте общей тенденции вытеснения традиционных, архаичных и кустарных форм деятельности рационально организованными.
Инновационная установка коренится в архетипах зап. фаустовской культуры и восходит к образу Прометея — похитителя огня. Т.о., И. предполагают нарушение традиционных запретов и отражают дерзания личности устроить мир лучше, чем он устроен природой или Богом. В основе инновационной установки лежит положение, что искусственное, рационально сконструированное может быть совершеннее естественного и унаследованного. В этом смысле И. отражают процесс демократизации мира и исчезновение традиционалистского пиетета перед тайнами мироздания. Этим объясняется историческая последовательность инновационного процесса. В начале И. охватывают наиболее ценностно нейтральные сферы, оказывающиеся на периферии идейно-политического и социокультурного контроля. В частности, это касается технико-экономических нововведений в рамках материального производства. Не случайно вплоть до нач. 20 в. само понятие технологий связывалось исключительно с производственной деятельностью, что дало основание аналитикам (Д. Белл, А. Турен) говорить о буржуазном обществе 19 в. как о дуалистической культуре, являющейся новационной в производственной сфере и традиционной во внепроизводственной. Этот дуализм преодолевается в нашу эпоху, когда И. проникают во все сферы жизнедеятельности и наряду с производственными И. начинают говорить о социальных, политических, организационно-управленческих И.
Характерна и эволюция статуса носителей инновационной деятельности. В Средние века и на заре эпохи модерна (15—18 вв.) инициаторами И. чаше всего выступают маргинальные личности и группы, представители иноплеменных диаспор, занимающихся торговлей и менеджментом. Их готовность к И. прямо пропорциональна их «неукорененности», отстраненному отношению к местным нормам и традициям. Т.о., над инновационной деятельностью тяготеет знак социокультурного «преступления». Настоящая легитимация инновационной активности наступает после победоносных буржуазных революций в Европе, после которых инновационные группы стремительно завоевывают влиятельные позиции в обществе, а традиционалисты переходят к глубокой обороне.
Со втор. пол. 20 в. в развитых странах инновационная деятельность становится не только господствующей социокультурной установкой, но и особой профессией. Появляются т.н. венчурные фирмы, специализирующиеся на открытии новых потребностей (рынков) и новых технологий. К профессиональной инновационной деятельности можно отнести всю систему научно-исследовательских и опытно-конструкторских работ, которая охватывает уже не только производственную сферу, но и область социальной инженерии, организацию технико-производственных комплексов и урбанистических зон, сферу быта, досуга и межличностного общения.
Однако в последнее время в связи с экологической критикой технической цивилизации и обострением глобальных проблем статус И. в современной культуре снова проблематизируется. Естественное в противопоставлении искусственно сконструированному получает статус более высокого совершенства (престиж естественных продуктов в сравнении с суррогатами). Сегодня считается, что естественное находится в хрупкой гармонии с искусственным, незаменимой и нуждающейся в сбережении и защите. С т.зр. кибернетики критика искусственных систем основана на законе необходимого разнообразия (Р. Эшли) — степень разнообразия любых искусственных систем ниже естественных, сформировавшихся эволюционным образом. С позиций синергетики инновационная деятельность, связанная с рациональной организацией по субъект-объектному принципу, должна корректироваться принципом самоорганизации.
Венчает эту критику инновационных амбиций фаустовской культуры современная теория коэволюции технических и природных форм, предполагающая уже не вытеснение и покорение естественного искусственным, а их взаимную согласованность. Эти онтологические проблемы, касающиеся судеб И. в широком смысле слова, сочетаются с антропологическими, подчеркивающими амбивалентность природы человека. Человек одновременно выступает и как существо, для которого И. имеют самоценное значение (об этом свидетельствует не только литература романтизма, но и современные социально-психологические эксперименты, фиксирующие стимулирующее воздействие И. на человеческую активность и самочувствие), и как существо, страдающее от бесприютности и неадаптированности, если И. обретают неупорядоченный и лавинообразный характер. Указанные онтологические и антропологические антиномии, связанные с И., заново проблематизируют все установки модерна и его культуру в целом.
ИНСТРУМЕНТАЛИЗМ — разновидность прагматизма, сторонники которой считают сознание (ум или интеллект) средством приспособления к изменяющимся условиям среды. Понятия, идеи, научные законы и теории являются с т.зр. И. лишь орудиями или инструментами, «ключами к ситуации», планами действия. Истина оказывается при этом только средством, обеспечивающим успех в данной ситуации. К представителям И. относятся Дж. Дьюи, Дж. Mид, С. Хук, Ф.К.С. Шиллер и др.
ИНТЕЛЛЕКТУАЛИЗМ ЭТИЧЕСКИЙ — направление в новоевропейской философии, согласно которому мораль основана на разуме, а необходимым условием моральности человека является интеллектуально-интуитивное, осуществляемое в понятиях познание морали. Идеи И.э. развивали Р. Кедворт, С. Кларк, Дж. Бэлгай, Р. Прайс, Г. Сиджвш; Ал. Смит, В. Вэвэлл, на близких И.э. стоял Т. Рид. И.э. развивался в русле рационалистической традиции, идущей от Сократа. Новация же интеллектуалистов, определившая специфику их теоретической позиции, состояла в учении об интеллектуальной интуиции, в котором обосновывалась ключевая роль интеллектуальной интуиции в моральном познании.
И.э. формировался как одна из первых в истории этики попыток осмысления морали в единстве ее характеристик — объективности, абсолютности, универсальности, автономности. Свое понимание морали интеллектуалисты изначально противопоставляли волюнтаристским (в теологическом и секулярном вариантах — Ж. Кальвин, Т. Гоббс, Р. Камберленд, У. Пэли) и социоправовым (Дж. Локк) трактовкам и обосновывали его на пути построения особой моральной эпистемологии, которая была призвана обеспечить объективность морального знания. В полемике с этическим сентиментализмом интеллектуалисты считали, что адекватное понимание морали требует признания ее рациональной природы.
Для И.э. 18 в. было характерно отождествление морали с разумом, который трактовался двояко: как высшая познавательная, моральная способность и как необходимая истина, природа вещей, или онтологический закон, в силу которого каждая вещь имеет необходимую, объективную, неизменную сущность. Исходя из представления о беспредпосылочности морали и ее недетерминированности извне, интеллектуалисты подчеркивали, что моральные понятия априорны и просты, а моральное познание носит интуитивный характер. В полемике с сентименталистами они доказывали, что моральная интуиция по своей природе разумна. «Чистота» интеллектуальной интуиции в И.э. 18 в. гарантировала объективность, а значит, истинность полученного при ее помощи знания. Аргументы интеллектуалистов определялись тем, что они в духе Платона отождествляли моральное чувство в гносеологическом плане с сугубо произвольным, фрагментарным, пассивным ощущением, в психологическом — с субъективной склонностью и считали, что оно, выражая лишь различные состояния субъекта, само является нейтральным в отношении противоположности правильного-неправильного и поэтому не дает объективного основания для оценки или принятия моральных решений. Познание отвлеченных моральных принципов, принятие высших, безусловных, универсальных целей, оценка и принятие решения определяются лишь необходимой природой целей, принципов и поступков. Поэтому человек морален в той мере, в какой является рациональным, способным познавать природу вещей и делать это знание основой своих поступков и оценок вне зависимости от давления внешних обстоятельств, указаний авторитета или личных предпочтений. В противовес сентименталистам, отождествлявшим разум с дискурсивным рассудком, интеллектуалисты выдвинули расширительную трактовку разума как познавательной способности, которая, помимо дискурсии, включает интуицию. Поэтому разум в их концепциях не только оказывался источником морального знания, но и выступал в роли стандарта и судьи над всеми чувствами, а также выполнял целеполагающую, оценочную и императивную функции. Положение о рациональной природе моральной императивности в И.э. выражало специфику морального мотива как осознанного.
Развитие И.э. в 19 в. определялось положением, что интеллектуальная интуиция не является непременно формой истинного знания и что она может быть ошибочной. В связи с этим вставали вопросы о критерии достоверности моральной интуиции и о способе разрешения конфликтов между различными моральными принципами. Стремление решить эти вопросы вело к переосмыслению представления о рациональности морали. По мнению интеллектуалистов, мораль рациональная в том смысле, что ее содержание образует строгая законченная система самоочевидных, универсальных принципов, которая служит основанием для определения правильности конкретных моральных суждений и для принятия решений в спорных ситуациях. Переосмыслению также была подвергнута проблема объективности морали: ключевые принципы морали должны отвечать формальным требованиям рациональности (Сиджвик). Изменение представлений о рациональности и объективности морали по существу не повлияло на обоснование концепции морального познания в И.э. 19 в. Разделяя замечание Д. Юма о неправомерности вывода ценностно-нормативных суждений из суждений о фактах, Сиджвик добавил к аргументам в пользу рациональной природы моральной интуиции, что понятие должного или правильного как отличное от всех понятий, представляющих факты физического или психического опыта, может быть выявлено только посредством разума.
В трактовке проблемы объективности морали интеллектуалисты предваряли критику сентиментализма И. Кантом. Идеи И.э. на иных филос. основаниях развивались в интуитивизме 20 в., в этике Дж. Э. Мура, Г.А. Причарда, Ч.Д. Брода, У.Д. Росса, Г. Рэшдэлла и др., косвенно затрагивались в этике лингвистического анализа Р. Хэаром, С. Тулмином и др.
Price R. A Review of the Principle Questions in Morals. Oxford, 1948; Hudson W.D. Ethical Intuitivism. New York, !967; British Moralists: 1650-1800. 2 vol., Oxford, 1969; The Cambridge Platonists. London, 1969; Schneewind J.B. Sidgwick's Ethics and Victorian Moral Philosophy Oxford, 1977; Sidgwick H. The Methods of Ethics. 7th ed. Cambridge, 1981.
O.B. Артемьева
ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ — понятие, характеризующее коренное изменение глубинных структур мышления и воздействие его на интеллектуальную и социально-практическую деятельность людей. Подобные фундаментальные структуры мышления представляют собой совокупность знаний и верований, управляющих коллективной мыслью, и характеризуются как «состояние ума современника» (П. Таннери) или как «менталитет» (Л. Леви-Брюль). Это также «плеяды абсолютных предположений» (Р. Коллингвуд), «философские субструктуры» и «рамки мышления» (А. Койре), «парадигмы» (Т. Кун), «идеалы естественного порядка» (С. Тулмин). Смена подобных структур мышления квалифицируется как «реформа интеллекта» (Койре), «изменение взгляда на мир» (Кун), «полная смена интеллектуального гардероба», «усвоение совершенно нового мировоззрения» (Тулмин). Понятие И.р. не следует смешивать с достаточно близким по содержанию понятием научной революции, поскольку И.р. отражает более фундаментальный уровень изменения структур мышления, выражающееся в первую очередь в ломке мировоззренческих и ценностных установок. Сущность И.р. 16—17 вв., считает Койре, состоит не просто в критике ошибочных или несовершенных теорий и замене их более совершенными, а в коренной реформе самого способа мышления — в выработке новой философии, новой концепции науки и новой идеи природы. Так, И.р., совершенная Н. Коперником, состояла в разрушении мира, который наука, философия, религия представляли центрированным на человеке и созданным для него, в крушении иерархического порядка, выражавшегося в противопоставлении подлунного и небесного миров. В том же духе высказывается и Коллингвуд, для которого смена «абсолютных предположений» означает отказ от всех устоявшихся навыков и стандартов мышления. В своей глобальной мировоззренческой роли понятие И.р. применяется не только в современной философии и историографии науки, но также при анализе социально-политических трансформаций и переворотов в структуре общественного сознания. Взаимная корреляция, существующая между историей научного интеллекта, др. типами общественного сознания и поведения, основана на единстве человеческой мысли, что позволяет, в частности, проецировать существенные черты И.р. на более широкий экран социокультурных преобразований, идентифицируемый с социально-экономическими и политическими реформами и революциями. Так, X. Ортега-и-Гасет (кн. «Что такое философия?») высказывает предположение «о наличии внутреннего родства между научными системами и поколениями или эпохами». Причем в интеллектуальных изменениях он видит симптомы будущих политических движений и революций. Аналогичные идеи развивают также Дж. Холтон, Кун, П. Фейерабенд. Т.о., понятие И.р. предполагает существование общего ментального пространства, допускающего возможность выбора более или менее идентичных средств адаптации к новой исторической ситуации и в науке, и в социальной практике. Такого рода ментальное пространство материализуется в деятельности различных социальных групп — политических партий, научных сообществ и т.п. Подобно выбору между конкурирующими политическими ин-тами, выбор между конкурирующими парадигмами оказывается выбором между несовместимыми моделями общества, полагает Кун. Холтон подчеркивает, что различные социальные ин-ты в силу принадлежности их к единой культуре могут путем взаимной проекции способствовать изучению каждого из них. В частности, история науки (особенно 20 в.) может пролить дополнительный свет на социально-экономические, политические, правовые и др. ин-ты, а также на соответствующие политические и социально-экономические теории. Существует резонанс между И.р. и общественно-политическими движениями и революциями, о чем свидетельствует и история (коперниканская революция и Реформация в Германии, эпоха Просвещения и Французская революция 1789, и т.д.).
ИНТЕЛЛИГИБЕЛЬНОСТЬ (лат. intelligibilis) — филос. термин, обозначающий постижение только умом, недоступное чувственному познанию. Обычно противопоставляется термину «сенсибельность» (обозначающему чувственную постигаемость). В платонизме И. понимается как мир идей, бестелесных сущностей, усматриваемых умом. Средневековая схоластика различает эссенциальную И. — познаваемость непосредственно умом, и акцидентальную И. — познаваемость умом через различные проявления и качества (напр., ум познает душу благодаря постижению ее актов). И. Кант рассматривал И. как то, что дано рассудку, или разуму, но не дано чувству. В философии Канта И. (или ноумен) — это в первую очередь «вещь в себе»: она может мыслиться, но не может познаваться (т.к., по Канту, познанию доступны только явления). В сфере кантовского «практического разума» И. служит основанием для морального действия, главное условие которого — свобода, данная как умопостигаемое.
ИНТЕНЦИОНАЛЬНОСТЬ (от лат. intentio — стремление) — в феноменологии — первичная смыслообразующая устремленность сознания к миру, смыслоформирующее отношение сознания к предмету, предметная интерпретация ощущений. Термин «И.», точнее «интенция», широко использовавшийся в схоластике, в современную философию ввел Ф. Брентано, для которого И. — критерий различия психических и физических феноменов. Ключевым это понятие становится у Э. Гуссерля, понимавшего И. как акт придания смысла (значения) предмету при постоянной возможности различения предмета и смысла. Направленность сознания на предметы, отношение сознания к предметам — все эти определения И. требуют дальнейших структурных описаний, ибо речь идет не об отношении двух вещей или части и целого. С т.зр. Гуссерля, ошибочно полагать, что является предмет и наряду с ним интенциональное переживание, которое на него направлено. Сознание направлено на предмет, но не на значение предмета, не на переживание смысла предмета — последнее и есть направленность сознания в феноменологическом смысле слова. И. — структура переживания, фундаментальное свойство переживания быть «сознанием о...». В отличие от Брентано, у Гуссерля И. не есть признак, различающий внутреннее и внешнее — психические и физические феномены. Не все, относящееся к сфере психического, интенционально, напр., простые данные ощущений, которые предметно интерпретируются. Структура переживания не зависит от того, реален или нереален предмет сознания. В общем виде структура И. — различие и единство интенционального акта, интенционального содержания и предмета. Для описания общей структуры И. Гуссерль вводит в «Идеях к чистой феноменологии и феноменологической философии» термины антич. философии «ноэсис» и «ноэма». Ноэтические компоненты переживания (ноэсис) характеризуют направленность сознания на предмет как акт придания смысла. Вместе с «оживляемым» ими чувственным материалом, или «гилетическими данными» (от. греч. hyle — материя), они составляют предмет «реального» анализа, в котором переживание предстает как непрерывная вариация, поток феноменологического бытия с его определенными частями и моментами, актуальными и потенциальными фазами. Ин-тенциональный анализ направлен на ноэматический коррелят акта (ноэму) — предметный смысл как таковой, а также на устойчивое единство смысловых слоев предмета. Корреляция между ноэсисом и ноэмой (необходимый параллелизм между актом и его содержанием) не тождественна направленности сознания на предмет. Эта корреляция должна быть охарактеризована не только с ноэтической (акт), но и с ноэматической стороны: в структуре ноэмы различаются предмет в определенном смысловом ракурсе (содержание) и «предмет как таковой», который выступает для сознания как чистое предметное «нечто». В экзистенциализме Ж.П. Сартра И. выражает постоянное напряжение между человеческой реальностью и миром, их нераздельность и взаимную несводимость, которая обнаруживает онтологическую значимость человеческого бытия. В аналитическую философию тема И. вошла благодаря книге Э. Энскомб «Интенция» (1957), в которой она обсуждала возможности описания интенционального поведения. Затем это понятие стало широко использоваться в аналитической философии сознания (напр., у Дж. Сёрла).
ИНТЕНЦИЯ (лат. intentio) — лат. слово «intentio» имеет широкий спектр значений. В Средние века оно использовалось для перевода греч. слова «tonos» («напряжение») — термина философии стоиков, характеризующего активную и упорядочивающую функцию пневмы или, у др. авторов, мирового вещества. В средневековой традиции значения «intentio» могут быть разделены на две семантические подгруппы: практическую и теоретическую. К первой относится употребление его для обозначения воли и ее целей. Так, у Августина оно обозначает направленность души к цели, которая в позитивном отношении может быть только Богом. В то же время «внимание ума» («animi intentio»), согласно Августину, составляет — наряду с объектом, который мы воспринимаем, и актом нашего восприятия — существенный элемент познания. Особенно ясное выражение практического значения «intentio» обнаруживается в «Этике» П. Абеляра, который проводит различие между поступком (opus) и намерением (intentio) т.о., что нравственной оценке со стороны Бога подвергается только намерение человека (недоступное познанию со стороны др. людей), в то время как любой поступок сам по себе является этически нейтральным. Дальнейшее развитие практической проблематики «intentio» в Средневековье идет по линии поиска объективных критериев моральной оценки, что достигается путем интеграции в подлежащее оценке намерение не только цели, но и средств ее осуществления. Так, А. Галес включает в определение intentio помимо цели также «то, что позволяет нам прийти к цели», преодолевая тем самым дуализм намерения и поступка, что закрепляется в дальнейшем как у Бонавентуры, так и у Фомы Аквинского. У последнего intentio и выбор (electio) составляют два конституирующих элемента направляемого практическим разумом свободного нравственного акта воли. В новоевропейской философии известна ирония Б. Паскаля относительно иезуитского способа «направлять намерение», т.е. оправдывать благими намерениями неблаговидные поступки.
Теоретическая семантика intentio в лат. языке возникает в 12 в. в связи с пер. работ Ибн Сины и араб. слова «ma'na», которые ввели в лат. филос. язык различие «первой И.» и «второй И.»: «Предметом логики являются познаваемые во вторую очередь интенции, которые присоединяются к интенциям, познаваемым в первую очередь». Под первыми И. понимаются здесь сами познаваемые предметы, а под вторыми — «логические И.», как то: роды, виды, отличительные признаки и вообще все логические понятия и термины, которые могут быть отнесены к познаваемому предмету. У Фомы Аквинского И. в теоретическом смысле тесно связана с его учением о познании и означает «образ» познаваемой вещи, находящийся в душе и отличающийся от самой этой вещи, И. — это средство для постижения предмета, подлежащего познанию, но не сам познаваемый предмет. Синонимично И. говорится о видах (species) и формах вещей (forma rerum). При этом различаются несколько разновидностей И. В поздней схоластике вводится значение И. как акта и как отношения (то и др. понимание встречается у И. Дунса Скота). У. Оккам, называя «реально существующую вещь intentia prima», считает «вторую интенцию» чистым актом интеллекта.
В современной философии в большей мере распространено понятие интенциональности (Ф. Брента-но, Э. Гуссерль, Дж. Сёрл), однако в феноменологии Гуссерля встречается и понятие И. («дескриптивный род интенции»), которое характеризуется как сущностное свойство акта интенции и употребляется по отношению к определенного рода «психическим переживаниям», а именно таким, которые выделяются на основании «отношения к предмету», причем в двояком смысле. В узком (и преимущественно используемом) смысле И. является «пустой», не связанной с наглядным представлением, восприятием и т.п. предмета, оставаясь его чистым полаганием. В широком смысле И. включает акты реализации отнесенности к предмету, когда последний дан нам в соответствующем наглядном созерцании. Семантическая концепция Гуссерля построена, в частности, на понятии «И. значения» и «осуществление», или «наполнение», этой И. значения. Если первое делает выражение (напр., знак на бумаге) осмысленным, то второе позволяет ставить вопрос об истинности или ложности высказываний на основании реализованной сопряженности с подразумеваемым в высказывании предметом.
ИНТЕРНАЛИЗМ И ЭКСТЕРНАЛИЗМ — направления в историографии и философии науки 20 в., различным образом объясняющие возникновение и развитие научных идей и теорий. Представители интернализма (И.) (А. Койре, А.Р. Холл, П. Росси, Г. Герлак и др.) полагают, что наука развивается лишь благодаря внутринаучным факторам: в силу объективной логики возникновения и решения научных проблем, благодаря эволюции научных традиций, короче говоря, вследствие внутренней потребности самой науки ставить эксперименты, создавать новые понятия, решать проблемы и т.д. Поэтому в работах историков-интерналистов история науки предстает в виде чисто интеллектуальной истории — истории взаимного порождения идей, напоминающей саморазвитие абсолютного духа Г.В.Ф. Гегеля. Так, напр., анализируя научную революцию 16—17 вв., Койре стремится показать, что глубинной причиной этой революции был отказ от понятия упорядоченного антич. Космоса и замена его понятием гомогенного, изотропного и бесконечного пространства. Эта замена была обусловлена философско-религиозными представлениями конца Средневековья. Социально-экономические, культурные, личностные аспекты, оказывающие влияние на развитие науки, способны лишь затормозить или ускорить имманентное развитие познания.
Напротив, экстернализм (Э.) (Б. Гессен, Д. Бернал, Дж. Холдейн, Э. Цильзель, Д. Нидам и др.), возникший в 1930-е гг. в значительной мере под влиянием марксизма, настаивает на том, что решающее воздействие на развитие науки оказывают социально-экономические, т.е. вненаучные, факторы. Поэтому при изучении истории науки основной задачей является реконструкция социально-культурных условий («социальных заказов»), в которых возникают и развиваются те или иные идеи и теории. И научную революцию 16—17 вв. историк-экстерналист представляет как следствие развития машинного производства и капиталистических отношений. Наука развивается, реагируя на воздействие социальной среды, в которой она находится. В течение нескольких десятилетий продолжалась дискуссия между И. и Э., однако к кон. 1970-х гг. большая часть историков и философов науки склонилась к мнению о том, что экстерналистская позиция более адекватна реальной истории. Наука существует в определенных социально-культурных условиях и не может не испытывать влияния этих условий. Особенно ясно это стало во втор. пол. 20 в., когда целые научные области и даже науки стали возникать благодаря ясной общественной потребности, напр. потребности в создании новых видов вооружений, вычислительной техники или в охране окружающей среды. Тем не менее нельзя упрощать и вульгаризировать взаимоотношения между наукой и обществом и любое научное достижение рассматривать как ответ на потребности промышленности или на политический заказ. Многие эпизоды развития науки вполне адекватно могут быть описаны как имманентное развитие научного знания.
Бернал Д.Д. Наука в истории общества. М., 1956; Микулинский С.О. Контроверза: интернализм — экстернализм — мнимая проблема. М., 1977; Койре А. Очерки истории философской мысли. М., 1985.
ИНТЕРПРЕТАЦИЯ (от лат. interpretatio — истолкование, разъяснение) — 1) общенаучный метод с фиксированными правилами перевода формальных символов и понятий на язык содержательного знания; 2) в гуманитарном знании — истолкование текстов, смыслополагающая и смыслосчитывающая операции, изучаемые в семантике и эпистемологии понимания; 3) способ бытия на основе понимания.
В современных физико-математических дисциплинах И. в широком смысле может быть определена как установление системы объектов, составляющих предметную область значений терминов исследуемой теории. Она предстает как логическая процедура выявления денотатов абстрактных терминов, их «физического смысла». Один из распространенных случаев И. — содержательное представление исходной абстрактной теории через предметную область др. более конкретной теории, эмпирические смыслы понятий которой установлены. И. занимает центральное место в дедуктивных науках, теории которых строятся с помощью аксиоматического, генетического или гипотетико-дедуктивного методов.
В гуманитарном знании И. — фундаментальный метод работы с текстами как знаковыми системами. Текст как форма дискурса и целостная функциональная структура открыт для множества смыслов, существующих в системе социальных коммуникаций. Он предстает в единстве явных и неявных, невербализованных значений, буквальных и вторичных, скрытых смыслов; его существование в культуре осуществляется «на рубеже двух сознаний, двух субъектов» (М.М. Бахтин). Смыслополагание и считывание смыслов текста традиционно обозначается двумя терминами — пониманием и И. Понимание трактуется как искусство постижения значения знаков, передаваемых одним сознанием другому, тогда как И., соответственно, как истолкование знаков и текстов, зафиксированных в письменном виде (Я. Рикёр). В 19 в. переход от частных герменевтик к общей теории понимания вызвал интерес к вопросу о множественности типов И., представленных во всех гуманитарных науках. Были выделены грамматическая, психологическая и историческая И. (Ф. Шлейермахер, А. Бёк, Г. Дройзен), суть и соотношение которых исследовались как филологами, так и историками. Эпистемология И. в гуманитарном знании развивалась в направлении выяснения канонов И., ее обоснованности и неопределенности, соотношения с критикой и реконструкцией. В качестве канонов утверждались, в частности, принцип автономии объекта, его воспроизведение в целостности внутренних связей и в контексте интеллектуального «горизонта» интерпретатора (Э. Бетти). Существенное обогащение и развитие понятия И. произошло в филос. контексте, где ставились иные, чем в филологии и истории, проблемы, а также выявлялись новые значения и смыслы И.
Ф. Ницше, не принадлежа герменевтическому направлению, использовал понятие И. для принципиально иного подхода к познанию мира, названному им «перспективизмом». Рассматривая познание как волю к власти, он исходил из того, что мы применяем логику, истолковываем мир с помощью «схематизирования в целях взаимного понимания» и это позволяет сделать его доступным формулировке и вычислению. Такой подход объясняет, почему возможно множество И. Всегда остается «зазор» между тем, что есть мир — бесконечно изменчивый и становящийся, и устойчивыми, «понятными» схемами и логикой. Всегда возможно предложить новые смыслы, «перспективы» и способы «разместить феномены по определенным категориям», т.е. не только тексты, но сама действительность открыта для бесконечных И., а «разумное мышление есть интерпретирование по схеме, от которой мы не можем освободиться». Человек «полагает перспективу», т.е. конструирует из себя весь остальной мир, меряет его своей силой, осязает, формирует, оценивает, и ценность мира оказывается укорененной в нашей И.
