Людвиг Витгенштейн / Логико-философский трактат

3 Логической Картиной Фактов является Мысль.

Мысль (Gedanke) для Витгенштейна имеет объективизированный антипсихологический характер и принципиально соотнесена с Пропозицией. Строго говоря, мысль — это и есть Пропозиция (ср. тезис 4: Мысль — это Пропозиция, обладающая Смыслом). Обладая той же Логической Формой, что и Факт, она изоморфна Факту. Существует легенда, рассказанная несколько по-разному Н. Малкольмом и Г. фон Вригтом, о том, как Витгенштейн уже в Кембридже пересмотрел идею Логической Формы как потенциального изоморфизма между Картиной, Мыслью, Пропозицией и Фактом: “Витгенштейн и преподаватель экономики в Кембридже П. Сраффа подолгу обсуждали между собой идеи “Трактата”. Однажды (кажется, они ехали в поезде), когда Витгенштейн настаивал, что пропозиция и то, что она описывает, должны иметь одинаковую “логическую форму”, характеризоваться одинаковой “логической сложностью”, Сраффа сделал жест, знакомый неаполитанцам и означающий что-то вроде отвращения или презрения: он прикоснулся к месту под подбородком наружной стороной кончиков пальцев и спросил: “А какая логическая форма у этого?” Вопрос Сраффы породил у Витгенштейна чувство, что абсурдно настаивать на том, будто бы пропозиция и то, что она описывает, должны иметь ту же самую “форму”. Это разрушило власть над его же собственной теорией о том, что Пропозиция на самом деле должна быть “картиной реальности, которую она описывает” [Людвиг Витгенштейн 1994: 71].

3.001 “Положение Вещей мыслимо” означает: мы можем создать его Картину.

Таким образом, мышление, по Витгенштейну, равносильно моделированию Логических Картин, так как Картина содержит в себе Возможность той Ситуации, которую она изображает (см. 2.203).

3.01 Совокупностью всех истинных Мыслей является Картина Мира.

В отличие от Вайсгербера, для которого Weltbild — это обыкновенная научная метафора, Витгенштейн действительно представляет себе Картину Мира как огромное полотно, элементами которого являются все истинные Пропозиции. Конечно, возможность построения такой Картины является чисто умозрительной, так как, во-первых, невозможно установить даже для большей части высказанных мыслей, являются ли они истинными или ложными (ср. [Даммит 1987]), и, во-вторых, невозможно чисто технически одномоментно описать все истинные мысли. Если же представлять себе этот процесс реально во времени, тогда он приведет к бесконечному регрессу, так как, пока одни мысли будут регистрироваться как истинные, другие, уже зарегистрированные, могут стать ложными, и наоборот. Наконец, последний и самый сложный вопрос. Даже если обойти трудности, перечисленные выше, то остается неясным, включать ли в Картину Мира мысли, выраженные в художественной литературе вымышленными персонажами. Этот вопрос в свою очередь порождает проблему, считать ли Мир, в котором мы живем, действительным в строгом смысле слова или множеством возможных миров. Во втором случае в его Картину войдут все воображаемые фиктивные пропозиции, но это будет мир без берегов. В первом случае это будет слишком узкий мир (именно так назвал Мир “Трактата” Г. фон Вригт [Вригт 1986 ]). Витгенштейн выбирает первое.

3.02 Мысль содержит Возможность мыслимой ею ситуации. Мыслимое тем самым является Возможным.

Этот тезис является пояснением тезиса 3.001. Мысль определяет не только действительное, но и возможное, то есть не только Факты, но и Ситуации. В этом смысле “носитель” мышления располагает не только возможностью высказать то, как обстоит дело, но и содержит в своем мыслительном аппарате весь арсенал возможных направлений событий или положений дел. Но данный тезис содержит еще одно заявление, которое можно повернуть, так сказать, объективно-идеалистически. “Мыслимое тем самым является Возможным”. Но значит, если можно помыслить, что существуют гномы, ручные тигры (см. [Moore 1959]), или золотая гора [Рассел 1996], если можно помыслить, что существуют квадратные круги, стало быть, все это возможно в действительности. Вероятно, по Витгенштейну, мысль, что существуют квадратные круги, не является настоящей мыслью, так же как предложение “Глокая куздра бодланула бокра” не является пропозицией, так как они не удовлетворяют критерию осмысленности [4]. Но критерии осмысленности — это очень скользкая вещь. В 1950-е годы Хомский приводил в качестве совершенно бессмысленного высказывание “Бесцветные зеленые идеи яростно спят”, а спустя 20 лет Р. О. Якобсон показал, что это предложение можно прочесть как вполне осмысленное (см. [Putnam 1975]). Как найти выход из этого мейнонгианства, Витгенштейн в отличие от Рассела с его теорией дескрипций не говорит.

3.03 Мы не можем помыслить ничего нелогического, поскольку иначе мы должны были бы мыслить нелогически.

Кажется, что это суждение содержит в себе парадокс, так как оно противоречит обыденным речевым установкам, то есть таким выражениям, как “это нелогично”, “в твоих рассуждениях нет логики” и т. п. По мысли Витгенштейна, Логика пронизывает Мир, и границы Мира проходят по границам Логики. Логическая ошибка в рассуждении о чем-либо покоится не на отсутствии Логики, а не ее неверном использовании, она не вне Логики. Так же, как человек может заблудиться, сбиться с пути, но это не значит, что правильного, истинного пути объективно не существует. Его можно найти, точно так же, как можно найти логическую ошибку, которая совершается не вопреки Логике, а в результате неверного следования ей.

3.031 Когда-то было сказано, что Бог может создать все: но только не то, что противоречило бы законам Логики. Именно о таком “нелогическом” Мире мы не могли бы ничего сказать, как он выглядит.

Витгенштейн исходит из предпосылки, что Логика одна. В конце ХХ века, конечно, можно сказать, что это неверно. Существует целый ряд сводимых и несводимых друг к другу многозначных паранепротиворечивых модальных и интенсиональных логик, которые значительно отличаются друг от друга по системе аксиом и выводу. См., например, [Семантика модальных и интенсиональных логик 1979, Зиновьев 1960]. Говоря в терминах семантики возможных миров, положение Витгенштейна о том, что нельзя сказать о нелогическом мире, как он выглядит, равносильно высказыванию о том, что не существует невозможных возможных миров. Я. Хинтикка в статье “В защиту невозможных возможных миров” показал, что это не так [Хинтикка 1980].

Кроме того, с ортодоксальной христианской точки зрения Бог всегда выше Логики и создает ее вместе с миром. С историко-антропологической точки зрения современному логическому мышлению предшествует мифологическое, в котором нет логики в витгенштейновском смысле слова [Леви-Брюль 1994, Лосев 1980]. Витгенштейн, впрочем, с последним тезисом в его фрезеровском варианте был категорически не согласен (см. его «Заметки о “Золотой ветви” Фрезера» [Витгенштейн 1989 b]). Наконец, идеи поздних постпсихоаналитиков К. Г. Юнга, Д. Бома, С. Грофа говорят о возможностях другого, внелогического постижения реальности [Гроф 1992]. Конечно, нельзя сказать, что все эти идеи опровергают мысль Витгенштейна, потому что в определенном смысле Витгенштейн вообще не говорит о человеческом сознании не только в психологическом, но и в философском смысле. Его позиция в “Трактате” вообще антименталистская. В поздних работах Витгенштейн от такой позиции отказывается. В них сознание, хотя и на свой лад, его интересует, в каком-то смысле даже в первую очередь.

3.032 Представить в речи нечто “противоречащее Логике” так же маловероятно, как представить в геометрии посредством ее координат фигуру, противоречащую законам пространства, или дать координаты точки, которой не существует.

3.0321 Скорее, мы могли бы представить пространственное Положение Вещей, противоречащее законам физики, но никак не законам геометрии.

Таким образом, получается, что законы Логики (и геометрии) более фундаментальны, чем законы физики. Можно представить себе в качестве теоретической возможности, что предметы падают вверх, а не вниз, или человека с львиной головой (ср. рассуждения Витгенштейна о том, что такое чудо, в “Лекции об этике” 1929 года [Витгенштейн 1989а]), но представить себе, что А равно не-А или что из А не следует не не-А, нельзя. На возможные возражения, что такие нарушения логики имеют место в сновидениях или в иных измененных состояниях сознания, Витгенштейн, вероятно, ответил бы, что такие положения вещей не являются “мыслимыми” (denkbar), то есть не могут быть адекватно переданы в виде последовательности Пропозиций так, чтобы при этом подобные нарушения законов Логики сохранились. Когда человек, рассказывая сон, говорит: “Это была одновременно моя мать и моя бабушка”, он пользуется обычным языком Логики, и данное высказывание будет, к примеру, означать: “Я отождествлял этот объект то с матерью, то с бабушкой”. Сказать, что он отождествлял этот объект с матерью и бабушкой одновременно, не имеет смысла, так как понятие времени не имеет к сновидению никакого отношения [Малкольм 1993].

3.04 Некой правильной Мыслью была бы та, чья Истинность обусловливалась бы ее Возможностью.

3.05 Только тогда мы могли бы знать a priori, что Мысль является истинной, когда ее Истинность могла бы быть познана из самой Мысли (при отсутствии объекта сравнения).

Здесь ключевым словом представляется слово “Возможность”. Возможность Мысли обеспечивает ее Истинность. Возможность — слово, которое определяет понятие Логической Формы как Возможности обладания определенной Структурой. Если, исходя из одной лишь Логической Формы, можно было бы сказать, что Мысль является истинной, то такая Мысль была бы правильной a priori. Здесь речь может идти только о логических истинах, которые, как будет видно ниже, Витгенштейн ставит очень невысоко. Возможность (= Логическая Форма) предоставляет Мысли выбор быть как истинной, так и ложной, что проясняется при сопоставлении Мысли с Реальностью.

3.1 В Пропозиции Мысль проявляет себя как чувственно воспринимаемая.

3.11 Мы используем в Пропозиции чувственно-воспринимаемые Знаки (звуковые или письменные) в качестве Проекции возможной Ситуации.

Проекционный метод представляет собой продумывание Смысла Пропозиции. С этих разделов начинается изложение своеобразной семиотики Витгенштейна. Предложение (Пропозиция) — это знаковое (то есть имеющее план выражения — “чувственно воспринимаемое”) оформление Мысли. Здесь также впервые заходит речь о Проекции, хотя в действительности имплицитно об этом говорилось раньше в связи с идеей отображения как механизма соотнесения Картины с Фактом или Ситуацией. Знак — наиболее общепринятая Картина Мысли. Знаки, используемые в Пропозиции, — имена, выражения, — являются коррелятами Предметов и Положений Вещей.

Так, например, в Пропозиции “Земля круглая” знак “Земля” соединяется со знаком “быть круглым”, что является Проекцией того Факта (или возможной Ситуации), что Земля является круглой. Другим знаковым “проектом” того, что Земля является круглой, может служить глобус как логическая Картина (модель) Земли.

3.12 Знак, при помощи которого мы проявляем Мысль, я называю Пропозициональным знаком. И Пропозиция это Пропозициональный Знак в его проективном отношении к Миру.

Здесь и далее, где это представляется возможным, глагол ausdruecken и производное от него существительное Ausdruck мы переводим как “проявлять” и “проявление”, а не “выражать” и “выражение” как в предыдущих переводах. Этим достигается, во-первых, рассогласование с понятием “выражение” в значении “сочетание слов”, “суждение” и, во-вторых, бóльшая выразительность этого чрезвычайно важного для Витгенштейна термина: Мысль существует как будто в непроявленном, скрытом, потенциальном виде; Пропозициональный Знак проявляет, раскрывает, актуализирует Мысль, делает ее зримой, “чувственновоспринимаемой” (последнее роднит систему витгенштейновских взглядов со средневековым трактатом Анандавардханы “Дхваньялока”, где речь также идет о проявленном и непроявленном смысле [Анандавардхана 1976]).

Термины Пропозиция (Satz) и Пропозициональный Знак (Satzsache) соотносятся у Витгенштейна примерно так же, как в русской лингвистической традиции соотносятся термины “высказывание” и “предложение”. Высказывание (Пропозиция) — это предложение (Пропозициональный Знак) в данном конкретном употреблении.

3.12 Знак, при помощи которого мы проявляем Мысль, я называю Пропозициональным Знаком. И Пропозиция — это Пропозициональный знак в его проективном отношении к Миру; предложение (Пропозициональный Знак) — это совокупность всех существующих и возможных употреблений данного высказывания (Пропозиция).

3.13 Пропозиции принадлежит то, что принадлежит Проекции; но не проецируемое.

Стало быть, Возможность проецируемого, но не оно само.

Стало быть, в Пропозиции не содержится ее Смысл, скорее, Возможность его проявления.

(“Содержанием Пропозиции” называется содержание осмысленной Пропозиции.)

В Пропозиции содержится Форма ее Смысла, но не его содержание.

Проецируемое — это область денотатов: Предметы, Положения Вещей, Ситуации и Факты. Они не принадлежат Пропозиции. Ей принадлежит то, что принадлежит проекции, то есть область Знаков: Имена и Свойства или отношения, Элементарные Пропозиции и Пропозиции. Общей у проекции и проецируемого является Логическая Форма, в частности Форма Смысла, то есть то, каким способом проецируемое отображается в проекции. Пропозиция содержит Форму Смысла, а не сам Смысл, то есть Возможность при помощи изоморфного отображения стать Картиной того или иного фрагмента Реальности; Пропозиция содержит потенциальность Смысла.

3.14 Суть Пропозиционального Знака заключается в том, что его элементы, слова, соединяются в нем определенным образом.

Здесь налицо мотивный параллелизм с разделом 2.03, где говорится о том, что в Положении Вещей Предметы соединены подобно звеньям цепи.

Пропозиция, так же как и Картина (опять-таки мотивное варьирование 2.142), является Фактом, то есть не потенциальным, возможным, а действительным, актуальным элементом Реальности.

Суть этой “фактуальности” Пропозиционального Знака состоит в том, что в нем имеет место соединение между собой определенных знаковых элементов, причем не произвольное конгломеративное, а структурное (синтаксическое) соединение. Это соединение, эта структура, и является Фактом, вне зависимости от того, выражает ли она действительное положение дел или только возможное.

Например, если мы скажем, что у всех марсиан квадратные глаза, и при этом мы никогда не видели ни одного марсианина, и, возможно, что они вообще не существуют, а если они существуют, то квадратность их глаз не подтверждается, все равно конструкция

где " — квантор всеобщности, M — множество марсиан, a — обладание глазом, K — быть квадратным, будет оставаться Фактом. Фактом является не содержание того, что у всех марсиан квадратные глаза. Фактом является то, что Пропозициональный Знак “У всех марсиан квадратные глаза” утверждает то же, что " (M) M (a) a (a) (k)).

3.141 Пропозиция ни в коей мере не является словесным конгломератом.

(Так музыкальная тема не является конгломератом звуков.)

Пропозиция является четко артикулируемой.

Здесь подчеркивается структурный характер связи между элементами Пропозиции. Как в предложении должен быть субъект и предикат, так в музыкальной теме должны быть тоника, доминанта и субдоминанта. Как музыкальная тема — это определенная иерархия звуков и мотивов, так в предложении имеет место иерархия языковых знаков — имен и словосочетаний. Суть структурности, артикулированности Пропозиции состоит в наличии иерархии, в подчинении одних элементов другим. Суть хаоса, конгломерата, невразумительности — в неупорядоченном равноправии всех элементов.

3.143 То, что Пропозициональный Знак является Фактом, завуалировано обычным проявлением его как письменного или печатного. Поскольку, например, в напечатанной Пропозиции Пропозициональный Знак не отличается существенно от слова.

(Возможно, поэтому Фреге называл Пропозицию составным Знаком.)

3.1431 Сущность Пропозиционального Знака существенно прояснится, если мы будем думать о нем как о составленном не из написанного, а из пространственных Предметов (столов, стульев, книг).

Мы уже приводили пример, в соответствии с которым тот факт, что Земля круглая, можно продемонстрировать в виде глобуса. Мы пользуемся словами как наиболее экономным способом выражения мыслей, что и вуалирует статус мысли как Факта. Когда у Свифта на острове Лапута вместо слов пользовались вещами, которые вынимали из мешка по мере надобности, это было гораздо менее экономно, но зато не создавалось впечатления, что коммуникация — это нечто эфемерное.