Наиболее обстоятельно И. разрабатывалась как базовое понятие герменевтики, начиная с правил И. текстов, методологии наук о духе и завершая представлениями понимания и И. как фундаментальных способов человеческого бытия. В. Дильтей, объединяя общие принципы герменевтики от Флация до Шлейермахера и разрабатывая методологию исторического познания и наук о культуре, полагал, что связь переживания и понимания, лежащая в основе наук о духе, не может в полной мере обеспечить объективности, поэтому необходимо обратиться к искусственным и планомерным приемам, Именно такое планомерное понимание «длительно запечатленных жизнеобнаружений» он называл истолкованием, или И. Понимание части исторического процесса возможно лишь благодаря ее отнесению к целому, а универсально-исторический обзор целого предполагает понимание частей. У Г.Г. Шпета, написавшего историю герменевтики, проблема понимания предстает как проблема рационализма. На этой основе должны быть показаны место, роль и значение всякой разумно-объективной И., в том числе исторической и психологической. М. Хайдеггер дал блестящие образцы И. филологических и филос. текстов Анаксимандра, Р. Декарта, И. Канта и др., руководствуясь, в частности, известным принципом «понимать автора лучше, чем он понимал себя сам». Вместе с тем Хайдеггер совершил «онтологический поворот», вывел герменевтическую И. за пределы анализа текстов в сферу «экзистенциальной предструктуры понимания»; различил первичное дорефлексивное понимание как сам способ бытия человека, тот горизонт предпонимания, от которого никогда нельзя освободиться, и вторичное понимание, возникающее на рефлексивном уровне как филос. или филологическая И. Вторичная И. коренится в первичном предпонимании; всякое истолкование, способствующее пониманию, уже обладает пониманием истолковываемого. Отсюда особая значимость предзнания, предмнения для И., что в полной мере осознается в дальнейшем Х.Г. Гадамером, утверждающим, что «законные предрассудки», отражающие историческую традицию, формируют исходную направленность нашего восприятия, включают нас в «свершение традиций» и поэтому являются необходимой предпосылкой и условием понимания и И. В целом в герменевтике, поскольку она становится филос. расширяется «поле» И., которая не сводится теперь только к методу работы с текстами, но имеет дело с фундаментальными проблемами человеческого бытия-в-мире. И. элементов языка, слова также изменяет свою природу, поскольку язык не рассматривается как продукт субъективной деятельности сознания, но, по Хайдеггеру, как то, к чему надо «прислушиваться», ибо через него говорит само бытие. Для Гадамера язык предстает как универсальная среда, в которой отложились предмнения и предрассудки как «схематизмы опыта»; именно на этой основе осуществляется понимание и И. Временная дистанция между текстом и интерпретатором рассматривается им не как помеха, но как преимущество позиции, из которой можно задать новые смыслы сообщениям автора. Возможность множества И. ставит проблему истины, «правильности», гипотетичности И.; обнаруживается, что вопрос об истине не является более вопросом о методе, но вопросом о проявлении бытия для понимающего бытия. Отмечая этот момент, Рикёр, чьи идеи лежат в русле «онтологического поворота», предлагает такую трактовку И., которая соединяет истину и метод и реализует единство семантического, рефлексивного и экзистенциального планов И. Он полагает, что множественность и даже конфликт И. являются не недостатком, а достоинством понимания, выражающего' суть И., и можно говорить о текстуальной полисемии по аналогии с лексической. Интерпретативная деятельность пронизывает всю нашу жизнь. В каждой науке, хотя и в разной мере, И., включая понимание, предполагает и объяснение, в свою очередь развивающее понимание. Процедура И. рассматривается как базовая, напр., в когнитивных науках, а также в этнометодологии, где осуществляется, в частности, выявление и истолкование скрытых, неосознаваемых, нерефлексивных механизмов коммуникации как повседневной речи. Своеобразную теорию обоснования И. предложил Е. Хирш (Е. Hirsch), опиравшийся на работы лингвистов, герменевтиков и философов науки.
Гадамер Х.Г. Истина и метод. Основы философской герменевтики. М., 1988; Шпет Г.Г. Герменевтика и ее проблемы // Контекст. Лит.-теор. исследования. М., 1989—1992; Ницше Ф. Воля к власти. М., 1994; Рикёр П. Конфликт интерпретаций. Очерки о герменевтике. М., 1995; Хайдеггер М. Бытие и время. М., 1997; Betti E. Teoria generate della interpretatione. Milano, 1955; Hirsch E. Validity in Interpretation. New Haven; London, 1967; Geertz С. The Interpretation of Cultures. New York, 1973; Dialog and Deconstruction. The Gadamer — Derrida Encounter. New York, 1989.
Л.А. Микешина
ИНТЕРПРЕТАЦИЯ в науке и логике — 1) построение модели для научной теории; 2) приписывание значения символам и формулам формализованного языка.
Наиболее точно понятие И. определяется в символической логике для формальных систем. Если, напр., дано выражение «А —> В», то само по себе оно представляет простой набор символов некоторой графической формы, записанных в определенной последовательности. Интерпретировать данное выражение — значит приписать входящим в него символам и ему самому в целом некоторые значения. Пусть «А» имеет значение: «Солнце взошло», «В» — «Стало светло», а «—>» представляет союз «если, то». Тогда наше выражение приобретет смысл предложения: «Если Солнце взошло, то стало светло». Благодаря И. набор значков превращается в язык, описывающий внеязыковую реальность. Одна и та же формальная система может иметь несколько И., напр., можно под «А» и «В» подразумевать события, а «-»» истолковать как причинную связь событий, тогда указанное выражение приобретает смысл: «Событие А причинно влечет событие В». До тех пор пока не задана И., последовательность графических знаков представляет собой не более чем ряд пятен на бумаге. Напр., егип. иероглифы до их расшифровки, т.е. до открытия их И., могли рассматриваться просто как орнаментальные украшения.
Термины и предложения научных теорий интерпретируются с помощью идеализированных объектов, представляющих собой абстрактные образы реальных предметов или наделенных свойствами, отсутствующими в реальности. Широко известны идеализированные объекты Евклидовой геометрии — точки, линии, плоскости; классическая механика говорит о материальных точках, силах, скоростях; в оптике используются понятия совершенного зеркала, абсолютно черного тела и т.п. Системы идеализированных объектов, служащие для И. терминов и законов научных теорий, складывались, как правило, постепенно в ходе исторического развития научного познания, поэтому не следует думать, что термины научных теорий изначально обладают значением. Однако надо иметь в виду, что даже если научный термин заимствован из повседневного языка, как, напр., «сила» или «звезда», то в науке он чаще всего приобретает значение, весьма далекое от того, которое он имел в повседневном языке, и что это значение приписывается ему точно так же, как и символам формальной системы.
Сложнее обстоит дело с И. исторических текстов и художественных произведений. Предполагается, что текст или живописное полотно уже изначально обладают некоторым смыслом — тем, который стремился вложить в них автор. И задача И. заключается в том, чтобы выявить, раскрыть этот смысл. Тем не менее и здесь интерпретатор неизбежно вносит свой собственный личностный смысл в интерпретируемый материал. Именно этим объясняется множественность И. исторических документов и художественных произведений, а также споры по поводу этих И. (см.: Понимание).
Павиленис Р.И. Проблема смысла. М., 1983; Никифоров А.Л. Философия науки: история и методология. М., 1998.
ИНТЕРСУБЪЕКТИВНОСТЬ — независимость употребления и понимания языковых выражений от лиц и обстоятельств. Принято говорить об И. языка, И. понятий, И. знания, И. подтверждения и т.п. Особое значение интерсубъективному характеру науки придавал неопозитивизм, выводивший из идеи И. требование исключать из науки любые оценки (и нормы), всегда являющиеся субъективными. С разложением неопозитивизма понятие И. отошло на второй план, а требование избегать оценок в научном знании, и в частности в социальных и гуманитарных науках, стало подвергаться критике. Человеческая деятельность невозможна без оценок; науки, изучающие человека и общество и имеющие своей конечной целью рационализацию человеческой деятельности, должны формулировать или предполагать те или иные оценки. Проблема не в устранении оценок, что в этих науках в принципе нереально, а в обосновании объективности или хотя бы И. выдвигаемых оценок.
Имеются четыре основных случая употребления языка: описание, выражение чувств (экспрессив), оценка и внушение чувств (оректив). Между ними находится целый ряд промежуточных случаев употребления языка: нормативное, магическое, постулативное, декларативное и др. (см.: Языка функции). Описания и экспрессивы относятся к пассивным, ориентированным на приспособление к реальности случаям употребления языка и могут характеризоваться в терминах истины и лжи. Оценки и орективы относятся к активным, направленным на преобразование действительности случаям употребления языка и не имеют истинностного значения. Если объективность отождествляется, как это нередко делается, с истинностью, а И. рассматривается как ступень, ведущая от субъективного к объективному, то оказывается, что интерсубъективными способны быть только описания и экспрессивы, но не оценки и орективы. На самом деле граница между интерсубъективным и субъективным не совпадает с границей между пассивными и активными употреблениями языка. Не только описания, но и оценки способны быть интерсубъективными, хотя и в более слабом смысле, чем описания.
Всякое описательное утверждение включает четыре части: субъект (лицо или сообщество, дающее описание), предмет (описываемая ситуация), основание (т.зр., в соответствии с которой производится описание) и характер (указание на истинность или ложность описания). Оценочное утверждение содержит четыре аналогичные части: субъект, предмет оценки, основание оценки и характер оценки (указание на абсолютную или сравнительную ценность предмета оценки). В случае описательных утверждений предполагается, что основания всех таких утверждений тождественны: если оцениваться объекты могут с разных позиций, то описываются они всегда с одной и той же т.зр. Предполагается также, что какому бы субъекту ни принадлежало описание, оно остается одним и тем же. Отождествление оснований и субъектов описаний составляет основное содержание идеи И. знания. Постулат тождества оснований и субъектов, лежащий в основе описательного употребления языка, предписывает исключать упоминание этих двух частей из состава описаний. Вместо того чтобы говорить, напр., «Для каждого человека с любой точки зрения истинно, что Солнце — звезда», мы говорим просто: «Солнце — звезда». Оценки могут принадлежать разным субъектам, один из которых может оценивать какую-то ситуацию как «хорошую», а другой — как «безразличную» или «плохую». Оценки «хорошо, что А» и «Плохо, что А», принадлежащие двум разным субъектам, не противоречат друг другу. Описания же «Истинно, что А» и «Ложно, что А» противоречат друг другу, даже если они принадлежат разным субъектам. Далее, оценки одного и того же предмета, даваемые одним и тем же субъектом, могут иметь разные основания. Выражения «Хорошо, что А, с точки зрения С» и «Плохо, что А, с точки зрения Д» не противоречат друг другу, даже если они принадлежат одному и тому же субъекту. Субъекты и основания разных оценок не могут быть отождествлены. Это означает, что оценки являются интерсубъективными в ином, более слабом смысле, чем описания. Именно это имеет в виду М. Хайдеггер, когда говорит в «Письме о гуманизме», что «оценка всегда субъективирует».
Карнап Р. Философские основания физики. Введение в философию науки. М., 1971; Агацци Э. Моральное измерение науки и техники. М., 1998; Ивин А.А. Теория аргументации. М., 2000.
ИНТРОЕКЦИЯ (от лат. intro — внутрь, jacio — бросаю, кладу) — эпистемологическая концепция, согласно которой индивидуальное сознание ограничено кругом собственных идей и способно постигать внешний мир и др. сознания лишь благодаря проецированию вовне своего внутреннего содержания. Этой концепции придерживались Р. Декарт, Дж. Локк, Дж. Беркли и др. Ее критиковал Р. Авенариус, противопоставлявший ей свою теорию чистого опыта, связывающего воедино духовное и материальное, познающего субъекта и познаваемый объект. В психологии И. — включение индивидом в свой внутренний мир воспринимаемых им взглядов, мотивов и установок др. людей. Так понимаемая И. является основой идентификации — эмоционального и Иного самоотождествления индивида с др. человеком, группой, образцом.
ИНТУИЦИОНИЗМ (от позднелат. intuitio, от лат. intueor — пристально смотрю) — направление в обосновании математики и логики, согласно которому конечным критерием приемлемости методов и результатов этих наук является наглядно-содержательная интуиция. Вся математика должна опираться, согласно И., на интуитивное представление ряда натуральных чисел и на принцип математической индукции, истолковываемый как требование действовать последовательно, шаг за шагом; допускаются лишь конструктивные доказательства существования рассматриваемого объекта, указывающие способ его построения.
Создателем И. является нидер. математик Л.Э.Я. Брауэр. В нач. 20 в. он выдвинул программу радикальной перестройки математики, противопоставив ее концепции сведения математики к логике (логицизм) и истолкованию математики исключительно как языка математических символов (формализм).
Представители И. полагают, что чистая математика является мыслительной активностью, не зависящей от языка, ее объект — нелингвистические математические конструкции. Язык служит лишь для сообщения математических идей, математика не сводится к языку и тем более не может быть истолкована как особый язык. Предметом исследования (математической) логики является математический язык, более или менее адекватно передающий математические построения. Логика вторична по отношению к математике, последняя не может быть обоснована с помощью логических средств.
Основной тезис интуиционистов гласит, что существование в математике — это то же самое, что конструктивность, или «построяемость». Из существования математического объекта вытекает его непротиворечивость, но не наоборот: не каждый непротиворечивый объект существует. Построение является единственным средством обоснования в математике.
Интуиционисты подвергли резкой критике закон исключенного третьего, закон (снятия) двойного отрицания и ряд др. законов классической логики. Согласно Брауэру, логические законы не являются абсолютными истинами, не зависящими от того, к чему они прилагаются. Закон исключенного третьего, верный в случае конечной математики, неприменим в рассуждениях о бесконечных множествах. Объекты бесконечного множества невозможно перебрать. Если в процессе перебора не удалось найти элемент с требуемым свойством, ни утверждение о существовании такого объекта, ни отрицание этого утверждения не являются истинными. Критика И. классической логики привела к созданию нового направления в логике — интуиционистской логики.
Одновременно с Брауэром сомнения в универсальной приложимости закона исключенного третьего высказал рус. философ и логик Н.Л. Васильев. Он ставил своей задачей построение такой системы логики, в которой была бы ограничена не только сфера действия этого закона, но и закона противоречия. Казавшиеся парадоксальными идеи Васильева не были в свое время оценены по достоинству.
Френкель А.А., Бар-Хиллел И. Основания теории множеств. М., 1966; Рейтинг А. Интуиционизм. М., 1973.
ИНТУИЦИОНИСТСКАЯ ЛОГИКА — одна из наиболее важных ветвей неклассической логики, имеющая своей филос. предпосылкой программу интуиционизма. Выдвигая на первый план математическую интуицию, интуиционисты не придавали большого значения систематизации логических правил. Только в 1930 гол. математик и логик А. Рейтинг — ученик создателя интуиционизма Л.Э.Я. Брауэра — дал аксиоматическую формулировку И.л., подчеркнув, что «интуиционизм развивается независимо от формализации, которая может идти только по следам математической конструкции». В И.л. не действует закон исключенного третьего, а также ряд др. законов классической логики, позволяющих доказывать существование объектов, которые невозможно реализовать или вычислить. В числе таких законов — закон (снятия) двойного отрицания и закон приведения к абсурду.
Отбрасывание закона исключенного третьего не означает принятия отрицания этого закона; напротив, И.л. утверждает, что отрицание отрицания этого закона (его двойное отрицание) является верным. Отбрасывание не должно пониматься так же, как введение какого-то третьего истинностного значения, промежуточного между истиной и ложью.
В классической логике центральную роль играет понятие истины. На его основе определяются логические связки, позволяющие строить сложные высказывания. В И.л. смысл связок задается путем указания тех необходимых и достаточных условий, при которых может утверждаться сложное высказывание.
Если р и q — некоторые высказывания, то их конъюнкцию (р и q) можно утверждать, только если можно утверждать как p, так и q. Дизъюнкцию (р или q) можно утверждать тогда и только тогда, когда можно утверждать хотя бы одно из высказываний р и q. Математическое высказывание р можно утверждать только после проведения некоторого математического построения с определенными свойствами; соответственно отрицание р можно утверждать, если и только если имеется построение, приводящее к противоречию предположение о том, что построение р выполнено. Понятие противоречия здесь принимается в качестве неопределяемого, практически противоречие всегда можно привести к форме 1 = 2. Импликацию (если р, то q) можно утверждать, только если имеется такое построение, которое, будучи объединено с построением р, автоматически дает построение q.
Интуиционистское понимание логических связок таково, что из доказательства истинности высказывания всегда можно извлечь способ построения объектов, существование которых утверждается.
И.л. является единственной из неклассических логик, в рамках которой производилась достаточно последовательная и глубокая разработка многих разделов математики. Эта логика позволяет тонко и точно исследовать трудный и важный вопрос о характере существования объектов, исследуемых в математике.
Идеи, касающиеся ограниченной приложимости законов исключенного третьего, снятия двойного отрицания, редукции к абсурду и связанных с ними способов математического доказательства, разрабатывались рус. математиками А.Н. Колмогоровым, В.И. Гливенко, А.А. Марковым, Н.А. Шаниным и др. В результате критического переосмысления основных принципов И.л. возникла конструктивная логика, также считающая неправильным перенос ряда логических принципов, применимых в рассуждениях о конечных множествах, на область бесконечных множеств.
Рейтинг А. Интуиционизм. М., 1973; Новиков П.С. Конструктивная математическая логика с точки зрения классической. М., 1977; Драгалин А.Г. Математический интуиционизм. Введение в теорию доказательств. М., 1979.
ИНТУИЦИЯ (от позднелат. intuitio, от лат. intueor — пристальное, внимательное всматривание, созерцание) — способность к прямому усмотрению истины, постижению ее без всякого рассуждения и доказательства. Для И. обычно считаются типичными неожиданность, невероятность, непосредственная очевидность и неосознанность пути, ведущего к ее результату. С «непосредственным схватыванием», внезапным озарением и прозрением много неясного и спорного. Иногда даже говорится, что И. — это куча хлама, в которую сваливаются все интеллектуальные механизмы, о которых неизвестно, как их проанализировать (М. Бунге). И., несомненно, существует и играет заметную роль в познании. Далеко не всегда процесс научного и тем более художественного творчества и постижения мира осуществляется в развернутом, расчлененном на этапы виде. Нередко человек охватывает мыслью сложную ситуацию, не отдавая отчета во всех ее деталях, да и просто не обращая внимания на них. Особенно наглядно это проявляется в военных сражениях, при постановке диагноза, при установлении виновности и невиновности и т.п.
Из многообразных трактовок И. можно эскизно наметить следующие:
• И. Платона как созерцание стоящих за вещами идей, приходящее внезапно, но предполагающее длительную подготовку ума;
• интеллектуальная И. Р. Декарта как понятие ясного и внимательного ума, настолько простое и отчетливое, что не оставляет никакого сомнения в том, что мы мыслим;
• И. Б. Спинозы, являющаяся «третьим родом» познания (наряду с чувствами и разумом) и схватывающая сущность вещей;
• чувственная И. И. Канта и его более фундаментальная чистая И. пространства и времени, лежащая в основе математики;
• художественная И. А. Шопенгауэра, улавливающая сущность мира как мировую волю;
• И. философии жизни (Ф. Ницше), несовместимая с разумом, логикой и жизненной практикой, но постигающая мир как форму проявления жизни;
• И. А. Бергсона как непосредственное слияние субъекта с объектом и преодоление противоположности между ними;
• моральная И. Дж. Мура как непосредственное видение добра, не являющегося «естественным» свойством вещей и не допускающего рассудочного определения;
• чистая И. времени Л.Э.Я. Брауэра, лежащая в основе деятельности мысленного конструирования математических объектов;
• И. З. Фрейда как скрытый, бессознательный первоисточник творчества;
• И. М. Полани как спонтанный процесс интеграции, непосредственного внезапного усмотрения целостности и взаимосвязи в ранее разрозненном множестве объектов.
Этот перечень может быть продолжен: едва ли не у каждого крупного философа и психолога имеется свое собственное понимание И. В большинстве случаев эти понимания не исключают друг друга.
И. как «прямое видение истины» не является чем-то сверхразумным. Она не идет в обход чувств и мышления и не составляет особого рода познания. Ее своеобразие состоит в том, что отдельные звенья процесса мышления проносятся более или менее бессознательно и запечатлевается только итог мысли — внезапно открывшаяся истина.
Существует давняя традиция противопоставлять И. логике. Нередко И. ставится выше логики даже в математике, где роль строгих доказательств особенно велика. Чтобы усовершенствовать метод в математике, полагал Шопенгауэр, необходимо прежде всего отказаться от предрассудка — веры в то, будто доказанная истина выше интуитивного знания. Б. Паскаль проводил различие между «духом геометрии» и «духом проницательности». Первый выражает силу и прямоту ума, проявляющихся в железной логике рассуждений, второй — широту ума, способность видеть глубже и прозревать истину как бы в озарении. Для Паскаля даже в науке «дух проницательности» независим от логики и стоит неизмеримо выше ее. Еще раньше некоторые математики утверждали, что интуитивное убеждение превосходит логику, подобно тому как ослепительный блеск Солнца затмевает бледное сияние Луны.
Неумеренное возвеличение И. в ущерб строгому доказательству неоправданно. Логика и И. не исключают и не подменяют друг друга. В реальном процессе познания они, как правило, тесно переплетаются, поддерживая и дополняя друг друга. Доказательство санкционирует и узаконивает достижения И., оно сводит к минимуму риск противоречия и субъективности, которыми всегда чревато интуитивное озарение. Логика, по выражению математика Г. Вейля, — это своего рода гигиена, позволяющая сохранить идеи здоровыми и сильными. И. отбрасывает всякую осторожность, логика учит сдержанности.
Уточняя и закрепляя результаты И., логика сама обращается к ней в поисках поддержки и помощи. Логические принципы не являются чем-то заданным раз и навсегда. Они формируются в многовековой практике познания и преобразования мира и представляют собой очищение и систематизацию стихийно складывающихся «мыслительных привычек». Вырастая из аморфной и изменчивой пралогической И., из непосредственного, хотя и неясного «видения логического», эти принципы всегда остаются связанными с изначальным интуитивным «чувством логического». Не случайно строгое доказательство ничего не значит даже для математика, если результат остается непонятным ему интуитивно.
Логика и И. не должны противопоставляться друг другу, каждая из них необходима на своем месте. Внезапное интуитивное озарение способно открыть истины, вряд ли доступные последовательному и строгому логическому рассуждению. Однако ссылка на И. не может служить твердым и тем более последним основанием для принятия каких-то утверждений. И. приводит к интересным новым идеям, но она нередко порождает также ошибки, вводит в заблуждение. Интуитивные догадки субъективны и неустойчивы, они нуждаются в логическом обосновании. Чтобы убедить в интуитивно схваченной истине как других, так и самого себя, требуется развернутое рассуждение, доказательство (см.: Аргументация контекстуальная).
А.А. Ивин
ИНФОРМАЦИЯ КОГНИТИВНАЯ (от лат. cognitio — познавание, узнавание, познание) — информация, которая распознается, извлекается, интерпретируется и перерабатывается когнитивной системой живых существ. Эффективность поведения живых существ зависит от их способности различать (распознавать) объекты окружающей среды и происходящие в ней события. Для того чтобы выжить, они должны использовать извлекаемую из внешнего мира И.к. и соответствующим образом ее перерабатывать. Они получают ее при помощи органов чувств, которые могут реагировать на температуру, свет, давление, электрический ток, силу тяжести и различные химические вещества.
Живые существа способны распознавать множество входных сенсорных сигналов, причем только некоторые из изменений в чувствительных клетках подвергаются специальной обработке в их когнитивной системе (мозге), становятся воспринимаемыми, интерпретируются как информация о внешнем мире и, если речь идет о человеке, осознаются. При этом передаваемая информация многократно перекодируется: напр., фиксированный в пространстве и времени оптический сигнал (световая вспышка) кодируется в разницу потенциалов, а затем перекодируется в ионный сдвиг, химические реакции, поляризацию мембран, электрический нервный импульс и т.д. В ходе этих многократных процессов перекодирования сенсорная информация сильно изменяется — искажается, отбирается, усиливается и даже уничтожается.
Применительно к человеку это означает, что далеко не все сенсорные сигналы осознаются, большая часть их отфильтровывается, некоторые изменяются, усиливаются, «дополняются» и т.д. На основе этих данных наша когнитивная система осуществляет своего рода гипотетическую реконструкцию внешнего мира, прибегая к помощи внутренних структур, использующих для этой цели два типа информационных процессов — «восходящую» и «нисходящую» переработку И.к. «Восходящая» переработка запускается сенсорными сигналами и управляется неосознаваемыми, автоматическими механизмами, ведущими от сенсорной фильтрации к восприятию, которые направляются генетически и лишь в незначительной степени подвержены обучению или активному сознательному контролю. «Нисходящая», концептуально направляемая переработка, имея дело с И.к., уже поступившей в поле восприятия, в гораздо большей степени использует средства сознательного контроля, она более управляема и подчинена нашим целям и желаниям. Для полного анализа и понимания необходимо сочетание множества информационных процессов, как автоматических, так и неавтоматических. Многообразные процессы переработки И.к., в т.ч. имеющие отношение к нашему восприятию, эмоциям, мышлению, памяти и т.д., могут быть лишь частично осознанными. Осознание, сознательный контроль реально проявляется где-то только в первичной (кратковременной) памяти, позволяя в зависимости от желания учитывать или игнорировать поступающую И.к.
В когнитивной науке широко используется модель переработки И.к., которая предполагает, что процесс познания можно разложить на ряд этапов, каждый из которых представляет собой некую гипотетическую единицу, включающую набор операций, выполняемых над входной информацией. Эта модель также допускает, что реакция на события является результатом серии таких этапов и операций (напр., кодирование информации, восприятие, извлечение информации из памяти, формирование понятий, суждение и построение высказывания и т.п.).
ИНЬ—ЯН — основополагающая парная категория кит. философии, выражающая идею дуальности мира. Этимологически восходит к идеограммам, обозначающим теневой (инь) и солнечный (ян) склоны холма. Обозначает универсальный ряд противоположных сторон мира вещей: темное и светлое, женское и мужское, пассивное и активное, мягкое и твердое, земное и небесное, и т.д. И.—я. — главное понятие древней кит. натурфилософии (Инь—ян цзя), вошедшее в категориальный аппарат ведущих филос. школ Китая. Впервые упоминается в письменном памятнике «Го юй» (5—3 вв. до н.э.) как две формы проявления пнев-мы (ци): их правильное взаимодействие есть основа порядка и покоя в Поднебесной. В трактате «Дао дэ цзин» И.—я. выступает источником появления качественно отличных вещей. В «И цзин» («Книга перемен») подчиняется действию дао, взаимопревращаясь и образуя порождаемые Великим Пределом (Тай Цзи) «два образца», запечатленные в графике гексаграмм. Взаимодействие этих сил (инь и ян) обусловливает все многообразие перемен в мире. Категория «И.—я.» использована мыслителем-конфуцианцем Сюнь-цзы (3 в. до н.э.) для обоснования «естественных» причин качественных изменений в мире вещей. Дун Чжуншу (2 в. до н.э.) соединил учение об инь и ян с концепцией «пяти стихий» (у син), создав цельную систему этико-политического учения, носящего характер универсальной космологии. В неоконфуцианстве, в частности, во взглядах Чжоу Дуньи (11 в.) категория «И.—я.» увязывается с состоянием Великого Предела, ее порождающего, и в целом приобретает субстанциальный характер.
Быков Ф.С. Зарождение общественно-политической и философской мысли в Китае. М., 1966; История китайской философии / Пер. с кит. М., 1989; Китайская философия: Энциклопедический словарь. М., 1994; Кобзев А.И. Учение о символах и числах в китайской классической философии. М., 1994.
ИНЬ—ЯН ЦЗЯ (кит., букв. — школа инь—ян) — школа натурфилософов, одна из шести основных филос. школ Др. Китая. Разрабатывала вопросы космо- и онтогенеза, сущности и происхождения мира вещей и их связей с общественными процессами и природой человека. Возникновение школы инь—ян, очевидно, относится к нач. I тыс. до н.э. и связано с представлениями древних китайцев о дуальных силах инь и ян (см.: Инь—ян) и циклическом взаимодействии «пяти стихий» (у син). Однако к.-л. самостоятельных сочинений, раскрывающих учение этой школы, не сохранилось. Фрагменты этого учения можно встретить в древних памятниках «И цзин» («Книга перемен»), «Го юй» («Речи царств»), «Люй-ши Чунь Цю» («Весны и Осени господина Люя»). Традиция приписывает создание целостного учения об инь и ян философу Цзоу Яню (305—240 до н.э.), однако сочинений последнего, в которых излагалось бы это учение, не сохранилось.
Судя по фрагментарным упоминаниям о его учении в др. книгах, Цзоу Янь соединил концепцию инь—ян с учением о «пяти стихиях», наделив последние моральными качествами («пятью добродетелями» — удэ), которые возникают в ходе космогенеза. Цикличность «пяти добродетелей», согласно Цзоу Яню, проявляет себя и в историческом процессе, определяя этапы расцвета и упадка правящих династий. Эту концепцию впоследствии воспринял и развил в цельную онтоло-го-космологическую систему виднейший представитель ханьского конфуцианства Дун Чжуншу (2 в. до н.э.). Идеи школы инь—ян широко использовались и в неоконфуцианстве, и в религиозном даосизме.
Быков Ф.С. Зарождение общественно-политической и философской мысли в Китае. М., 1966; Рубин В.А. Концепции у-син и инь-ян // Рубин В.А. Личность и власть в Древнем Китае. М., 1993; Chan Wing-tsit (tr.). A Source Book in Chinese Philosophy. Princeton (N.J.); London, 1963.
ИОАНН СКОТ ЭРИУГЕНА (Johannes Scotus Eriugena), Э р и г е н a (Erigena) или Иеругена (Ierugena) (ок. 810 — ок. 877) — средневековый философ. По происхождению ирландец; переехал во Францию и в нач. 840-х гг. появился при дворе Карла Лысого, где был высоко ценим за свою необычайную ученость. Покровительство монарха позволяло И.С.Э. вести отрешенную жизнь ученого и сохранять независимость по отношению к требованиям церковных кругов.
В умственной атмосфере Запада той эпохи И.С.Э. представляет собой одинокое явление. К варварскому богословствованию зап. клириков он не мог относиться всерьез, к Августину высказывал почтение, но отчужденность; его подлинная духовная родина — мир греч. мысли, его филос. вера — платонизм и неоплатонизм, получивший христианское оформление в творчестве греч. авторов Оригена, Григория Нисского, Псевдо-Дионисия Ареопагита и Максима Исповедника (труды Псевдо-Дионисия и Максима И.С.Э. впервые перевел на лат. язык и занимался их истолкованием). И.С.Э. решительно настаивает на примате разума перед авторитетом религиозного предания. Дистанции между идеалистическим умозрением и христианским откровением, между философией и верой для него не существует. Его главное соч. «О разделении природы» уводит тенденции пантеизма так далеко, что объединяет Бога и мир в едином понятии «сущего», или «природы», проходящей четыре стадии диалектического самодвижения: 1) «природа творящая и не сотворенная», т.е. Бог как предвечная первопричина всех вещей; 2) «природа сотворенная и творящая», т.е. платоновский мир идей, локализованный в интеллекте Бога; 3) «природа сотворенная и не творящая», т.е. мир единичных вещей; 4) «природа не сотворенная и не творящая», т.е. снова Бог, но уже как конечная цель всех вещей, вбирающая их обратно в себя на исходе мирового процесса. В полном согласии с Псевдо-Дионисием Ареопагитом и в резком отличии от Августина И.С.Э. понимает Бога не как личность, описываемую по аналогии с человеческой личностью, но как присутствующее во всем и одновременно запредельное бытие, не поддающееся предметному постижению даже для самого себя: «Бог не знает о себе, что он есть, ибо он не есть никакое «что». Доктрина И.С.Э. представляет собой последовательный идеалистический монизм: все выходит из Бога и возвращается в Бога; И.С.Э. отрицает сущностную реальность зла — оно существует только как «ничто», как свое самоотрицание. Мистическое учение И.С.Э. о человеке, ориентированное на перспективу его просветления и обожествления, продолжает традиции Максима Исповедника и предвосхищает нем. мистика Майстера Экхарта. Принимая учение Платона о примате общего над единичным, И.С.Э. явился одним из основателей и радикальнейших представителей средневекового реализма. В целом грандиозные умственные построения И.С.Э. были чужды его эпохе, и его творчество не нашло настоящих продолжателей; лишь в 13 в. его пантеистические идеи подхватываются еретическими мыслителями и одновременно подвергаются церковному осуждению (напр., на поместном Парижском соборе в 1210). В общей исторической перспективе система И.С.Э. лежит на линии, идущей от Платона и Плотина через Прокла, Псевдо-Дионисия Ареопагита, Максима Исповедника и Николая Кузанского к нем. идеализму кон. 18 — нач. 19 в.
Opera quae supersunt omnia. Paris, 1865; в рус. пер. — в кн.: Антология мировой философии. М., 1969. Т. 1.4. 2.
Бриллиантов А. Влияние восточного богословия на западное в произведениях Иоанна Скота Эриугена. СПб., 1898; История философии. М., 1940. Т. 1; Domes H. Zur Geschichte der Mystik Erigena und des Neoplatonismus. Tubingen, 1925.
ИОАХИМ ФЛОРСКИЙ (Калабрийский), Джоак-кино да Фьоре (Joachimus Florensis, Gioacchino da Fiore) (ок. 1132—1202) — ит. мыслитель. Аскет, монах Цистерцианского ордена, ок. 1177 избран аббатом, ок. 1191 основал монастырь Сан-Джованни ин Фьоре как центр нового, Флорского ордена, откуда и получил свое прозвище.
Создатель мистико-диалектической концепции исторического процесса, выразившей глубокий кризис средневекового миропонимания. Эта концепция, разработанная в формах символического толкования Библии (в соч. «Согласование Нового и Ветхого Заветов» 1519 и «Пособие к Апокалипсису», 1527), исходит из деления всемирной истории натри «мировых состояния», или эры, соответствующие трем лицам христианской Троицы — Отцу, Сыну и Святому Духу. В продолжение ветхозаветной эры Отца Бог раскрывается человеку как властный господин, а человек подчиняется ему как трепещущий раб; новозаветная эра Сына превращает эти отношения в отношения отца и дитяти; наконец, грядущая эра Святого Духа сообщит им полную интимность. Каждая эра исчерпывает свое содержание в одной и той же повторяющейся последовательности этапов, что позволяет умозаключать от прошедшего к будущему. Выявление эры Святого Духа должно начаться около 1260: после периода борьбы и искушений восторжествует любовь к бедности и начало духовной свободы, властная и притязательная церковь Петрова уступит свое место церкви Иоанновой, отказавшейся от ненужного бремени мирской власти и управляемой кроткими аскетами-бессребрениками; дух свободы, любви и мира победит насилие и устранит самую его возможность. Преображение человечества должно иметь место еще в рамках посюсторонней истории; этот момент делает учение И.Ф. связующим звеном между древним хилиазмом и плебейскими ересями позднего Средневековья.
Судьбы наследия И.Ф. в течение 13 — нач. 14 в. были тесно связаны с францисканством, также учившим о «святой нищете»; создается обширная псевдо-иоахимовская литература. Дольчино делает из учения И.Ф. программу мятежа. Позднее идеи И.Ф. повлияли на идеологию Кола ди Риенцо, а через него — на весь дух новоевропейского политического мессианизма; в эпоху Реформации они оказали воздействие на Т. Мюнцера. Отголоски умозрения И.Ф. можно усматривать в филос. конструировании смысла истории у Г.В.Ф. Гегеля, Ф.В.Й. Шеллинга и особенно у рус. религиозного философа B.C. Соловьева.
Liber figurarum. Torino, 1953. Vol. 1—2.
Стам С.М. Учение Иоахима Калабрийского // Вопросы истории религии и атеизма. М., 1959. Т. 7; Grundmann H. Studien Uber Joachim von Floris. Leipzig, 1927; HuckJ. Ch. Joachim von Floris und die joachimitische Literatur. Freiburg, 1938; Grundmann H. Neue Forschungen uber Joachim von Floris. Marburg, 1950; Russo F. Bibliografia gioachimita. Firenze, 1954.
ИРРАЦИОНАЛИЗМ (от лат. irrationalis — неразумный) — филос. концепция, отрицающая возможность разумного познания действительности или существенным образом ограничивающая такую возможность. Отрицая или принижая рациональное познание, И. выдвигает на первый план внерациональные аспекты духовной жизни человека: инстинкт, интуицию, чувство, волю, мистическое «озарение», воображение, любовь, бессознательное и т.п. Обычно И. утверждает алогичный и иррациональный характер самой действительности, исключающий ее познание с помощью разума или делающий такое познание второстепенным.
ИРРАЦИОНАЛЬНЫЙ (от лат. irrationalis — неразумный) — невыразимый в понятиях и суждениях, находящийся за пределами разума, недоступный ему.
Противоположностью И. как несоизмеримого с рациональным мышлением и недоступного ему является рациональный, постижимый разумом.
ИСКУССТВЕННЫЙ ИНТЕЛЛЕКТ — область компьютерной науки (информатики), специализирующаяся на моделировании интеллектуальных и сенсорных способностей человека с помощью вычислительных устройств. Технологические основы для постановки проблемы И.и. возникли в результате создания в 1940-х гг. первых компьютеров. Однако только в нач. 1950-х гг. связь между человеческим интеллектом и вычислительными устройствами стала предметом дискуссий, итогом которых стал сформулированный англ. математиком и логиком А. Тьюрингом тест «неразличимости». Согласно этому тесту, вычислительное устройство может имитировать мышление («мыслить»), если оно «понимает» запрос и генерирует такую ответную реакцию, которая не вызывает у человека сомнений в том, что он обменивается информацией с человеком, а не с машиной. Первоначально имитация высших когнитивных функций человека ограничивалась простыми играми, а для создания соответствующих программ использовался алгоритмический метод. Радикальным выходом из возникавших в связи с этим затруднений оказалась разработка эвристического метода, предполагающего использование проверенных правил, приемов и стратегий решения интеллектуальных задач. Эвристический метод в большей степени соответствовал реальным процедурам человеческого интеллекта, позволяя избежать ненужных вычислений в тех случаях, когда алгоритм неизвестен. Впервые этот метод был использован при создании в 1956 амер. учеными А. Ньюэллом и Г. Саймоном программы «Логичный теоретик», которая достаточно успешно справлялась с задачей доказательства теорем математической логики. Позднее этим же исследователям удалось развить основные идеи, положенные в основу «Логичного теоретика», и разработать (1964) новую эвристическую программу — GPS («Универсальный решатель проблем»), которая моделировала общие стратегии, используемые при решении конкретных интеллектуальных задач в шахматах, логике, доказательстве теорем, криптографии и т.д.
Возникновение области И.и. обычно связывают с организованной Д. Маккарти (автором термина «И.и.») Дортмутской конференцией (1956), где группа из десяти ученых разработала исследовательский проект создания компьютерных программ, способных к разумному поведению. Именно эта конференция повлияла на становление новой дисциплины — когнитивной психологии — и определила курс будущих исследований И.и.
В 1960—1970-х гг. наряду с созданием самообучающихся систем, систем, понимающих простые предложения естественного языка, а также систем, позволяющих решать проблемы, доказывать теоремы и т.п., важнейшим направлением исследований в области И.и. становится разработка компьютерных экспертных систем, т.е. систем, обладающих информацией (базой знаний) эксперта в определенной области и способных имитировать его мыслительные операции — анализировать, консультировать и предлагать решения поставленных задач. В дальнейшем экспертные системы нашли самое широкое применение в промышленности, финансах, науке, культуре, медицине и военном деле. В этот период получают развитие системы естественного языка, которые «научили» компьютеры принимать, интерпретировать и выполнять команды на естественном языке пользователя, создавая более естественный интерфейс общения человека и компьютера. Эти системы стали применяться для машинного перевода, написания резюме, поиска библиографических текстов, анализа структуры предложения и стиля, моделирования человеческого разговора и т.д.
В 1970—1980-х гг. благодаря разработке новых методов — теории фреймов (М. Минский), теории систем технического видения (Д. Марр), языка программирования PROLOG и т.п. — открылись новые перспективы в исследовании проблемы распознавания образов на основе выделения информации, касающейся формы, цвета, граней, текстуры и т.д., и соотнесения ее с паттернами (шаблонами). Развитие компьютерного моделирования человеческих сенсорных способностей заложило фундамент для конструирования систем речевого распознавания и технического видения, которые предоставили пользователю возможность говорить с компьютером, а компьютерам — «видеть» и «понимать» окружающую их среду. В настоящее время исследования в области И.и. проводятся также и в таких направлениях, как робототехника, нейронные сети (симуляция процессов обработки информации в человеческом мозге), нечеткая логика, которые, как считают, будут иметь ключевое значение в 21 столетии.
Термин «И.и.» используют также для обозначения концепции в современной философии сознания, согласно которой когнитивные ментальные состояния человека могут дублироваться вычислительными устройствами. Обычно проводят различие между слабой и сильной версиями этой концепции. Слабая версия (она, как правило, не вызывает возражений) утверждает лишь, что соответствующим образом запрограммированные вычислительные устройства способны моделировать человеческое познание. Сторонники сильной версии (Д. Деннет, Д. Фодор и др.), несмотря на различия в позициях, идут гораздо дальше, допуская, что соответствующим образом запрограммированные вычислительные устройства могут находиться в когнитивных ментальных состояниях и в этом смысле обладают разумом и способностью к пониманию. Эта версия вызвала оживленную дискуссию в философии сознания и натолкнулась на серьезную критику. В связи с этим широкую известность получил предложенный в 1980 амер. философом Дж. Сёрлом мысленный эксперимент «китайская комната». Из этого эксперимента следовало, что относительно изолированного от внешнего мира человека, хорошо манипулирующего кит. иероглифами, значения которых он не знает, нельзя с определенностью утверждать, является ли он китайцем или нет. Хотя против критики сильной версии ее сторонники немедленно выдвинули ряд возражений, вопрос о том, до какого предела И.и. способен имитировать интеллект человека, остается открытым.
Shapiro S.C. Artificial intelligence. Encyclopedia of Computer Science. 3rd ed. Van Nostrand Reinhold, 1993; Long I. Introduction to Computers and Information Systems. 4th ed. Prentice-Hall, Inc., 1994.
И.П. Меркулов
ИСКУССТВО — форма творчества, способ духовной самореализации человека посредством чувственно-выразительных средств (звука, пластики тела, рисунка, слова, цвета, света, природного материала и т.д.). Особенность творческого процесса в И. — в нерасчлененности его субъективно-объективной обусловленности. Возникая как результат творчества конкретного субъекта, произведение И. в своем бытии обретает надличностный характер. Свойства содержания и формы произведения И., а также способ его восприятия не только свидетельствуют о психическом своеобразии творца, но и характеризуют коллективные формы переживания, направленность мышления, свойственные культуре породившей его эпохи.
Тайна рождения произведения И. во все времена была предметом активных дискуссий. Из «вещества жизни» — разрозненного, эклектичного, лоскутного — художник создает «вещество формы». Размышляя о тайне этого преобразования, философия и эстетика разрабатывали представления о специальных механизмах — энтелехии (Аристотель), художественном метаболизме и др. Не раз отмечалась одна из самых больших загадок И., состоящая в его умении представить ограниченность жизненных коллизий разных эпох через безграничное разнообразие художественных форм, умение добиваться беспрерывного художественного обновления «одной и той же жизни». В этом причина того, что исторически складывающаяся форма любого произведения И. не только отражает характер мастерства и художественных традиций эпохи, но и выступает источником нашего знания о человеке: понимания того, как изменялись способы его восприятия и чувственности, каким он видел или хотел видеть себя, как развивался его диалог с внутренним миром, менялся интерес к окружающему и т.д. Эволюция художественных форм, взятая в мировом масштабе, прочерчивает грандиозную траекторию движения человеческого духа.
Особенность истолкования художественных произведений состоит в том, что заложенный в них смысл оказывается непереводимым на язык понятий, невыразимым до конца никакими иными средствами. В этом находит свое подтверждение идея самоценности И. Парадокс состоит в том, что И. способно удовлетворять художественную потребность, лишь когда выступает не в качестве средства, а в качестве цели. Только обнаруживая свою изначально самобытную, уникальную природу, не замещаемую никакой иной — моральной, религиозной или научной, — И. оказывается оправданием самого себя и утверждает необходимость своего места в жизни человека.
Идея самоценности И. чрезвычайно трудно пробивала себе дорогу в истории. Эволюция представлений о природе художественного простиралась от утверждения ценности чувственно-пластического совершенства к приоритету знаково-символической стороны в Средневековье, от поисков утопической красоты идеального мира в эпоху Возрождения к культу импульсивности и чрезмерности барокко, от канонического равновесия классицизма к метафорической углубленности и психологической задушевности романтиков.
Пройдя сквозь сложные историко-культурные лабиринты, идея самоценности И. восторжествовала в творчестве романтиков, в немецкой классической эстетике. При этом оказалось, что, только обретая цель в самом себе, И. оказывается способным к глубокой культуросозидательной роли — восполнению нецелостности человеческого бытия. Т.о., можно зафиксировать парадокс, схваченный эстетиками нач. 19 в.: И. становится по-настоящему незаменимым, когда, казалось бы, максимально сосредоточивается на самом себе; др. словами, только через воплощение принципов самодостаточности художественного творчества И. способно реализовывать себя как уникальная деятельность, значимая и за своими пределами.
Каждая художественная эпоха не оставляла после себя незыблемой нормы, демонстрировала разные эстетические свойства и безграничные возможности И. Всякий раз оказывалась подвижной и трактовка самого феномена И. Абсолютизация любых нормативных и «ненормативных» теоретических манифестов И. разбивалась новыми волнами художественно-творческой стихии. Идеи о смерти И. либо декларации о бессмертии определенных стилистических форм опровергались продуктивностью новых художественных стадий. Все это убеждает в том, что любые филос. дефиниции И. продуктивны тогда, когда вырастают на основе тщательного анализа исторического материала, они не могут опираться на отвлеченные абстрактные конструкты.
В связи с этим особенно важен принцип историзма в изучении столь существенной категории эстетики, как художестве иное сознание. До недавнего времени история художественного сознания отождествлялась с историей эстетической мысли. История художественных представлений разных эпох сводилась к перечню того, что сказал об И. тот или иной философ. В исследовательских работах, стремившихся рассмотреть содержание художественного сознания более широко, основное внимание уделялось разработке теоретической конструкции этого понятия. Дальше дело не шло, в итоге понятие художественного сознания застывало в своем надвременном, безликом содержании.
Художественное сознание эпохи вбирает в себя все наличествующие в ней рефлексии по поводу И. В его состав входят бытующие представления о природе И. и его языка, художественные вкусы, художественные потребности и художественные идеалы эпохи, эстетические концепции И., художественные оценки и критерии, формируемые художественной критикой и т.п. Всю эту многоаспектность художественного сознания и его историческую подвижность можно раскрыть, только опираясь на анализ и обобщение реальных фактов И. Это обстоятельство чрезвычайно важно, ибо художественное сознание эпохи выражали не только философско-художественные теории; в формировании художественного сознания каждой исторической эпохи участвовала творческая практика всех видов И., культивируемые массовые формы художественного досуга и др. Изучение закономерностей эволюции художественного сознания должно аккумулировать все его реальное содержание и не сводить к узко понятой истории эстетической мысли как «истории головастиков» (Л. Февр).
Большое значение для понимания предназначения, возможностей и роли И. имеет давняя и малоразработанная проблема историзма художественных потребностей. Представления о предназначении И. все время менялись. Ответы, предлагаемые философией и эстетикой разных эпох на этот счет, со временем обнаруживали свою ограниченность. И. всегда обладало неиссякаемой способностью расширять круг своих возможностей. От первоначальной способности фокусировать в художественном произведении все самое совершенное, что художник находил в мире (античность, Возрождение), И. переходило к умению воплощать в художественном образе эзотерическое знание, невидимые смыслы и сущности (Средневековье, романтизм, символизм, экспрессионизм) и т.д.
Накопленный И. опыт взаимопроникновения чувственно-материальной формы и скрытого духовно-психологического содержания лег в основу концепции И. как идеального, выраженного в реальном. Г.В.Ф. Гегель видел истоки художественного творчества в потребности человека в духовном удвоении себя в формах внешнего мира, опосредованно. Этот взгляд в последующем многократно дополнялся и модифицировался. Действительно, любое содержание, выраженное опосредованно, кажется человеку более богатым, представляет для него особую ценность. Благодаря языку символов, намеков, мерцающих нюансов рождается художественная реальность, недосказанность и невыразимость которой проявляет себя как нерастраченная энергия. Возможность сделать внутреннее — явным, бесконечное — конечным способствовала формированию взгляда на И. как на дополнение, завершение и оформление неуловимой сущности бытия.
Потребность наслаждения собой в чувственном предмете не исчерпывает всех объяснений потребности в И. Важно прийти к пониманию, что образы И. — не только знак внутреннего, но вся полнота жизни, т.е. сама жизнь в ее ключевых символах, пороговых моментах, предельных мигах бытия. Художественное иносказание, оставляющее люфт для домысливания, интуиции, иррационального, так или иначе удовлетворяет глубинную тягу человека к закрепляющей структуре, выражает эту структуру в художественной картине мира. Утверждение И. вечности циклов языческого мира либо отрицание им вечности посюстороннего мира — любой из ответов служил в свое время установлению отношений человека и мира, способов общения людей. Сказанное — значит оформленное, понятое, опирающееся на тот или иной принцип. Творя собственный мир, И. упорядочивает восприятие окружающего мира, помогая человеку ориентироваться в нем. Каждая эпоха осуществляла «онтологическое вбрасывание» в И. собственной сущности; художественные произведения хранили, изучали и возвращали эту сущность современникам. Вырабатываемые И. культурные коды, до того как они превращались в мифологему, хотя бы на время создавали у человека сознание «хозяина», иллюзию владения окружающим миром.
Ситуация, развернувшаяся в Новейшее время получила осознание как «неклассический» период развития И. Поколеблены многовековые представления о предметности художественного образа, об истоках его содержательности. Стала доминирующей идея об отделимости художественных смыслов от предметности реального мира, о нетождественности художественных идей и вещественности, художественных смыслов и событийности знакомой реальности (X. Ортега-и-Гасет, Н. Саррот, Р. Гароди). В 20 в. И. встало перед необходимостью подтвердить свой высокий статус, доказывая, что ему под силу выразить и утвердить в сознании современников новые онтологические связи, даже если для этого придется прибегнуть к радикальной ломке имеющихся средств, изобретению нового художественного языка.
Современная философия и эстетика, отвечая на вопрос: каков баланс эволюционности и революционности в современных художественных процессах, исходят из убежденности в том, что в силу самой своей природы И. в этом отношении олицетворяет наличный человеческий опыт, в другом — преодолевает его. Внутренняя природа человека становится неизмеримо сильнее и богаче, когда он смело обращается к неизведанному, раздвигает горизонты, переживает новые конфликтные ситуации. И. Новейшего времени всячески культивирует эту великую страсть жизни к расширению своих границ, неистребимую тягу человека к восхождению в неизведанное, неограниченность устремлений человеческого духа, его подвижность, раскованность, незакоснелость. Именно благодаря этому свойству И. смогло стать панорамой, отразившей цепь последовательных «открытий человека» в ментальной истории последних двух тысячелетий.
Возможность пересматривать будущие духовные стереотипы, выбирать среди множества накопленных культурных представлений и приоритетов, сомневаться в абсолютности найденных ответов, т.е. находиться в непрерывном поиске — важнейшее завоевание И. прошедших столетий. Т.о., помогая процессу адаптации человека к окружающему миру, И. вместе с тем всегда стремится эту адаптацию разрушить, преодолевая автоматизмы восприятия, формируя тип человека, знающего осуществление, но не знающего осуществленного. И. 20 в. побуждает человека не замыкаться в границах найденных и освоенных мифологем, постоянно ощущать безбрежность окружающего мира, понимать важность столь же безграничного формирования себя.
Ни один из ответов на вечный и сложный вопрос: зачем человеку необходимо И., не может быть полным и окончательным.
Ястребова Н.А. Искусство и эстетический идеал. М., 1975; Вещь в искусстве. М., 1986; Роднянская И.Б. Художественность // Литературный энциклопедический словарь. М., 1987; Кривцун О.А. Эволюция художественных форм. Культурологический анализ. М., 1992; Батракова С.П. Художник XX века и язык живописи. М., 1996.
О.А. Кривцун
ИСТИНА — гносеологическая характеристика мышления в его отношении к своему предмету. Мысль называется истинной (или просто И.), если она соответствует своему предмету, т.е. представляет его таким, каков он есть на самом деле. Соответственно, ложной называют ту мысль, которая не соответствует своему предмету, т.е. представляет его не таким, каков он есть на самом деле, искажает его. Напр., мысль о том, что Иртыш есть приток Оби, соответствует своему предмету, ибо действительно Иртыш впадает в Обь; а мысль о том, что на березе растут бананы, искажает реальное положение дел, поэтому является ложной.
Истолкование И. как соответствия мысли действительности восходит к античности, поэтому его называют «классической концепцией истины» (или «теорией корреспонденции», от англ. correspondence — соответствие). Основную идею классической концепции выразил еще Платон: «...Тот, кто говорит о вещах в соответствии с тем, каковы они есть, говорит истину, тот же, кто говорит о них иначе, — лжет». Позднее такое же понимание И. выразил Аристотель. Важной особенностью классической концепции является то, что в ней И. объективна — в том смысле, что она не зависит от воли и желания людей, от ее признания или непризнания. Соответствие мысли объекту определяется объектом, его особенностями, а не нашими желаниями. Поэтому, скажем, мысль о том, что тела состоят из атомов, была истинна и во времена Демокрита, хотя получила признание лишь в 18 в. До настоящего времени классическое понимание И. является наиболее распространенным. Однако это понимание порождает ряд проблем, которые все еще не имеют общепризнанного решения.