Предложение может быть не только аналогичным слову, оно может быть формально неотличимым от слова, то есть состоять формально из одного слова и даже из одной буквы, как в знаменитом лингвистическом примере, как два римлянина поспорили о том, кто из них скажет самое короткое предложение. Первый сказал: “Eo rus” (Я поеду в деревню). Другой ответил: “I” (Поезжай) (I — императив от глагола “идти”— Eo, ei, itum, ire; пример приводится в учебнике А. А. Реформатского “Введение в языкознание”). Фреге считал Пропозицию сложным именем, имеющим два значения — истина и ложь. Для Витгенштейна такое понимание неприемлемо, так как Мир для него состоит из Фактов, а не вещей, поэтому Пропозиция является коррелятом Факта.

3.1432 Не “комплексный Знак ‘a R b’ означает, что a находится в каком-то отношении к b”, скорее, то, что “a” находится в определенном отношении к “b”, означает, что a R b.

Этот раздел считается одним из наиболее трудных для понимания, и практически его так или иначе затрагивают все комментаторы “Трактата”.

Витгенштейн говорит: Не комплексный знак “Луна меньше Земли” (например) означает, что Луна находится в каком-то отношении к Земле, скорее, то, что Луна находится в каком-то отношении к Земле, означает, что “Луна меньше Земли”. Здесь смысл в том, что первичными являются простые символы: Луна, Земля, меньше чем, — а сложная Пропозиция (Пропозициональный Знак) является функцией от Смысла этих простых Знаков: потому что простые Знаки неизменны — они составляют субстанцию Мира, а сложные — изменчивы. Пропозиция ‘a R b’ производна от составляющих ее элементов, в частности, потому, что она может быть ложной, и истинным будет противоположное положение дел, выражающееся формулой ‘b R a’ (Земля меньше Луны). Значение Пропозиции будет изменено на противоположное, но все простые Символы останутся прежними.

3.144 Ситуации можно описать, но не назвать.
(Имена походят на точки, Пропозиции на стрелки, они обладают Смыслом.)

Имя и Пропозиция для Витгенштейна различаются принципиальным образом. Имя может только называть, именовать, и поэтому у имени самого по себе нет Смысла, оно лишь указывает на предмет. За пределами витгенштейновской семантики последнее справедливо лишь для имен собственных. Так, у имени Сократ нет смысла, оно просто указывает на человека, которого оно таким образом выделяет. Поэтому подлинное Имя является логически простым, соответственно обозначая логически простой Предмет. По Витгенштейну, Имя нельзя определить, оно является исходной сущностью и не обозначает никаких свойств. За пределами витгенштейновской семантики для обыкновенных имен существительных это, разумеется, не так. Значения имен существительных (нарицательных) определяются в словарях и в обыденном общении. Но для Витгенштейна имя вроде “стул” приобретает значение только в Пропозиции (так же как Предмет реально существует лишь в Положении Вещей — 2.0121). Словарный “стул” есть лишь некая абстракция. Следуя логике Витгенштейна, когда мы говорим “Он сидел на стуле”, всегда следует представлять некий конкретный стул так, чтобы он стал неопределяемым именем, практически собственным именем, стулом А. Как в кинотеатре, где каждый стул задан координатами места и ряда. Стул на пересечении этих координат действительно предстает точкой, лишенной собственного смысла, но лишь указывающей на определенную позицию в логическом пространстве. Стул — это чистая номинация, отсутствие смысла, точка. “Он сидит на стуле” — это дескрипция, наличие смысла, стрелка. Хотя, конечно, можно сказать: “Дай мне стул“ или “Где же ваш стул?”, и это не будет, строго говоря, дескрипцией, описанием Положения Вещей (о логике императивов и о соотношении дескриптивного и модального в модальных высказываниях см. [Ross 1941, Хилпинен 1986, Stenius 1960, Руднев 1996]), однако в “Трактате” рассматриваются более простые отношения между Миром и языком, в каком-то смысле частный случай этих отношений. По свидетельству госпожи Энком, поздний Витгенштейн говорил о “Трактате”, как о часах, которые идут имманентно правильно, но показывают неправильное время: “Витгенштейн часто говорил, что в Трактате не все неправильно: он похож не на сумку, полную хлама, а, скорее, на часы, но такие часы, которые не скажут вам правильное время” [Anscombe 1960: 78].

3.2 В Пропозиции Мысль может быть проявлена так, что Предметам Мысли будут соответствовать элементы Пропозиционального Знака.

3.201 Эти элементы я называю “простыми Знаками”, а такую Пропозицию “полностью проанализированной”.

Здесь главная “музыкальная тема” “Трактата” получает свое предварительное завершение. Как Факт (или Ситуация), состоит из Положений Вещей, а Положение Вещей из Простых Предметов, так Мысль=Пропозиция изоморфна Факту (или Ситуации), а “простые Знаки” — (Имена) — простым Предметам.

3.202 Простые Знаки, использующиеся в Пропозиции, называются Именами.

3.203 Имя обозначает Предмет. Предмет является его значением. (“А” тот же самый Знак, что “А”).

Глагол bedeuten и отглагольное существительное Bedeutung, начиная с ключевой статьи Г. Фреге “Ueber Sinn und Bedeutung” [Фреге 1997], обозначают денотат, референт — в противоположность термину Sinn (Смысл), означающему (у Фреге) способ реализации денотата в знаке. Пример Фреге: Утренняя звезда и Вечерняя звезда имеют один денотат, но два разных смысла. По Витгенштейну, имя имеет только денотат (точнее, указывает на референт), но лишено Смысла. Смысл Витгенштейн понимает несколько по-другому, чем Фреге, как Возможность осмысленного употребления. Поэтому Смыслом обладает для него только Пропозиция.

В последнем предложении этого раздела, взятом в скобки, кажется, что Витгенштейн просто выражает фундаментальный для логики закон рефлексивности: А равно А. Но тогда его высказывание было бы пустой тавтологией. По-видимому, Витгенштейн здесь хочет подчеркнуть, что каждый раз, когда знак “А” появляется перед нашим (мысленным) взором, он обозначает один и тот же Предмет. То есть если мы договоримся, что знак А будет обозначать Луну, то он всегда будет обозначать Луну и только Луну. Преимущества Знака перед объектом в том, что Знак не уникален. А—А—А—А — каждый раз могут обозначать один и тот же предмет, хотя в материальном смысле каждое из этих “А” — другое. Со Знаками легче манипулировать, чем с предметами, их не надо нести за собой в мешке. Предмет может быть тождествен только самому себе. Знаков может быть много, и каждый из них (если он обозначает один и тот же Предмет) тождествен другим таким же Знакам. Таким образом, Витгенштейн формулирует идею тождества не Предметов, а Знаков, заключающуюся в том, что, заменяя Предметы, Знаки уравниваются между собой в любой из своих экземплификаций. В этом смысл, в частности, витгенштейновского противопоставления Пропозиционального Знака (Satzsache, пропозиционального инварианта) и Пропозиции (Satz, конкретного знакового варианта).

3.21 Конфигурация простых Знаков в Пропозициональном Знаке соответствует конфигурации предметов в Ситуации.

Здесь развивается идея изоморфного отображения языком реальности, которую можно схематически изобразить так:

Одно из утверждений Витгенштейна, которое может показаться трюизмом, если не рассматривать его в контексте всего “Трактата”. Действительно, что может быть более элементарным, чем семиотическое утверждение о том, что имя заменяет предмет. Это аксиома любой семиотической теории. Но, во-первых, здесь важен лейтмотивный изоморфизм. Предмет является простым (2.02), стало быть, заменен он может быть простым же Знаком. Это ведет за собой ассоциацию, в соответствии с которой как Предметы образуют субстанцию Мира, так Имена (в отличие от Пропозиций) образуют субстанцию языка (в явном виде эта мысль не выражена). И далее, если простое Имя заменяет Предмет, то сочетание простых имен, еще не введенное в терминологический обиход — Элементарная Пропозиция, — заменяет Положение Вещей, и, наконец, Пропозиция заменяет Ситуацию и Факт. Таким образом, в одной, кажущейся трюизмом фразе конденсируется сразу несколько линий “Трактата”.

3.221 Предметы я могу лишь называть. Они заменяются Знаками. Я могу лишь говорить о них, но я не могу проявлять их.

Пропозиция может лишь сказать то, как существует вещь, но не что она такое.

Осуществляя развитие мистической (незнаковой) стороны своей доктрины, Витгенштейн говорит: можно сказать о Предмете, как он соотносится с другими Предметами (Луна меньше Земли) или каков он (Земля круглая). Но язык не может проникнуть в суть вещей. А поскольку мышление ограничено языком, то человек не может представить в знаковом воплощении суть вещи в принципе. По сути, это обоснование кантовской идеи средствами и в контексте лингвистической философии. Именно с этого параграфа начинается своеобразное развенчание Витгенштейном предшествующей философии, основная ошибка которой, по его мнению, заключается в том, что она стремилась постичь при помощи языка суть вещей, не замечая того, что просто продолжает употребление языка без всякой связи с сутью вещей.

3.23 Требование Возможности простых Знаков — это требование точности Смыслов.

Возможность простых Знаков, то есть Имен, называющих Предметы, и Элементарных Пропозиций, описывающих Положения Вещей, необходима с семантической точки зрения. Имя однозначно именует предмет. Имена, группируясь в особые структуры — Пропозиции, — формируют Смысл. Чтобы Смысл был точен, необходимы неразложимые смысловые атомы. Может показаться, что Витгенштейн противоречит себе, ведь, в соответствии с его взглядами, имена не обладают сами по себе Смыслом, а лишь являются однозначным указанием значений. Но именно это однозначное указание значений имен, соответствующее неизменности их денотатов (Вещей), является гарантом того, что Смысл Пропозиции будет адекватно передавать Положение Вещей или Ситуацию.

3.24 Пропозиция, описывающая комплекс, состоит во внутренней связи с Пропозицией, описывающей компоненты этого комплекса.

Комплекс может быть дан лишь посредством Описания, а оно будет либо верным, либо неверным. Пропозиция, где речь идет о комплексе, который не существует, не бессмысленна, но попросту ложна. То, что элемент Пропозиции означает комплекс, можно видеть из той неопределенности, каковая бывает в Пропозиции, в которой он встречается. Мы знаем, что в этой Пропозиции еще не все определено.

(Универсальные объяснения содержат в себе некую Протокартину.)

Объединение символов некоего комплекса в один простой Символ может быть проявлено посредством дефиниции.

Комплекс — словосочетание, состоящее из нескольких имен, или слово, не являющееся в логико-семантическом смысле простым, то есть значением которого является логически сложный объект; либо Пропозиция, состоящая из элементарных пропозиций. В противоположность простому Знаку, который только именует, называет предмет, комплекс описывает его. Описание может быть верным или неверным, а в случае Пропозиций истинным или ложным. Называние вроде бы тоже может быть верным или неверным. Но называние как речевой акт представляет собой Пропозицию (“Этот Предмет называется так-то и так-то”). И мы можем ошибиться, назвав крупный абрикос персиком, но сами имена абрикос и персик не имеют к этому отношения. Это Пропозиция может быть верной или неверной. Имя не может быть верным или неверным, это лишь называние, как Пропозиция, может быть таковым.

Пропозицию, в которой речь идет о несуществующем комплексе (Нынешний король Франции лыс), Витгенштейн считает не бессмысленной (как [Рассел 1996]), а ложной. То есть тем самым истинным должно быть отрицание этой Пропозиции. “Не верно, что ‘Нынешний король Франции лыс’”. Если это отрицание понимать de dicto, то оно действительно соответствует истине. То есть неверно, что Пропозиция “Нынешний король Франции лыс” истинна. (Если понимать отрицание de re, то оно не соответствует действительности: “Неверно, что существующий король во Франции лыс” (то есть верно, что он не лыс”, тогда как его вообще не существует); (ср. полемику Стросона с Расселом [Стросон 1981]). Интереснее другое. Как и Фреге, Витгенштейна не интересует огромный пласт в речевой деятельности — вымышленные дискурсы. Между тем с логико-философской точки зрения проблема таких высказываний является нетривиальной. Как всякий сильный модальный контекст, контекст предложений типа “Шерлок Холмс жил на Бейкер-стрит” зависит в плане своей истинности или ложности от модальной пресуппозиции. Так, если иметь в виду модальную пресуппозицию (или оператор) “В рассказах Конан Дойла”, то эта фраза о Шерлоке Холмсе становится скорее истинной, чем ложной или бессмысленной [Woods 1974, Lewis 1983]. (Пропозиция о французском короле теряет свою логическую валентность только после падения монархии во Франции, то есть обусловлена временной модальностью [ Prior 1967]).

3.25 Существует один и только один полный анализ Пропозиции.

“Полный анализ Пропозиции” означает вычленение из нее Элементарных Пропозиций и разложение последних на простые Имена. Например, дано предложение “Луна меньше Земли, при этом оба этих небесных тела одинаково круглые, и Луна, кроме того, вращается вокруг Земли”. Это комплексное предложение вначале делится на четыре простых (строго говоря, это не будут Элементарные предложения, но, строго говоря, элементарные предложения — это такие же формально-идеальные сущности, как простые Предметы): “Луна меньше Земли” (a R b), “Луна круглая” (a K), “Земля круглая” (b K) и “Луна вращается вокруг Земли” (a S b), где S будет означать отношение “вращение вокруг” — транзитивное и асимметричное. Тогда это комплексное предложение можно представить в виде конъюнкции простых (функционально Элементарных):

Это и будет полным анализом Пропозиции, который будет выражать Факт (или Ситуацию), которую можно изобразить в виде “Картины”

Этот Факт (Ситуация) состоит из четырех Положений Вещей:

В первом случае не говорится о форме Луны и Земли, поэтому мы условно изображаем их расплывчатыми пятнами — это простые Предметы, о которых известно только, что один больше другого: пока они “никакой формы”. Во втором и третьем случае не говорится о размере Земли и Луны, поэтому мы условно изображаем их одинаковыми — они пока как будто “никакого” размера. В четвертом случае не даны ни форма, ни размеры Предметов, а указан только факт вращения, поэтому мы условно изображаем их в виде точек.

3.251 Пропозиция проявляет себя точным, ясно выраженным способом. Пропозиция является артикулированной.

Как всегда можно сказать, из скольких Положений Вещей состоит Факт или Ситуация, так же всегда можно сказать, из скольких Элементарных Пропозиций состоит Пропозиция. Так же всегда должно быть точно выражено, из скольких Имен состоит Элементарная Пропозиция, что будет соответствовать числу Предметов, входящих в соответствующем Положение Вещей.

3.26 Имя не может быть расчленено никакой дефиницией: оно — некий Протознак.

3.261 Каждый знак, являющийся определенным, указывает на те Знаки, посредством которых определен; дефиниции указывает лишь способ.

Два Знака: Протознак и Знак, определенный через Протознак, — не могут обозначаться одним и тем же способом. Имена не могут быть расчленены посредством дефиниций. Как и любой другой Знак, сам по себе обладающий Значением.

Это утверждение чрезвычайно важно для Витгенштейна. Ведь если Имя можно было бы расчленить при помощи дескрипции, то тогда оно бы уже не было простым и не отличалось бы от комплексного Знака. Комплекс можно расчленить посредством дефиниции. Например, “Планета — это такое небесное тело, которое...”. Простое имя, которому в обычном языке более или менее соответствует имя собственное, не поддается определению через общий род и специфическое отличие. Например, нельзя сказать, что Людвиг — это человек, который обладает такими-то свойствами. Собственное имя просто указывает на объект, оно обладает Значением (Bedeutung), но не Смыслом (Sinn). В обыденной речевой деятельности нарицательные имена не являются простыми именами в витгенштейновском смысле. И хотя каждый данный стул или диван является простым в логическом смысле (вернее, может быть рассмотрен как простой в логическом смысле) предметом, слово “стул” или “диван” не является простым Знаком, так как оно означает класс стульев или диванов и эти классы можно определить через общий род и специфическое отличие. Можно обозначить каждый данный стул, стоящий в конкретной комнате в конкретном доме на конкретной улице. Но это неэкономный способ обозначения. Обычно мы пользуемся дейктическими словами “этот стул”, “тот диван” и добавляем к этому остенсию — указательный жест. Но если мы условимся обозначать некий конкретный стул именем собственным (например, у меня есть любимый стул, на котором я всегда сижу, и я называю его Людвиг), то тогда он станет в определенном смысле простым знаком. Когда предмет получает собственное имя, он становится уникальным и выпадает из класса таких же предметов. Он становится Стулом с большой буквы. Как показали Ю. М. Лотман и Б. А. Успенский, приписывание нарицательному имени черт имени собственного есть важная черта мифологического мышления [Лотман—Успенский 1973]. Мир “Трактата”, построенный на тотальном изоморфизме, обладает некоторыми чертами мифологического мира, что будет показано ниже при анализе раздела 4.014.

3.262 То, что нельзя проявить в Знаке, обнаруживается в его употреблении. То, что проглатывают Знаки, проговаривает их употребление.

Имя (простой Знак) лишено Смысла, оно обладает только референцией (Bedeutung). Но стоит Имени появиться в Пропозиции, в конкретном употреблении, как Смысл его как бы проговаривается наружу. Имя “стул” просто указывает на стул, но, появившись в пропозиции “Он сидел на стуле”, имя раскрывает свой Смысл, имплицитно заложенный в нем. В имени, таким образом, заложена Возможность Смысла (то есть Имя не вовсе бессмысленно), который актуализируется при употреблении в конкретной Пропозиции. Данный раздел в свернутом виде уже содержит семантическую теорию, разработанную Витгенштейном в “Философских исследованиях”, в соответствии с которой значение слова и есть его употребление (для позднего Витгенштейна понятия значения и смысла сливаются) [Wittgenstein 1967: § 43].

3.263 Значения Протознаков могут быть даны посредством объяснения. Объяснения являются Пропозициями, содержащими Протознаки. Стало быть, они могут быть поняты, лишь когда Значения этих Знаков уже известны.

Это очередной витгенштейновский парадокс, который действительно имеет место в лексикографической практике. Значение Имени объясняется при помощи Пропозиции. Например, “Вальтер Скотт — английский писатель, автор таких-то романов”. Но значение выражения “английский писатель”, являющееся совокупностью простых Знаков, должно быть уже известно, чтобы при помощи него можно было объяснить значение Знака “Вальтер Скотт”. Отсюда следует необходимость неких первичных Протознаков, значения которых должны быть аксиоматически заданы и не должны зависеть от значений других Знаков. Эту программу под влиянием взглядов раннего и позднего Витгенштейна эмпирически разработала Анна Вежбицка, выделившая в английском языке полтора десятка “семантических примитивов”, не производных ни от каких других слов и производящих значения всех остальных слов [Wierzbickа 1972].

3.3 Лишь Пропозиция обладает Смыслом, лишь в целокупности Пропозиций Имя приобретает Значение.

Мотивное повторение-варьирование 3.142 (Только Факты могут выражать Смысл; класс Имен этого не может). То, что Пропозиция обладает Смыслом (которым является выражаемое ею суждение независимо от его истинности или ложности), а Имя им не обладает, уже ясно из предшествующих разделов. Здесь же Витгенштейн утверждает, что и значение (Bedeutung) имя имеет только в Пропозиции. Но и в 3.22 говорится не просто, что Имя заменяет Предмет, но что Имя в Пропозиции заменяет Предмет (курсив мой. — В. Р.). Таким образом, не будучи внесено в контекст Пропозиции, утверждает Витгенштейн, Имя не имеет Денотата. Так ли это? Вопрос, поставленный таким образом, вряд ли имеет смысл. Во всяком случае, такое понимание семантики имени полностью соответствует логистической онтологии Витгенштейна, разработанной им в первом параграфе “Трактата”. Как Предмет реально встречается лишь в составе Положения Вещей или Ситуации, так и Имя реально функционирует лишь в составе Пропозиции. И все это соответствует пониманию Мира как совокупности Фактов (а не Вещей), отражением которого является язык (или речевая деятельность) как совокупность Пропозиций (а не Имен).

3.31 Каждую часть Пропозиции, которая характеризует ее Смысл, я называю ее Проявлением (Символом).

Пропозиция сама по себе является Проявлением.

Проявление — все то, что существенно для Смысла Пропозиции, то, что Пропозиции могут иметь общего друг с другом.

Соотношение у Витгенштейна в “Трактате” понятий Символ и Знак такое: Символ — это конкретный Знак, наполненный Смыслом. Символ в этом смысле соответствует термину (в противопоставлении ее Пропозициональному Знаку) Пропозиция. Знак — это материальная сторона и инвариант Символов. В этом смысле Знаку соответствует коррелятивное понятие Пропозициональный Знак. Проявление — это, по сути, не что иное, как символическая запись Логической Формы Пропозиции. Так, если мы условимся, что под a и b будем понимать индивидные термы, а под R — любое отношение между ними, то a R b будет являться логическим Проявлением как Пропозиции “Луна меньше Земли”, так и Пропозиции “Сократ любит Платона”. Именно в этом смысле Проявление — это то, что “Пропозиции могут иметь общего друг с другом”.

Приведенный пример показывает, что понятие Логической Формы и производное от него понятие Проявление Символа соотносятся с будущей трансформационной грамматикой Хомского, и в частности с ее базовой категорией глубинной структуры, которая также является тем, что есть общего у всех Пропозиций [Хомский 1962].

3.311 Проявление устанавливает Формы всех Пропозиций, в которых оно может встречаться. Это наиболее общая отличительная черта класса Пропозиций.

Например, если мы имеем два общих класса Пропозиций с отношениями и Пропозиций со свойствами, то эти формальные фундаментальные разграничения устанавливаются при помощи символической записи. Так, если Пропозиции “Луна меньше Земли” и “Сократ любит Платона” будут характеризоваться записью a R b, как Пропозиции с отношением между двумя термами, то такие Пропозиции, как “Земля круглая” или “Сократ лысый”, будут характеризоваться записью S (a), где S — логически одноместное свойство данного объекта a.

3.312 Следовательно, Проявление изображается посредством общей формы Пропозиции, которую оно характеризует. И в этой форме Проявление будет постоянным, а все остальное — переменным.

3.313 Оно поэтому изображается посредством переменной, значением которой является Пропозиция, куда входит содержание данного Проявления.

(В крайнем случае переменная превращается в константу, а Проявление в Пропозицию.)

Я назову такую переменную “Пропозициональной”.

Переменная — это символ, значением которого является некий класс предметов, которые синтаксически подходят под Проявление этого символа. Так, a, b, R и S — переменные. Значением a могут быть Земля, Сократ и т. д. Это так называемая индивидная переменная. Значениями R будут больше, чем, любит и т. д. Это предикативная переменная, значениями которой являются отношения. S — предикативная переменная, значениями которой будут свойства (последние можно трактовать как одноместный случай предикативных отношений). Наиболее общий вид переменной в “Трактате” — пропозициональная переменная, значением которой является вся Пропозиция.

3.314 Проявление приобретает значение только в Пропозиции.

Каждая переменная позволяет интерпретировать себя как Пропозициональную. (Вплоть до переменного Имени.)

Первый тезис этого раздела повторяется уже неоднократно (ср. 3.3; 3.142). Второй тезис может вызвать некоторое затруднение, так как здесь говорится, что любая переменная может в принципе прочитываться как пропозициональная вплоть до индивидной переменной (переменного Имени). Но если Имя, взятое по отдельности, не имеет ни Смысла, ни Значения, то взятая по отдельности переменная, если она, так сказать, хочет быть помысленной, должна превратиться, какой бы она ни была, в пропозициональную. Так, слово “Людвиг”, взятое изолированно, не имеет Значения (денотата, или референта). Но оно может превратиться в предложение. Например, человек протягивает руку и представляется: “Людвиг”. Или когда на человека показывают и говорят: “Людвиг”. Или когда кого-то зовут: “Людвиг!” Или на вопрос: “Кто это сделал?”, следует ответ: “Людвиг”. И если даже в списке всех мужских имен, скажем, принятых в Европе и идущих по алфавиту, мы читаем Людвиг, то это уже предложение. Все эти примеры по своему характеру чрезвычайно близки к тому стилю мышления, который Витгенштейн развил через 30 лет после написания “Трактата” в “Философских исследованиях”, что лишний раз доказывает нерасторжимую связь между этими произведениями.

3.315 Преобразуй мы какую-нибудь составную часть Пропозиции в переменную, тут же отыщется класс Пропозиций, который составит класс значений возникшей таким образом Пропозициональной переменной. Этот класс зависит в целом от того, что мы по условной договоренности будем подразумевать под частью Пропозиции. Но и преобразуй мы все те Знаки, значение которых давалось произвольно, в переменные, будет существовать и такой класс. Однако теперь он будет уже зависеть не от конвенции, а лишь от природы Пропозиции. Будет соотноситься с Логической Формой, некой Логической Протокартиной.

3.316 Какие Значения принимает переменная, должно быть установлено.

3.317 Установление Значения Пропозициональной переменной — это указание такой Пропозиции, приметой которой является переменная.

Установление Значений есть дескрипция этих Пропозиций.

И лишь то для установления важно, что оно только описание символов и никак не толкует обозначаемое.

Неважно, как осуществляется дескрипция Пропозиции.

Допустим, у нас есть переменная a R b. Мы устанавливаем, что a и b означают две планеты, а R — отношение между ними. Тем самым мы указываем те Пропозиции, которые могут возникнуть при данном значении переменной, и дать их дескрипцию. При этом мы описываем лишь Символ (план выражения, по терминологии Л. Ельмслева) Пропозиции и ничего не говорим о сфере денотатов, мы не “толкуем обозначаемое”— Луну или Землю, — а лишь устанавливаем смысловые отношения между Символами. То есть когда мы устанавливаем значение переменной a R b и говорим, что ее значением, в частности, будет Пропозиция “Земля больше Луны”, то мы должны помнить, что значением, денотатом переменной является сама Пропозиция “Земля больше Луны”, а не соответствующее ей Положение Вещей в Мире. То есть процедура установления Значения переменной является семантической в каком-то очень узком смысле: это интенсиональная, синтаксическая семантика (а не экстенсиональная, прагматическая). Грубо говоря, все, что мы знаем о Предметах Луна и Земля, исходя из их описания (дескрипции) при помощи переменной a R b, это то, что один из них больше другого. Так, исходя из этого описания, мы не можем установить, что и Луна и Земля являются круглыми или что на одной из них обитают люди. Предложение описывает только то, что оно описывает. Содержатся ли в памяти говорящего другие “аспекты” означаемого, уже другой вопрос, не имеющий к нам прямого отношения.

3.18 Я вижу Пропозицию — вслед за Фреге и Расселом — как функцию содержащихся в ней выражений.

Если мы для примера возьмем простейшую арифметическую функцию Х = 3 + 6, то ее значение (9) будет зависеть от значений входящих в аргумент выражений, то есть, изменив значение хотя бы одного аргументного выражения, скажем, написав вместо 3 “4”, мы получим значение функции вместо 9 “10”. Пропозиция в том смысле является функцией входящих в нее выражений, что Значение пропозиции зависит от значений этих выражений. Например, “Луна меньше Земли” мы можем рассматривать как истинную Пропозицию (имеющую истинностное значение “Истина”). Заменив слово “больше” на “меньше” или поменяв местами слова “Луна” и “Земля”, мы в результате получим ложное предложение. Комментируемое высказывание является важнейшим для одной из центральных частей “Трактата” — пятой, где Пропозиция в целом толкуется как функция истинности элементарных Пропозиций.

3.32 Знак есть нечто чувственно воспринимаемое в Символе.

3.321 Два разных Символа могут, стало быть, обладать одним общим Знаком (письменным, звуковым и т. п.) — они обозначают тогда различным способом.

Знак и Символ для Витгенштейна соотносятся не только как инвариант и вариантное воплощение, но и как, соответственно, план выражения и план содержания. Знак, “значок” для Витгенштейна лишь некая семиотическая этикетка, которой может быть придано какое угодно значение. Подлинный носитель Смысла — это Символ. Отсюда возникает одна из важнейших в “Трактате” тема омонимии Знака и Символа и предполагающийся отсюда мотив устранения этой омонимии. В правильно построенном языке воспринимаемому знаку может быть приписано несколько значений, и одно и то же содержание (Символ) может быть описано при помощи разных Знаков. Например, можно сказать вместо Аристотель — автор древнегреческой “Поэтики”, а вместо Шекспир — творец “Макбета”. Можно назвать Зевса Юпитером, а Венеру Юноной. Утреннюю Звезду — Вечерней Звездой. Но можно и наоборот — одним Знаком обозначить два совершенно различных Символа. Например, Венерой называют и звезду, и древнегреческую богиню любви. В “Мастере и Маргарите” Булгакова обыгрывается тот факт, что под Москвой имеется чебуречная “Ялта”, из чего герои (Римский и Варенуха) делают ложный вывод о розыгрыше со стороны Степы Лиходеева, который на самом деле телеграфировал из города Ялты. Омонимия знака и Символа осознавалась Витгенштейном и его учениками-позитивистами как препятствие на пути построения логически совершенного языка. Ясно, тем не менее, что в реальной речевой деятельности это явление играет важную и в каком-то смысле позитивную роль (см. подробнее [Руднев 1996]).

3.322 Можно обозначить два Предмета одним и тем же Знаком, но используя разные методы обозначения, на наличие общего признака это не укажет. Ибо Знак является произвольным. Можно было бы выбрать два совершенно различных Знака, и тогда общность обозначения исчезла бы.

Витгенштейн говорит здесь об арбитрарности (=произвольности) Знака, высказываясь отчасти в духе семиотических идей Ч. Морриса и в противоположность взглядам Ч. С. Пирса—Р. О. Якобсона, считавших, что даже заведомо произвольные знаки тяготеют к иконичности [Якобсон 1983]. Знак, по Витгенштейну, таким образом, простая этикетка, ярлык, и даже если обозначить два Предмета одним и тем же знаком, все равно методы обозначения будут разные — обозначаемые Предметы будут входить в разные Положения Вещей и соответственно различными будут отражающие эти Положения Вещей Символы (Элементарные Пропозиции).

3.323 В повседневной речи частенько происходит так, что одно слово обозначается тем или иным образом по-разному — входит в состав разных Символов — или два слова, которые обозначены тем или иным способом по-разному, внешне употребляются в Пропозиции, на первый взгляд, совершенно одинаково.

Так появилось слово “есть”— как связка, как знак равенства и как проявление идеи экзистенции; “существовать” — нетранзитивный глагол, как “идти”; “равно” подобно прилагательному; мы говорим о Нечто, но также и о том, что нечто имеет место.

(В Пропозиции “Зеленое есть зеленое” — где первое слово имя собственное, а второе прилагательное — эти слова имеют не только различные значения, но являются разными Символами.)

Как правило, в европейских языках слово “есть” употребляется одновременно и как связка (между подлежащим и именным сказуемым), и как выражение равенства, и в функции квантора существования (или всеобщности). Например, в предложении “Жизнь есть сон” есть является связкой между существительным-подлежащим жизнь и существительным-сказуемым сон, кроме того, оно является выразителем идеи отождествления жизни и сновидения и, наконец, указывает на то, что это предложение носит универсальный характер, то есть имплицитно содержит в себе функцию квантора всеобщности (подразумевается, что любая жизнь, или жизнь вообще, есть сон).

Пример, приводимый Витгенштейном, “Зеленое есть зеленое”, является еще одной манифестацией поразительной способности Витгенштейна преодолевать кажущиеся противоречия. Совсем недавно (3.203) он утверждал: “А” тот же самый Знак, что “А”. Теперь он говорит, что в предложении “Зеленое есть зеленое” зеленое и зеленое — это два разных Символа. Да, это два разных Символа, но один и тот же Знак (см. 3.321). Витгенштейн хочет сказать, что в определенном смысле в приводимом примере зеленое и зеленое — это омонимы, так как в первом случае это имя собственное (субстантивированное прилагательное), обозначающее цвет, а во втором — его признак, свойство быть зеленым. С синтаксической точки зрения это тоже разные слова. В первом случае зеленое — это подлежащее, во втором — именная часть сказуемого, то есть здесь как раз имеет место то, что Витгенштейн называет в 3.322 “разными методами обозначения”.

3.324 Так с легкостью возникает основательная путаница, которой наполнена вся философия.

По мнению Витгенштейна, именно вследствие неразграничения в языке Знаков и Символов возникают философские идеи. Философы принимают разные Знаки одного Символа за разные Символы или же, наоборот, принимают разные Символы за две знаковые манифестации одного Символа. В результате они выстраивают величественные философские системы, в основе которых лежит то же самое эпистемическое qui pro quo, которое необходимо для построения сюжета в художественном произведении (см. [Руднев 1996]). Так Витгенштейн строит свой миф о философии как болезни языка и — в следующем параграфе — провозглашает идею совершенного логического языка как метода выздоровления от философской болезни.