Во-первых, чрезвычайно неясно, что означает «соответствие» мысли действительности, или реальному положению дел. Когда речь идет о чувственном образе, то это соответствие еще можно истолковать как «сходство» образа и вещи: можно допустить, что чувственный образ дерева как-то похож на само реальное дерево (да и то, это вызывает сомнения). Но о каком сходстве можно говорить, когда речь идет о мысли и предмете? В каком смысле утверждение «Треугольник имеет три угла» похож на треугольник? Ясно, что ни о каком «сходстве» здесь говорить нельзя. Но тогда что такое «соответствие» мысли предмету? Это до сих пор открытый вопрос.
Во-вторых, как узнать, что перед вами И., а не ложь, как отличить И. от заблуждения? Это вопрос о критериях И. Р.Декарт, напр., полагал, что критериями И. являются ясность и отчетливость мысли: если некоторая мысль мне совершенно ясна, то она и истинна. По-видимому, этот критерий мало что дает. Вот две противоположных мысли: «Слоны живут в Австралии» и «Слоны не живут в Австралии». Обе совершенно ясны, но какая из них истинна? Иногда в качестве критерия И. предполагается непротиворечивость: если некоторая мысль, теория непротиворечивы, то они истинны. Этот критерий позволяет отсечь заведомо ложные идеи и концепции: если мысль внутренне противоречива, то она безусловно ложна. Однако далеко не все непротиворечивые построения истинны, можно и волшебную сказку изложить без внутренних противоречий, тем не менее она не будет истинной. Марксистская философия в качестве критерия И. предложила рассматривать практическую деятельность: если, руководствуясь какой-то мыслью, мы добиваемся успеха в деятельности, то эта мысль истинна. По-видимому, во многих случаях этот критерий помогает нам отличить И. от заблуждения. Хотите узнать, щедр человек или скуповат, — сходите с ним в ресторан. Хотите узнать, не сгнила ли ваша картошка, — попробуйте ее съесть. На уровне повседневного опыта критерий практики часто помогает нам отличить И. от лжи. Однако уже здесь выясняется, что и ложные идеи способны приводить к успеху в практической деятельности. Напр., мы до сих пор ориентируемся на местности, исходя из того, что Солнце и весь небосвод вращаются вокруг Земли. Когда же речь заходит об установлении истинности научных теорий, сам критерий практики становится совершенно расплывчатым. Сейчас считается общепризнанным, что ни непротиворечивость, ни подтверждаемость опытом, ни успех в практической деятельности не позволяют нам провести четкую границу между И. и ложью.
Наконец, в-третьих — важный вопрос, связанный с классическим понятием И., встает по поводу оценки истории человеческого познания. Классическая концепция говорит лишь о двух понятиях — И. и лжи. Допустим, в настоящий момент мы умеем из совокупности современных идей и теорий выделить И. и отделить ее от лжи. Взглянув с т.зр. современных И. на предшествующие идеи и теории, мы обнаружим, что все они — или, по крайней мере, большая часть — ложны. Скажем, сейчас нам совершенно ясно, что естественно-научные взгляды Аристотеля ложны, что медицинские идеи Гиппократа и Галена ложны, что теория эволюции Кювье и Ламарка ложна, что даже великий Ньютон ошибался в своих представлениях о природе света, пространства и времени. Но как же сплошная цепь заблуждений могла привести к современной И.? И как эти люди могли жить и действовать, руководствуясь исключительно ложью? Эти следствия классического понимания кажутся парадоксальными. Следовательно, оценка истории познания требует каких-то новых понятий либо изменения классического понятия И.: предшествующие теории не были ложными, они были относительно истинными; прогресс познания состоит в углублении и обобщении относительных И., в возрастании в них зерен абсолютной И. Однако смысл понятий абсолютной и относительной И. так и не был прояснен удовлетворительным образом.
К. Поппер предложил оценивать историю познания с помощью понятия «степень правдоподобности»: с течением времени степень правдоподобности научных теорий возрастает. Но и здесь попытки точного определения понятия правдоподобности оказались безуспешными.
В истории философии было предложено немало разнообразных решений указанных выше проблем, но пока среди них нет ни одного, которое не порождало бы, в свою очередь, еще более трудных вопросов. Поэтому многие философы в настоящее время предпочитают вообще не говорить об И. Некоторые же предлагают отказаться от классического понимания И. и выработать какое-то иное истолкование этого понятия. Напр., в кон. 19 в. Ч. Пирс, У. Джеймс и Дж. Дьюи разработали прагматизм — концепцию, которая просто отождествляет истинность с полезностью: истинно то, что полезно, что приносит успех. Т.о., прагматизм отбрасывает туманную идею «соответствия» мысли предмету и легко решает остальные проблемы теории И. В общественной жизни прагматистское понимание И. иногда может оказаться вполне приемлемым, однако оно совершенно не годится для научного познания: наука не может считать истинной геоцентрическую систему мира только потому, что она успешно используется в наших повседневных делах.
В 20 в. было предложено еще несколько концепций И. — теория когеренции, истолковывающая истинность как совместимость утверждений; конвенционализм, считающий, что И. обусловлена соглашением; эмотивистская концепция, отождествляющая И. с эмоциональной привлекательностью, и т.п. И в настоящее время по поводу истолкования понятия И. продолжаются споры. Тем не менее среди всех этих споров прочно стоит основная идея здравого смысла и классической концепции: истинно то, что соответствует реальному положению дел.
Чудинов Э.М. Природа научной истины. М., 1977; Поппер К.Р. Логика и рост научного знания. М., 1983; Никифоров А.Л. Философия науки: история и методология. М., 1998; Tarsky A. Der Wahrheitsbegriff in den formalisieren Sprachen // Studia Philosophia. 1935. Vol. 1.
А.Л. Никифоров
ИСТОРИЗМ — одна из центральных категорий исторических наук, истолковывающих мир — и прежде всего социальную жизнь — как постоянное обновление (становление) и использующих временной ряд «прошлое—настоящее—будущее» («было—есть—будет»). Из многочисленных значений термина «И.» можно выделить следующие два основных: 1) определенность настоящего прошлым и/или будущим; 2) определенность прошлого и будущего настоящим. В неисторических науках, подобных физике, химии или экономической науке, мир понимается как постоянное повторение (бытие); в их основе лежит временной ряд «раньше—одновременно—позже», исключающий «настоящее» и «стрелу времени». Аналогом понятия И. в такого рода науках является понятие детерминизма, или определенности последующего предшествующим, и наоборот (см.: Детерминизм и индетерминизм).
Религиозные концепции истории, как правило, настаивают на определенности настоящего будущим. В частности, история, написанная в соответствии с принципами христианства, является провиденциальной и апокалиптической. Она приписывает исторические события не мудрости людей, но действиям Бога, определившего не только основное направление, но и все детали человеческой деятельности. Для средневекового историка, пишет Р.Дж. Коллингвуд, «история была не просто драмой человеческих устремлений, в которой он принимал ту или иную сторону, но процессом, которому присуща внутренняя объективная необходимость. Самые мудрые и сильные люди вынуждены подчиниться ей не потому, что, как у Геродота, Бог — разрушительное и вредоносное начало, но потому, что Бог, будучи провидцем и творцом, имеет собственный план и никому не позволит помешать его осуществлению. Поэтому человек, действующий в истории, оказывается втянут в божественные планы, и те увлекают его за собой независимо от его согласия. История как воля Бога предопределяет самое себя, и ее закономерное течение не зависит от стремления человека управлять ею». Теология истории длится от творения до судного дня и спасения. Поступь Бога в истории обнаруживает себя в последовательности актов сотворения мира, создания человека и изгнания его из рая, изъявления Божественной воли устами пророков, спасения, явления Бога людям на рубеже времен, предстоящего Страшного суда. Смысл исторического существования заключен в будущем и является результатом не одного познания, но и исполненного надежд ожидания.
Упования на будущее воздаяние сделались инородными для исторического сознания лишь в 20 в. Радикальные концепции прогресса, выдвигавшиеся в 18— 19 вв. Ж.А. Кондорсе, К.А. Сен-Симоном, О. Контом, К. Марксом и др., оставались эсхатологически мотивированны будущим. В частности, А. Тойнби писал о марксизме, интерпретировавшем историю как постепенную подготовку к коммунизму: «Определенно иудейский... дух марксизма — это апокалиптическое видение безудержной революции, которая неизбежна, поскольку предписана самим Богом и которая должна изменить нынешние роли пролетариата и правящего меньшинства до полной их перестановки, которая должна возвести избранных людей в единой связке с нижайшего до высочайшего положения в царстве этого мира. Маркс возвел в своем на все способном деизме богиню «исторической необходимости» на место Яхве, пролетариат современного западного мира — на место евреев, а царство Мессии изобразил как диктатуру пролетариата. Однако характерные черты традиционного еврейского апокалипсиса выступают здесь сквозь потертую маску. Наш философский импресарио предлагает в современном западном костюме дораввинский маккавейский иудаизм...»
Вместе с тем у Маркса постепенно сложилась идея определенности настоящего не только будущим, но и прошлым. В результате его позиция оказывается двойственной: история движется не только своим притяжением к конечной цели, но и объективными историческими законами, обусловливающими переход от более низких к более высоким общественно-экономическим формациям и в конечном счете — к коммунистической формации.
В 20 в. представление о предопределенности настоящего будущим утрачивает остатки былого влияния, уступая место убеждению, что настоящее определяется прошлым и в известной мере образом того ближайшего, обозримого будущего, которое ожидает общество, культуру и т.п. и реализация которого во многом зависит от усилий человека. Отказ от идеи законов истории, действующих с «железной» необходимостью, придает определенности настоящего прошлым вероятностный, статистический характер. Такое понимание И. лишает ценности «удобное и по существу ничего не значащее толкование истории как постижимого и необходимого поступательного движения человечества» (К. Ясперс).
Идея определенности не только будущего, но и прошлого настоящим начала складываться только в кон. 19 — нач. 20 в. Еще Ф. Шлейермахер, положивший начало современной герменевтике, требовал от историка встать на позицию того исторического персонажа, действия которого описываются, и понять его лучше, чем он сам понимал себя. При этом предполагалось, что современный интерпретатор, смотрящий в прошлое из своего специфического настоящего, способен выйти из своего «теперь» и полностью идентифицироваться с прошлым. Но уже у О. Шпенглера разные культуры не являются проницаемыми друг для друга, так что человек более поздней культуры не способен адекватно представить себя индивидом ушедшей в прошлое культуры и не может вполне понять строй мыслей и образ действий последнего. Настоящее, границы которого совпадают с границами культуры, предопределяет невозможность адекватного познания прошлого. С особой силой подчеркнул историчность бытия человека, его погруженность в настоящее и зависимость не только будущего, но и прошлого от настоящего экзистенциализм. Невозможно подняться над историей, чтобы рассматривать прошлое «беспристрастно». Объективность исторична, и она прямо связана с той позицией в истории, с которой исследователь пытается воссоздать прошлое. «Мы ведь тоже вынуждены видеть и истолковывать прежнее мышление из горизонта определенного, т.е. нашего, мышления, — пишет М. Хайдеггер. — ...Мы не можем выйти из нашей истории и из нашего «времени» и рассмотреть само по себе прошлое с абсолютной позиции, как бы помимо всякой определенной и потому обязательно односторонней оптики... Вопрос об истинности данного «образа истории» заходит дальше, чем проблема исторической корректности и аккуратности в использовании и применении источников. Он соприкасается с вопросом об истине нашего местоположения в истории и заложенного в нем отношения к ее событиям». Хайдеггер почти с той же силой, что и Шпенглер, настаивает на взаимной непроницаемости и принципиальной необъяснимости культур. Единственным приближением к чужой культуре ему представляется самостоятельное (т.е. достигаемое внутри собственной живой истории, и каждый раз заново) ее осмысление. Позиция самостоятельного мыслителя, какая бы она ни была, будет уникальной и вместе с тем окончательной полноценной интерпретацией истории.
О роли настоящего в историческом исследовании Коллингвуд пишет, что «каждое настоящее располагает собственным прошлым, и любая реконструкция в воображении прошлого нацелена на реконструкцию прошлого этого настоящего... В принципе целью любого такого акта является использование всей совокупности воспринимаемого «здесь и теперь» в качестве исходного материала для построения логического вывода об историческом прошлом, развитие которого и привело к его возникновению». По Коллингвуду, эта цель никогда не может быть достигнута: настоящее не может быть воспринято и тем более объяснено во всей его целостности, а бесконечное по материалу прошлое никогда не может быть схвачено целиком. Желание понять полное прошлое на основе полного настоящего, нереализуемо на практике, что делает историю «стремлением к нравственному идеалу, поиску счастья».
Основной парадокс науки истории состоит в том, что она, с одной стороны, ничему не учит (точнее, стремится не учить современников), а с другой — представляет интерес гл. обр. постольку, поскольку позволяет яснее понять настоящее и отчетливее представить будущее. Занимаясь прошлым и только прошлым, историк не делает прогнозов и не заглядывает в будущее. Вместе с тем он осознает, что истории, написанной с «вневременной» или «надвременной» позиции, не существует, и с изменением настоящего изменится и определяемая им перспектива видения прошлого, так что потребуется новая, отвечающая новому настоящему трактовка истории. Решение парадокса — в постоянном переписывании истории, хотя прошлое как таковое, неизменно.
К. Ясперс подчеркивает две основные опасности, всегда подстерегающие историческое исследование: потерю настоящего и доминирование настоящего над прошлым и будущим: «...Мы можем потерять действительность из-за того, что мы живем как бы где-то в ином месте, живем фантастической жизнью, в истории, и сторонимся полноты настоящего. Однако неправомерно и господство настоящего момента, неправомерна жизнь данным мгновением без воспоминания и будущего. Ибо такая жизнь означает утрату человеческих возможностей во все более пустом «теперь». Загадка наполненного «теперь», полагает Ясперс, никогда не будет разрешена, историческое сознание способно только углублять ее.
В истолковании И. особую роль играет тот смысл, который придается понятию определенности одного времени другим. Определенность настоящего прошлым может интерпретироваться по меньшей мере трояко: как каузальная определенность (настоящее есть следствие, причина которого — прошлое), как определенность традицией и как определенность законами истории. Эти интерпретации могут комбинироваться, последняя из них получила название истори-цизма. Определенность настоящего будущим может означать телеологическую определенность (настоящее есть средство для достижения цели — будущего) или вызревание в настоящем предпосылок для будущего. Определенность будущего настоящим может пониматься как каузальная определенность или как подготовка в настоящем некоторых, не обязательно каузальных предпосылок для будущего. Наиболее сложно истолковать определенность прошлого настоящим: здесь не может идти речи о каузальной определенности, но можно говорить о телеологической определенности (ценности настоящего определяют, как должно истолковываться прошлое).
Своеобразную трактовку И. давали представители баденской школы неокантианства В. Виндельбанд и Г. Риккерт. Они различали генерализирующие, ориентирующиеся на формулировку научных законов номотетические науки (науки о природе) и индивидуализирующие, описывающие единичное и не повторяющееся идиографические науки (науки о культуре). Если наука о культуре, напр. история, использует гл. обр. методы наук о природе, она впадает в натурализм и истолковывает культуру по чуждому ей образцу — образцу природы. Если же наука о культуре вообще не прибегает к методу наук о природе и не использует его даже в качестве второстепенного, она впадает в др. крайность — в релятивизм, или И., представляет явления культуры как просто следующие друг за другом, но внутренне не связанные между собой.
И. в истолковании Виндельбанда и Риккерта представляет собой отказ от идеи, что прошлое определяет настоящее, а настоящее, в свою очередь, задает ту оптику, в которой только и возможно видение прошлого в его цельности и внутренней связности. И. как отрицание двусторонней связи между прошлым и настоящим действительно лишает историческое видение всякой перспективы и, значит, системы. Он дает «историю без истории» (Хайдеггер), поскольку выбор из бесконечного множества прошлых событий становится хаотичным и произвольным. Истолкование И. как релятивизма и оппозиции (методологического) натурализма идет, однако, вразрез с традицией, согласно которой И. есть определенность одного времени другим, а не отказ от такой определенности.
Коллингвуд Р.Дж. Идея истории. Автобиография. М., 1980; Арон Р. Введение в философию истории // Диалектика: проблемы и поиски. М., 1988; Поппер К. Нищета историцизма. М., 1993; Трёльч Э. Историзм и его проблемы. Логическая проблема философии истории. М., 1994; Ясперс К. Смысл и назначение истории. М., 1994; Досон К. Христианский взгляд на историю // Философия истории. Антология. М., 1995; Тиллих П. История и Царство Божие // Там же; Давыдов Ю.Н. Макс Вебер и современная теоретическая социология. М., 1998; Риккерт Г. Науки о природе и науки о культуре. М., 1998; Ивин А.А. Философия истории. М., 2000; Toynbee A.J. Study of History. London, 1936. Vol. 2; Sorokin P. The Crisis of Our Age. New York, 1941; Heidegger M. Der europaische Nigilismus. Pfulingen, 1967.
A.A. Ивин
ИСТОРИИ ИДЕЙ ШКОЛА, школа биографии идей, — влиятельное направление в изучении интеллектуальной истории, возникшее в 1920-х гг. в США. Среди ее основателей — А.О. Лавджой, Дж. Боэс, М.Х. Николсон. И.и.ш. представляет собой одно из направлений филос. исследования, сосредоточенного на истории отдельных идей (unit ideas). Классической работой школы становится книга Лавджоя (1936), посвященная Великой цепи существ (иначе — Великой цепи бытия). История этого образа прослеживается от одной фразы у Платона до эпохи романтизма в качестве воплощения идеи полноты и цельности мироздания, простирающегося от червя до Бога.
В 1940 под редакцией Ф. Винера, начинает выходить «Журнал истории идей» («Journal of the History of Ideas»), а в 1968 — словарь истории идей («Dictionary of the History of Ideas. Studies in the Pivotal Ideas». 5 vols). Результаты исследований в русле И.и.ш. нередко тяготеют к словарной статье и складываются в издания словарного типа, посвященные ключевым понятиям культуры (подобным кн.: Williams R. «Keywords. A Vocabulary of Culture and Society», 1976).
У истоков И.и.ш. стояли философы, искавшие контакт с учеными разных, не только гуманитарных, профессий, чтобы проследить движение основных понятий в широкой сфере истории культуры. Исследуя мысль Дж:. Локка, облеченную в образ tabula rasa (чистой доски), историк идей сосредоточивается на ее метафорически-словесном воплощении, ее источниках, ассоциациях, на связях данной метафоры с другой: чистого листа, темной комнаты, зрения (см.: Philip Vogt. Seascope with Fog: Metaphor in Licke's Essay // Journal of the History of Ideas. 1993. № 1).
В статье, посвященной пятидесятилетию существования «Журнала истории идей» (1990. № 3), его главный редактор Д.Р. Келли подвел некоторые итоги существования школы, отвечая на три вопроса: что такое история идей? как она пишется и что собой представляет? в каком отношении она находится к философии и какой ей предстоит быть? И.и.ш. возникла с тем, чтобы истории философии как последовательности разного рода «измов» и разрозненных великих имен противопоставить изучение ментальности, укоренить идеи в широком интеллектуальном контексте. Отвергая гегелевскую «философему», историки идей изначально занимаются тем, что впоследствии М. Фуко назовет «эпистемой», идеей, не оторванной от ее корней, от ее непосредственного повода, от процесса ее познания и восприятия, от ее образного и языкового воплощения. Среди предтеч И.и.ш. В. Кузен с его понятием «культурной среды», В. Дильтей с его представлением о единстве и специфичности духовного бытия личности. Среди источников И.и.ш. — убеждение, возникшее в 18 в. (И.Г. Гердер, Ж.А. Кондорсе), что философия более, чем принято считать, зависима от языка.
И.и.ш., в отличие от истории философии, более сосредоточена на познании того, как развивалось человеческое познание, на «внутренней форме» понятий и образов, в которых существует мысль. В ее современном состоянии И.и.ш. смыкается с новым историзмом (X. Уайт, Д.Ла Капра), с «археологией знания» и деконструктивизмом (Фуко, Ж. Деррида). Основными исследовательскими вопросами в отношении идей становятся следующие: какими интеллектуальными матрицами формируется мысль? что представляет собой «опыттрадиции» (Х.Г. Гадамер)? каким был контекст возникновения, развития и восприятия мысли? Однако И.и.ш. развивается и в русле более традиционного прослеживания биографий основных понятий истории культуры (романтизм, классицизм, барокко), а также рождения современных политических идей (И. Берлин).
В России результаты работы И.и.ш. мало известны, хотя первые попытки исследования в этом направлении были сделаны одновременно с возникновением И.и.ш. и даже несколько ранее. Так, статьи Ф. Зелинского, составившие тома под общим названием «Из истории идей», начали появляться в журналах еще в кон. 19 в.
Будагов Р.А. История слов в истории общества. М., 1971; Кузнецов Б.Г. Идеи и образы Возрождения. М., 1979; Ахутин А.В. Понятие «природа» в античности и в Новое время. М., 1988; Шайтанов И.О. Мыслящая муза: «Открытие природы» в поэзии XVIII века. М., 1989; Панофски Э. Idea. К истории понятия в теориях искусства от античности до классицизма. СПб., 1999; Lovejoy A.O. The Great Chain of Being: A Study ofthe History of an Idea. Cambridge, (Mass.), 1936; Nicholson M.H. Newton Demands the Muse. Princeton, 1946; Boas G. The History of Ideas: An Introduction. New York, 1969.
И.О. Шайтанов
ИСТОРИЦИЗМ — воззрение, согласно которому задачей науки истории (и более широко — наук об обществе) является открытие законов человеческой истории, позволяющих предсказывать будущее развитие общества. Иногда И. говорит не о «законах истории», а о ее «ритмах», «схемах» и т.п., на основе которых может осуществляться историческое предсказание.
Термин «И.» введен в сер. 1930-х гг. К. Поппером, полагавшим, что именно историцистские концепции ответственны за неудовлетворительное состояние теоретических социальных наук. И. зародился еще в антич. философии (Гераклит, Платон); в 19 в., когда он достиг расцвета, его сторонниками являлись Г.В.Ф. Гегель, О. Конт, К. Маркс, Дж.С. Милль и др. В частности, Милль говорил о своем методе, что он «заключается в попытке путем изучения и анализа общих фактов истории открыть... закон прогресса; данный закон, будучи установлен, должен позволить нам предсказывать будущие события так же, как это происходит в алгебре, когда уже из первых членов бесконечного ряда становится понятным принцип регулярности их образования, и мы можем предсказать, каким будет весь остальной ряд вплоть до любого члена».
Поппер подвергает резкой критике идею существования законов истории. Он проводит различие между обобщающими науками и историческими науками. Теоретические обобщающие науки занимаются проверкой универсальных гипотез, прикладные обобщающие науки — предсказанием конкретных событий. Исторические науки заняты конкретными, специфическими событиями и их объяснением: «С нашей точки зрения, действительно не может быть никаких исторических законов. Обобщение принадлежит к таким научным процедурам, которые следует строго отличать от анализа отдельного события и его причинного объяснения. Задача истории как раз и заключается в том, чтобы анализировать отдельные события и объяснять их причины. Те, кого интересуют законы, должны обратиться к обобщающим наукам (например, к социологии)».
То, что историки интересуются единичными или специфическими событиями, а не законами или обобщениями, вполне совместимо, полагает Поппер, с научным методом, и в частности с причинным объяснением. Исторические науки не стоят особняком в своем отношении к универсальным законам. Всякий раз, когда речь идет о применении науки к единичной или частной проблеме, возникает сходная ситуация. Химик, проводящий анализ некоторого соединения — допустим, куска породы, — не думает об универсальном законе. Он применяет стандартную процедуру, являющуюся с логической т.зр. проверкой единичной гипотезы (напр., «Это соединение содержит серу»). Интерес его является гл.обр. «историческим» — это описание одной совокупности событий или одного индивидуального физического тела.
И. является одной из форм натурализма — стремления перенести в сферу общественных наук то, что считается методом естественных наук. Типичный аргумент в пользу И. состоит в следующем: «Мы можем предсказывать затмения, почему же тогда мы не можем предсказывать революции?» В более систематической форме этот аргумент звучит так: «Задачей науки является предсказание. Поэтому задачей общественных наук должны быть предсказания относительно общества, т.е. истории».
Позиция, согласно которой история представляет собой смену единичных и уникальных явлений, и что в ней нет прямого повторения и потому нет законов, сложилась в кон. 19 — нач. 20 в. (В. Виндельбанд, Г. Риккерт, Б. Кроне, Ф.А. Хайек, Поппер, К. Ясперс, Р. Арон и др.). «В конечном счете, — пишет Арон, — уникальное и необратимое становление, по своему определению, не несет в себе закона, поскольку оно не воспроизводится — по крайней мере, возвращаясь к его началу, нельзя представить... те правила, которым подчиняется всеобщее движение».
Нередко за законы истории принимаются действующие в истории социальные тенденции, подобные тенденции технического прогресса или роста народонаселения. В частности, Милль, говоривший о «законе исторического прогресса», выражал веру, что «общая тенденция есть и будет, за случайными и временными исключениями, тенденцией к лучшему, — тенденцией в направлении более счастливого и совершенного состояния. Это... теорема науки». Тенденции не являются, однако, законами, поскольку складываются при определенных условиях и прекращают свое существование при исчезновении этих условий.
Нередко историцистское истолкование истории соединяется с активизмом — уверенностью, что история делается самими людьми и связанным с этой уверенностью стремлением к активности, неприятием бездеятельности и пассивного ожидания. Как выразил эту «активистскую позицию» Маркс в своих «Тезисах о Фейербахе», «философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы его изменить». Однако активизм, который подобно активизму Маркса, опирается на идею естественных законов истории, столь же непреложных, что и законы природы, является внутренне непоследовательной позицией. Такой активизм предполагает, что общество изменяется людьми, но при этом движется по предопределенному и неизменному пути, стадии которого предначертаны непреложной исторической необходимостью. В предисловии к первому тому «Капитала» Маркс был вынужден так ограничить возможность активного вмешательства людей в ход их собственной истории: «Когда общество находит естественный закон, определяющий его развитие, даже в этом случае оно не может ни перескочить через естественные фазы своей эволюции, ни выкинуть их из мира росчерком пера. Но кое-что оно может сделать: сократить и облегчить родовые муки». Совмещение активизма с идеей «железных законов истории» вызвало критику уже в кон. 19 в. Утверждалось, в частности, что создание сторонниками И. политической партии, ставящей своей целью уничтожение капитализма и построение социализма, столь же бессмысленно, как и создание партии, борющейся за то, чтобы Луна — в соответствии с законами природы — двигалась по своей орбите. Поппер так перефразирует активистское изречение Маркса: «Историцист может только объяснить социальное развитие и помогать ему различными способами; однако дело, по его мнению, заключается в том, что никто не способен его изменить». И. не учит бездеятельности и фатализму и вместе с тем утверждает, что любая попытка вмешаться в социальные изменения тщетна.
И. видит основную задачу индивидуальной жизни в том, чтобы быть добровольным инструментом для достижения историей ее объективных целей. Если человек будет бороться против них, ему все равно не удастся остановить или изменить ход истории. Все, чего он добьется, так это своего осуждения потомками. Тот, чья деятельность идет по линии движения истории, удостоится со временем ее похвалы, в то время как тех, которые пытаются действовать против хода истории, ждет неминуемое осуждение. И. связан, т.о., с идеей, что высший суд — суд истории, или, как говорили в Средние века, «Всемирная история — это всемирный суд». Эта идея, характерная для всех коллективистических обществ, замещается в индивидуалистических обществах убеждением, что высшим судьей своей жизни и своей истории является сам человек, живущий в конкретную эпоху (см.: Индивидуалистическое общество и коллективистическое общество).
И. представляет собой крайнюю версию историзма, утверждающего определенность настоящего одновременно прошлым и будущим.
Милль Дж.С. Система логики. Т. 2. СПб., 1914; Арон Р. Введение в философию истории. М., 1989; Поппер К. Открытое общество и его враги. М., 1992. Т. 1—2; Он же. Нищета историцизма. М., 1993; Ясперс К. Смысл и назначение истории. М., 1994; Ивин А.А. Философия истории. М., 2000.
А.А. Ивин
ИСТОРИЧЕСКАЯ ШКОЛА (немецкая) — направление, созданное рядом нем. философов 19 в., выдвигавших принцип историзма и исторической относительности в противовес антиисторизму Просвещения.
Наиболее широко трактует понятие «И.ш.» В. Дильтей, который причисляет к ней Л. Ранке, Ф.А. Вольфа и, наконец, всю нем. историческую науку 19 в. Гораздо более осторожен Э. Трёльч, указывающий на то, что Ранке и Вольф «имеют лишь случайный налет идей органологической школы на своем мышлении», что это трезвые эмпирики, своеобразные и самостоятельные мыслители, далекие от проблем метафизики и гносеологии. Трёльч относит к И.ш. А. Мюллера, Ф.В.Й. Шеллинга, Я. Гримма, И.Г. Дройзена, В. Гумбольдта.
Метод нем. И.ш. был обозначен как «органология», сочетающаяся со своеобразным пониманием исторической общности и предмета истории. Органология И.ш. принципиально отличалась от эмпирически-биологической органологии школы О. Конто и Г. Спенсера, где под последней подразумевалось отождествление общества с организмом и объяснение социальной жизни биологическими закономерностями. В нем. И.ш. под органологией понималась прежде всего идея народного духа и его органические проявления. Деятели этой школы своими историософскими исследованиями хотели служить возрождению нем. нации при помощи гуманистического воспитания.
В отличие от Г.В.Ф. Гегеля они отрицали необходимость универсально-исторических обобщающих построений, любых логических конструкций. Вместо гегелевской «идеи» И.ш. использовала понятие жизни, виталистическую идею развития, понятие становления созерцаемого, а не конструируемого.
Абстрактному понятию всечеловечности, характерному для эпохи Просвещения, деятели И.ш. противопоставили понятие уникальности: уникальности географического пространства, обусловливаемого данным народом (культурой); уникальности исторического времени — духа эпохи, пронизывающего все проявления народной жизни от экономики до духовной культуры и искусства. В этом И.ш. наследовала традиции нем. романтизма. Многие из идей данной школы легли в основу современной концепции «плюрализма цивилизаций».
В. Виндельбанд, характеризуя И.ш., отмечал, что ее главной заслугой было глубокое обоснование идеи национальности: «Идея национальности была обоснована и прочувствована так глубоко, что не имела ни малейшего отношения к потребностям национального эгоизма, к удовлетворению желания власти и честолюбия, а, наоборот, основывалась существенным образом на этическом чувстве долга, идее гуманности и оставалась заключенной в ней».
Другой особенностью И.ш. является обращение к исторически укоренившейся религии, в которой усматривалась единственная возможность обрести охватывающее все историческое тело единство убеждений. Одновременно возникла надежда на то, что можно привить исторической сущности рим. церкви современное образование или наполнить «старые мехи» прежней религиозной жизни «новым вином» современного филос. содержания.
Еще одной особенностью И.ш. является исправление историософского анализа уже не на абстрактно-общее и естественно-необходимое, как в эпоху Просвещения, а на конкретно-историческое и национально-особенное.
ИСТОРИЧЕСКИЙ МАТЕРИАЛИЗМ, или материалистическое понимание истории — марксистская философия истории и социология. В 20 в. И.м. превратился в идеологическую доктрину. Сам термин «И.м.» впервые использован Ф. Энгельсом в письмах 1890-х гг. Основные идеи разрабатывались К. Марксом и Энгельсом в работе «Немецкая идеология», Марксом в работах «К критике политической экономии», «Нищета философии» и др.
В социальную науку своего времени Маркс ввел новый метод исследования и новые понятия, связанные с процессами развития и упадка конкретных форм общества. Эти понятия оказали значительное воздействие на историческую и политическую науку, социологию и философию истории. Маркс использовал два подхода к обществознанию. Первый — подход к человеческим обществам как к целостным системам, в которых социальные группы и ин-ты, верования и доктрины должны изучаться не изолированно, но в их взаимосвязи. Второй — рассмотрение общественных систем как внутренне противоречивых образований: их развитие происходит за счет внутренних конфликтов. Происходящие при этом изменения демонстрируют достаточную степень регулярности, что дает возможность сформулировать общее утверждение относительно причин и следствий таковых. Маркс связал характеристики экономических систем с отношениями между общественными группами, предопределяющими структуры общества. Этот комплекс идей и был обозначен не слишком точным термином «И.м.» и послужил исходным пунктом для поиска точного и реалистического метода исследования причин социальных изменений (Ф. Теннис, М. Вебер, В. Зомбарт, Б. Кроче, В. Парето и др.).
В России первое систематическое изложение И.м. дано П.Б. Струве в его «Критических заметках» (1894). Против Струве выступил Г.В. Плеханов (П. Бельтов) в работе «К вопросу о монистическом взгляде на историю» (1895). В дальнейшем развернулась полемика между С.Н. Булгаковым («О закономерности социальных явлений», 1896) и Струве («Свобода и историческая необходимость», 1897; «Еще о свободе и необходимости», 1897). Ряд критических замечаний был высказан в адрес И.м. Н.А. Бердяевым («Субъективизм и индивидуализм в общественной философии», 1901). Делались попытки сближения И.м. и кантианства (см.: Давыдов И. «Исторический материализм и критическая философия», 1905). Как отмечал Г.П. Федотов в «Трагедии интеллигенции», в марксизме получили крещение все направления рус. филос. и политической мысли, в т.ч. и новые богословские течения.
В дальнейшем воздействие И.м. на отечественную социальную мысль утрачивает собственно научно-теоретический интерес. Внимание переключается с материалистического понимания истории как средства научного объяснения на И.м. как теоретическую историю и революционную социальную философию.
В.И. Ленин, оценивая вклад Маркса, интерпретировал И.м. как цельную и стройную научную теорию, которая с «естественно-исторической точностью» демонстрирует, как из одного уклада общественной жизни развивается другой, «более высокий уклад».
Маркс К., Энгельс Ф. Немецкая идеология // Соч. 2-е изд. Т. 3; Энгельс Ф. Письмо Боргиусу от 25 янв. 1894 // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 44; Ленин В.И. Исторические судьбы учения Карла Маркса // Полн. собр. соч. Т. 23; Исторический материализм. СПб., 1908.
ИСТОРИЧНОСТЬ (Geschichtlichkeit) — понятие, введенное в немецкоязычный филос. оборот В. Дильтеем и получившее широкое хождение в 1920-е гг. после публикации переписки Дильтея с графом Йорком (фон Вартенбургом). М. Хайдеггер усмотрел в И. определенность человеческой экзистенции: то, что человек имеет историю, не есть случайное обстоятельство, но представляет собой способ человеческого бытия. Историю, заключенную в понятии «И.», следует мыслить не как (завершенное) прошлое, а как (незавершенное) движение, в котором мы сами находимся. Рефлексия на И. должна поэтому способствовать преодолению исторического релятивизма, опасность которого несет в себе историзм. Человек существует исторически в той мере, в какой он не просто «предоставлен» своим историческим условиям, а в той, в какой он определенным образом относится к ним. Тем самым он относится к своим собственным возможностям. Это отношение к исторически определенному миру как пространству возможностей развертывается в понимании. Понимание как отношение к возможностям, в свою очередь, исторично, ибо всегда связано с ситуацией. И. — это единство связанности с определенной ситуацией и трансцендирующего характера человеческой экзистенции. Трансцендирование (выход за пределы) собственной ситуации делает возможным понимание др. исторической ситуации. В ходе установления отношения к др. ситуации обретается понимание собственной, т.е. самопонимание. Понятие И. в хайдеггеровской интерпретации превратилось начиная со втор. пол. 1930-х гг. в интеллектуальную моду, затронув гл.обр. экзистенциально-герменевтическое направление в философии (Т. Липпс, Г. Миш, О. Боль-нов, Х.Г. Гадамер).
ИСЧИСЛЕНИЕ (формальная система) — система символов, основными компонентами которой являются: 1) алфавит (совокупность элементарных символов — букв. цифр, скобок и т.п.), 2) правила построения формул из символов алфавита, 3) аксиомы (исходные доказуемые формулы), 4) правила вывода теорем (производных доказуемых формул) из аксиом.
Символам формальной системы может придаваться различная смысловая интерпретация в зависимости от того, какая конкретная семантическая модель ставится в соответствие всей формальной системе в целом. В результате такой интерпретации И. преобразуется в формальный язык. Напр., язык логики высказываний и язык логики предикатов являются интерпретированными логическими И.; язык арифметики — интерпретированным логико-математическим И.; язык теории множеств — интерпретированным теоретико-множественным И., и т.д. Логические И. являются важнейшей разновидностью формальных систем. От др. формальных систем такие И. отличаются сугубо логическим пониманием формул и правил вывода. Формулы, содержащие неквалифицированные переменные, рассматриваются в качестве пропозициональных переменных, вместо которых допускается подстановка соответствующих высказываний, а правила вывода задаются с таким расчетом, чтобы они отражали отношение логического следования между формулами. Наиболее значимыми являются классическое И. высказываний и классическое И. предикатов. На основе собственно логических И. строятся различные прикладные И. путем присоединения к логическим аксиомам тех или иных дополнительных аксиом. Прикладным логическим И. является, в частности, И. предикатов с равенством, получающееся в результате добавления к классическому И. предикатов дополнительных аксиом, характеризующих отношение математического равенства.
«И ЦЗИН» («Книга перемен», также «Чжоу и» — «Чжоус-кие перемены» по названию династии Чжоу [11—3 вв. до н.э.] или «Кругоспиральные перемены» по нарицательному значению иероглифа «чжоу») — одна из систем формирования др.-кит. культуры дао, связанная по архетипу у син с даосизмом и конфуцианством. Состоит из канонической графической и комментаторской иероглифической частей. Основу графических построений «И ц.» образуют два типа черт — целая и прерванная, символизирующие космические ритмы ян и инь (см.: Инь — ян). Из таких черт строятся системы восьми триграмм (ба гуа) и 64 гексаграмм (лю-шисы гуа). Объемная система триграмм (в различных вариантах последовательности своих элементов) копирует ритмы (дискретность) и циклы (континуальность) космических перемен и в порядке спирального сопряжения зеркальных горизонтального и вертикального построений триграмм сплетает спираль 64 гексаграмм — как генетический код и матрицу формирования телесного, духовного и идеально-мыслительного бытия природной вещи, человека и Бога. В то же время системы триграмм и гексаграмм — это ступени генерации Великого Предела (тай цзи), выступающего в роли космического первоначала. Гексаграммы озвучиваются в именах и в афоризмах (гадательных высказываниях) к гексаграммам в целом и к каждой черте в отдельности. Над спиральными хороводами гексаграмм и триграмм надстраивается комментирующая часть, созданная в 6—4 вв. до н.э. и называемая «Ши и» («Десять крыльев» — семь комментариев, три из которых состоят из двух частей). Отсюда берут начало различные учения о дао перемен как всеобщей гармонии. Соединение предела и беспредельного в дихотомической генетике Великого Предела, осуществляемой по типу геометрической профессии 1—2—4—8— 16—32—64, дало эффект числа и способствовало математизации системы «И ц.», вылившейся в «учение о символах и числах» («нумерологию»). На рубеже новой эры в Китае предпринимались попытки создания аналогов «И ц.» с усложнением нумерологической схемы — «И линь» («Лес перемен») Цзяо Яньшоу и «Тай сюань цзин» («Канон великого сокровенного») Ян Сюна. «И ц.» включен в состав конфуцианского «Пятиканония» и «Тринадцатиканония» (см.: «У цзин», «Ши сань цзин»).
Щуцкий Ю.К. Китайская классическая «Книга перемен». М., 1960; Лукьянов А.Е. Дао «Книги перемен». М., 1993; Кобзев А.И. Учение о символах и числах в китайской классической философии. М., 1994; И цзин — Чжоу И. Система перемен — Циклические перемены. М., 1999; The Yi: King // The Sacred Books of the East. Delhi, 1966. Vol. 16.
«ЙОГА-СУТРА» (санскр. Yogasutram) — базовый текст классической йоги, приписываемый Патанджали и датируемый примерно 4 в. Текст «Й.» состоит из четырех разделов. В I разделе определяются йога как «преодоление колебаний сознания», результатом чего должно быть «установление в себе» духовного начала (пуруши); стратегия преодоления этих колебаний и приближения к концентрации сознания, характеристики божества (ишвара) как особого пуруши; анализируются препятствия к успокоению сознания, к достижению «стабильности» сознания и «инсайту». Содержание II раздела: аффекты сознания — основное препятствие на пути к «освобождению» — и их результаты; учение о страдании и избавлении от него; первые пять ступеней восьмеричного тренинга йоги — воздержание от основных неправедных действий, а также культивирование правильной духовной практики, правильных определенных положений тела, дыхательных упражнений и освобождения чувств от действия на них внешних объектов. В III разделе рассматриваются три высшие стадии йогического тренинга — удержание сознания в одной точке, созерцание и концентрация — с различением предварительной и высшей («бессеменной») стадий; подробно перечисляются те оккультные «сверхсилы», которые достигаются «применением» концентрации сознания к различным сферам микро- и макрокосма. В IV разделе рассматриваются карма, ее латентные «следы»; конечное «освобождение» пуруши (мокша). Настаивая на объективном существовании внешних вещей, составитель «Й.» полемизирует с буддийскими идеалистами, эту объективность отрицающими. К «Й.» было составлено два основных комментария: «Йогасутра-бхашья» Вьясы и «Раджамартанда» («Царственное солнце») царя Бход-жи (10 в.).
Классическая йога («Йога-сутра» Патанджали и «Вьяса-бхашья») / Пер. с санскр., введение, коммент. и реконструкция системы Е.П. Островской и В.И. Рудого. М., 1992.
«ЙОГАСУТРА-БХАШЬЯ» (санскр. Yogasutrabhasyam) — основополагающий комментарий к «Йога-сутре», составленный Вьясой, вероятно, в 6 в. Автор «Й.» разрабатывает целый ряд тем, лишь намеченных в сутрах. Во введении он предлагает пятеричную схему уровней сознания, а затем развивает вариант «теистической» доктрины, обосновывая непревзойденность божества (ишвары) тем, что существо, более могущественное, должно быть им самим и не может быть к.-л., равным ему; цель ишвары — приносить совершенно бескорыстно пользу другим (инд. атеисты настаивали на немотивированности его действий). Вьяса, далее, подчеркивает неизменность связи между словом и его референтом, солидаризируясь здесь, в некотором смысле, с мимансаками. Он тонко различает онтологическую независимость менталитета (буддхи) от духовного начала (пуруши) и его «телеологическую» зависимость от него. В полемике с буддистами Вьяса отстаивает необходимость признания наряду со свойствами (дхарма) также их субстанциального носителя (дхармин). Позиция же буддийского идеализма несостоятельна, поскольку один и тот же объект отражается различно ориентированными сознаниями, и встает вопрос о том, каким именно из них он «сконструирован» (если все они в этом отношении «равноправны»). Вьяса видит единственный выход из затруднения в признании того, что сами модусы (букв. «пути») существования объекта и познания разнородны. Объективность внешних вещей обосновывается и их активностью: они подобно магниту притягивают к себе сознание и «окрашивают» его. Вместе с тем в терминологии Вьясы отражаются некоторые явные заимствования у буддистов.
Классическая йога («Йога-сутра» Патанджали и «Вьяса-бхашья») / Пер. с санскр., введение, коммент. и реконструкция системы Е.П. Островской и В.И. Рудого. М., 1992.
КАВЕЛИН Константин Дмитриевич (1818-1885) — философ, публицист, правовед, историк.
В 1835—1839 обучался на юридическом факультете Московского ун-та, позднее преподавал там же. В 1861 по настоянию властей, после студенческих волнений был вынужден прервать преподавание до 1878. Основные филос. работы, включая «Задачи психологии», «Задачи этики», были написаны К. в 1870—1880-е гг. Дополняя позитивистские идеи О. Конта анализом фактов психической жизни, К. разрабатывал оригинальный вариант «психологического позитивизма», стремясь преодолеть как «отвлеченный идеализм», так и материализм. По К., центральным звеном в комплексе наук о человеке является психология. К. отрицал существование непосредственного знания и усматривал основную функцию знания в обеспечении возможности сознательной творческой деятельности человека.
В области нравственной философии К. разрабатывал с позиций психологии принцип свободы воли.
К. — один из основателей государственной школы в рус. историографии. Своеобразие отечественной истории он усматривал в ее преимущественно государственном характере. Признавая различие исторических путей Зап. Европы и России, К. утверждал общность их исторических целей и стремлений. Актуальная задача для России — «развитие личности».
Общественно-политические взгляды К. характеризуются как умеренный либерализм. Постепенные административные реформы сверху должны стать путем реализации политического идеала России — «самодержавной республики».
Собр. соч.: В 4 т. СПб., 1897—1900; Наш умственный строй. М., 1989.
Корсаков Д. К.Д. Кавелин. Очерк жизни и деятельности. СПб., 1986.
КАГАН Моисей Самойлович (р. 1921) — специалист в области философии, культурологии и эстетики. Окончил филологический факультет ЛГУ (1942) и аспирантуру кафедры истории искусства исторического факультета ЛГУ. Участник Великой Отечественной войны. С 1946 преподавал на этой кафедре, а с 1960 — на филос. факультете того же ун-та и в ряде др. российских и зарубежных вузов. Кандидат искусствоведения, доктор филос. наук (1968), заслуженный деятель науки РФ, вице-президент Академии гуманитарных наук. Автор большого числа публикаций, многие из которых переведены на иностранные языки или написаны для зарубежных издательств и журналов; руководитель авторских коллективов, создавших исследования по истории эстетической мысли и мировой художественной культуры.
Своеобразие исследований К. — разработка методологии системного подхода, а в последние годы и принципов синергетики, применительно к изучению человеческой деятельности, теории и истории культуры и искусства. Это позволило на основе критерия необходимости и достаточности выявить структуру деятельности как субъект-объектного отношения, проявляющегося в трех видах предметной деятельности — познании бытия, его ценностном осмыслении, преобразовании (практическом и идеально-проективном), а также в общении как практическом и духовном субъект-субъектном взаимодействии. В этом контексте художественно-образное воссоздание бытия истолковывается как синкретическое объединение взаимно отождествленных четырех указанных выше видов деятельности. На основе этой же методологии дается структурный анализ культуры во взаимосвязи ее материальной, духовной и художественной подсистем (последняя отождествляет духовное и материальное и тем самым отличается от универсально свойственного деятельности эстетического потенциала). В последних работах обосновывается синергетическое осмысление закономерностей исторического развития мировой культуры. На протяжении многих лет К. систематически работает в области искусствознания и художественной критики.
Начала эстетики. М., 1964; Морфология искусства. Л., 1972; Человеческая деятельность. М., 1974; Мир общения. М., 1989; Системный подход и гуманитарное знание. Избр. статьи. Л., 1991; Град Петров в истории русской культуры. СПб., 1996; Философия культуры. СПб., 1996; Философская теория ценности. СПб., 1997; Эстетика как философская наука. СПб., 1997; О времени и о себе.СПб., 1998; История культуры Петербурга. СПб., 1999; Искусствознание и художественная критика. Избр. статьи. СПб., 2000; Се человек: жизнь, смерть и бессмертие в «волшебном зеркале» изобразительного искусства. СПб., 2000; Mensch — Kultur— Kunst. Hamburg, 1994.
КАЗУАЛЬНОСТЬ (от лат. casus — случай) — идея, что в мире господствует случайность, не поддающаяся обобщению. Эта идея отстаивалась Эпикуром, Лукрецием и др.
КАЛАМ (араб. — речь, беседа) — термин, который в средневековой мусульманской литературе имел три главных значения: слово Божье (в смысле «логоса» Филона Александрийского, христиан и неоплатоников); способ рассуждения, основанный на разуме (логика или диалектика); «спекулятивная теология» (илм ал-калам). Именно вместе с К. возникла в исламе концепция атрибутов Бога, коррелирующая с проблемами единобожия, свободы воли, судьбы грешников в потустороннем мире и т.п., основывавшихся на аналогии (кыяс). К. как способ рассуждения можно сравнить с филос. доводами в защиту догматов ислама. К. как «спекулятивная теология» — одно из направлений арабо-мусульманской философии, сложившееся в нач. 9 в. и опиравшееся на силлогизм и аналогию, в основе которых лежали филос. положения, а не следование религиозным авторитетам (таклид). В целом представители К. — мутакаллимы подвергались резкой критике со стороны догматиков-традиционалистов (салафитов): ханбалитов, которые, отвергая антропоморфизм, отказывались обсуждать антропоморфистские стихи Корана; хашвитов (антропоморфистов), которые отказывались обсуждать стихи, запрещавшие антропоморфическое представление о Боге. В историко-философском плане К. можно рассматривать как третью попытку философизации Священного Писания после Филона Александрийского и представителей патристики. Можно выделить шесть основных проблем, применительно к которым мутакаллимы давали трактовку Корана в терминах философии. 1. Проблема атрибутов Аллаха. Начало разработки данной проблемы в К. было положено спорами между мусульманами и христианами относительно Троицы вскоре после завоевания арабами Сирии (635). С развитием К. вера в реальное существование нетелесных атрибутов Бога была принята большинством религиозных авторитетов, но отвергалась теми мутазилитами, которые утверждали абсолютную единосущность Бога, отрицая в нем всякую множественность и реальность приписываемых ему атрибутов и считая, что они лишь обозначают его имена. 2. Дилемма извечности и сотворения Корана. Одни мутакаллимы утверждали, что Коран является воплощением слова Божия и поэтому обладает и божественной, и земной природой, а др. считали, что Коран — это не более как выражение предшествующего слова Божия или подражание ему. 3. Проблема сотворения мира. Концепцию творения ex nihilo (из ничего) в явной форме нельзя найти в мусульманском писании. Одни мутакаллимы трактовали творение мира «из не-сущего», т.е. из ничто, а другие (мутазилиты) рассматривали «не-сущее» как нечто реальное и, т.о., утверждали, что мир был сотворен из некой предшествующей материи. 4. Проблема атомарной структуры мира. Др.-греч. атомистика была воспринята мутакаллимами для опровержения вечности мира и наличия в нем причинно-следственных связей. 5. Проблема причинности.
Некоторые мутакаллимы отрицали объективную причинно-следственную связь между явлениями, считая, что регулярная последовательность событий есть не что иное, как результат таких действий Бога, которые в человеческом мире называются обычаем. 6. Проблема свободной воли и предопределения. Мутакаллимы толковали проблему человеческой воли по-разному: одни считали, что Бог наделил человека свободой воли с самого рождения и поэтому человек несет ответственность за свои поступки, другие же утверждали, что Бог наделяет человека перед каждым его действием соответствующей силой (концепция «касб» — «приобретение»). В К. принято выделять три этапа: ранний К. — мутазилизм (9 в.); поздний К. — ашаризм (10—12 вв.); сближение К. с философией восточного перипатетизма (13—15 вв.).
Ал-Ашари. Макалат ал-исламиййин ва-хтилаф ал-мусаллин. Стамбул, 1929—1931. Т. 1—2; Али Самим Нашшар. Нашат ал-фикр ал-фалсафи фи ислам. Каир, 1982; Ал-Багдади. Усул ад-дин. Каир, 1984; Саллум Т.И. Руайа джадида ила илм ал-калам ал-ислами. Адаб ва-накд. Каир, 1984; Сагадеев А.В. Калам // Классический ислам: традиционные науки и философия. М., 1988; Al-Juwayni. Al-lrshad. Cairo, 1950; R.J. McCarthy. The Theology of al-Ashary. Beyrouth, 1953; Wolfson A. The Philosophy of the Kalam. Cambridge, 1976; Al-Ashari. Maqalat al-islamiyyin. Wiesbaden, 1980; Ibragim Т., SagadeevA. The Classical Islamic Philosophy. M., 1990.
Н.С. Кирабаев
КАЛЬВИН (Calvin, латинизир. — Calvinus) Жан (1509-1564) — виднейший деятель Реформации, основатель кальвинизма. Изучал богословие в ун-те Парижа, право — в юридических школах Орлеана и Бурже, увлекался антич. философией и христианским гуманизмом Эразма Роттердамского. Под влиянием идей М. Лютера в 1534 порвал с католицизмом и, опасаясь преследований, переселился в Базель (Швейцария), где в 1536 издал «Наставление в христианской вере», вскоре признанное «энциклопедией протестантизма». К. постоянно совершенствовал и дополнял этот свой главный труд, последнее, значительно расширенное 6-е издание которого вышло в 1559.
Наибольшую известность приобрела доктрина К. об абсолютном божественном предопределении, развивающая взгляды Лютера. К. формулирует ее в жесткой форме: еще до сотворения мира Бог одних грешников избрал к спасению (в чем проявилось его высшее милосердие), а других обрек на вечные муки (в чем проявилась его высшая справедливость), и ничто — ни добрые дела, ни подвиги благочестия — не может изменить этого предначертания. Отсюда категорическая формула: Иисус Христос искупил грехи не всех людей, но лишь «избранных». Человек не способен проникнуть в тайну предопределения: его окончательная судьба известна лишь Богу, но ему следует до конца надеяться на свое «избранничество», подтвержденное им не заслуженным божественным даром — личной верой, возвещаемой Святым Духом. К. конкретизирует и Лютерово понимание земного призвания христианина, указывая на косвенные свидетельства принадлежности к «сыновьям света». Это успехи в предписанной свыше профессиональной деятельности, которая должна быть подчинена не стяжанию мирских благ и удовольствий, но высшей духовной цели — прославлению величия Бога. Решительно осуждаются роскошь, леность, паразитизм, а собственный труд и накопленное им богатство расцениваются как наилучший способ служения Богу. Идеал мирского аскетизма, составивший основу пуританской этики, как убедительно показал М. Вебер, стал эффективным стимулом развития частного предпринимательства и становления капиталистического строя, особенно в США.