3.325 Чтобы избежать этих заблуждений, мы должны использовать некий знаковый язык, который исключал бы применение одинаковых Знаков по отношению к разным Символам и не применял бы одинаково Знаки, обозначающие по-разному. Этот знаковый язык подчиняется логической грамматике — логическому синтаксису.

(Исчисление понятий у Фреге и Рассела является подобным языком, правда, не исключающим еще всех ошибок.)

Именно благодаря этому разделу, прежде всего, Витгенштейн связывается в сознании историков философии с логическим позитивизмом — направлением в философии, которое стремилось к построению идеального логического языка с тем, чтобы избежать ошибок традиционной философии. Эти идеи разрабатывались после опубликования “Трактата” Венским логическим кружком (председатель М. Шлик), и “Трактат” признавался чем-то вроде Нового Завета для деятелей этого кружка. Правда, те из философов, которые добились наиболее позитивных и значительных результатов в этой области — это, в первую очередь, Р. Карнап, книги которого “Логический синтаксис языка” [Carnap 1936] и “Значение и необходимость” [Карнап 1959] стали чрезвычайно важными событиями в истории логической семантики, — относились к “Трактату” критически и даже враждебно вследствие его слишком большой интеллектуальной перегруженности, принципиальной невписываемости ни в какие концептуальные философские рамки, а также большого количества противоречий, иногда мнимых и легко снимаемых, но порой достаточно глубоких.

Говоря о Фреге и Расселе, Витгенштейн имеет в виду прежде всего работу Г. Фреге “Исчисление понятий” и “Principia Mathematica” Б. Рассела—А. Н. Уайтхеда, где впервые последовательно стала применяться логическая символика, направленная на то, чтобы сделать логический вывод математически корректным.

3.326 Чтобы распознать Символ в Знаке, необходимо обратить внимание на осмысленное употребление <Знака>.

3.327 Знак вместе со своим логико-синтаксическим применением опосредует также Логическую Форму.

Их этих двух разделов видно, насколько близко Витгенштейн подошел к своему позднему учению о том, что значение слова есть его употребление в речевой деятельности, разработанному в “Филоcофских исследованиях”. Различие лишь в том, что в “Трактате” другие акценты и приоритеты. Здесь для Витгенштейна важно, чтобы каждый раз возможно было снять неопределенность, омонимию между Символом и Знаком. В “Исследованиях” он видит эту неопределенность как наиболее интересное и заслуживающее изучения свойство речевой деятельности.

Когда мы распознаем Символ в Знаке, то есть, собственно, понимаем значение Знака, мы тем самым видим, в какие возможные Положения Вещей (или Ситуации) может входить Предмет, обозначаемый этим Знаком, то есть мы видим, что Знак (но только вместе с его применением) опосредует Логическую Форму.

3.328 Если Знак не употребляется, он теряет значение. В этом смысл девиза Оккама.

(Если все обстоит так, как будто Знак имеет значение, значит, он имеет значение.)

В обычном языке (речевой деятельности), если слово выходит из употребления, его значение становится непонятным для большинства носителей языка. Как правило, вместе со словами уходят и предметы, ими обозначаемые, например зипун, бердыш, потир. Вместе с ненужными словами-предметами исчезают или почти исчезают обозначавшие их Знаки. Язык не держит в своей оперативной памяти то, что ему не нужно для непосредственного употребления, и, очевидно, приблизительно это имеет в виду Витгенштейн, говоря о бритве Оккама. Последний тезис, очевидно, не следует понимать онтологически (если кажется, что у Знаков есть значения, значит, так оно и есть). Мне кажется, Витгенштейн хочет сказать, что, если мы видим, что Знак активно употребляется в языке (все обстоит так, как будто он имеет значение), это является гарантией того, что он обладает значением, даже если некоторые носители языка этого значения не знают. Так, например, сейчас в русском языке обстоит дело с экономическими терминами вроде монетаризм, ипотека, эмиссия, значения которых не знают большинство носителей языка, но которые тем не менее активно употребляются в политических и публицистических контекстах.

3.33 В логическом синтаксисе значения Знаков не должны играть никакой роли; он должен предполагать лишь описания выражений, без всякого упоминания о значении.

Если понимать значение (Bedeutung) так, как его понимал Фреге, то есть как синоним понятия денотат (или референт), то витгенштейновский тезис можно переформулировать так, что логический синтаксис говорит не о действительном, а о возможном, не о Фактах, а о Положениях Вещей. Денотаты не имеют значения, поскольку их может вообще не быть, и логико-синтаксическая система останется при этом внутренне непротиворечивой. Иначе говоря, в логическом синтаксисе имеет место лишь синтаксическая семантика или семантика в слабом смысле, с точки зрения которой a и b — это знаки, по идее имеющие разное значение, но не важно, какое именно. И в нем не имеет места прагматическая семантика, о которой говорит Витгенштейн в 3.326—3.327, то есть та, которая соотносит знак с его применением в речевой деятельности. Логический синтаксис трансгредиентен, внеположен внеязыковой реальности в естественнонаучном понимании слова “реальность”.

3.331 Исходя из этого замечания, рассмотрим “Theory of Types” Рассела. Естественно, что Рассел оказался в тупике: разрабатывая знаковые правила, он должен был говорить о значении Знаков.

3.332 Ни одна Пропозиция не может свидетельствовать о самой себе, поскольку пропозициональный Знак не может содержаться в самом себе (вот и вся “Theory of Types”).

Рассел разработал “Теорию типов” для снятия парадокса теории множеств. Вот как он сам излагает ее суть в “Моем философском развитии”: “Проще всего проиллюстрировать это на парадоксе лжеца. Лжец говорит: “Все, что я утверждаю, ложно”. Фактически то, что он делает, это утверждение, что оно относится к тотальности его утверждений, и, только включив его в эту тотальность, мы получаем парадокс. Мы должны будем различить суждения, которые относятся к некоторой тотальности суждений, и суждения, которые не относятся к ней. Те, которые относятся к некоторой тотальности суждений, никак не могут быть членами этой тотальности. Мы можем определить суждения первого порядка как такие, которые не относятся к тотальности суждений; суждения второго порядка — как такие, которые отнесены к тотальности первого порядка и т. д. ad infinitum. Таким образом, наш лжец должен будет теперь сказать: “Я утверждаю ложное суждение первого порядка, которое является ложным”. Он поэтому не утверждает суждения первого порядка. Говорит он нечто просто ложное, и доказательство того, что оно также и истинно, рушится. Такой же точно аргумент применим и к любому суждению высшего порядка” [Рассел 1993: 25—26].

По мнению Витгенштейна, “Теория типов” излишня, так как необходимо, чтобы логическая запись сама, не прибегая к сильной прагмасемантике, показывала противоречивость того или иного суждения.

3.333 Функция не может быть собственным аргументом, поскольку Знак Функции уже содержит в себе Протокартину своего аргумента, которая не может содержать самое себя. Предположим, например, что Функция F (fx) могла бы быть собственным аргументом; тогда должна была бы иметь место Пропозиция: “F (F (fx))”, и в ней внешняя Функция F и внутренняя функция F должны обладать разными значениями, так как внутренняя Функция имеет форму Ж (fx), а внешняя y (Ж (fx)). Общим у них является лишь буква “F”, которая сама по себе ничего не означает.

Это сразу становится ясно, когда мы вместо “F (Fu)”напишем “($Ж): F (Жu) x Жu = Fu”. Тем самым устраняется парадокс Рассела.

Витгенштейн исходит из того, что Знак Функции (переменной) содержит в себе Протокартину (прототип, образец) своего аргумента, то есть, скажем, Знак Функции “Х — жирный” содержит в себе возможный аргумент “свинья”. Эта Протокартина не может содержать самое себя, так как она уже не является переменной. Таким образом, нельзя построить Функцию функции, потому что иначе получится свинья свиньи. Но что будет, если попытаться построить такую саморефлексирующую функцию? Это будут просто две разные функции. Вот как подробно комментирует это место “Трактата” Х. О. Мунк: “Может ли в функции “х — жирный” сама функция (х) занять позицию своего аргумента “х”? Допустим, что может. Тогда ее можно записать как F (f). Но, говорит Витгенштейн, то, что занимает эти две позиции, является не одним символом, а двумя. Тождество знака, как надо помнить, гарантируется не его физической наружностью, но употреблением. Знаки, имеющие совершенно различную наружность, но одно и то же применение, являются одним и тем же символом; знаки, которые имеют одинаковую наружность, но по-разному применяются, являются различными символами (см. 3.32.-3.323. — В. Р.). Но в случае, когда знак “F” находится за скобками, он является другим символом по сравнению с тем случаем, когда он находится внутри скобок, поскольку он имеет разное применение. Однако тогда мы не сможем построить выражение, в котором один и тот же символ выступает одновременно и как функция, и как ее собственный аргумент. Идея Витгенштейна состоит в том, что в корректной записи будет видна невозможность такой конструкции, и именно это и устраняет расселовскую теорию типов. Другими словами, в корректной записи нельзя построить самореферирующую пропозицию без того, чтобы не стало очевидно, что внутренняя пропозиция содержит функцию, отличную от функции, содержащейся во внешней пропозиции. Но тогда станет очевидным, что нельзя построить самореферирующую пропозицию. Ибо, совершая такую опрометчивую попытку, мы с очевидностью убеждаемся, что у нас получается не одна самореферирующая пропозиция, но две разные пропозиции. Короче, теория типов совершенно необязательна, поскольку в корректном символизме проблема, с которой имел дело Рассел, просто не возникает. Она исчезает в самой операции со знаками” [Mounce 1981: 55-56].

Анализ “Теории типов” Рассела Витгенштейном служит ярким примером практического применения витгенштейновской теории, разграничивающей то, что может и должно быть сказано, от того, что может быть только показано, или обнаружено, в логической структуре пропозиции или любой другой Картины. Следуя бритве Оккама, Витгенштейн как бы говорит: язык, если его правильно применять, сам обнаруживает невозможность самореференции — никакие теории тут не нужны.

3.334 Правила логического синтаксиса должны быть поняты сами по себе, лишь только становится известно, как обозначает каждый Знак.

Что значит — “как обозначает каждый Знак”? Очевидно, каким образом он соотносится с другими Знаками. Например, если есть формула ~ ((А ® В) a (А ® С)) ® ~ (В ® С). Если неверно, что из А следует В и при этом из А следует С, то неверно, что из В следует А. Чтобы понять логический синтаксис этого выражения, необязательно знать, что означают А, В и С. Ясно, что, чем бы ни были А, В и С при таком расположении логических связей, С не может следовать из А и что выражение является истинным, так как оно вытекает из правила транспозиции:

3.34 Пропозиция обладает важными и случайными чертами.

Случайными являются те черты, которые порождены тем или иным способом построения Пропозиционального Знака. Важными являются те черты, которые делают возможным для Пропозиции проявлять свой Смысл.

Этот тезис можно истолковать в терминах генеративной грамматики Хомского. Например, даны предложения “Мальчик съел мороженое” и “Мороженое съедено мальчиком”. Второе является пассивной трансформацией первого. Оба выражения проявляют один и тот же Смысл, который можно выразить формулой: M R I, где M — мальчик, I — мороженое, а R — отношение (асимметричное и транзитивное) между M и I. Тот факт, что в первом высказывании мальчик стоит в именительном падеже, мороженое в аккузативе и глагол в активном залоге, а во втором мороженое в именительном, мальчик — в творительном, а глагол — в пассивном залоге, является несущественным для логического (в данном случае глубинного) синтаксиса.

3.41 Важным в Пропозиции является, стало быть, то, что является общим для всех Пропозиций, проявляющих одинаковый Смысл.

И точно так же важным в Символе является то, что все Символы, которые могут выполнять одну и ту же цель, имеют общим.

Из этого, в частности, следует, что применительно к обычной речевой деятельности неважным (случайным) может быть тот Факт, что один и тот же Символ проявляет один и тот же Смысл при помощи разных Знаков. Например, если два слова в языке признаны более или менее точными синонимами, то неважно, какое именно из них будет употреблено. Так, в предложениях “Советские языковеды не признают генеративную грамматику Хомского” и “Советские лингвисты не признают генеративную грамматику Хомского” слова языковеды и лингвисты будут одним Символом, а оба предложения будут иметь один и тот же Смысл и одно и то же истинностное значение.

3.411 Можно, стало быть, сказать: подлинное имя — то, что имеют общим все Символы, обозначающие Предмет. Из этого непосредственно следует, что никакое соединение для имен не важно.

Допустим, мы обозначили планету Венера именами Фосфор (Утренняя звезда) и Геспер (Вечерняя звезда). Подлинным именем, по Витгенштейну, будет то общее, что имеют эти Символы, то есть тот факт, что они обозначают планету Венера. То же, что Фосфор — это Венера, которую видно утром, а Геспер — Венера, которую видно вечером, не имеет отношения к тому, что эти символы имеют общим, — факту указания на планету Венера. То есть к значению подлинного имени не имеет отношения то, что Фреге называл смыслом имени, то есть способом реализации значения в знаке [Фреге 1997].

Подлинное имя, по Витгенштейну, это как раз такое имя, которое вообще не обладает Смыслом, а просто указывает на Предмет. Таким образом, подлинное Имя, простой, примитивный Знак — такая же необходимая для атомистического мышления логическая абстракция, как простой Предмет (Gegenstand). Ближе всего к витгенштейновскому Имени приближается имя собственное в лингвистическом смысле. Так, имя Людвиг Витгенштейн не обладает смыслом, в том смысле, в каком им обладает слово философ или англичанин. Оно просто указывает на своего носителя. Но даже собственные имена обладают тем, что когда-то Дж. С. Милль назвал коннотацией, то есть теми ассоциациями, которые оно вызывает у носителей языка. Можно возразить, что человек, ничего не знающий о философии, которому укажут на фотографию Витгенштейна и скажут: “Этого человека зовут Людвиг Витгенштейн”, действительно будет просто поставлен перед этим фактом и имя не вызовет у него никаких ассоциаций. Но даже и в таком случае мало-мальски искушенный носитель языка будет ассоциировать это имя с “чем-то немецким”.

3.342 Хотя в нашей символизации есть что-то произвольное, но вот что не произвольно: Если мы нечто определяем произвольно, то должно случиться быть и еще чему-то другому. (Это проистекает из существа записи.)

Допустим, мы произвольно обозначили солнце как С. Тогда мы должны придерживаться той же произвольно выбранной системы записи и соответственно символически обозначить Землю, Луну, Юпитер и т. д. И если мы обозначаем планеты большими буквами, то в той же системе символизации отношения и свойства планет должны быть обозначены, например, строчными греческими буквами, и мы тогда не сможем уже обозначить Марс через М, а свойство быть круглым через О, так как это приведет к путанице.

3.3421 Какой-то частный способ обозначения может быть неважен, но всегда важно, что есть некий возможный способ обозначения. И точно так же дело обстоит вообще в Философии: единичное оказывается неважным, тогда как Возможность каждого единичного дает нам некое объяснение сущности Мира.

Неважно, как именно мы обозначили Солнце и Землю. Важнее возможность обозначить их тем или иным способом в принципе; так же в философии: важно не то, скажем, существуют ли на самом деле простые Предметы, но логическая Возможность их существования, позволяющая ввести другие понятия и тем самым приблизиться к “некоему объяснению” сущности Мира.

3.343 Дефиниции — это правила перевода с одного языка на другой. Каждая корректная знаковая система должна быть переводима в любую другую в соответствии с этими правилами: и это и есть то, что все они имеют общим.

Мы можем дать определение (дефиницию) лишь путем перевода одной системы знаков в другую. Мы можем записать мелодию нотами, переводя звуковысотные волновые сигналы в графические Знаки. Если нотная Запись переводит живую мелодию так, что не происходит деформации Смысла, то есть между ними остается нечто общее, то, значит, эта система записи корректна. Но если мы “переводим” идею треугольника при помощи двух или четырех символов, будь то отрезки прямой или буквенные символы, то нечто существенное в идее треугольника эта запись не передаст. Такая запись будет некорректной, она не будет иметь общую Логическую Форму отображения с идеей треугольника.

3.344 То, что обозначает Символ, есть нечто общее для всех Символов, которыми можно заменить первый Символ в соответствии с правилами логического синтаксиса.

Значение символа Венера есть то общее для всех Символов, которые обозначают (тем или иным способом) Венеру. Однако не во всех контекстах Фосфор может быть заменен словом Геспер с сохранением истинности высказывания. Например, нельзя сказать, что Фосфор — это Венера, видимая и утром и вечером. Таким образом, некоторые Символы друг по отношению к другу в определенных ситуациях не являются взаимозаменяемыми. Это свойство Куайн называл референтной непрозрачностью знаков [Куайн 1981]. Очевидно, что для того, чтобы быть всегда взаимозаменимыми с сохранением истинности высказывания, Символы должны быть точными синонимами, то есть быть, по сути, разными Знаками одного и того же Символа, как в примере со словами языковеды и лингвисты, которые всегда являются взаимозаменимыми.

3.3441 Можно, например, общее для систем записи Истинностной Функции проявить так: это общее — то, что все они — например — могут быть заменены записями “~p” (“не p”) или “p v q” (p или q). (Настоящим тот или иной способ ознаменовывает, как некая частная возможная запись может дать нам общее объяснение.)

Истинностная Функция — это Функция, аргументами которой являются Пропозиции со значениями “истина” или “ложь”. Пропозиция p, ее отрицание ~p (не верно, что p), ее дизъюнкция с другой Пропозицией о (p v q, то есть или p или q) имеют общим Пропозицию p. Сравним:

Все эти Пропозиции выражают один общий смысл “Идет дождь”. Если же мы напишем

то эти пропозиции выражают один и тот же общий смысл, полностью определяющий Пропозицию “Идет снег”. Здесь важно разграничить дескриптивную (ассертивную) часть высказывания и его модальную часть, ту, которая определенным образом связывает Пропозицию с реальностью. Поскольку Витгенштейн говорит о логическим синтаксисе, который не затрагивает по определению семантику (соотношение знаков и денотатов), то Пропозиции p, ~ p и p v q эквивалентны, так как они выражают общую идею (Идет снег), в первом случае выраженную утвердительным предложением, во втором — в отрицательном, в третьем — в дизъюнкции с другим предложением.

3.3442 Комплексный знак исчезает при анализе не произвольно, так как его исчезновение различно в каждой сложной Пропозиции.

Допустим, мы анализируем комплексное предложение “Если сейчас будет дождь, то мы не пойдем в лес”, то есть разлагаем его на простые (полностью проанализированные) Пропозиции. Очевидно, что данная Пропозиция представляет собой импликацию, антецедентом которой является утверждение (Сейчас пойдет дождь), а консеквентом отрицание (Мы не пойдем в лес = Не верно, что мы пойдем в лес):

Для того, чтобы получить в результате анализа Элементарные Пропозиции, мы должны прежде всего свернуть все логические связки. В какой последовательности мы должны это делать? На это указывают скобки. То, что находится внутри скобок, сворачивается в последнюю очередь, так что вначале мы снимаем знак импликации и получаем два предложения: p и ~q, причем второе не является полностью проанализированным, поэтому на втором этапе мы снимаем знак отрицания и получаем два логически простых предложения “Сейчас будет дождь” и “Мы пойдем в лес”. Если представить себе эти предложения идеальными Элементарными Пропозициями, то они, по идее, должны быть логическими картинами соответствующих возможных Положений Вещей, не будучи, строго говоря, ни истинными, ни ложными. Это как будто некие дескриптивные заготовки для предложений.

3.4 Пропозиция выгораживает себе некую позицию в Логическом Пространстве.

Существование этих логических позиций обеспечивается лишь существованием компонентов комплексной Пропозиции, осмысленных Пропозиций.

3.41 Пропозициональный Знак и Логические Координаты: они и суть эта Логическая позиция.

Мы переводим слово Ort в данном случае не как место, но как позиция под влиянием соответствующего замечания Э. Стениуса [Stenius 1960: 28]. Позиция — это место, логически связанное с другими, увязанное с ними в единую систему.

Допустим, некое предложение описывает одно из ребер параллелепипеда ABCD:

Поскольку Пропозиция — это Логическая Картина, то аналогия с Логически понимаемым пространственным фрагментом напрашивается сама. Предположим, нам надо описать длину, ширину и высоту параллелепипеда. Мы записываем это в виде трех Пропозиций: AB равно 4 см; AD равно 1 см; AA’ равно 1 см. Независимо от того, существует ли такой параллелепипед на самом деле, его позиция в Логическом Пространстве выгорожена. Таким образом, существование позиций обеспечивается существованием компонентов. А Пропозициональный Знак, субститутом которого является параллелепипед, и Логические координаты (задание сторон параллелепипеда), суть эти Позиции.

3.411 Геометрическая и логическая Позиции соответствуют друг другу в том смысле, что они предполагают Возможность некой экзистенции.

В разобранном в предыдущем комментарии примере геометрически понятый параллелепипед и он же, понятый в логическом смысле, соответствуют друг другу в том плане, что определенное соотношение сторон и углов предполагает возможность существования именно такого пространства, но не само это пространство.

3.42 Если дана лишь одна Пропозиция, говорящая, что длина параллелепипеда равна 4 см, то тем самым в этом незаконченном, так сказать, логическом пространстве дана идея всего параллелепипеда, хотя мы и не знаем количественной характеристики остальных двух его “логических координат”. Тем не менее мы знаем, что они должны быть.

Логическая сумма — это Пропозиция, являющаяся результатом дизъюнкции всех Пропозиций, являющихся компонентами (“логическими слагаемыми”) данной комплексной Пропозиции. Логическое произведение — Пропозиция, являющаяся результатом конъюнкции подобных компонентов комплексной Пропозиции.

Если мы опишем параллелепипед при помощи трех Пропозиций, указывающих соответственно его длину, ширину и высоту, то логическая сумма будет соответствовать по-очередному перечислению каждой из сторон параллелепипеда, а логическое произведение — их одновременному заданию списком. Мысль Витгенштейна состоит в том, что каждая из трех Пропозиций, описывающих параллелепипед, должна предполагать наличие остальных Пропозиций и соответственно предполагать возможность их отрицания, логического сложения и логического умножения. Так, если мы говорим, что АВ является стороной параллелепипеда, то эта Пропозиция содержит возможность ее отрицания, логического сложения с другими и логического умножения на них (так как в само понятие параллелепипеда входит наличие именно трех измерений).

3.5 Примененный, продуманный Пропозициональный Знак есть Мысль.

То, что Мысль — это высказывание, которое предназначено к употреблению, уже продумано для этого и как будто готово слететь с уст, является результатом предшествующих рассуждений о логическом синтаксисе. Здесь эта проблематика себя исчерпывает, и в дальнейшем речь пойдет о семантике, ибо —

4 Мысль — это Пропозиция, обладающая Смыслом.

НЛ — Новое в зарубежной лингвистике, вып., М
Семиотика — Семиотика / Под ред. Ю.С. Степанова. М., 1983.
УЗ — Ученые записки Тартуского ун-та, вып., Тарту.
ФЛЯ — Философия. Логика. Язык. М., 1987.

Витгенштейн Л. Лекция об этике // Даугава, N 2, 1989 a.

Витгенштейн Л. Заметки о “Золотой ветви” Фрэзера // Историко-философский ежегодник. М., 1989 b.

Вригт Г. фон. Логико-философские исследования. М., 1986.

Гроф С. За пределами мозга: Рождение, смерть и трансценденция в психоанализе. М., 1992.

Даммит М. Что такое теория значения // ФЛЯ, 1987.

Зиновьев А. А. Философские проблемы многозначной логики. М., 1960.

Карнап Р. Значение и необходимость: Исследование по семантике и модальной логике. М., 1959.

Куайн У. В. О. Референция и модальность // НЛ, 13, 1981.

Леви-Брюль Л. Первобытное мышление. М., 1994.

Лосев А. Ф. О пропозициональных функциях древнейших лексических структур // Лосев А.Ф. Знак. Символ. Миф. Тр. по языкознанию. М., 1982.

Лотман Ю. М., Успенский Б. А. Миф — имя — культура // УЗ, 308, 1973.

Людвиг Витгенштейн: Человек и мыслитель / Сост. В. Руднев. М., 1994.

Рассел Б. Введение в математическую философию. М., 1996.

Рассел Б. Мое философское развитие // Аналитическая философия / Под ред. А. Ф. Грязнова. М., 1993.

Руднев В. Морфология реальности: Исследования по “философии текста”. М., 1996 .

Семантика модальных и интенсиональных логик. М., 1979.

Фреге Г. Смысл и значение / Фреге Г. Избранные работы. М., 1997.

Хилпинен П. Р. Семантика императивов и деонтическая логика // НЛ, 18, 1986.

Хинтикка Я. Логико-эпистемологические исследования. М., 1980 a.

Хомский Н. Синтаксические структуры // НЛ, 2, 1962.

Якобсон Р. О. В поисках сущности языка // Семиотика, 1983.

Putnam H. Dreaming and depth grammar // Putnam H. Philosophical papers, v2. Cambr., 1975.

Stenius E. Wittgenstein’s Tractatus: A Critical expositions of its main lines of thought. Ox., 1960.

4 Мысль — это Пропозиция, обладающая Смыслом.

Тем самым подразумевается, что Пропозиция, не обладающая Смыслом, не является Мыслью. Посмотрим, как это вытекает из предшествующих рассуждений Витгенштейна. Предположим, мы имеем бессмысленное предложение: “Треугольник добр”.

Эта Пропозиция не является ни истинной, ни ложной. Она не является также Картиной, а Мысль — это, по Витгенштейну, логическая Картина Реальности. Не является также эта Пропозиция соответствующей какому-либо Положению Вещей, то есть не является Логической Картиной, а стало быть, и Мыслью. Вот почему, по Витгенштейну, Мысль — это Пропозиция, обладающая Смыслом.

4.001 Совокупность Пропозиций представляет собой речевую деятельность.

Этот раздел логически и лейтмотив соотносится с разделом 1.1. Как Мир является совокупностью Фактов (а не Вещей), так язык является совокупностью Пропозиций (а не Имен). По-видимому, для Витгенштейна не существенно было разграничение между понятиями язык и речь, разработанное несколько раньше, чем он начал писать “Трактат”, Ф. де Соссюром. Термин Sprache может означать и язык и речь. Ср. у того же Соссюра в “Курсе общей лингвистики” следующий пассаж: “...немецкое Sprache соответствует французскому langue “язык” и langage “речевая деятельность”; немецкое Rede приблизительно соответствует французскому parole; однако в немецком Rede содержится дополнительное значение “ораторская речь” (= французскому discours) [Соссюр 1977: 52]. Можно предположить, что поскольку для Витгенштейна важно разграничение Пропозиции (высказывания, sentence-token) и Пропозиционального Знака (предложения, sentence-type), то тогда с точки зрения соссюровской трихотомии язык — речь — речевая деятельность язык в понимании Витгенштейна, это совокупность Пропозициональных Знаков, а речь (или, точнее, речевая деятельность) — совокупность Пропозиций. Все же, если учитывать развитие теоретического языкознания ХХ века, то язык не совокупность, а система правил для построения высказываний (Хомский). Поэтому мы переводим здесь Sprache как речевая деятельность, то есть язык в действии. Это кажется тем более верным, что Витгенштейн понимает язык, как и Мир, — не номинативно, а предикативно.

4.002 Человек обладает способностью строить речь при помощи которой дает себя проявить любой Смысл без того, чтобы иметь какое-то представление о том, как и что обозначает каждое слово. — Подобно тому как мы говорим, не зная, как порождаются отдельные звуки.

Разговорная речь является частью человеческого организма, не менее сложной, чем он сам.

Для человека невозможно непосредственно вывести логику речи из нее самой.

Речь маскирует мысль. И так, что по внешней форме этой маскировки нельзя заключить о форме замаскированной мысли; поскольку внешняя форма маскировки вовсе не имеет целью выявить форму тела. Молчаливые сделки для понимания разговорной речи чрезмерно усложнены.

Исходя из этого раздела, можно заключить, что для Витгенштейна более первична идея производства Пропозиции, чем идея производства слова (Имени). Это соответствует пониманию языка трансформативной грамматике Хомского (и его продолжателей) как системы, обеспечивающей построение абстрактной синтаксической цепочки и лишь потом, на конечном этапе, заполняющейся конкретным фонетическим звучанием (“Подобно тому, как мы говорим, не зная, как порождаются отдельные звуки”). Отсюда же закономерным является тезис о том, что язык — это часть человеческого организма. Знаменитый пассаж в 4.002: “Язык переодевает мысли (в нашем переводе: “Речь маскирует Мысль”) — говорит об определенном сходстве между концепцией “Трактата” и гипотезой лингвистической относительности Э. Сепира-Б.Л. Уорфа, согласно которой реальность определяется языком, а не наоборот, как принято было думать в XIX веке. Но Витгенштейн не говорит, что речь искажает мысли, но утверждает, что она их только маскирует, драпирует, переодевает (как и одежда только маскирует, а не искажает тело). В этом важнейшее отличие метафизики Витгенштейна от культурно-антропологической идеи Сепира-Уорфа, в соответствии с которой реальностей столько, сколько языков, и реальность индейца Северной Америки отличается от реальности эскимоса в той же мере, в какой отличаются их языки [Warf 1956]. Но Витгенштейн говорит другое. Реальность одна. Она является совокупностью Фактов или, скорее, возможных Ситуаций. Мысль — Картина Факта. Пропозиция — Картина Мысли. Но не всегда за внешней оболочкой Пропозиции, которая внешне не похожа на Факт, можно разглядеть отображаемый Факт. Речевая деятельность может приукрашивать или обеднять мысли (как одежда тело), но она не может исказить их. Из-за того, что один Знак может быть реализован при помощи различных Символов, а один Символ относиться к разным Знакам, могут возникать определенные ошибки, нужно правильно проанализировать имеющиеся Пропозиции, привести речь и мысль в однозначное соответствие при помощи логического синтаксиса. И тогда речь перестанет драпировать и маскировать реальность.

4.003 Многочисленные Пропозиции и вопросы, написанные и заданные по поводу философских материй, не столько ложны, сколько лишены смысла. Мы не можем ответить на вопросы подобного рода, мы можем лишь установить у них отсутствие Смысла. Многочисленные вопросы и Пропозиции философов покоятся на том, что мы не понимаем Логики нашей речи.

(Это вопросы такого же рода, как является ли добро более или менее тождественным красоте).

И не удивительно, что глубочайшие проблемы на самом деле вообще не являются никакими проблемами.

В сущности, Витгенштейн упрекает традиционную философию за то, что она принимает Пропозиции за реальные Факты. Философы задают вопросы, лишенные смысла, то есть неправильно оперируют с логическим синтаксисом. Добро не является более или менее тождественным красоте, потому что предикат быть тождественным исключает градуальное противопоставление и не может быть одноместным. В этом разделе впервые проявляется установка Витгенштейна, которая кульминирует в конце “Трактата”, — установка не на углубление, а на снятие философских псевдопроблем.

4.0031 Вся философия это “критика речи” (правда не в маутнерианском смысле). Заслуга Рассела в том, что он показал, что логическая Форма Пропозиции не нуждается в том, чтобы быть реальной Формой).

Фриц Маутнер — австрийский философ, один из предшественников Витгенштейна по критике языка наряду с Г. Герцом, К. Краусом и Г. Гофмансталем (см. [Janic—Toulmen 1973]). Впервые роль маутнеровских идей в творчестве Витгенштейна была подробно проанализирована в работе [Weiler 1970]. Заслугой Рассела, как о ней говорит Витгенштейн, было последовательное введение логической символики в язык логики и тем самым расчистка дороги на пути к достижению однозначного соответствия между речью и мыслью.

Пропозиция модель Реальности, какой мы ее себе мыслим.

4.011 На первый взгляд, Пропозиция — нечто напечатанное на бумаге — никакая не Картина Реальности, которую бы та описывала. Но и ноты на первый взгляд не кажутся никакой Картиной музыки, и наша буквенная запись — Картиной нашей звуковой речи.

И все же эти знаковые системы даже в обычном смысле оказываются Картинами того, что они изображают.

Здесь лейтмотивно развивается и дополняется теория. Витгенштейн говорит о том, что конвенциональность, арбитрарность знаков языка не препятствует ему в том, чтобы быть Картиной Реальности, так же, как, например, конвенциональность нотных Знаков не мешает им быть картиной музыки. Для того чтобы Знак или совокупность Знаков могли быть Картиной, необходимо не внешнее сходство между ними, а изоморфизм их Логических Форм. Знак b не изображает сам по себе никакого звука. Для этого его нужно поставить на нотном стане в соответствующее место по отношению к ключу. Тогда он будет обозначать определенный звук, например “ля”.