На политическом развитии Запада особо сказалось учение К. о церкви и ее взаимоотношении со светской властью. Забота церкви — сфера духовного, вечного, «внутренний человек»; дело же гос-ва — управление обществом, утверждение справедливости и закона. При этом церковь и гос-во должны дополнять друг друга в обеспечении процветания общества и его граждан. Авторитет гос-ва, говорит К., идет от Бога, его должностные лица — слуги Творца, обязанные в решении практических вопросов защищать высшую небесную справедливость, руководствуясь законом Бога, выраженным в Библии. Напр., обличать и пресекать религиозное диссидентство не только как церковное, но и как гражданское преступление. Свои теократические установки К. последовательно воплотил на практике во время своего многолетнего правления в Женеве (1536—1538, 1541 — 1564), где он добился полного подчинения гражданских органов протестантской церкви, заслужив репутацию «женевского папы». Постепенно в городе был упразднен пышный католический культ, введены правила, регламентирующие весь быт граждан, налажена разветвленная система сыска и наказания вольнодумцев — вплоть до сожжения на костре. Наиболее мрачным эпизодом деятельности К. стало сожжение (1553) выдающегося исп. ученого и теолога М. Сервета, отрицавшего догмат троичности.
Неустанными усилиями К. превратил Женеву в оплот европейского протестантизма. Здесь находили приют преследуемые протестанты со всей Европы, отсюда, пройдя богословскую выучку и снабженные миссионерской литературой, они возвращались в др. европейские страны, чтобы с несокрушимой энергией утверждать протестантскую веру. Нараставшая борьба за веротерпимость и принцип свободы совести привели к падению влияния идей К., но в 20 в. интерес к ним заметно вырос (прежде всего, со стороны представителей диалектической теологии).
Наставление в христианской вере. М., 1997—1999. Т. 1—3.
Порозовская Б.Д. Иоганн Кальвин. Его жизнь и реформаторская деятельность. СПб., 1899; Капелюш Ф. Религия раннего капитализма. М., 1931; Поршнев Б.Ф. Кальвин и кальвинизм // Вопросы истории религии и атеизма. 1958. № VII; Цвейг С. Кастеллио против Кальвина. Совесть против насилия. М., 1986; Ревуненкова Н.В. Ренессансное свободомыслие и идеология Реформации. М., 1989; Митрохин Л.Н. Жан Кальвин: «Божья метла» // Баптизм: история и современность. СПб., 1997.
Л.Н. Митрохин
КАЛЬВИНИЗМ, или реформатская церковь — одна из главных разновидностей протестантизма, основанная Ж. Кальвином. Основу кальвинистской церкви составляют автономные сообщества (конгрегации), управляемые консисториями в составе пастора, диакона и старейшин, выбранных из числа мирян. Конгрегация полностью независима в решении духовных вопросов. В отличие от М. Лютера, Кальвин утверждал, что гос-во обязано не только сотрудничать с церковью в управлении обществом, но и следовать ее предписаниям, неуклонно добиваясь божественной справедливости. Эту установку Кальвин осуществил на практике во время своего правления в Женеве (1536—1538, 1541—1564), постепенно сосредоточив всю религиозную и светскую власть в руках послушной ему консистории, состоящей из проповедников и высших государственных лиц, принесших присягу на верность Реформации. Поскольку, учит Кальвин, вне церкви нет спасения, то любое диссидентство — это преступление против Закона и оно должно быть ликвидировано. Тем самым К. фактически стал официальной религией города-гос-ва, для защиты которой использовались все карательные средства светской власти. Наиболее известным событием в этом смысле стало публичное сожжение выдающегося исп. ученого и теолога М. Сервета (1553).
Согласно Кальвину, Бог время от времени посылает на землю «небесных мстителей», чтобы сокрушить «кровавые скипетры тиранов», т.е. противников протестантизма. Это учение придавало кальвинистским деятелям веру в собственное провиденциальное призвание, неиссякаемую силу и энергию в борьбе с монархами и католическими иерархами. Примером может служить деятельность «железного канцлера» О. Кромвеля в Англии и шотландского проповедника Джона Нокса. Предписываемый К. этический идеал мирского аскетизма, бережливости, осуждения роскоши и паразитизма сыграл громадную роль в формировании капитализма. Вместе с тем становление буржуазного строя, идеалов индивидуализма и свободы совести все очевиднее вступало в противоречие с религиозным деспотизмом К. Так было в Англии нач. 17 в., когда в борьбе с К., получившим здесь название пресвитерианства, стали возникать разновидности сектантства (баптисты, квакеры, методисты и др.), выступавшие за веротерпимость и полное разграничение светской и церковной власти. История повторилась в Сев. Америке, где первые пресвитериане-колонизаторы попытались установить теократический режим в Новой Англии, что вызвало активное сопротивление др. протестантских конфессий. В 20 в. влияние К. на протестантскую теологию заметно возрастает (диалектическая теология, евангелическое христианство, религиозные правые). О См. литературу к ст. Кальвин Ж.
КАМПАНЕЛЛА (Campanella) Томмазо (1568—1639) — ит. философ, поэт, политический деятель, создатель коммунистической утопии. В возрасте 15 лет вступил в орден доминиканцев, за еретические взгляды и увлечение магией неоднократно подвергался судебным преследованиям. В 1599 за попытку организации в Калабрии заговора против исп. владычества, чудом избежав смертной казни, попал в неаполитанскую тюрьму на 27 лет, где и написал ряд наиболее значительных произведений, в т.ч. знаменитый «Город Солнца» (1602). После освобождения в 1626 жил в Риме, а с 1634 — во Франции, где пользовался покровительством Людовика XIII и кардинала Ришелье. Был знаком с Г. Галилеем, испытал сильное влияние идей Б. Телезио. Занимался астрологией и магией. Несмотря на значительную образованность, критически относился к «книгам человеческим», призывая читать «книгу творений Бога». Неудовлетворенность схоластической мудростью предопределила то, что К., подобно Телезио, высоко ценил чувственное познание, но ему был чужд сенсуализм последнего. Чувство для К. — некая разновидность интуиции, позволяющая проникнуть в суть вещей как творений Бога. Впрочем, К. высоко оценивал и присущий человеку разум, позволяющий постичь в вещах те вечные идеи, в соответствии с которыми их создал Бог.
Взгляды К. на устройство мироздания отличает панпсихизм и убежденность во взаимосвязи всего сущего.
Живо интересуясь общественными проблемами, К. написал ряд произведений на социальные темы, наиболее существенным из которых можно считать «Город Солнца» — своеобразный вариант коммунистической утопии. В придуманном К. обществе отсутствует частная собственность, упраздняется семья, дети передаются на воспитание гос-ву. Царит полная унификация в одежде, быту, поведении. Введена всеобщая трудовая повинность. Все стороны жизни соляриев строжайшим образом регламентированы гос-вом, которое поистине вездесуще. Во главе гос-ва стоит правитель по имени Солнце, или Метафизик. Он получает свой пост за ученость и ум и занимает его до тех пор, пока не найдется более достойный кандидат. Метафизик правит, опираясь на помощь трех соправителей — Пона, Сина и Мора (Мощь, Мудрость, Любовь) и многочисленного штата чиновников. Хотя в городе существует Совет, в который входят все солярии старше 20 лет, он, по-видимому, имеет лишь совещательные функции, власть же исполнительного аппарата, возглавляемого Метафизиком, абсолютна. Принцип сменяемости власти не очень понятен, хотя и указывается, что должностные лица сменяются по воле народа. За малейшее преступление следует жестокое наказание. В городе исповедуется религия Солнца, которую отличает существенный рационалистический элемент, а также тесная интегрированность в государственные структуры. Метафизик одновременно и первосвященник, функции др. служителей культа выполняют высшие чиновники.
В творчестве К. нашли отражение как характерные для эпохи Возрождения филос. идеи, так и социально-критические мотивы, свойственные его времени.
Lettere. Bari, 1927; Tutte le opere. Milano; Verona, 1954. Vol. 1. La filosofia che i sensi ci additano. Napoli, 1974.
КАМЮ (Camus) Альбер (1913—1960) — фр. философ, писатель, публицист, лауреат Нобелевской премии по литературе (1957). Сформировался под влиянием идей С. Кьеркегора, Э. Гуссерля, Ф.М. Достоевского, Л. Шестова. В центре внимания К. — этические проблемы («Я не философ, а моралист»): разделяя позиции экзистенциализма, ратует за «просвещенное язычество», воплощающее стремление человека к целостному существованию. Первоначально идеал человека К. ищет в согласии его с миром, основанным на телесном единении всех элементов универсума, благодаря которому человек достигает внутренней гармонии, душевной целостности и полноты (ранние произведения). В дальнейшем К. предпринимает попытку понять целостность человека через его стремление подойти к миру с позиции разума, достичь предельной ясности во взаимоотношениях с миррм («Миф о Сизифе. Эссе об абсурде»). Однако предельность познания оборачивается абсурдностью и бесплодностью усилий человека в достижении целостности своего существования и вынуждает его на постоянный бунт — трезвую и практически бесперспективную борьбу с иррациональным и бесчеловечным. К. перетолковывает картезианское cogito следующим образом: «Я бунтую, следовательно, мы существуем». Обратной стороной абсурда становится признание необходимости людской солидарности. Идея долга человека перед Другим — ближним и дальним — сформировалось у К. под влиянием событий Второй мировой войны, его участия в движении Сопротивления («Письма немецкому другу», «Бунтующий человек»). Поддерживая идею всеобщего братства людей, он более всего полагается не на науку или политику, а на искусство и культуру, и прежде всего на их творцов, удел которых заключается в том, чтобы неустанно бороться за утверждение в мире высших ценностей — красоты, добра, справедливости.
Бунтующий человек. М., 1990; Избр. произв. М., 1993; Cahiers Albert Camus. Paris, 1971 — 1973. Vol. 1—2; Essais. Paris, 1992.
Великовский СИ. Грани «несчастного сознания». Театр, проза, философская эссеистика Альбера Камю. М., 1973; Кушкин Е.П. Альбер Камю. Ранние годы. Л., 1982; Фокин С.
Альберт Камю. Роман. Философия. Жизнь. СПб., 1999; GremerG. Albert Camus. Paris, 1968.
КАН (Kahn) Герман (1922—1983) — амер. физик и футуролог. В 1961 создал и возглавил Гудзоновский ин-т, предназначенный для проведения исследований в области национальной безопасности и общественной политики. Ин-т разрабатывал долгосрочные научно-технические, социально-экономические и военно-политические прогнозы по заказам правительства и финансово-промышленных корпораций. К. считал возможным применение ядерного оружия в мировой войне, неизбежность которой постоянно подчеркивал в книгах «О термоядерной войне» (1960), «Мысли о немыслимом» (1962), «Об эскалации: метафоры и сценарии» (1965). Выступал сторонником постиндустриального общества, выразителем интересов многонациональных корпораций. В книгах, написанных в соавторстве с др. сотрудниками Гудзоновского ин-та («Год 2000-й», «Грядущее. Размышления о 70-х и 80-х гг.», «Следующие 200 лет»), К. пытался раскрыть тенденции развития мира. По его оценке, к 2000 двенадцать стран могли бы стать «явно постиндустриальными», а еще девять — «постиндустриальными в начальной фазе». Семнадцать стран могли бы достичь стадии массового потребления. Из 6 млрд. человек населения земного шара (цифра названа точно) около 1 млрд имели бы доходы свыше 4 тыс. долл., почти 500 млн — свыше 1,5 тыс. долл. и немного больше 500 млн человек — свыше 600 долл., что составляет уровень индустриального общества. Около 3 млрд человек будут жить в стадии переходного общества, а оставшиеся 1 млрд человек — в стадии доиндустриального общества. Как указывал К., еще два или три столетия назад ни одно человеческое сообщество не производило материальных благ, эквивалентных 200 долл. на душу в год. К 2000 более пяти шестых населения планеты превзойдут этот исторический рубеж. Для США К. нарисовал еще более лучезарную картину. В 2000 доход американца утроится и составит более 10 тыс. долл. в год на душу населения, против 3350 долл. в 1965. Прогнозы Ин-та относительно экономических показателей развития мира во многом оказались точными. Этого нельзя сказать о прогнозах в сфере духовной жизни. В частности, К. считал, что в кон. 20 столетия процесс секуляризации наберет огромные темпы. Однако на самом деле оказалось, что зона сакральной культуры необычайно расширилась, сложилось явление, которое получило название «реванш богов».
The Year 2000. New York; London, 1967; The Next 2000 Years. A Scenario for America and the Warld. New York, 1973; Thinking about Unthinkable. New York, 1984.
КАНЕТТИ Элиас (1905—1994) — австр. писатель, культуролог, обществовед. Лауреат многих литературных премий, в т.ч. Нобелевской премии по литературе (1981). Продолжая филос. традицию изучения массы как феномена (X. Ортега-и-Гасет, Г. Лебон, З. Фрейд), К. в кн. «Масса и власть» (М., 1997) представил массу как универсальное и вместе с тем загадочное явление. Она распадается так же внезапно, как и возникает. Естественная масса — это открытая масса: ее росту вообще не положено предела; закрытая масса отказывается от роста и делает упор на структуре. По мнению К., важнейший процесс, протекающий внутри массы — разрядка. Массе свойственна мания разрушения. Одна из самых важных характеристик жизни массы — то, что можно было бы назвать «чувством преследуемости», — главная восприимчивость и раздражимость по отношению к тем, кто раз и навсегда записан ею во враги. Ощущение коварства массы заложено в пафосе мировых религий. Одинаковая и очевидная для всех опасность порождает одинаковый для всех страх. Панику как распад можно, считает К., предотвратить, продлив первоначальное состояние объединяющего массового страха.
К. указывает четыре главные характеристики массы: она всегда стремится расти; внутри нее господствует равенство; она любит плотность; она требует направления. Каждое из этих свойств может присутствовать в массе в большей или меньшей мере. В зависимости от того, на каком из них сосредоточить внимание, можно получить различные классификации массы. Когда речь идет об открытой и закрытой массах, такое разделение основывается на признаке роста. Медленной массе свойственна удаленность цели, такая масса движется с необычайным постоянством к незыблемой цели, все время оставаясь единой и сплоченной; преследующая масса возникает в случае быстро достижимой цели.
КАНОН художественный (греч. kanon — норма, правило) — в эстетике категория, означающая систему внутренних творческих правил и норм, господствующих в искусстве в к.-л. исторический период или в каком-то художественном направлении и закрепляющих основные структурные закономерности конкретных видов искусства. Каноничность в первую очередь присуща древнему и средневековому искусству. В пластике с Др. Египта утвердился К. пропорций человеческого тела, который был переосмыслен др.-греч. классикой, теоретически закреплен скульптором Поликлетом (5 в. до н.э.) в трактате «Канон» и практически воплощен в его статуе «Дорифор», также получившей название «Канон». Разработанная Поликлетом система идеальных пропорций человеческого тела стала нормой для античности и с некоторыми изменениями для художников Ренессанса и классицизма. Витрувий применял термин «К.» к совокупности правил архитектурного творчества. В изобразительном искусстве восточного и европейского Средневековья, особенно в культовом, утвердился иконографический К. Выработанные в процессе многовековой художественной практики главные композиционные схемы и соответствующие им элементы изображения тех или иных персонажей, их одежд, поз, жестов, деталей пейзажа или архитектуры уже с 9 в. были закреплены в качестве канонических и служили образцами для художников стран восточнохристианского ареала до 17 в. Своим К. подчинялось и песенно-поэтическое творчество Византии. В частности, одна из наиболее сложных форм византийской гимнографии (8 в.) называлась «К». Он состоял из девяти песен, каждая из которых имела определенную структуру. Первый стих каждой песни почти всегда составлялся на основе тем и образов, взятых из Ветхого Завета, в остальных стихах поэтически и музыкально развивались эти темы. В западноевропейской музыке с 12—13 вв. под названием «К.» получает развитие особая форма многоголосия. Элементы ее сохранились в музыке до 20 в. (у П. Хиндемита, Б. Бартока, Д. Шостаковича и др.). Хорошо известна каноническая нормативизация искусства в эстетике классицизма, часто перераставшая в формализаторский академизм.
Проблема К. была поставлена на теоретический уровень в эстетических и искусствоведческих исследованиях только в 20 в., наиболее продуктивно в работах А.Ф. Лосева, Ю.М. Лотмана и др. Лосев определял К. как «количественно-структурную модель художественного произведения такого стиля, который, являясь определенным социально-историческим показателем, интерпретируется как принцип конструирования известного множества произведений» (1973). Лотмана интересовал информационно-семиотический аспект К. Он считал, что канонизированный текст организован не по образцу естественного языка, а «по принципу музыкальной структуры», и поэтому выступает не столько источником информации, сколько ее возбудителем. Канонический текст по-новому переорганизовывает имеющуюся у субъекта информацию, «перекодирует его личность» (1973).
Роль К. в процессе исторического бытия искусства двойственна. Будучи носителем традиций определенного художественного мышления и соответствующей художественной практики, К. выражает эстетический идеал той или иной эпохи, культуры, народа, художественного направления и т.п. В этом его продуктивная роль в истории культуры. Когда же со сменой культурно-исторических эпох меняется эстетический идеал и вся система художественного мышления, К. ушедшей эпохи становится тормозом в развитии искусства, мешает ему адекватно выражать духовно-практическую ситуацию своего времени. В процессе культурно-исторического развития этот К. преодолевается новым творческим опытом. В конкретном произведении искусства каноническая схема не является носителем собственно художественного значения, возникающего на ее основе (в «канонических» искусствах — благодаря ей) в каждом акте художественного творчества или эстетического восприятия.
Художественно-эстетическая значимость К. заключается в том, что каноническая схема, закрепленная как-то материально или существующая только в сознании художника (и реципиентов данной культуры), являясь конструктивной основой художественного символа, как бы провоцирует талантливого мастера на конкретное преодоление ее изнутри, посредством системы малозаметных, но художественно значимых отклонений от схемы в нюансах всех элементов изобразительно-выразительного языка. В психике реципиента каноническая схема возбуждает устойчивый комплекс традиционной для его времени и культуры информации, а конкретные художественно организованные вариации элементов формы побуждают его к углубленному всматриванию во вроде бы знакомый, но в чем-то новый образ, к стремлению проникнуть в его сущностные, архетипические основания, к открытию каких-то еще неизвестных его духовных истин.
Лосев А.Ф. Художественные каноны как проблема стиля // Вопросы эстетики. М., 1964. Вып. 6; Бычков В.В. Эстетические аспекты иконографического канона в восточнохристианском искусстве // Вопросы теории и истории эстетики. М., 1972. Вып. 7; Лосев А.Ф. О понятии художественного канона // Проблемы канона в древнем и средневековом искусстве Азии и Африки. М., 1973; Лотман Ю.М. Каноническое искусство как информационный парадокс // Там же.
В. В. Бычков
КАНТ (Kant) Иммануил (1724—1804) — нем. философ, крупнейший представитель нем. идеализма. Доцент (1755—1770), проф. Кёнигсбергского ун-та (1770— 1796). В философии К. традиционно выделяется два периода: «докритический» (до 1770) и «критический». Ранние работы К. («Мысли об истинной оценке живых сил» (1747), «Всеобщая естественная история и теория неба» (1755) посвящены естественно-научной проблематике. В этот период К. высказывает космогоническую гипотезу об образовании из первоначальной «туманности» планетарной системы. В 1760-е гг. наметился переход К. от естественно-научных проблем к филос. В «Единственно возможном основании для доказательства бытия Бога» (1762) К. отвергает онтологическое и физико-телеологическое доказательства бытия Бога. В работе «Опыт введения в философию отрицательных величин» (1763) К. приходит к выводу о необходимости проводить различие между логическим основанием и реальным основанием, причиной. «Наблюдения над чувством возвышенного и прекрасного» (1764) были первой работой К. по эстетике; введенные в ней понятия будут положены в основу будущей «Критики способности суждения». В «Грезах духовидца, поясненных грезами метафизики» (1766) К. подверг критике утверждения Э. Сведенборга о его способности общаться с душами умерших людей и получать от них всевозможные знания; в работе присутствует и критика рациональной спекулятивной метафизики. Однако К. выступает не против метафизики как таковой, а против вполне определенного ее вида; в его собственном понимании метафизика является «наукой о границах человеческого разума».
В диссертации «О форме и принципах чувственно воспринимаемого и умопостигаемого мира» (1770) К. приходит к принципиальному для критического периода утверждению о пространстве как субъективной схеме, которая не является ни отношением между вещами, ни субстанцией, в которой вещи существуют. Последние годы «докритического» периода в целом можно охарактеризовать как годы возрастающего интереса к метафизике: в это время К. все больше дистанцируется от старой, догматической философии, претендующей на познание вещей самих в себе, и пытается найти новое обоснование метафизики на др. основаниях.
Наметившийся в диссертации переход к «критической» философии, о котором К. говорил как о «пробуждении от догматического сна», был осуществлен в «Критике чистого разума», на написание которой ушло около десяти лет. В «Критике чистого разума» (1781, второе изд. — 1787) — «трактате о методе», содержащем «полную идею» будущей трансцендентальной философии, — К. изложил свои взгляды на природу познания и определил свое отношение к предшествующей философии, прежде всего к догматической спекулятивной метафизике. Вся критическая философия К. стоит под знаком трансцендентальной философии — рефлексивной философии, выясняющей условия возможности априорного знания, возможности и границ познания. Тем самым К. совершает в философии «коперниканский переворот», утверждая, что не «знания должны сообразоваться с предметами», а «предметы должны сообразоваться с нашим познанием». Основополагающим для кантовской философии является также различие априорного как безусловно независимого от всякого опыта, всеобщего и необходимого, и апостериорного, опытного в узком смысле. Сам опыт оказывается у К. состоящим из двух частей: приходящего извне апостериорного материала и добавляемой самим субъектом априорной формы. В «Критике чистого разума» К. задает вопрос о возможности математики, естествознания и метафизики; возможность наук он объясняет наличием априорно-синтетических суждений — суждений, независимых от опыта и расширяющих наше знание, — и механизмов, обеспечивающих возможность подобных суждений. Ответ на вопрос о возможности указанных наук К. получает соответственно в разделах, которые трактуют различные познавательные способности человека: чувственность (трансцендентальная эстетика), рассудок (трансцендентальная аналитика) и разум (трансцендентальная диалектика).
В качестве априорных у К. выступают пространство и время как априорные формы чувственности, которые упорядочивают приходящее извне многообразное. Чувственность аффицируется вещами самими по себе, которые для нас как таковые непознаваемы; они нам известны только как явления в пространстве, времени и через категории. Априорностью пространства и времени К. объясняет существование математики как достоверной науки. Возможность чистого естествознания объясняется им априорностью категорий как чистых понятий и в то же время основоположений рассудка. Объективное значение чистых рассудочных понятий К. показывает в трансцендентальной дедукции категорий, в ходе которой он приходит к трансцендентальному и синтетическому единству как «высшему пункту» трансцендентальной философии. Свое учение о категориях и основоположениях К. противопоставляет учению Д. Юма, пытаясь на путях априоризма обосновать критикуемую Юмом теорию причинности. Разъясняя процесс образования необходимых и всеобщих суждений в чистом естествознании, К. вводит в «Пролегомены ко всякой будущей метафизике, могущей проявиться как наука» (1783) различение между суждениями восприятия и суждениями опыта; природа оказывается у К. совокупностью суждений опыта.
Ответ на вопрос о возможности метафизики как науки приносит больше негативных, чем позитивных результатов. Три основные темы предшествующей метафизики — душа, мир и Бог — оказываются в трансцендентальной философии К. идеями, которым в созерцании не может быть дан адекватный объект, они имеют не конститутивное, а регулятивное применение, т.е. направляют рассудок к определенной точке, объединяющей весь опыт в одно целое. Указанное различие у К. выступает также как противопоставление трансцендентального и трансцендентного: первое обосновывает опыт и делает его возможным, второе выходит за границы возможного опыта. Особый резонанс в последующей философии имела критика К. различных доказательств бытия Бога и учение об антиномиях чистого разума.
Одним из основных итогов «Критики чистого разума» явилось крушение традиционной метафизики и замена трансцендентной метафизики трансцендентальной философией. В этой книге К. высказывает идею о системе трансцендентальной философии, состоящей из двух частей: метафизики природы и метафизики нравов. Этот замысел К. в целом реализовал, однако полученные им результаты оказались таковы, что не удовлетворили большинство последователей трансцендентальной философии; это привело к попыткам нового построения «системы» трансцендентальной философии его сторонниками.
Если в «Критике чистого разума» К. отвечал по преимуществу на вопрос: «Что я могу знать?», то на др. вопросы он искал ответ в своих сочинениях по этической проблематике: «Основоположении к метафизике нравов» (1785) и «Критике практического разума» (1788). В этике К. утверждает автономию воли, в связи с чем выступает против утилитаристских, гедонистических и эвдемонистических концепций, являющихся «гетерономными». Человек, по К., есть существо, находящееся в двух мирах: мире явлений и мире вещей самих по себе, феноменальном и интеллигибельном. Как «вещь сама по себе» человек свободен от природной необходимости, свобода человека состоит в самозаконодательстве и подчинении своему закону. Свобода является необходимым условием этики, без нее человеку нельзя было бы вменить в ответственность его поступки. Мораль относится, по К., только к намерению, максиме поведения, а не к результатам поступка. Действие ради достижения к.-л. цели называется К. гипотетическим императивом; действие же на основе одного закона и уважения к нему является категорическим императивом. К. считает категорический императив априорной формой всякого поступка, его определение гласит: «Поступай так, чтобы максима твоей воли во всякое время могла бы иметь также и силу принципа всеобщего законодательства». Моральным К. называет действие в соответствии с долгом, из уважения к моральному закону; действие же по склонности, внешне сообразное с законом, называется К. легальным. Т.о., ответ на вопрос о том, что человек должен делать, звучит так: следовать долгу, поступать так, чтобы быть достойным счастья. В этике К. вводит в качестве постулатов практического разума свободу, бессмертие души и бытие Бога, расширяя сферу практического разума, однако оставляя неизменной границу того, что доступно лишь для чистого разума. К. утверждает примат практического над теоретическим («Критика практического разума», «Спор факультетов» (1798), а также независимость морали от религии; более того, последняя оказывается зависимой от морали. Единственно истинная религия состоит, по К., из нравственных законов, устанавливаемых практическим разумом («Религия в пределах только разума» (1793). Истолковывая Бога как постулат практического разума и видя его роль в приведении в состояние соразмерности достойности быть счастливым и обладанием счастьем, К. отвечает на вопрос о том, на что человек может надеяться. Однако главный вопрос, к которому сводятся все филос. вопросы, звучит у К. так: «Что такое человек?»