В иконическом смысле этот рисунок не похож на звук “ля”, но, зная ключ и положение на нотном стане, мы можем достаточно точно отождествить этот Знак со звуком “ля” определенного регистра и долготы.

4.012 Очевидно, что Пропозиция, имеющая Форму “a R b”, воспринимается нами как Картина. Здесь Знак, по-видимому, является аллегорией означаемого.

Так и пропозиция формы “a R b” не похожа на соответствующую “мысль” “Луна меньше Земли”. Но если мы знаем значение знаков a, b и R, то мы увидим логико-формальный изоморфизм между формой “a R b” и Пропозицией “Луна меньше Земли”. Формальная запись станет Логической Картиной Пропозиции.

4.013 И если мы вникнем в глубинную суть этой наглядности, мы увидим, что ей не мешают мнимые неправильности (вроде употребления # и b в нотах).

Ибо эти неправильности тоже выстраивают то, что они должны проявить, но только иными способами.

Знаки # и b означают соответственно повышение и понижение звука на полтона. Диез и бемоль могут стоять как при ключе, указывая на определенную тональность в целом, так и перед отдельными нотными знаками, указывая, что, начиная с этого места, данный звук следует играть на полтона выше или ниже, что, как правило, может означать модуляцию, то есть переход в родственную тональность. По-видимому, именно о последнем случае Витгенштейн говорит как о мнимых неправильностях, так как введение законов диеза и бемоля внутри нотного стана с точки зрения основной тональности является неким отклонением.

4.014 Грампластинка, музыкальная мысль, нотная строка, звуковые волны — все это находится друг к другу в отношении взаимного отображения, которое устанавливается между Речью и Миром.

Все они имеют общее логическое строение. (Как в сказке о двух юношах, их лошадях и их лилиях. Они все в определенном смысле одно.)

Речь идет о сказке братьев Гримм “Золотые дети” (№ 85). В ней говорится о том, что золотая рыбка, пойманная стариком, предложила расчленить себя на шесть частей, из них две дать съесть жене старика, две — лошади, а две — закопать в землю. От съеденных двух кусков рыбки старуха родила двух золотых близнецов (героев сказки), лошадь родила двух золотых жеребят (“их лошади”), а из двух закопанных кусков выросли две золотые лилии. Когда один из братьев уезжал, то, если с ним происходило что-то плохое, лилии привядали, а если бы он умер, они увяли бы совсем, так что второй брат всегда мог узнать, как обстоят дела у первого. В этом смысле они все — одно. Настоящий эпизод в “Трактате” является единственным примером введения в его ткань литературно-фольклорного материала, и это позволяет по-новому, с неожиданной стороны, взглянуть на его проблематику. Витгенштейн приводит пример сказки о юношах и лилиях, чтобы проиллюстрировать мысль о взаимном изоморфизме между различными знаковыми языками, и это понятно. Но тезис, в соответствии с которым “они все в определенном смысле одно”, в контексте сюжета сказки позволяет говорить о неожиданном глубинном архаическом мифологизме основных идей “Трактата”, связанных с теорией отображения (Abbildung). Прежде всего, это по-новому оттеняет его идею о том, что речь маскирует мысль. Получается, что она маскирует ее, как определенная поверхностная (в генеративистском смысле) оболочка Знака (юноша, лошадь или лилия) маскирует сходство глубинного порядка. Ясно, что в сказке архаической подоплекой сюжета являются архаический близнечный миф и контагиозная магия (внелогическая “партипационная” [Леви-Брюль 1994] зависимость между поверхностными различными проявлениями единой сущности).

Это соответствует тому взгляду на язык и мышление в их историческом развитии, который можно назвать марристским в широком смысле и который говорит о том, что современное противопоставление Пропозиции и Реальности является результатом длительного историко-ментального процесса, в основании которого лежало полное неразграничение языка и реальности и полное слияние высказывания с действием [Лосев 1981]. Конечно, Витгенштейн вряд ли мог быть знаком с идеями Н. Я. Марра и его ортодоксальных и неортодоксальных последователей — А. Ф. Лосева, И. И. Мещанинова, О. М. Фрейденберг (и это притом, что — не будем забывать — он чрезвычайно интересовался русской культурой и ездил в СССР в разгар марризма (1935), но в 1930-е годы он внимательно читал “Золотую ветвь” Дж. Дж. Фрэзера, посвященную, в частности, проблеме контагиозности, и оставил о ней интереснейшие заметки [Витгенштейн 1989b], в которых критиковал Фрэзера за узко-рационалистическое истолкование архаических ритуалов, претендуя тем самым на более глубокое их понимание. Как всегда, таким образом, в “Трактате” можно найти росток того, что потом отзывается в поздних работах Витгенштейна. Его картинная теория, на поверхности кажущаяся предельно дискретной и ритуализированной картиной соотношения языка и Мира, на глубине таит его диалектически противоположное архаическое понимание, которое в определенном смысле показывает, обнаруживает себя в той части “Трактата”, которую обычно называют мистической и которая толкует о внезнаковых или празнаковых — то есть мифологических по существу — отношениях между носителем языка и Логической Формой (ср. сходное понимание “Трактата” в книге [Налимов 1979]).

4.0141 То, что существует одно общее правило, благодаря которому музыкант может извлекать из партитуры симфонию и благодаря которому можно воспроизвести симфонию на грампластинке и в соответствии с первым правилом вновь вывести ее из партитуры, покоится на внутреннем сходстве этих, на первый взгляд, совершенно различных видов изображения.

И это правило — закон проекции, проецирующий симфонию в нотную речь. Это правило перевода нотной речи в речь грампластинки.

Закон проекции, о котором говорит Витгенштейн, уже в каком-то смысле является частью его мистического взгляда на соотношение между носителем речи и Логической формой. По сути, поверхностный слой его мысли достаточно упрощен. Партитура представляет собой некоторую сложную последовательность разнородных систем знаков, которая более или менее однозначно позволяет разным исполнителям играть более или менее одно и то же произведение. Эти системы суть звуки, паузы, партии различных инструментов, общий темп, соотношения между звуками по высоте и долготе. Но, используя опять-таки терминологию трансформационной грамматики, каждый дирижер воспроизводит лишь глубинную структуру произведения, поверхностная же структура каждый раз может довольно сильно различаться, на чем построено искусство музыкальной интерпретации. И эта невыговариваемая глубинная структура может быть настолько сложна, Логическая форма может быть настолько несводима к простым геометрическим или логическим формулам, что при серии переводов от реального семиотического целого может ничего не остаться. Так “Евгений Онегин”, переведенный на китайский язык, а затем переведенный с китайского перевода вновь на русский, становится почти неузнаваем (пример Н. И. Конрада [Конрад 1972]). По сути, стопроцентно правило проекции работает только тогда, когда переводимые друг в друга системы изначально уже сильно кларифицированы. Так, например, обычная фрегевско-расселовская система логической записи может быть переведена в польскую систему Лукасевича и наоборот без всякого ущерба для обеих. И здесь не будет места для того мистического остатка, о котором так любит говорить Витгенштейн и который действительно так важен в языке (В. В. Налимов называет его — континуальной стороной языка [Налимов 1979]).

4.015 Возможность всех этих иносказаний, всей изобразительной наглядности нашей проявляющей способности, покоится на Логике отображения.

Каждый такт партитуры соответствует определенному пространственному расположению инструментов внутри реального или идеального оркестра. Если мы можем рядом с партитурой “увидеть“ весь оркестр, то даже если мы на мгновение отключим звук, мы увидим, что каждой записи в партитуре (кроме — в данном случае — обозначения степеней громкости) будет соответствовать определенное движение всех оркестрантов по отношению ко всем инструментам. Но при этом все-таки остается возможность того, что каждый оркестр сможет исполнять то или иное сочинение фундаментально по-разному, и эти гораздо более тонкие различия будут, как бы сказал любимый Витгенштейном Л. Толстой, подчиняться не законам простой арифметики, а законам интегрального исчисления, и, стало быть, простым глазом видны не будут.

4.016 Чтобы понять сущность Пропозиции, подумаем об иероглифах, которые целиком отображают описываемые Факты.

И из них выросло буквенное письмо, не потеряв того, что существенно для отображения.

4.02 Последнее видно из того, что мы понимаем Смысл Пропозиционального Знака без того, чтобы он был бы нам объяснен.

Строго говоря, этот пример, следовало бы признать не вполне удачным, так как иероглифическое письмо — всегда либо слоговое, либо словесное, то есть иероглиф обозначает, условно говоря, Имя, а не Пропозицию (то есть, тем самым, не Факты, как утверждает Витгенштейн, а скорее, Предметы). Однако мысль Витгенштейна тем не менее ясна. Представить себе то, что иероглиф — Картина Факта, психологически легче, чем то, что современная Пропозиция — Картина Факта. Но европейская “аналитическая” Пропозиция в определенном смысле развилась из синтетического инкорпорирующего слова-предложения; скорее, именно такого рода иероглиф имеет в виду Витгенштейн.

Поэтому Витгенштейн предпочитает понимать Смысл Пропозиционального Знака в целом как иероглиф. Он считает, что Смысл Пропозиции в целом может быть понят, даже если не объяснены ее части.

Например. Возьмем любое высказывание, как будто случайно услышанное в разговоре незнакомых людей: “Лапшин с Автономовым уехали в семерку”.

Здесь не объяснено, ни о ком идет речь, ни куда они уехали. Тем не менее Смысл предложения случайному слушателю в целом ясен. Двое лиц мужского пола, известных говорящему, возможно, сослуживцы, покинули одно место с говорящим некоторое время назад и на каком-то транспорте отправились в некоторое место, может быть, учреждение, за номером семь.

4.021 Пропозиция — Картина Реальности, ибо если я понимаю эту Пропозицию, я узнаю изображаемую ею Ситуацию. И я понимаю Пропозицию без того, чтобы мне был разъяснен ее Смысл.

Этот раздел иллюстрирует предыдущий. Поняв предложение “Лапшин с Автономовым...” как Картину (возможной) Реальности, мы тем самым понимаем соответствующую ей Ситуацию.

Здесь также четко проартикулировано разграничение между объяснением (Erklärung) и пониманием (Verständnis). Можно понять Пропозицию, даже если не разъяснен ее Смысл. Объяснение — нечто дискретное и высказанное. Понимание — нечто континуальное и невысказанное. Объяснять — это значит всегда говорить. Понимать — это почти всегда молчать. (“В этот момент он все понял”— возможный пример из романа. Подразумевается, что “Он при этом ничего не сказал”). Понимание может быть результатом взгляда, брошенного на Ситуацию, или результатом молчаливого “внимания” произносимой Пропозиции. Это понимание возможно как понимание смысла Пропозиции, который она не высказывает, а обнаруживает (zeigt) (см. след. раздел).

Пропозиция обнаруживает, как обстоит дело, если она истинна. И она свидетельствует о том, что оно обстоит так.

Являясь Картиной, изоморфной по своей Логической Форме Реальности, Пропозиция “самым своим видом” показывает, обнаруживает свой Смысл. Допустим, я слышу брошенную кем-то при мне фразу “Лапшин с Автономовым поехали в семерку”. Я могу обнаружить, что она соответствует некоей Ситуации, когда двое мужчин едут на трамвае, скажем, в типографию. Или что они только что были в комнате и теперь их здесь нет. И если Пропозиция является Истинной, то Картина, которую я представляю, показывает, что имело бы место в этом случае. Пропозиция показывает Возможное Положение Вещей (Ситуацию) и свидетельствует об истинном, действительном Факте. Она показывает, обнаруживает Смысл, и говорит, свидетельствует о Значении. Различие между показанным, обнаруженным и сказанным и засвидетельствованным соответствует различию между пониманием и объяснением (см. 4.021), Смыслом и Значением, Реальностью и Миром.

4.023 Реальность должна проявляться через пропозицию путем простого да или нет.

Для этого Реальность должна полностью описываться ею. Пропозиция это описание Положения Вещей.

Как Предмет описывается по его внешним свойствам, так Пропозиция описывается по ее внутренним свойствам.

Пропозиция конструирует мир, используя некие строительные подмостки. Поэтому в Пропозиции можно видеть, как все обстоит дело с Логикой, если эта Пропозиция истинна. Но можно делать выводы и из ложной Пропозиции.

Да означает “истинно”, соответствует Реальности, нет означает “ложно”, не соответствует Реальности. И хочется добавить: “А что сверх того, то от лукавого”. (ср. идею отождествления Витгенштейна с Христом в книге У. Бартли [Bartley 1973]). Вообще говоря, все, что здесь говорится Витгенштейном, верно только применительно к индикативной модальности. Но верно и то, что слова-предложения “Да” и “Нет” — суть ответы на заданные вопросы.

Кажется, что Витгенштейн представляет себе дело таким образом:

Пропозиция: Лапшин с Автономовым уехали в семерку

Но обычно истина выясняется при помощи ответов именно на вопросы, которые не утверждают истинность или ложность своего дескриптивного радикала, а вопрошают об истинности или ложности. Впервые на эту, казалось бы очевидную вещь указал в 1970-е годы Я. Хинтикка [Хинтикка 1980]. Однако в “Трактате” проблемы модальностей вообще не существует.

Не совсем понятно, что означает последняя фраза этого раздела. Что значит, что можно делать выводы из ложных Пропозиций. Означает ли это, что можно делать вывод из ложной Пропозиции, не зная того, что она ложная? Или имеется в виду, что даже ложная Пропозиция описывает некое возможное Положение Вещей и поэтому вывод из нее будет истинным в одном из возможных миров, в котором эта Пропозиция была бы или могла быть истинной? Или что, осознав, ложность ложной Пропозиции, можно сделать из нее правильные выводы? Или сделать ложные выводы, не понимая что пропозиция ложна?

В целом для понимания этого раздела, следует помнить (напомнить) что слово Реальность имеет у Витгенштейна специфическое значение. Оно описывает, как истинные так и ложные Пропозиции; как существующие, так и возможные Положения Вещей (Ситуации). Реальность у Витгенштейна это некий лабораторный коррелят Мира, примерно то, что сейчас называют возможным миром или виртуальной реальностью.

4.024 Понимать какую-то Пропозицию значит знать, чему случается быть, когда она является истинной. (Можно, стало быть, понимать ее, не зная, является ли она истинной или ложной.) Пропозиция понята, если поняты ее компоненты.

Итак, понимание — это понимание возможного состояния дел. И отсюда следует важный вывод, что понимание Смысла Пропозиции не зависит от ее истинности или ложности.

Например мне говорят: “М. уехал в Петербург”. Я прекрасно понимаю смысл этой фразы, даже если я точно знаю (или стопроцентно уверен в том), что это ложь.

4.025 Перевод с одного языка на другой происходит не так, что каждая Пропозиция одного языка переводится на соответствующую Пропозицию другого, скорее, переводятся лишь компоненты Пропозиции.

(И словарь переводит не только существительные, но и глаголы, и прилагательные, и союзы. И со всеми ними обходятся одинаково.)

4.026 Значения простых Знаков (слов) нужно прояснить так, чтобы мы их поняли. Но мы изъясняемся при помощи Пропозиций.

4.027 В сущность Пропозиции входит то, что она может передавать некий новый Смысл.

Смысл сказанного здесь, как мне кажется, в следующем. В структуре Пропозиции есть два полюса. Один — это простые Имена, которые должны быть усвоены по отдельности и переведены с одного языка на другой тоже по отдельности, а с другой стороны, все эти знаки комбинируются лишь для того, чтобы передать некий новый Смысл (= некую новую информацию). Новый Смысл получается путем новых комбинаций из уже использованных лексических ресурсов, о чем прямо говорится в следующем разделе.

4.03 Пропозиция должна при помощи старого проявления передавать новый Смысл.

Пропозиция делится с нами Ситуацией и, стало быть, она должна быть сущностно соотнесена с этой ситуацией.

И эта соотнесенность состоит в том, что она является ее Логической Картиной.

Пропозиция свидетельствует о чем-либо лишь постольку, поскольку она является такой Картиной.

4.031 В Пропозиции Ситуация разыгрывается словно в виде опыта.

Можно сказать напрямик: вместо — эта Пропозиция обладает таким-то и таким-то Смыслом — эта Пропозиция представляет такую-то и такую-то Ситуацию.