В «Критике способности суждения» (1790) К. перебросил мост от принципов природы к принципам морали, поскольку мы должны нравственно вести себя в эмпирическом мире. Посредничество между двумя мирами усматривается К. в понятии целесообразности; «Критике способности суждения» речь идет о целесообразности в искусстве и природе. В искусстве К. придает первостепенное значение суждению вкуса, а также понятиям возвышенного и прекрасного. Им разрабатывается также учение о гении и классификация прекрасных искусств. Говоря о целесообразности в природе, К. истолковывает вещи как цели природы и как организмы, пытаясь дополнить механическое описание телеологическим.
Историю человечества («Идеи всеобщей истории во всемирно-гражданском плане» (1784) и др. работы) К. рассматривал как «осуществление тайного плана природы», который направлен на приведение государственного устройства в такое совершенное состояние, при котором могли бы полностью развиться все задатки, вложенные природой в человечество. Средством, которым природа принуждает человечество к его цели — достижению «всеобщего правового гражданского общества», — является антагонизм, «необщительная общительность людей». В исторической науке К. ставил задачу найти «априорную нить», которая позволила бы добиться в истории знания, сопоставимого по достоверности с математическим и естественно-научным знанием. Выступая с пацифистских позиций, К. в соч. «К вечному миру» (1795) дал набросок оснований будущего интернационального мирового порядка.
Последние годы жизни К. работал над завершающим произведением (Opus postum), которое не было закончено. Основными темами в нем были — переход от метафизики к физике, еще ранее намеченный в «Математических началах естествознания», и идея трансцендентальной философии как метафизики, как завершенной системы.
Соч.: В 6 т. М., 1963—1966; Трактаты и письма. М., 1980; Критика чистого разума. СПб., 1993; Критика чистого разума. М., 1994; Соч.: В 4 т. на рус. и нем. языках. Т. 1. М., 1994; Т. 3. М., 1997; Соч.: В 8 т. М., 1994; Kants Gesammelte Schriften. Berlin, 1902 и ел.; Werke in zehn Banden. Darmstadt, 1983.
Асмус В.Ф. Иммануил Кант. М., 1973; Философия Канта и современность. М., 1974; Молчанов В.И. Время и сознание: критика феноменологической философии. М., 1988; Мотрошилова Н.В. Рождение и развитие философских идей. М., 1991; Жучков В.А. Из истории немецкой философии XVIII века (предклассический период). М., 1997; Martin G. Immanuil Kant. Ontologie und Wissenschaftstheorie. Koln, 1958; Hinske N. Kants Weg zur Transzendentalphilosophie. Stuttgart, 1970; Prauss G. Erscheinung bei Kant. Berlin, 1971; Prauss G. Kant und das Problem der Dinge an sich. Bonn, 1974; Fischer N. Transzendent in der Transzendentalphilosophie. Bonn, 1979; Metaphysik nach Kant. Stuttgart, 1988; Carl W. Die transzendentale Deduktion der Kategorien. Frankfurt am Main, 1992.
A.H. Круглов
«КАПИТАЛ. КРИТИКА ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЭКОНОМИИ» — главное теоретическое произведение К. Маркса, призванное дать научное обоснование коммунистической утопии. На протяжении сорока лет исследований Маркс подготовил ряд вариантов своего труда. При его жизни вышли: первый выпуск «К критике политической экономии» (1859) и 1-й том «К.» (1867), подготовленный на основе третьего варианта (1863— 1865) (впервые 1 т. на рус. яз. в пер. Г. Лопатина, Н. Даниельсона и Н. Любавина издан в СПб. в 1872). Ф. Энгельс после смерти Маркса издал 2-й и 3-й тома «К.» (1885 и 1894); 4-й том в полном виде увидел свет в сер. 20 в. в СССР. Окончательная структура «К.», сложившаяся к сер.
1960-х гг., такова: первый том посвящен процессу непосредственного капиталистического производства, второй — процессам обращения капитала, третий — синтетической картине буржуазного производства как единства производства и обращения капитала, четвертый («Теории прибавочной стоимости») — критической истории буржуазной экономической мысли. По замыслу автора, в «К.» должны быть раскрыты внутренние законы исторического развития и функционирования капиталистического способа производства и вместе с тем существо самой политэкономии в качестве «ложного сознания». По Марксу, категории и законы политэкономии дают теоретическое выражение формам и способам хозяйственной практики, являющейся средоточием тотально превратного характера жизнедеятельности буржуазного общества. Следующее этой превратности политэкономическое сознание трактуется как «находящееся в плену видимости» и порывающее с действительным пониманием предмета. Степень конструктивности экономической теории стоит поэтому в обратном отношении к ее способности подлинного понимания существа предмета. Теория капитала предполагает критику политэкономии, а критика политэкономии, в свою очередь, вдохновлена неприятием самого капитала, т.е. революционной позицией пролетариата.
Экономические воззрения Маркса развивались в русле трудовой теории стоимости. К своим основным экономическим открытиям он относил открытие двойственного характера труда, выражающееся в существовании потребительной и меновой стоимости товара, природы денег, трактовку рабочей силы как товара, различение постоянного и переменного капитала и пр., позволившие ему раскрыть тайну прибавочной стоимости, периодических кризисов перепроизводства и обосновать закономерность революционного преобразования буржуазного общества в коммунистическое (см.: Коммунизм).
В филос. отношении «К.» представляет интерес в качестве изложения материалистического понимания истории, трактовки феномена товарного фетишизма и, в особенности, применения диалектического метода исследования, имеющего, по мнению Маркса, универсальный характер. Уже в «Экономически-философских рукописях 1844 года», где гегелевская диалектика, как и диалектика вообще, подвергалась радикальной критике, методология будущей экономической теории характеризуется следующим образом: «Как из понятия отчужденного труда мы получили путем анализа понятие частной собственности, точно так же можно с помощью этих двух факторов развить все экономические категории, причем в каждой из этих категорий... мы найдем лишь то или иное определение и развернутое выражение этих первых основ». В последующем Маркс остался верен этому замыслу. В неопубликованном при жизни «Введении» к «Критике политической экономии» дана интерпретация диалектики как неуклонного развития мысли, направленного к заранее установленному финалу. Такое истолкование научного мышления явилось одним из способов изображения действительности, подчиненных реализации собственно идеологических установок и отмеченных постоянным конфликтом с научным методом. На этой почве внутри марксистской философии практиковалось противопоставление формальной и диалектической логики, метафизики и диалектики и т.п., а сам «К.» рассматривался как образец воплощения подлинно научного метода.
Идеи «К.» стали одним из отправных пунктов ряда филос. и социально-исторических концепций 20 в. (франкфуртская школа, разнообразные течения постмарксизма 1960—1970-х гг.).
Соч. Т. 23-26. Ч. 1-2. 47-50.
Жижек С. Возвышенный объект идеологии. М., 1999.
КАПИТАЛИЗМ — способ общественного устройства, утвердившийся в странах Зап. Европы в 17 в. и позднее распространившийся на Сев. Америку и др. регионы. Понятие «К.» является одновременно неясным и неточным: его содержание довольно расплывчато; класс стран, которые без колебаний можно назвать капиталистическими, не имеет четко очерченной границы. Кроме того, данное понятие относится к т.н. оценочным, или «хвалебным», словам: его употребление, как и употребление таких понятий, как «социализм», «справедливость», «консерватизм» и т.п., почти всегда связано с явной или неявной, позитивной или негативной оценкой. Не случайно слово «К.», как замечает историк Ф. Бродель, заставляет всякий раз вздрагивать при своем произнесении.
Сам термин «К.» «появился в своей законченной и ярко выраженной форме, лишь в нач. 20 в. Бесспорно, что на всю его сущность наложило отпечаток время его подлинного рождения в период 1400— 1800» (Бродель).
В развитии капиталистического общества отчетливо выделяются три периода: предкапитализм (14— 17 вв.); индустриальный капитализм (17—20 вв.); постиндустриальный капитализм (со втор. пол. 20 в.).
В период предкапитализма рыночная экономика еще не была естественным порядком вещей. К. не являлся устойчивым, и можно предположить, что на смену средневековой форме коллективизма еще могла, вместо индивидуалистического капиталистического общества, прийти новая, уже не феодальная форма коллективизма (см.: Индивидуалистическое общество и коллективистическое общество). Скорее всего, это был бы тот полурелигиозный социализм, о котором мечтали Т. Мюнцер и др. и который И.Р. Ша-фаревич называет «социализмом ересей».
К. создал не только новый тип экономики, но и новый образ жизни и новый тип мышления. М. Вебер полагал, что это произошло с появлением протестантизма, т.е. К. возник не раньше 16 в.; В. Зомбарт относил его начало к Флоренции 15 в.; О. Кокс высказывался даже в пользу Венеции 11 в. Расхождения в датировках возникновения К. связаны, с одной стороны, с распространенным представлением о средневековом обществе как аграрном, а не аграрно-промышленном и, с другой — с пониманием К. как того открытия земли обетованной для экономики, которое явилось завершающим этапом исторического прогресса. Теперь мутации К. представляются очевидными, и он не кажется ни последним словом исторической эволюции, ни «столбовой дорогой» всего человечества.
На ранних этапах своего развития К. оказал огромное влияние на повышение производительности труда и увеличил промышленное производство до невиданных ранее размеров. В 19 в. К. достиг всей полноты власти. Сформировался образ примерного предпринимателя — создателя общественного блага, олицетворения здоровых буржуазных нравов, труда и бережливости, а вскоре и распространителя цивилизации и благосостояния среди колонизированных народов. Этот образ продержался, впрочем, недолго. В кон. 19 — нач. 20 в. К. стал испытывать определенные трудности, связанные с массовым отчуждением рабочих и др. социальных групп. Капиталисты обладали огромной властью, трудящиеся — минимальной, наименее обеспеченные слои общества были бесправны и испытывали колоссальные лишения. В дальнейшем четыре процесса стабилизировали и укрепили К.: рост профсоюзов; постепенное развитие идеи гос-ва всеобщего благосостояния; принятие гос-вом на себя ответственности за уровень производства; исчезновение старомодного капиталиста, на смену которому пришел менеджер, корпоративный бюрократ. Постепенная трансформация К. привела к тому, что на смену классическому К., опиравшемуся на не знающую особых ограничений частную собственность и избегавшему вмешательства гос-ва в экономическую жизнь, пришел посткапитализм, или неклассический К. Посткапитализм является принципиально иным К. не только в сравнении со временем создания «Философии истории» Г.В.Ф. Гегеля (нач. 19 в.), но и со временем написания «Капитала» К. Маркса (кон. 19 в.). У Гегеля еще имелись известные основания не считаться с формирующимся благодаря капитализму мировым сообществом и уверять, что мораль — это что-то для повседневного обихода, но не для высокой государственной политики и что из борющихся между собою гос-в то является правым, которое обладает большей силой и способно подчинить себе др. гос-ва. Критика Марксом ужасов капиталистической эксплуатации была по преимуществу справедливой. Во многом оправданным являлось и противопоставление им бесправного и нищего пролетария богатому и благополучному буржуа. Маркс ошибался, однако, в главном. Период становления К., когда тот был еще нестабилен и жесток в борьбе за свое существование, Маркс оценивал как время несомненного заката этого способа общественного устройства, как канун пролетарской революции.
В настоящий период К., которому еще сто лет назад марксизмом был поставлен смертельный диагноз, демонстрирует свои глубинные потенции, оставшиеся незамеченными ни Марксом, ни его последователями кон. 19 — нач. 20 в. «Очевидно, что современное общество, — пишет неомарксист Г. Маркузе, — обладает способностью сдерживать качественные социальные перемены, вследствие которых могли бы утвердиться существенно новые институты, новое направление продуктивного процесса и новые формы человеческого существования. В этой способности, вероятно, в наибольшей степени заключается исключительное достижение развитого индустриального общества».
Современное капиталистическое общество является чрезвычайно сложной и динамичной социальной системой. Самым общим образом его можно охарактеризовать как общество, имеющее следующие черты:
• оно возникает спонтанно и не воплощает никакого предварительного замысла, не имеет глобальной, обязательной для всех его членов цели;
• оно не контролирует из единого центра все стороны своей жизни;
• координация достигается в нем не за счет подчинения некоей общей цели и единому центру, а путем соблюдения универсальных правил поведения;
• экономической основой общества является частная собственность и частное предпринимательство, децентрализованная рыночная система и конкуренция;
• индивиды автономны и располагают защищаемой законом сферой частной жизни, в пределах которой они вправе принимать любые решения на свой собственный страх и риск;
• индивиды обладают безусловными и неотчуждаемыми правами и свободами, в числе которых свобода мысли И свобода слова, свобода создания ассоциаций и организаций, свобода совести, свобода передвижения, свобода выбора страны проживания и др.;
• общество является многопартийным, причем политические партии не имеют никаких непосредственных публично-властных полномочий;
• представительные органы государственной власти и местного самоуправления избираются населением;
• законодательная, исполнительная и судебная ветви государственной власти четко отделены друг от друга.
Центральными в общем описании К. являются, т.о., понятия: гражданское общество, правовое гос-во, многопартийность, демократия, принцип разделения властей, частная собственность, рынок, права человека и др.
Устойчивость современного К. обеспечивается переплетением достаточно большого числа разнородных факторов. Среди них особую значимость имеют следующие особенности капиталистического общества. Материальная и духовная его культура находится и будет, судя по всему, в обозримом будущем находиться в динамическом равновесии. Устойчивому развитию материального производства соответствуют достаточно гибкие социальные отношения, основу которых составляют автономная личность и устоявшееся гражданское общество. Капиталистическое гос-во во многом научилось взаимодействовать с гражданским обществом и ограничивать свое вмешательство в экономику минимально необходимой степенью. Образовалось мировое сообщество развитых капиталистических стран, приходящих на помощь друг другу в случае локальных и региональных кризисов. Во многом сгладилась резкость противостояния буржуазии и пролетариата, столь существенно влиявшая на устойчивость К. еще в 1920—1930-е гг. Сформировался достаточно широкий и стабильный средний класс, не склонный искать решительных социальных перемен и рисковать своим обеспеченным настоящим ради заманчивого, но неопределенного будущего. Сформировалась и устоялась идеология потребления как особого стиля жизни, в принципе доступного почти всем слоям населения; капиталистическому материальному производству удается предоставлять те товары и услуги, которые необходимы для поддержания этой идеологии. Буржуазная идеология проникла в др. слои общества, изменяя и вытесняя их собственные ценности, что создает иллюзию растворения современной буржуазии в нации в целом. Вмешательство гос-ва в экономику позволяет предотвращать резкий и опасный разрыв между наиболее обеспеченными «верхами» и наименее обеспеченными «низами». Нет ясной исторической перспективы, ради которой стоило бы рискнуть отказаться от той «капиталистической несвободы», которую Маркузе называет «комфортабельной, покойной, умеренной, демократической»; сверх того, попытки современного коллективистического (национал-социалистического и коммунистического) переустройства общества наглядно показали, что намерение в ближайшем же будущем создать «рай на земле» неминуемо ведет к тоталитарному аду. Длительная устойчивость К. в развитых странах, отсутствие острых, неотложных проблем, в которых он все более запутывался бы, шли параллельно с растущим ослаблением коммунизма. Эти процессы привели к тому, что в капиталистических странах исчезли как «революционные партии», так и «революционные классы», стремящиеся освободить себя, чтобы освободить и общество в целом.
Еще в нач. 20 в. К. представлялся общественным устройством, установившимся на долгие века, если не навсегда. М. Вебер, Зомбарт и др. писали о К. так, как если бы ему предстояло существовать неограниченно долго. Однако уже в конце Первой мировой войны, неожиданно обнажившей многие скрытые пороки капиталистического общества, К. обнаружил свою историчность и даже известную хрупкость. Октябрьская революция 1917 в России и затем формирование «мирового лагеря социализма» показали, что капиталистическое устройство общества так же преходяще, как и всякое иное его устройство.
Главное направление тех внутренних трансформаций, которые претерпел К. в 20 в. — это внедрение в его жизнь таких начал, которые с наибольшей резкостью и выразительностью проявляются в жизни коллективистического общества и в индустриальную эпоху доводятся последним до крайностей тоталитаризма. Постепенное преобразование К. можно назвать его умерением. Дикий, мало чем ограниченный К. 17—19 вв. являлся крайне индивидуалистическим обществом. Современный К. находится на пути к умеренному индивидуализму. Процессы, происходящие в посткапиталистическом обществе и ведущие от крайнего индивидуализма к умеренному, включают, в частности: усиление роли гос-ва в регулировании экономической жизни; постепенное, хотя и весьма сдержанное ограничение права собственности; последовательное и жесткое ограничение монополий; появление элементов плюрализма форм собственности; расширение мер по социальной защищенности тех, кто нуждается в ней; усиление внимания к здоровью населения, к проблемам страхования, к жилищным условиям; растущую заботу о сохранении окружающей среды; повышение уровня социальной защищенности наименее обеспеченных слоев населения; удержание в определенных пределах разницы между доходами наиболее обеспеченных и наименее обеспеченных слоев; выравнивание стартовых возможностей представителей разных групп населения; активизацию взаимосвязей гос-ва и гражданского общества; постепенное ослабление роли политических партий с одновременным ростом влияния бюрократии; растущее сближение развитых капиталистических стран, образование своеобразного «капиталистического интернационала» и др.
«Умерение» К. означает снижение остроты борьбы за существование в капиталистическом обществе, уменьшение доли тяжелого и монотонного труда, постепенное сближение сферы труда и сферы досуга, живущих пока что по разным законам, определенное потускнение идеалов общества потребления, заметный рост общих, коллективных ценностей и верований и т.д.
Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV-XVIII вв. М., 1986. Т. 1-2; Гэлбрейт Д.К., Меньшиков СМ. Капитализм, социализм, сосуществование. М., 1988; Барт Р. Избр. работы. М., 1989; Бердяев Н.А. Новое средневековье. М., 1991; Шафаревич И.Р. Есть ли у России будущее? М., 1991; Ясперс К. Истоки истории и ее цель. М., 1991. Вып. 1—2; Поппер К.Р. Открытое общество и его враги. М., 1992. Т. 1— 2; Маркузе Г. Одномерный человек. Киев, 1994; Сорокин П.А. Главные тенденции нашего времени. М., 1997; Ивин А.А. Философия истории. М., 1999.
А.А. Ивин
КАРЖАВИН Федор Васильевич (1745-1812) — философ, филолог, теоретик архитектуры, политик. Учился в Сорбонне, встречался с Д. Дидро и Вольтером. По окончании учебы в 1765 вместе с В.И. Баженовым возвратился в Россию, где по указу императрицы Екатерины II был зачислен на должность «архитектуры помощника» в Экспедицию кремлевского строения. Новая образовательная поездка состоялась в 1773 в Амстердам и Париж, но прервалась участием в Войне за независимость Сев. Америки (1775—1783). Участвуя в войне, К. выполнял отдельные поручения Т. Джефферсона и Дж. Вашингтона. Возвращение в Россию было ознаменовано активной литературно-философской деятельностью, в которой нашли отражение идеалы фр. Просвещения. Общение с Дидро и Вольтером не прошло бесследно: в своих многочисленных сочинениях К. перечисляет «величайших» предшественников — Демокрита, Ф. Бэкона, Б. Франклина, фр. энциклопедистов, М.В. Ломоносова, А.Н. Радищева и др. К. создал целую систему, так и названную: «целая сокращенная наука». Он продемонстрировал особую страсть к дефинициям. Им были описаны понятия — «философия», «физика», «энциклопедия», «политика», «история», «право». Напр., понятие материи определялось так: «вообще всякое вещество», «Из какой материи состоит земноводной шар?». Ответ был таков: «Земноводной шар есть величайший ком, состоящий из земли, каменьев, песку, минералов, руд и вод». Большой заслугой К. было участие в публикациях соч. Т. Мора «Картина возможно лучшаго правления, или Утопия», написание рус. утопии «Город Морж», пер., комментирование и издание соч. Витрувия «Десять книг об архитектуре».
Французские, российские и немецкие разговоры. М.; СПб.; Лейпциг, 1784-1840.
Рабинович В.И. Вслед Радищеву... Ф.В. Каржавин и его окружение. М., 1986; Маслин М.А., Рабинович В.И. О преемственности в развитии идей русского просвещения XVIII в.: М.В. Ломоносов и Ф.В. Каржавин // Вестник Московского ун-та. Сер. 7. Философия. 1986. № 6.
КАРМА (санскр. каппа, пали kamma — обряд, действие, деяние) — одна из основополагающих концепций инд. мысли, определившая мировоззренческие парадигмы всех инд. религий и обусловившая специфику инд. социально-этических воззрений. К. соотносится прежде всего с «законом К.», по которому «история индивида» подчиняется причинно-следственной детерминации, обусловливающей характеристики настоящей жизни индивида предыдущими телесными, вербальными и ментальными действиями в предыдущих воплощениях. Хотя возможность возвращения умерших на землю предполагалась и до Упанишад, только начиная с этих текстов качество реинкарнации связывалось с балансом результатов предшествовавших действий индивида. В «Брихадараньяка-упанишаде» новое учение было выражено как представление о «пути богов» — пути огня и «пути предков» — пути дыма: первый — путь восхождения от Земли через Солнце в миры Брахмана, второй же предполагает после достижения Луны возвращение на Землю, и следующие этому пути «совершают круговращение», а те, кто этих путей не знает, становятся — вследствие самого своего неведения — насекомыми, мотыльками и кусающимися тварями (VI. 2. 16). Здесь же формулируется и та сентенция, которая обычно и интерпретируется как «закон К.»: «посредством благого действия [он] становится благим, посредством дурного — дурным» (III. 2. 14). Поскольку действия рассматриваются как «семена», а характеристики новой жизни как «плоды» и необходимое плодоношение «семян» не ограничивается пределами одной жизни, «закон К.» находится в необходимой связи с учением о перевоплощениях (сансара), являющихся его материализацией. Хотя «закон К.» был в Индии общепризнан, вопрос о самом субъекте этого «закона» (кто или хотя бы что в индивиде «подлежит» ему) в связи с его онтологическим статусом логически приемлемого решения у инд. философов не получил.
КАРНАП (Саrnар) Рудольф (1891—1970) — аналитический философ и логик, один из лидеров Венского кружка, ведущий представитель логического позитивизма. Приват-доцент Венского (1926—1931), проф. Германского (Прага, 1931 — 1935) ун-тов; после эмиграции в США — проф. Чикагского (1935—1952), Принстонского (1952-1954) и Калифорнийского (1954—1961) ун-тов. На формирование взглядов К. наибольшее влияние оказали идеи Г. Фреге, Б. Рассела и «Логико-философский трактат» Л. Витгенштейна. Основные области исследований: философия науки, эпистемология и логика. Одной из центральных тем в творчестве К. был поиск точной экспликации основной идеи эмпиризма, трактуемой им как сведение всех предложений науки к некоторому классу элементарных («протокольных») предложений, образующих неопровержимый и абсолютно достоверный базис знания. В осуществлении этой эмпирической редукции К. отводил принципиальное значение построению формально-логических языков и строгому определению процедур сведения. Первую попытку соединения эмпиризма и логики К. предпринял в кн. «Логическое построение мира» (1928), где им проведен «феноменалистический анализ» знания, предполагающий сведение всех понятий к элементам индивидуального чувственного опыта. Следующим шагом стала разработка физикализма, получившего законченное выражение в концепции «вещного языка». Предикаты наблюдения этого языка образуют, согласно К., тот эмпирический базис, на основе которого могут быть введены все научные термины. В ходе пересмотра процедур сведения К. был разработан метод редукционных предложений для определения диспозициональных предикатов. Др. «сквозной» темой в творчестве К. была разработка верификационной теории значения, согласно которой высказывание имеет значение, если оно может быть верифицировано, т.е. сведено к протокольным предложениям. Те высказывания, для которых верификация невозможна, должны быть устранены из науки как бессмысленные. В дальнейшем К. попытался смягчить чрезмерную жесткость этого критерия, отсекающего от науки предложения, выражающие научные законы и утверждения о прошлом, заменив понятие верификации более слабым понятием подтверждения. К. отводил центральное место критерию познавательного значения в программе «очищения» науки от метафизики, предложения которой объявлялись им «псевдовысказываниями». Взамен прежней метафизики К. предложил новое понимание философии как логического анализа языка науки, который призван выявить единство научного знания, обусловленное эмпирической однородностью языка всех наук. Решению этой задачи была посвящена «Энциклопедия унифицированной науки» (1938—1940), в создании которой К. принимал активное участие. К. достиг значительных результатов в области логического синтаксиса и семантики, в методологии дедуктивных наук, в построении систем индуктивной логики и в исследованиях по теории вероятности.
Значение и необходимость. М., 1959; Философские основания физики. Введение в философию науки. М., 1971; Der logische Aufbau der Welt. Berlin; Schlachtensee, 1928; Logische Syntax der Sprache. Wien, 1934; Testability and Meaning // The Philosophy of Science. 1936—1937. Vol. 3, 4; Introduction to Semantics. Cambridge, 1942; Logical Foundations of Probability. Chicago, 1950.
The Philosophy of Rudolf Carnap. La Salle (Illinois), 1963.
КАРНЕАД (Karneades) (ок. 214/213-129/128 до н.э.) -др.-греч. философ-платоник, глава Академии (см.; Академия платоновская). К. приехал в Афины (185/180 до н.э.), где познакомился с сочинениями Хрисиппа, изучал диалектику у Диогена-стоика. Затем перешел на позиции скептической Академии и оспаривал стоическую догматику (прежде всего — Антипатра из Тарса). Прославившись как выдающийся оратор, К. в составе афинского посольства был послан в Рим, где добился для афинян освобождения от штрафа и, помимо этого, ошеломил своим красноречием образованных римлян во время публичных лекций, часть которых была составлена в жанре «двойных речей». У К. было множество учеников, Академия при нем переживала пору расцвета. К. не писал филос. сочинений; его учение было известно из лекций, записанных его учениками Клитомахом и Зеноном Александрийским. Представление о его взглядах можно составить благодаря Цицерону, а также Сексту Эмпирику, Плутарху и др. Главный оппонент К. — Хрисипп; Диоген Лаэртий приводит изречение К.: «Не будь Хрисиппа, и меня бы не было». К. развил выдвинутые Аркесилаем принципы академического скепсиса с его антидогматизмом и полемической направленностью. Отрицая существование критерия истины, К. критиковал учение стоиков о «постигающем впечатлении»: поскольку любое впечатление равно может быть и истинным, и ложным, оно не может быть постигающим, а следовательно — и критерием истины; но критерием не может быть и разум: то, о чем он судит, должно прежде явиться ему, а это невозможно без ощущения. В качестве ориентира в практической деятельности К. допускал «убедительное впечатление», т.е. такое, которое представляется истинным, «выразительным»; окружение К. считало, что оно может быть даже критерием истины. К. различал впечатление просто убедительное, проверенное и устойчивое. В области этики антистоический пафос приводил К. к положительным суждениям о «высшем благе», которое состоит в том, чтобы по возможности наслаждаться теми благами, которые дает природа. К. критиковал также др. филос. школы, критически высказывался о существовании богов и их почитании, о промысле и роке, предсказании, астрологии и пр.