Ситуация — не действительный, и лишь возможный Факт. Соотносясь с веером возможных Ситуаций, Пропозиция при помощи “старого проявления”, то есть по-новому комбинируя уже использованные знаки, несет новую информацию. Эта информация состоит в актуализации возможной Ситуации, в превращении Ситуации в действительный факт, а Пропозиции — в Логическую Картину этого Факта.

4.0311 Одно имя относится к одной Вещи, другое — к другой Вещи, и они объединены между собой, так образуется целое — как некая живая Картина — Положение Вещей.

Эта уже знакомая мысль, мотивно продолжающая и прорабатывающая идею всеобщего изоморфизма между Миром и речью. Конечно, с лингвистической точки зрения или с точки зрения историка языковой культуры эта картина является чистейшей фикцией. Так, в одном языке какой-то Смысл может быть передан при помощи одного слова, а в другом языке при помощи трех. Например, предложению “Зима” в русском языке соответствует “Das ist Winter”— в немецком. То, что в русском языке называется одним словом “рука” (или “нога”), в английском соответствует двум терминам — hand и arm для руки и foot и leg для ноги. И тот факт, что английское hand приблизительно соответствует русскому “кисть” ничего не говорит. Если следовать совету Витгенштейна и переводить слово за словом, то английское выражение “Shacke your hands” надо перевести как “Потрясите ваши кисти”, а не “Пожмите друг другу руки”. Если строить универсальный логический язык, то придется решать, какое имя является более фундаментальны: hand или arm, то есть является ли рука в Картине Мира некого универсального логического человека чем-то единым (как для русскоязычного) или чем-то составным (как для англоязычного). И может ли в таком случае этот универсальный логический язык действительно быть универсальным? (Ср. в этом плане бихевиористски ориентированные идеи Куайна [Quine 1964].)

4.0312 Возможность Пропозиции покоится на принципе представительства Предметов Знаками.

Моя главная мысль в том, что “логические константы” ничего не представляют. Логика фактов не может быть ничем заменена.

Логическими константами Витгенштейн называет связки — отрицание, конъюнкцию, дизъюнкцию, импликацию и равенство. Мысль о том, что связки ничего не представляют, связано с учением Витгенштейна о тавтологиях как основе логических Пропозиций. Так, например, двойное отрицание является тем же самым, что и отрицаемое утверждение (~~ p = p). Это означает, в частности, по Витгенштейну, что знак “~“ не является картиной никакой реальности, а является лишь вспомогательным средством символизации (см. также 5.254, 5.44).

4.032 Пропозиция лишь постольку является Картиной Ситуации, поскольку она логически расчленена.

(Пропозиция “Ambulo” тоже является составной, поскольку ее основа, встречаясь с другим окончанием, приобретает другой Смысл, так же как и ее окончание с другой основой).

Ситуация является составным Положением Вещей, поэтому Пропозиция, изображающая ее, должна быть также логически сложной. В предложении “Ambulo” (“Я гуляю”) имплицитно содержится грамматическая форма первого лица и изъявительного наклонения, а также настоящего времени. Поэтому оно является логически сложным знаком.

4.04 Пропозиция должна иметь столько же частей, сколько их имеет изображаемая ею Ситуация.

Они должны обладать одинаковой Логической (математической) сложностью (ср. механику Герца, о динамических моделях).

Пропозиция “Луна меньше Земли” содержит два имени и двуместный предикат, выражающий отношение. Соответственно столько же логических Предметов содержит и соответствующее Положение Вещей, которое можно изобразить графически как два круга, один из которых (Луна) меньше другого (Земли). И это и есть одинаковая степень логической сложности.

В “Принципах механики” Г. Герца, книге, оказавшей большое влияние на формирование научно-философских воззрений раннего Витгенштейна, сказано, в частности: “Материальная система может быть рассмотрена как динамическая модель другой системы, когда связи внутри первой могут быть выражены такими координатами, которые удовлетворяли бы следующим условиям: (1) Число координат первой системы равно числу координат второй. (2) Существуют некоторые условия равенства координат обеих систем с соответствующим их распределением. (3) Посредством этого распределения координат выражение размеры смещения согласуются в обеих системах” (Цит. по: [Black 1964: 175]).

Но вообще говоря, иной раз бывает трудно поверить, что идея о соответствии Логической сложности Пропозиции и Положения Вещей высказывалась Витгенштейном всерьез. Например, если мы возьмем Пропозицию “компьютер сломался”, то логическая сложность этой Пропозиции явно не соответствует тем сложным процессам, которые произошли в компьютере, в результате чего он сломался.

4.41 Эта математическая сложность, естественно, не может быть в свою очередь отображена. При отображении невозможно выйти за ее пределы.

4.42 Если бы мы хотели то, что мы проявляем посредством “(х) f x”, проявить через замену индекса перед “f. x”, например, на (Все f. х), то этого будет недостаточно: мы не знали бы, что подлежит обобщению. Если бы мы хотели разъяснить это посредством некоего индекса “&” — вроде f (x &), этого было бы недостаточно: мы не знали бы сферу действия квантора всеобщности. Если бы мы попытались это определить, введя в аргументное место нечто вроде “(А.А).F(A.A), этого было бы недостаточно: мыне смогли бы установить тождество переменных. Все эти способы обозначения недостаточны потому, что не обладают необходимой математической сложностью.
Здесь Витгенштейн продолжает развивать свою идею о том, что логическая Форма может быть только обнаружена (показана). Так, функция (x) f x читается — для всех x x равно f. (x) y Витгенштейна соответствует квантору всеобщности. Витгенштейн говорит, что если высказать тот факт, что область значений функции распространяется на все объекты, связанные этим квантором, словами (Все f x), чтобы попытаться словами отобразить смысл того, что показывает квантор, то это приведет к неудаче, потому что все равно будет неизвестно, о каких именно объектах идет речь. Если же для того, чтобы уточнить это, мы поставим на место переменной индекс ( ), то все равно, это тоже ничего бы не дало, так как при этом не была бы определена область действия квантора.

4.0412 По этой же причине недостаточно идеалистическое объяснение рассмотрения пространственных отношений через “пространственные очки”, поскольку оно не может прояснить сложности этих отношений.

В статье “Философская значимость математической логики” Рассел писал: “Категории Канта — это розовые очки сознания; априорные истины являются ложными представлениями, возникшими благодаря этим очкам” (цит по: [Black: 177]). Человек, который видит мир через розовые очки, видит все в искаженном “розовом” свете. Но мы не можем представить себе очки, которые навязывались бы пространственными отношениями и в которых было то, чего бы мы до этого никогда не воспринимали.

4.05 Реальность сличается с Пропозицией.

4.06 Лишь потому Пропозиция может быть истинной или ложной, что она является Картиной Реальности.

Истинность или ложность — понятия, выражающие отношение Пропозиции к Реальности. Будучи Картиной Реальности, Пропозиция, сличаясь с Реальностью, обнаруживает свое соответствие или несоответствие ей. Более радикально этот взгляд был выражен позитивистами второго Венского кружка, которые опирались на “Логико-философский трактат” и считали себя учениками Витгенштейна. Они выдвинули принцип верификации, в соответствии с которым только те пропозиции могут считаться истинными или ложными, которые могут быть непосредственно сопоставлены с реальностью, то есть в первую очередь простые эмпирические пропозиции, вроде “Сейчас идет снег” или “Термометр показывает 20 градусов Цельсия”. Они были названы протокольными (см. [Шлик 1993]). Однако даже такие пропозиции могут на поверку оказаться не тем, за что они себя выдают. Термометр может быть испорчен, а снег может оказаться тополиным пухом. При этом большинство и даже подавляющее большинство Пропозиций в реальной речевой деятельности вообще не могут быть подтверждены или опровергнуты. Например: “Империализм — высшая стадия капитализма”; “Если пойдет снег, мы будем кататься на санках”; “Что посеешь, то пожнешь”; “Пушкин — это наше все”.

В этих пропозициях очень важной является модальная часть, которая сильно деформирует истинностное значение или уничтожает его вовсе. Не говоря уже об эксплицитных модальных высказываниях, таких, как: “Закрой дверь”, “Курить воспрещается!”, “Красть грешно”; вопросах, восклицаниях, молитвах и т. д. Именно поэтому Г. фон Вригт говорит о Мире “Логико-философского трактата” как об “узком” [Вригт 1986: 80]. И именно этими речевыми контекстами вплотную занялся Витгенштейн в поздние годы, когда он отказался от ряда положений “Трактата” и разработал учение о языковых играх (см. [Витгенштейн 1994: (Философские исследования, § 21 и след.)]).

4.061 Если не замечать, что Пропозиция имеет независимый от Фактов Смысл, можно легко поверить, что истина и ложь — равноправные отношения между знаками и обозначаемыми.

Тогда можно было бы сказать, например, что “p” истинным образом обозначает то же самое, что “~ p” обозначает ложным образом и т. д.

Здесь мы встречаем напоминание о том, что Смысл Пропозиции не зависит от того, является ли она истинной или ложной. Если бы это было не так, то истина и ложь были бы такими же отношениями между Пропозицией и Реальностью, как отношение больше или меньше, слева или справа и т. д. Тогда отрицание “неверно, что p” утверждало бы то же, что утверждает Пропозиция p, но только мы приписали бы этой Пропозиции истинностное значение “ложно”. Например, Пропозиция “Снег не идет” передавала бы то же значение, что и пропозиция “Снег идет”, но только, так сказать, под ложным модусом. Но поскольку истинностное значение автономно от Смысла, то снег идет и снег не идет суть два разных Смысла, каждый из которых может иметь значение истины или лжи.

Тот факт, что отрицание Пропозиции p совпадает с утверждением Пропозиции не p, говорит о независимости Смысла от истинностного значения.

4.0621 То, что знаки “p” и “~ p” могут говорить об одном и том же, существенно. Это показывает, что знаку “┤“ в Реальности ничего не соответствует.

То, что в какой-то Пропозиции встречается отрицание, не является признаком, характеризующим ее Смысл (~~ p = p).

Пропозиции “p” и “~ p” имеют противоположный Смысл, но им соответствует одна и та же Реальность.

Картина, проясняющая понятие Реальности: черное пятно на белой бумаге; можно описать форму пятна, указывая для каждой точки на поверхности, черная она или белая. Если точка черная, это соответствует позитивному Факту, если белая (не черная) — негативному Факту. Если я укажу точку на поверхности (фрегевское истинностное значение), это будет соответствовать предположению, которое было выдвинуто.

Но чтобы можно было сказать, черная это точка или белая, я должен, прежде всего, знать, когда я могу назвать точку черной, а когда белой; чтобы можно было сказать, что “p” истинно (или ложно), я должен определить, при каких обстоятельствах я называю “p” истинным и тем самым определяю Смысл Пропозиции.

Точка, в которой сходство теряется, следующая: Мы можем указать точку на бумаге, даже не зная, что собой представляют черный и белый цвета, но Пропозиции, лишенной Смысла, вообще ничего не соответствует, так как она не обозначает никакой Вещи (не имеет истинностного значения), свойства которой называются “истиной” или “ложью”; “является истинным” или “является ложным” это не глаголы Пропозиции, как полагал Фреге, — скорее, то, что “является” истинным”, должно содержаться в глаголе.

Истинность и ложность, по Витгенштейну асимметричны, так как нельзя изъясняться при помощи ложных Пропозиций. Допустим, мы договорились всегда вместо любого утверждения говорить его отрицание, подразумевая при этом отрицаемое утверждение.

Например:

А. У меня сегодня день рождения.
Б. Я приду к тебе в гости.
А. Буду ждать тебя в шесть.
Б. Постараюсь не опоздать.

Теперь представим, что А и Б договорились изъясняться ложными пропозициями:

А. Неверно, что у меня сегодня день рождения.
Б. Я не приду к тебе в гости.
А. Неверно, что я буду ждать тебя к шести.
Б. Постараюсь опоздать.

Мысль Витгенштейна состоит в том, что даже в таком диалоге участники будут переводить эти квазиложные предложения в их отрицания. То есть говоря: “Неверно, что у меня сегодня день рождения”, А на самом деле будет продолжать подразумевать противоположное.

Витгенштейн не разработал в “Трактате” философию лжи. В связи с 4.062 можно сказать, что когда человек лжет, он претендует на то, чтобы сказать нечто истинное. Бессмысленно лгать и при этом настаивать на том, что ты лжешь. Поэтому ложь является функционально зависимой от истины, является, так сказать, ее обратной стороной. Истина более фундаментальна и не парадоксальна, ложь всегда парадоксальна, так как стремится прикинуться правдой. Ср. поздний афоризм Витгенштейна: “Даже сказать ложь, но сделать это отчетливо и ясно, значит уже сделать шаг на пути к правде” [Витгенштейн 1992].

p и ~ p говорят об одном и том же с противоположных позиций. “~“ чисто технически переводит высказывание из одного Положения Вещей в другое. Чистое отрицание (~) не характеризует Реальность и не характеризует Смысл Пропозиции. Поэтому ~~ p = p — Тавтология.

Предложения “Идет снег” и “Неверно, что идет снег” выражают противоположные Значения, но, по Витгенштейну, в некотором смысле им соответствует один Смысл и одна Реальность. Как и Ситуация, Реальность характеризует возможное Положение Вещей, а не действительное. Идущий снег как возможность (независимо от актуализации этой возможности) является Картиной Реальности:

Действительное	Возможное
Мир	Реальность
Факт	Ситуация
Значение	Смысл

В следующих абзацах этого раздела важно, как кажется, следующее: Наличие Истинностного Значения, хотя оно независимо от Смысла, необходимо для того, чтобы проявлять выражаемый Смысл. При этом в альтернативных возможных мирах, что показывается на примере с черным пятном на белой бумаге, можно произвольно устанавливать критерии Истинности. Но если Пропозиция не является ни истинной, ни ложной, то она не имеет Смысла. Можно сказать, что все истинные или ложные Пропозиции должны иметь Смысл. Если известно, что пропозиция истинна или ложна, она тем самым осмысленна. Обратное, по-видимому, не верно. Пропозиция может быть осмысленной, если не известно, истинна она или ложна, но если известно, что Пропозиция ни истинна, ни ложна (нынешний король Франции лыс), то она лишена Смысла.

4.064 Каждая Пропозиция уже должна обладать неким Смыслом: утверждение не может придать ей Смысл, ибо оно само утверждает Смысл. И то же самое относится к отрицанию и т. д.

Но пропозиция, если это действительно Пропозиция, по Витгенштейну, является a priori осмысленной, ей всегда можно подыскать истиннозначные основания для придания ей Смысла. Фраза о французском короле становится осмысленной, если ее поместить во временной контекст XVII или XVIII века. Тогда, в то время, когда во Франции были короли, это высказывание было то истинным, то ложным. После Наполеона III эта Пропозиция теряет Смысл. Но тем самым она перестает быть Пропозицией, так как употреблять ее отныне никому (кроме логико-философов) не придет в голову.

4.0641 Можно было бы сказать: Отрицание уже связано с Логической позицией, которое определяется отрицаемой Пропозицией. Отрицающая пропозиция определяет не некую другую Логическую позицию, по отношению к той, которая определяет отрицаемая Пропозиция. Отрицающая Пропозиция определяет Логическую позицию с помощью Логической позиции отрицаемой Пропозиции, описывая первую, как лежащую за пределами последней.

То, что отрицаемая Пропозиция вновь может подвергнуться отрицанию, показывает, что отрицаемое уже является Пропозицией, а не просто заготовкой для Пропозиции.

Смысл этого рассуждения мне кажется следующим: отрицающая Пропозиция (Неверно, что идет снег) описывает логическую позицию отрицаемой Пропозиции (Идет снег) не как некую равноправную ситуацию, лежащую рядом, как все, находящееся за пределами отрицающей ситуации, — то есть определяет ее через отрицаемую ситуацию (ср. пример с черным пятном на белой бумаге). То есть тот факт, что не идет снег — это не какой-то отдельный факт, существующий наравне с отрицаемым фактом, а это все факты, за исключением отрицаемого, все факты, находящиеся за границами отрицаемого факта.

4.1 Пропозиция устанавливает существование и несуществование Положений Вещей.

То есть Пропозиция переводит Положения Вещей (область возможного) в Факты (область действительного). При этом существование соотносится с утверждением и истинностью, а несуществование — с отрицанием и ложностью.