Fragmente. Wroclaw, 1970; Mette H. J. Weitere Akademiker heute: von Lakydes bis zu Kleitomachos // Lustrum, 27, 1985.
Nonvei Fieri St. Carneade. Padova, 1978; Gorier W. Karneades // Grundriss der Geschichte der Philosophie. Basel, 1994.
Ю.А. Шичалин
КАРПЕНКО Александр Степанович (р. 1946) — специалист в области неклассических логик, автор нескольких монографий и большого числа научных работ. Автор 14 статей по логике для «Новой философской энциклопедии». Окончил филос. факультет МГУ (1974), аспирантуру этого же факультета. С 1977 работает в Ин-те философии АН СССР (РАН). Доктор филос. наук (1991), зав. сектором логики Ин-та философии РАН. Ответственный редактор ежегодника «Логические исследования» и электронного жур. с тем же названием. Ответственный редактор «Трудов научно-исследовательского семинара Логического центра Института философии». С 1996 — преподавательская деятельность на кафедре логики филос. факультета МГУ.
Первые работы К. относятся к разработке семантики для многозначных логик, получившей название «фактор-семантика». Главный результат здесь состоит в структурализации самих истинностных значений. Ряд работ посвящен новому взгляду на природу простых чисел, ихлогическим свойствам. Получен результат о структурализации простых чисел и выявлен закон порождения их классов. Дана характеризация различных классов натуральных чисел посредством логических матриц.
В 1990-е гг. К. обратился к важной теме классификации логик. Разработки К. позволяют представить классическую логику в виде семимерной решетки, на основе которой вводится понятие «конструкция логики». Изучение подобных конструкций является весьма перспективным направлением в современной логике, поскольку можно строго выделить различные основания для классификации логик, а также разработать новые методы порождения целых классов (бесконечных) логик. Итогом работы явилось построение максимальной решетки (1997), в которую в качестве под-логик входят наиболее фундаментальные пропозициональные логики.
Кроме специальных логических исследований К. уделил много внимания логическому анализу таких филос. проблем, как асимметрия времени, фатализм, прошлое. Выяснилось, что в основе феномена «свобода воли» лежит сложнейшая проблема изменчивости прошлого. Под псевдонимом «А.С. Беловежский» разрабатывается тема коммунистического тоталитаризма. Основой вывод: победа тоталитаризма означала бы гибель человеческой цивилизации. Под псевдонимом «А.С. Чаха» опубликовано два сборника стихов с одним и тем же названием «Белый Кардинал».
Фатализм и случайность будущего: логический анализ. М., 1990; Логика, детерминизм и феномен прошлого // Вопросы философии. 1995. № 5; Штрих Шеффера для простых чисел // Логические исследования. М., 1995. Вып. 3; Классификация пропозициональных логик // Логические исследования. М., 1997. Вып. 4; Библиотечно-библиографическая классификация литературы по логике // Труды научно-исследовательского семинара Логического центра Института философии. М., 1997; Многозначные логики (сер. «Логика и компьютер». Вып. 4). М., 1997; Логика в России. Вторая половина XX века // Вопросы философии. 1999. № 9; Логики Лукасевича и простые числа. М., 2000; Логика на рубеже тысячелетий // Логические исследования. 2000. Вып. 7; Factor-semantics for n-valued logics // Studia Logica. 1983. Vol. 42. № 2/3; Characterization of prime numbers in Lukasiewicz's logical matrix // Studia Logica. 1989. \ol. 48. № 4; A logic without fixed points // Philosophical logic and logical philosophy. Dordrect, 1996; A maximal paraconsistent logic: The combination of two three-valued isomorphs of classical propositional logic // Frontiers of paraconsistent logic. Baldock, 2000; The classification of propositional calculi // Studia Logica. 2000. Vol. 66. № 2.
КАРСАВИН Лев Платонович (1882-1952) — философ, богослов, историк-медиевист, культуролог. Окончил историко-филологический факультет Петербургского ун-та (1901 — 1906); в 1910—1912 работал в архивах и библиотеках Франции и Италии, результатом явилось написание магистерской диссертации «Очерки религиозной жизни в Италии в XII—XIII веках» (1912) и докторской диссертации «Основы средневековой религиозности в XII—XIII веках, преимущественно в Италии» (1915). Свидетельством постепенного смещения научных интересов от истории и культурологии в область философии и богословия стали такие работы, как «Католичество», «Достоевский и католичество», «София земная и горняя», «Saligia, или Весьма краткое и душеполезное размышление о Боге, мире, человеке» (1919) и др. С 1918 — проф. Петроградского ун-та, в 1922 выслан из России. В Берлине К. издает ряд книг, в т.ч. «Философию истории» (1923), «О началах (Опыт христианской метафизики)» (1925), в Париже участвует в работе «Евразийского семинара» и издании богословских трудов: «Святые отцы и учители. Раскрытие православия в их теориях» (1926), «Церковь, личность и гос-во» (1927). С 1928 был зав. кафедрой всеобщей истории Каунасского ун-та; написал филос. сочинения «Peri archon. Ideen zur christischen Metaphysik» (1928), «О личности» (1929), «Поэма о смерти» (1931). В 1949 арестован и отправлен в лагерь «Абезь» (Коми), где и умер в лагерной больнице.
Метафизика всеединства B.C. Соловьева была для К. исходной точкой философствования. Составляющими элементами его учения являлись традиции христианского платонизма, святоотческое наследие и филос. учение Николая Кузанского. Принцип всеединства постепенно перерос в принцип Триединства, который, по К., более фундаментален, онтологичен и восходит к догмату троичности. В своей полноте и совершенстве этот принцип отождествляется с Богом и бытием личности. К. создал учение о «симфонической личности», которая на базе иерархической модели всеединства составляет основу его социальной философии и философии истории.
Религиозно-философские соч. М., 1992. Т. 1; Философия истории. СПб., 1993; Малые соч. СПб., 1994.
В память о Л.П. Карсавине. Брюссель, 1990.
КАРТЕЗИАНСТВО — ведущее направление в философии и науке 17—18 вв., оформившееся в качестве рецепции учения Р. Декарта (по-латыни его имя звучит как Cartesius — отсюда название). К. в целом продолжало основные направления мысли своего основателя. Так, остались неизменными главные постулаты физики Декарта — отождествление протяжения и материи, равенство движения и покоя, механицизм, геометризация пространства, отрицание пустоты, теория вихрей, делимость материи до бесконечности и т.д. Однако у последователей Декарта (напр., у X. Ле Руа) исчезает вероятностный характер, который был присущ физике их учителя. В К. делаются попытки разрешить проблемы, которые остались у самого Декарта нерешенными. Один из главных метафизических вопросов, который поставил Декарта в затруднительное положение, — вопрос о связи души и тела, мышления и протяжения (проблема психофизического взаимодействия). Вопрос этот был обусловлен дуализмом Декарта, вытекавшим из принципа «cogito» («мыслю, следовательно, существую»). Признание субстанциальности мышления (res cogitans) и протяжения (res extensa) и следовавшее отсюда отсутствие общей основы для их взаимодействия входили в разительное противоречие с эмпирической реальностью. Решения, предложенные самим Декартом (напр., признание в качестве посредующего органа «шишковидной железы» в «Страстях души») нельзя признать логически состоятельными. Различие в подходах к этой проблеме определило дифференциацию К. Так, Ле Руа пытался разрешить ее посредством редукции мышления к протяжению, упразднив одну из субстанций (мышление) и превратив ее в модус другой, единственной субстанции — протяжения. Б. Спиноза, которого с оговорками можно причислять к К., сохранил равенство мышления и протяжения, но отверг их субстанциальность, превратив их в атрибуты единственной субстанции, что позволило логически обосновать связь между ними. Предпосылки такого решения имелись, впрочем, у самого Декарта в его «Размышлениях о первой философии», где, по существу, единственной субстанцией признавался Бог (при том, что отношения к Богу мышления и протяжения оставались не вполне проясненными). Достаточно близко к этой трактовке приближался и окказионализм А. Гейлинкса и Н. Мальбранша. Однако у последних всякая самостоятельность бывших субстанций Декарта упразднялась, что вряд ли соответствовало позиции самого основателя К.
Dibon P. Sur Phistoire de la philosophie cartesienne. Groningue, 1955.
КАСАВИН Илья Теодорович (р. 1954) — специалист по теории познания, философии науки, современной нем. и амер. философии; доктор филос. наук (1989), главный научный сотрудник сектора теории познания Ин-та философии РАН (2000), проф. Ун-та Российской академии образования (2001), чл.-корр. РАН (2003). Автор свыше 160 научных публикаций, в т.ч. 9 монографий. Руководитель организованного им российско-германского Центра по изучению нем. философии и социологии (1994). Награжден медалью Академии наук за цикл работ по методологии науки. Приглашенный старший исследователь Оксфордского унта (Великобритания, 1991, 1993), стипендии Фондов Гумбольдта, Круппа, Фольксвагена и Немецкой службы академических обменов (Германия, 1992—2002).
Область научных интересов — теория познания, философия науки и социология знания, история философии, науки и культуры. Опираясь на идеи B.C. Стёпина, В.А. Лекторского, Д. Блура, К. предложил вариант социальной теории познания (СТП), радикально расширяющий ее предметную область, что позволяет анализировать не только научное, истинное, вербализированное знание, но все когнитивное многообразие сознания, деятельности и общения. СТП предполагает социокультурную интерпретацию классических теоретико-познавательных категорий, отдавая приоритет не логическим способам анализа и методам истинностной оценки, но феноменологическому описанию и типологическому анализу знания; связывает филос. подход к знанию прежде всего с исследованием не предметного, а его социального содержания. Исходя из идей К. Хюбнера, М.К. Петрова, А.Я. Гуревича, Э. Эванс-Причарда и М. Дуглас, К. разрабатывал концепцию креативной онтологии знания, призванной дополнить СТП до целостной неклассической эпистемологии (НЭ). В последней такие категории, как «знание», «истина», «рациональность», «прогресс познания», «традиция», «пространство», «время» и др., понимаются уже не только как позиции рефлексии, выражающие социокультурное содержание знания, но выступают как онтологические стратегии, учитывающие размерность целостного индивида. НЭ вводит тем самым элементы специфической антропологии и онтологии, выражением которых выступают новые концепты, в т.ч. заимствованные из других гуманитарных наук (познавательная установка, миграция, оседлость, местность, путь, предельный опыт, архе, исторические априори, индивидуальная культурная лаборатория). Данный междисциплинарный подход объединяет элементы социальной теории познания, феноменологической культурологии и герменевтики с методами и результатами социальной и культурной антропологии, палеоантропологии, когнитивной психологии, лингвистики, исторической географии. Базируясь на подходах X. Борхеса, К. Гирца, А. Шюца и К. Юнга, К. разработал с целью дополнительного эмпирического обоснования НЭ элементы исторической эпистемологии, использующей для реконструкции истории познания междисциплинарный метод case studies. Особенность интерпретации этого подхода состоит в персонификации когнитивных эпох в образах героических и исторических персонажей, стилизованные фрагменты биографий которых задают архетипы культурной истории. Здесь НЭ смыкается с художественной литературой, используя ее методы для типизирующей реконструкции творческой индивидуальности. В последующем К. занимался построением целостной концепции повседневности, стремясь синтезировать аналитические и феноменологические подходы; обосновал функциональную интерпретацию повседневности и необходимость разграничения повседневности как реальности, знания и философского принципа. Анализ естественного языка привел К. к необходимости осмысления таких феноменов, как текст, контекст и дискурс, что должно дать новые ответы на вопросы, поставленные постмодернистскими авторами.
В качестве редактора и составителя руководил подготовкой 14 коллективных монографий, антологий и переводов, среди них: «Заблуждающийся разум» (1990), «Деятельность: теории, методология, проблемы» (1990, совм. с Лекторским В.А.), «Наказание временем. Философские идеи в современной русской литературе» (1992), «Познание в социальном контексте» (1994, совм. с Лекторским В.А.), «Философия науки. Вып. 5» (1999, совм. с Порусом В.Н.), «Разум и экзистенция» (1999, совм. с Порусом В.Н.), «Уранос и Кронос. Хронотоп человеческого мира» (2001), «Субъект. Познание. Деятельность. К семидесятилетию В.А. Лекторского» (2002) и др.
Теория познания в плену анархии. М., 1987; Рациональность в познании и практике. М., 1989 (в соав. с З.А. Сокулер); Познание в мире традиций. М., 1990; Миграция. Креативность. Текст. Проблемы неклассической теории познания. СПб., 1999; Традиции и интерпретации. Фрагменты исторической эпистемологии. СПб., 2000; Социальная теория познания. Учебное пособие. М., 2001; Анализ повседневности. М., 2003 (в соавт. с С.П. Щавелевым); Ansatze zu der soz-ialen Erkenntnistheorie. Bremen, 1997; Soziale Erkenntnistheorie. Migrationsmetaphern, Wissenstypen, Textepochen. Nichtklassis-che Ansatze. Hildesheim, 2003.
КАССИРЕР (Cassirer) Эрнст (1874-1945) — нем. философ, представитель марбургской школы неокантианства, на протяжении своей жизни преподавал философию во многих ун-тах мира (в Германии до 1933 — в ун-тах Берлина и Гамбурга, в Англии — в Оксфордском ун-те, в Швеции — в Гетеборгском ун-те, в США с 1941 и до конца жизни — в Йельском и Колумбийском ун-тах).
В начале своей деятельности К. концентрировал усилия на филос. проблемах естествознания. В этот период со всей очевидностью определилась исходная установка его теоретической философии, а именно «марбургская» интерпретация кантовской «Критики». При марбургском подходе метафизическое разделение мышления и бытия оказывается невозможным, а проблема трансцендентального синтеза становится едва ли не основополагающей.
К. разработал учение о понятии как законе упорядоченного многообразия, совмещающем в себе и объективность кантовских категорий, и регулятивный характер кантовских идей разума (трансцендентность понятия всякому частному опыту). К основной характеристике такого понятия относится то, что отдельный член опыта (многообразное) обладает символическим характером — в нем подразумевается общий закон, охватывающий совокупность всех членов, при этом общее и особенное различаются не в бытии, а исключительно в значении.
Анализ природы и функции понятия создает необходимую предпосылку для перехода к символическому истолкованию культуры в фундаментальном произведении К. «Философия символических форм». В этой работе К. представил грандиозную картину конституирования предмета формой сознания, при котором научное познание теряет свои исключительные права на такое конституирование. Символическое в концепции К. оказывается подобным общему потоку жизни и мышления, протекающему через сознание. Характеристики символической сферы, даваемые К., призваны структурировать многомерность сознания и, соответственно, мира культуры. Символическая форма представляет собой целый пласт сознания (мифический, языковой, научный), он автономен, самодостаточен, несводим к другой форме и принимает конкретные очертания при описании содержания априорных форм числа, времени, пространства и понятия в контексте этой формы. Сознание не только многомерно, но и динамично — эту характеристику сознания отражают символические функции сознания: выражения значения, изображения значения, чистого значения. Мышление представляет собой синтез многообразного; в мифомышлении в отличие от научного мышления синтезируемое многообразное и его значение не могут быть отделены друг от друга и воспринимаются как нераздельная данность. В научном мышлении, наоборот, и понятие, и само многообразное лежат целиком в сфере идеального. Процесс перехода от мифомышления к научному познанию может быть выражен следующей формулой: от данности к заданности, от интуитивного предчувствия синтеза к дискурсивному предвосхищению синтеза в понятии.
В более поздней работе К. «Эссе о человеке» (1944) этот процесс назван самоосвобождением. В то же время для К. очевидна невозможность радикального устранения элементов мифического сознания, присутствующего зачастую в скрытом виде в сознании современного человека, и, кроме того, очевидна возможность актуализации мифического слоя сознания и опасность последствий такого шага.
В числе основных идей «позднего» К. — тезис об интерпретации человека в терминах культуры, тезис о свободе, представляющей собой свободу творческой активности. Сохранение на протяжении всей жизни К. приверженности функционализму находит подтверждение и в его последних работах: представление о к.-л. неизменной сущности человека оказывается невозможным.
Познание и действительность. СПб., 1912; Das Erkenntnis-problem in der Philosophie und Wissenschaft der neueren Zeit. Berlin, 1906—1957. Bd 1—4; Philosophie der symbolischen For-men. Berlin, 1923—1929. Bd 1—3; Substanzbegriff und Funk-tionsbegriff. Berlin, 1940; An Essay on Man. New Haven, 1944; The Myth of The State. New Have, 1946.
КАТАРСИС (от греч. katharsis — очищение) — категория эстетики, раскрывающая один из сущностных моментов эстетического, именно — высший духовно-эмоциональный результат эстетического опыта, эстетического восприятия, эстетического воздействия искусства на человека. Возникла еще в антич. культуре. Пифагорейцы разработали теорию очищения души от вредных страстей (гнева, вожделения, страха, ревности и т.п.) путем воздействия на нее специально подобранной музыкой (т.н. этическая функция музыки — воздействие на «этос» — характер, эмоциональный настрой, образ поведения и т.п. — человека). Существовала легенда, что Пифагору удавалось с помощью музыки «очищать» людей не только от душевных, но и от телесных недугов. Авторы антич. «Риторик» полагали, что катарсическим воздействием обладает и искусство слова. Платон не связывал К. с искусствами, понимая его как очищение души от чувственных устремлений, от всего телесного, затеняющего и искажающего красоту идей. Платоновское понимание К. получило дальнейшее развитие у Плотина, а затем в патристике и в средневековой мистике и эстетике, особенно в интериорной эстетике аскетизма византийских монахов.
Непосредственно к искусству концепцию К. применил Аристотель. В «Политике» он писал, что под воздействием музыки и песнопений возбуждается психика слушателей, в ней возникают сильные аффекты (жалости, страха, энтузиазма), в результате чего слушатели «получают некое очищение и облегчение, связанное с удовольствием...». В «Поэтике» он показал катарсическое действие трагедии, определяя ее как особого рода «подражание... посредством действия, а не рассказа, совершающее путем страдания и страха очищение подобных аффектов». Неясность этой формулировки вызвала многочисленные комментарии в литературе 16—20 вв. Одни толкователи понимали К. как очищение страстей (от крайностей и чрезмерностей), другие — как очищение от страстей, т.е. полное устранение их.
В эстетике Возрождения имело место как «этическое», так и гедонистическое понимание К. У теоретиков классицизма преобладал рационалистический подход. П. Корнель считал, что трагедия, показывая, как страсти приводят людей к несчастью, заставляет разум человека стремиться к сдерживанию их. По Г.Э. Лессингу, напротив, К. связан с возбуждением страстей, которые ведут к повышению социальной активности человека, к «превращению страстей в добродетельные наклонности», И.В Гёте понимал К. как процесс восстановления с помощью искусства разрушенной гармонии духовного мира человека. УЗ. Фрейда термин «К.» означал одни из методов психотерапии, связанный с высвобождением энергии вытесненных инстинктов и влечений, в т.ч. и с помощью искусства. Б. Брехт понимал аристотелевский К. как некое «омовение», совершаемое «непосредственно ради удовольствия». Сам он разработал в теории драмы понимание К. как возникшего на путях художественного «отчуждения» и некоего потрясенного направляемого разумом действия, нацеленного на позитивное преобразование человека и в конечном счете способствующее социальному прогрессу.
В отечественной эстетике понимание К. как завершающей стадии психического процесса, лежащего в основе эстетического восприятия искусства, обосновал Л.С. Выготский в кн. «Психология искусства». Воздействуя на психику человека, произведение искусства, по его мнению, возбуждает «противоположно направленные аффекты», которые приводят «к взрыву, к разряду нервной энергии. В этом превращении аффектов, в их самосгорании, во взрывной реакции, приводящей к разряду тех эмоций, которые тут же были вызваны, и заключается катарсис эстетической реакции».
Особое внимание К. как «всеобщей эстетической категории», вскрывающей сущность эстетического, уделил Д. Лукач («Своеобразие эстетического»). В контексте своей эстетики, базирующейся на теории отражения, он выдвигает на первый план социально-нравственное знание К. Эстетическое значение трагедии, для Лукача неразрывно связанное с социальным и этическим, он видит «в той правде жизни, которую, очищая и возвышая ее, отражает искусство»; «кризис, вызываемый К. у воспринимающего искусство, отражает самые существенные черты подобных ситуаций в жизни». При этом в жизни речь всегда идет об этических проблемах, поэтому они составляют, по Лукачу, «ядро эстетического переживания», а эстетическое играет важнейшую роль «в нравственном урегулировании человеческой жизни».
Внутреннее потрясение, просветление и неописуемое духовное наслаждение, которые характеризуют состояние К. и во многом близки к состояниям мистического экстаза, как этапы на путях мистического опыта, свидетельствуют о более глубоком духовном опыте, чем психофизиологические процессы в человеке, высокие эмоциональные состояния или интенции к социально-нравственному совершенствованию. Наряду со всеми этими сопутствующими моментами в К. выражается самая суть эстетического опыта как одного из путей приобщения человека к духовному универсуму. К. — реальное свидетельство осуществления в процессе эстетического восприятия контакта между человеком и плеромой духовного бытия, сущностной основой космоса.
Принципиальный отказ посткультуры (втор. пол. 20 в.) от эстетического в принципе, от художественно-эстетического измерения в искусстве (в современных практиках) закрывает для ее субъектов и катарсический путь в сферы Духа, прорыв материальной оболочки бывания, на что собственно посткультура и не претендует, ограничив свое онтологическое пространство телом и телесностью, вещью и вещностью.
Лукач Д. Своеобразие эстетического. М., 1986. Т. 2; Zumkley H. Aggression und Katharsis. Gottingen, 1978; Thiele M. Die Negation der Katharsis. Dusseldorf, 1982.
B.B. Бычков
КАТЕГОРИЗАЦИЯ (от греч. kategoria — высказывание; признак) — когнитивные процессы, обеспечивающие распознавание и выявление у объектов, событий и т.д. «прототипных» примеров понятий (категорий). Согласно общепринятым представлениям, наши понятия (концепты) суть ментальные репрезентации классов. Совокупность необходимых свойств, присущих объектам, объединенным в класс, образуют содержание (интенсионал) понятия, а объекты, к которым это понятие относится, — его объем (экстенсионал). Классический взгляд на понятия предполагает, что каждое свойство, образующее содержание понятия, является необходимым, а все они вместе — достаточными для его определения. Если взять, напр., понятие «холостяк», то с этой т.зр. его содержание включает в себя три решающих свойства: «мужчина», «взрослый человек» и «неженатый». Любое из этих свойств является необходимым — нельзя быть холостяком, будучи одновременно женщиной, или ребенком, или женатым мужчиной. В то же время в совокупности эти три свойства образуют условие достаточности — если кто-то является мужчиной, взрослым человеком и к тому же неженатым, то он должен быть холостяком. Такие свойства обычно рассматривают как существенные, т.к. они позволяют определить соответствующее понятие. Т.о., согласно классическому взгляду, объект будет категоризирован в качестве примера к.-л. понятия, если и только если ему присущи существенные признаки этого понятия.
Однако, как свидетельствуют проведенные еще в 1970-х гг. исследования эпистемологов, лингвистов и когнитивных психологов, такой классический подход к понятиям имеет весьма ограниченную ценность и не может служить универсальной основой для понимания многообразных процессов К., которые далеко не всегда сопряжены с выделением у объектов необходимых и достаточных свойств. Как оказалось, у неточных понятий (см.: Неточность), которые мы обычно используем в нашей повседневной жизни, не удается специфицировать существенные свойства. Напр., для понятий о различных животных и растениях, а также общих артефактов — «птица», «фрукт», «мебель», «автомобиль», «ложка» и т.д. — просто не существует никаких общепринятых фиксированных определений. Исследователям в дальнейшем удалось обнаружить, что структуры человеческого знания (и памяти) включают в себя, кроме всего прочего, также и определенного рода стереотипные образные репрезентации, получившие название прототипов, в которых фиксируются перцептивно выделяющиеся свойства некоторых типичных, «образцовых», наиболее «репрезентативных» примеров неточных понятий. В случае такого рода понятий эти свойства выступают как важнейший элемент их содержания. Но тогда меняется и сам смысл К.: К. объекта в качестве примера неточного понятия будет означать, что он достаточно схож с прототипом, т.е. что ему присуще определенное число свойств, совпадающих с аналогичными свойствами прототипа. Психологические тесты однозначно свидетельствуют, что К. более типичных, «прототипных» примеров понятий требует значительно меньше времени, чем К. менее типичных — напр. «яблоко» или «персик» категоризируются как случаи понятия «фрукт» быстрее, чем «изюм» или «винная ягода». Эти тесты также показывают, что типизация влияет не только на механизмы К., именования и памяти, но и на ряд др. ментальных процессов, включая дедуктивные и индуктивные рассуждения.
Наличие прототипов в содержании неточных понятий в целом хорошо согласуется с реальными особенностями повседневного мышления людей, которые часто думают и рассуждают более конкретно, чем этого требует ситуация. Видимо, некоторые наши ментальные операции, некоторые процессы обработки когнитивной информации требуют только конкретных репрезентаций, и потому одна из функций прототипов — запускать эти процессы. Именно поэтому К. неточных понятий оказывается для испытуемых делом гораздо более легким при наличии сходства конкретных примеров этих понятий с прототипами др. понятий (категорий), а не с абстрактными репрезентациями. Выявлено также немало случаев, когда использование неаналитических стратегий, способствующих запоминанию конкретных примеров, дает больший эффект и ведет к более точной К., чем это позволяют аналитические стратегии. Однако, как бы ни были полезны прототипные репрезентации неточных понятий для нашего повседневного мышления, необходимо все же учитывать их ограниченные возможности как средств обобщения и когнитивной экономии. Содержание практически любого понятия, конечно же, не исчерпывается типичными образцами, конкретными примерами; понятие — это всегда и некая абстрактная пропозициональная сущность, включенная в семантические сети, пакеты знаний и т.д. Специфические процессы К. неточных понятий проливают дополнительный свет на когнитивные механизмы взаимосвязи пространственно-образного и знаково-символического (логико-вербального) мышления, конкретное соотношение между которыми изменяется в ходе когнитивной эволюции.
Smith E.E., Medin D.L. Categories and Concepts. Cambridge, 1981.
И.П. Меркулов
КАТЕГОРИИ (от греч. kategoria — высказывание; признак) — наиболее общие, фундаментальные понятия, являющиеся формами и устойчивыми организующими принципами мышления. Система К., или категориальная структура, представляет собой сеть основных К. мышления, их устойчивую конфигурацию и взаимосвязь, при которой изменение одних элементов влечет за собой изменение других. Образно говоря, К. — это те очки, через которые человек смотрит на мир и без которых он не способен действовать в мире. Категориальная структура представляет собой систему координат мышления: его вопросов к самому себе и ожидания ответов на них. Такая структура, являясь инвариантным аспектом мышления, обеспечивает его единство, целостность и постоянную воспроизводимость несмотря на динамику и многообразие конкретных областей его приложения.
Система К. вырастает из глубин культуры конкретной эпохи и опре