4.11 Совокупность истинных Пропозиций составляет естественные науки (или совокупность естественных наук).

Философия вовсе не является естественной наукой.

(Слово “Философия” должно означать нечто, стоящее над или под, но не рядом с естественными науками.)

Эта идея близка логическому позитивизму в его физикалистской окраске. В свете развития методологии истории науки, в частности идей Т. Куна [Кун 1975], это утверждение можно описать только культурно-опосредованно. Так, для античной физики утверждение о неделимости атома истинно, а для современной — ложно. Для Ньютона утверждение о существовании конечной скорости света было бы ложным, для эйнштейновской физики оно — истинно.

Витгенштейн хочет подчеркнуть, что естественные науки имеют дело с наблюдаемыми объектами (для теоретической физики современного типа это утверждение вообще неверно, для классической квантовой — с большими оговорками), и поэтому там в принципе имеет смысл говорить об истинности и ложности.

4.112 Цель Философии — Логическое прояснение Мысли.

Философия вовсе не учение, скорее, работа. Философская работа состоит, в сущности, в разъяснении.

Результат Философии не “философские Пропозиции”, скорее, процесс прояснения Пропозиций.

Философия должна прояснить и строго установить границы Мысли, которые без того являются словно бы мутными, расплывчатыми.

Философия стоит над (или под науками), и поэтому она уже находится под ударом, так как она должна прояснить мысли при помощи слов, а это, как уже отчасти показал Витгенштейн, почти невозможно. Если прояснение Пропозиций само не является Пропозицией, а неким процессом, то это процесс все равно состоит из Пропозиций. Мы знаем философов, которые ничего не написали (Иисус, Сократ, Диоген-Киник) но мы не знаем ни одного философа, который бы ничего не сказал. Здесь, в этих мыслях, кроется мучительная загадка и проблема жизни самого Витгенштейна, стремившегося в прямом смысле слова этого выражения “жить не по лжи”, в соответствии со своим собственным учением. Получается тем не менее, что учение состоит в постоянном отрицании учения. С одной стороны, нельзя вообще ничего не говорить и оставаться при этом философом хоть в сколько-нибудь европейском смысле. С другой стороны, нельзя продолжать говорить и при этом следовать учению, в соответствии с которым говорить на философские темы вообще бессмысленно. Один из философов, критиков Витгенштейна, остроумно назвал “Логико-философский трактат” “блестящим провалом” [Bergman 1966].

4.1121 Психология не более родственная Философии, чем любая другая естественная наука.

Теория познания это Философия психологии. Не соответствуют ли мои штудии в области знаковых систем изучению процесса Мысли, которые философы считали столь важными для исследования Философии Логики? Только они чаще всего запутывались в незначительных психологических исследованиях, и подобная опасность подстерегает и мой метод.

Антипсихологизм — существенная черта “Трактата”, в принципе характерная для философии ХХ века. Это было связано, по-видимому, с тем, что традиционная психология XIX века ассоциировалась с первым позитивизмом, с вульгарным естественнонаучным мышлением последователей Конта и Спенсера. Психолог второй половины XIX века — это физиологический редукционист, отрицающий человеческую душу. Психоанализ начала века не воспринимался как продолжение этой редукционистской психологии.

4.1122 Дарвиновская теория имеет не больше отношения к Философии, чем любая другая естественнонаучная гипотеза.

Господство теории Дарвина во второй половине XIX века в начале XX века сменилось скептическим отношением к ней, вследствие реэсхатологизации и ремифологизации культуры и падения престижа идеи прогресса и энтропийного течения времени в целом (подробнее [Руднев 1986]). Виталистические креационистские теории происхождения человека в это время стали не менее популярны, чем дарвинизм.

4.113 Философия проводит границу внутри спорных областей естествознания.

Идея границы — одна из важнейших в “Трактате”. Всегда, когда речь заходит о границе, тем самым говорится о границах языка и мышления. (5.6. Границы моей речи указывают на границы моего Мира). Философия, цель которой — прояснение языка, проводит границу между правильным и неправильным употреблением языка в науке, служа как бы своеобразным судьей научности любой гипотезы.

4.114 Она должна устанавливать границу мыслимому и тем самым немыслимому. Она должна проводить границу немыслимого, исходя из мыслимого.

Философия, указывая на правильное и неправильное употребление языка, указывает на то, что может быть помыслено (сказано) и на то, что не может быть помыслено в витгенштейновско-фрегевском значении этого слова. Примером нарушения этого правила в “Трактате” является, согласно Витгенштейну, теория типов Рассела (см. 3.332. — 3.333).

4.115 Она становится обозначением того, что невысказываемо, ясно представляя то, что может быть сказано.

Из предшествующего изложения видно, что невысказываемым является феномен Логической Формы. Из дальнейшего изложения в частности, того, что называют мистическим учением Витгенштейна, ясно, что невысказываемым являются прежде всего этические и эстетические высказывания. Язык, как скажет Витгенштейн в “Философских исследованиях”, должен показать человеку, где следует остановиться.

4.116 Все, что вообще может быть помыслено, может быть помыслено ясно. Все, что возможно высказать, возможно высказать ясно.

Этот тезис один из главных позитивных девизов “Трактата”, вынесенный в предисловие как, в сущности, одно из главных философских открытий его автора. Исходя из своей идеи изоморфизма Логической Формы и Возможности Пропозицию любой сложности свести к Элементарным Пропозициям, Витгенштейн не видит причин для того, чтобы в том, что касается взаимоотношений между языком и Миром, оставались какие-то неясности. Это не значит, что обо всем можно говорить ясно. Правило другое: если об этом абсолютно точно невозможно сказать ясно, значит это из той области, о которой вообще нельзя сказать никак. То есть либо надо искать путей для ясности, либо оставить попытки передать при помощи семиотических средств то, что при помощи этих средств принципиально непередаваемо.

4.12 Пропозиции могут изобразить всю Реальность, но они не могут изобразить то, что они должны иметь общим с Реальностью, благодаря чему они могут ее изображать, — Логическую Форму.

Логическая Форма — чтобы ее можно было изобразить, — должна быть в состоянии поставлена рядом с Пропозицией, за пределами Логики, то есть за пределами Мира.

4.121 Пропозиции не могут изобразить Логическую Форму, она отражается в них.

То, что отражено в речи, не может быть изображено в ней.

То, что проявляет себя в речи, не может быть проявлено нами посредством речи.

Пропозиция обнаруживает Логическую Форму Реальности.

Она указывает на нее.

Итак, можно говорить обо всем, но только не о Логической Форме. Это предложение как раз показывает, что у философии в ее традиционном понимании нет никаких шансов. Однако, говоря о том, что нельзя говорить о Логической Форме, Витгенштейн каким-то образом все же говорит о ней, что было прежде всех замечено Расселом [Russell 1980]. Нельзя просто указать на Логическую Форму (как об этом говорится в следующем разделе), так чтобы это молчаливое указание стало одновременно и Философией, и не Пропозицией.

Здесь можно выделить пять основных терминов, при помощи которых Витгенштейн обсуждает проблему Логической Формы:

изображать darstellen
отражать spiegeln
проявлять ausdrücken
обнаруживать zeigen
указывать weisen

При этом первый глагол противопоставлен всем остальным. Если А изображено, то тем самым А не отражено, не проявлено, не обнаружено, не указано.

А — это Логическая Форма, Возможность того, чтобы Имена в Пропозиции соединялись изоморфно тому, как соединяются Предметы в Положении Вещей. Логическую Форму нельзя выразить эксплицитно при помощи слов, так как если мы скажем: “Логическая Форма предложения “Луна меньше Земли” заключается в том, что и там и там три элемента”, то и у этого последнего предложения будет своя Логическая Форма. И если мы ее захотим выразить словами “Логическая Форма предложения “Логическая Форма предложения “Луна меньше Земли” заключается в том, что и там и там три элемента” заключается в том, что и там и там имеет место включение одного предложения в другое”, то ясно, что мы приходим к бесконечному регрессу. Отсюда витгенштейновское представление о порочности теории типов Рассела.

4.1211 Таким образом, Пропозиция “f a” обнаруживает, что в ее Смысл входит предмет а, пропозиции “f a” и “g a” — что и в той и в другой говорится об одном и том же Предмете.

Если две Пропозиции противоречат друг другу, это обнаруживается в их Структуре; также, если одна следует из другой и т. д.

Допустим, мы сравниваем два предложения: Земля круглая и Земля заселена живыми существами, где круглая обозначим за О, а свойство быть заселенным живыми существами — за S. Логическая структура этих предложений изоморфна в том смысле, что в обоих говорится о Земле — О (а) и S (а). Это обнаруживается в их символике. Если мы выскажем противоречащие друг другу предложения Земля круглая и Земля некруглая, то противоположность Логической Формы будет также видна из символической записи О(а) и ~ О(а).

4.1212 То, что можно показать, нельзя сказать.

Но Витгенштейн утверждает гораздо более сильную мысль: что Логическая Форма не только не изображается, но и не может быть изображена. Можно ли принять этот тезис, высказанный в такой категорической форме? То, что можно обнаружить, нельзя сказать. Все, что можно показать, нельзя высказать. Допустим, я показываю книгу и говорю: “Это книга”. Я одновременно показываю ее и называю ее. По-видимому, Витгенштейн все же хочет сказать: “Все, что можно лишь показать, нельзя сказать”. Например, то, что может быть услышано лишь при помощи слуха, нельзя увидеть. Нельзя пересказать адекватно содержание инструментального музыкального произведения, хотя его можно записать графически нотами и в этом смысле увидеть. Все же кажется, что Витгенштейн увлекся красотой, эвфоническим богатством этой фразы и выразил мысль неточно:

Was gezeigt werden kann, kann nicht gesagt werden.

Он, конечно, имел в виду, что Логическую Форму можно только показать, а сказать о ней нельзя.

Допустим, мы сделали глобус, и этот глобус похож на Землю. Он имеет с ней общую Логическую Форму отображения. Так же, как и Земля, он крутится вокруг наклонной оси, и на нем в соответствующих пропорциях изображены океан и суша. Все это будет входить в Логическую Форму отображения, Логическую Форму Реальности. Но как высказать тот Факт, что глобус является моделью Земли? Мы можем сказать просто: Глобус похож на Землю. Но будет ли это описанием Логической Формы, общей для глобуса и Земли? Нет. Это будет предложение, описывающее Ситуацию, в соответствии с которой глобус похож на Землю. Таким образом, мы не описали Логическую Форму похожести глобуса на Землю, а высказали новую Пропозицию, говорящую о похожести глобуса на Землю, у которой есть своя Логическая Форма, Форма похожести этого предложения на Ситуацию похожести глобуса на Землю. Если же мы захотим в свою очередь описать эту новую Логическую Форму и сказать: “Пропозиция “Глобус похож на Землю” имеет общую Логическую Форму с Ситуацией “Глобус похож на Землю” или просто “Пропозиция “Глобус похож на Землю” похожа на Ситуацию “Глобус похож на Землю”, то нам понадобится еще одна Пропозиция, имеющая свою, уже третью Логическую Форму, — и это будет бесконечный регресс. Ситуация подобного рода остроумно описана современником Витгенштейна Дж. У. Данном в книге “Серийное мироздание”, где говорится, как некий сумасшедший художник сбежал из дома умалишенных и стал рисовать картину всей вселенной. Он нарисовал ландшафт, который он видел перед собой.

Но он чувствовал, что чего-то не хватало. Не хватало его самого, рисующего картину. Тогда он нарисовал себя, рисующего картину, которую он видел перед собой.

Но и это его не удовлетворило, так как здесь не хватало его самого, наблюдающего за ним самим, рисующим картину. И он стал рисовать третью картину и т. д. [Dunne 1930]. По Витгенштейну, правильная картина только одна, первая. Все остальное — бесплодная попытка сказать то, что и так есть в картине. Картина и так указывает на то, что она нарисована кем-то с определенной позиции. Картина сама обнаруживает свою Логическую Форму.

4.1213 Теперь нам понятно наше чувство: мы располагаем правильным Логическим пониманием, если все в порядке в нашей знаковой системе.

Для того, чтобы не было сбоев в изображении, говорит Витгенштейн, нужно привести в порядок систему символизации, то есть привести ее в соответствие с правилами логического синтаксиса так, чтобы один знак не обозначал несколько десигнаторов.

4.122 Мы можем в некотором смысле говорить о формальных свойствах Предметов и Положений Вещей или о свойствах Структуры Фактов и в том же смысле о формальных отношениях и структурных отношениях.

Вместо свойство Структуры я скажу “внутреннее свойство”; вместо отношение Структуры — “внутреннее отношение”.

Я ввожу здесь эти выражения, чтобы выявить основания весьма распространенного у философов смешения внутренних и внешних отношений.

Существование подобных внутренних свойств и отношений нельзя тем не менее проявить внутри Пропозиции, которая изображает эту ситуацию при помощи внутренних свойств данной Пропозиции.

4.1221 Внутренние свойства Факта мы можем также назвать Чертой этого Факта. (В том смысле, в котором говорят о чертах лица.)

Основная суть этих параграфов состоит в том, что внутренние свойства объекта, или его формальные свойства, не могут быть описаны при помощи предложения, но обнаруживаются в самой структуре предложения. Так, неотъемлемым формальным свойством предмета “шар” является свойство быть круглым. Мы говорим: “Шар круглый”. И здесь при сравнении с реальным шаром мы убеждаемся, что он действительно круглый. Но описать это формальное свойство шара словами, не впадая в бесконечный регресс, мы не можем. То, что шар круглый, показывает сама поверхность шара.

То же можно сказать и о формальных отношениях. Например, об отношении “Земля больше Луны”. Впоследствии, как рассказывал Мур, Витгенштейн счел выражения “внутренние свойства” и “отношения” неудачными и говорил о “грамматических отношениях” [Moore 1959: 295].

Перевод и комментарий Вадима Руднева

(Продолжение см. в следующих номерах)

ЛИТЕРАТУРА

Принятые сокращения

НЛ — Новое в зарубежной лингвистике, вып., М.

Витгенштейн Л. Лекция об этике // Даугава, № 2, 1989 a.

Витгенштейн Л. Заметки о “Золотой ветви” Фрэзера // Историко-философский ежегодник. М., 1989 b.

Витгенштейн Л. Культура и ценности // Даугава, № 2, 1992.

Витгенштейн Л. Избранные философские работы. Ч. 1. М., 1994.

Вригт Г. фон. Логико-философские исследования. М., 1986.

Конрад Н. И. Запад и Восток. М., 1972.

Куайн У. В. О. Референция и модальность // НЛ, 13, 1982.

Кун Т. Структура научных революций. М., 1975.

Леви-Брюль Л. Первобытное мышление. М., 1994.

Льюис К. Виды значений // Семиотика / Под ред. Ю.С. Степанова, 1983.

Налимов В. В. Вероятностная модель языка: О соотношении естественных и искусственных языков. М., 1979.

Рассел Б. Мое философское развитие // Аналитическая философия / Под ред. А. Ф. Грязнова. М., 1993.

Руднев В. Текст и реальность: Направление времени в культуре // Wiener slawistischer Almanach, 17, 1986.

Соссюр Ф. де. Тр. по языкознанию. М., 1977.

Хилпинен П. Р. Семантика императивов и деонтическая логика // НЛ, 18, 1986.

Хинтикка Я. Логико-эпистемологические исследования. М., 1980 a.

Черч А. Введение в математическую логику. М., 1959.

Шлик М. Поворот в философии // Аналитическая философия: Избр. тексты. М., 1993.

Bartley W. Wittgenstein. L., 1973.

Black M. A Companion to Wittgenstein’s Tractatus. Ithaca, 1966.

Dunne J. W. The Serial universe. L., 1930.

Janik A., Toulmen S. Wittgenstein’s Wienna. L., 1973.

Moore J. E. Philosophical Papers. L., 1959.

Quine W. V. O. Word and object. Cambr. (Mass.), 1960.

Ross A. Imperatives and logic // Theoria, 7, 1941.

Russell B. An Inquiry into meaning and truth. L., 1980.

Stenius E. Wittgenstein’s Tractatus: A Critical exposition of its main lines of thought. Ox., 1960.

Warf B. L. Language, thought and reality . L., 1956

Weiler G. Mautner’s critique of language. Cambr., 1970.

Wiersbicka A. Semantics primitives. Frankfurt a. M., 1972.

1. Луна меньше Земли
2. Луна — круглая
3. Земля — круглая
4. Луна вращается вокруг Земли