К.В. Керам

Первый американец

Загадка индейцев доколумбовой эпохи

Содержание

О чем рассказывает эта книга
Вступление
Президент и необычные  курганы
Джефферсон открывает стратиграфию. О чем может пове­дать человеческий скелет. Как впервые возник вопрос о происхождении первых американцев?

Книга первая

1. Колумб, викинги и скрелинги
Необычная географическая карта. Была ли Северная Америка открыта Колумбом? Колумб — первый антрополог? «Кенсингтонский камень» — подлинник или подделка? Сомнений больше нет — Северную Америку открыли викинги. Свидетельство Хельге Ингстадта. Фурия Фрейдис. Снорри — первый белый североамериканец. «Сморщенные крикуны».

2. Семь городов Сиболы
Лас Касас обвиняет. Северная Америка была завоевана с юга. Полное приключений путешествие человека по фамилии Кабеса де Вака («Коровья голова»). Мучения, продолжавшиеся восемь лет. Первое описание бизона. Священник из Ниццы. Эстебанико, мавр из Асамора, открывает Сиболу. Коронадо завоевывает первые пуэбло. «Капитан Усы». Жизнь в пуэбло.

3. Гимн Юго-Западу — от Банделъе до Киддера
Человек, который путешествовал пешком. «Дикий» Юго-Запад. Первые исследователи. Кашинг — «теп­личное растение». Тепличное растение защищается. Банделье — ученик Моргана. Его смерть — «невосполнимая утрата». Его «научный роман». Киддер в Пекосе. «Вы поступите правильно, раздобыв себе пару лошадей». «Слово «теория» неприменимо к антропологии». Последние пять жителей Пекоса. Первая относительная хронология.

4. Возвышение и упадок пуэбло Ацтек
Пожилой мужчина вспоминает... Ацтеки никогда не жили в Ацтеке. Вундеркинды. Эрл Моррис ведет раскопки. Не слишком ли успешны результаты раскопок? Кива — место собраний тайного клуба мужчин. 352 помещения и 1500 жителей. Ацтек заселялся дважды. После 1252 г. н. э.— город призраков.

5. Мумии, мумии
Благоразумная и рассудительная миссис Моррис. Когда кива не является кивой? Хорошо сохранившаяся «ма­ленькая Алиса». Когда мумия является мумией? Мумия собаки получает на одной из выставок «голубую ленту». Заботливо сшитый мужчина. Башмаки без ног, ожерелье без шеи... Детская эпидемия. В доколумбовой Северной Америке не было захватнических войн. Легенды о здоровой жизни первобытных народов. Ящик для хранения мумий и четыре флейты.

Книга вторая

6. Что представляет собой  археология и ради  чего  ее  изучают
Антропология — наука о человеке. Археология — наука о том, что оставил после себя человек. Проблема оказывается сложнее, чем казалось. Тем не менее «надо вдохновенно мечтать, но выполнять задуманное спокойно». Особое положение североамериканской археологии. В Северной Америке археологию можно изучать в 137 университетах и колледжах. В 536 музеях имеются постоянно экспонируемые коллекции предметов индейской культуры. Северная Америка как «лаборатория» развития людей каменного века.

7. Слои  и черепки
Киддер рассказывает и бросает вызов законам стратиграфии. Как возникают слои? 38 слоев содержат сведения о периоде в 8860 лет. Человеческая цивилизация начинается с керамики. Кто обнаружил ее? Бо-бо и доисторическое жаркое из свинины. Термолюминесцентный метод позволяет датировать керамику.

8. Бег времени
Пятьдесят четыре науки помогают археологии. Уил-лард Ф. Либби и углерод. Так называемый полураспад. Все мы радиоактивны! Самая интересная лаборатория в мире. Первые результаты явились сенсацией для мировой археологии. Всегда ли точны даты? О том, как водородная бомба помешала археологам. Нобелевская премия за вспомогательное средство для археологии.

9. Нескончаемое  древо
Доктор Дуглас и солнечные пятна. 1929 г. открывает новую эпоху. Что произошло между 1650 и 1725 гг. н. э.? Так называемое «наложение». Насколько точна датировка по годичным кольцам деревьев? Пуэбло Бонито и «трудные» люди — индейцы. Два рулона лилового бархата. Применение датировки но годичным кольцам деревьев в других местах — даже в Трирском соборе.

Книга третья

10. Вдоль  по улице...
Абсолютная хронология для пуэбло и баскет-мейкер («корзинщиков»). Краткая характеристика эпохи баскет-мейкер I—III и эпохи пуэбло I—V. Ожерелье из 5700 пластинок, изготовленных из раковин. Служба национальных парков и карликовые музеи. Каса-Гранде, замок Монтесумы, Бетатакин. Колтон основывает музей. Плодородные «черные пески». 800 развалин вокруг Вупатки. Ораиби старше Берлина. Гёте об Америке. Потерянный город Лукачукай.

11. Любопытные братья из Меса-Верде
Убийство Ричарда Уэзерилла. Потрясенные европейцы. «Пещерный дворец». Фотограф   В.X. Джексон. 322 444 посетителя за одно лето. Реактивный самолет подвергает руины опасности.  Киддер идет по следам Уэзериллов.  Кто жил до баскет-мейкер?

12. Индейцы культур кочисе, моголъон и хохокам — «исчезнувшие бесследно»
Кто пришел первым? Хронологическая таблица. Семь стадий развития культуры хохокам. Змеиный город. Хаури ведет повторные раскопки. Южное влияние? Игра в мяч. За 500 лет до Дюрера один нз представителей народа хохокам открыл травление. Битая керамика. Величайшие строители каналов в Америке.

13. История  маиса
Основной вопрос всякого одомашнивания. Где возникло земледелие? Величайшие открытия человечества. Каин и Авель жили как раз накануне одомашнивания. Приключение с индюками. Бомбы против птиц. Что же в действительности было одомашнено в Северной Америке? Странствия картофеля и томатов. Золотые початки. Маис не может распространяться самостоятельно. Куда же он двинулся теперь? Ископаемая подделка. Загадка разрешена

Книга четвертая

14. Открытие маундов
8816 кубометров грунта. Объем работ, больший, чем при строительстве египетских пирамид. Пишут первооткрыватели. Девятый президент Соединенных Штатов. Генералы и духовенство. Кавалерийский офицер в пешем строю. Разрушения. Смитсоновский институт. Три книги.
15. Бредовые теории: от Атлантиды, до страны Му    
«Индейцы вовсе не являются людьми». Теория «охотни­ка за ведьмами». «Десять исчезнувших племен Израи-левых». Мормоны. По мнению епископа Ашера, мир был сотворен в 4004 г. до рождества Христова. Жители Атлантиды и их «парящие в воздухе суда». Му, насчи­тывающая 64 млн. жителей. К психологии дилетантов.
16. Загадка маундов решена
Необычная площадка для игры в гольф. «Змеиный кур­ган» в Огайо. Пирамиды в США. 2700 лет с момента возведения курганов. Адена и Хоупвелл. Площадь кургана Кахокиа больше, чем у пирамиды Хеопса. Поиски сокровищ. Жемчуг на два миллиона долларов. Ложный век железа. Великое Солнце и «вонючки».

17. Американский  Голиаф
Фермер и священник заключают пари. Пять тонн гипса обретают форму. Величайший ископаемый предмет в мире. Эмерсон заявляет: «Вне всякого сомнения, это древность!» Из цирка в музей. Поэт сомневается относительно черепа из Калаверас. Пилтдаунский скандал. Существовали ли в Северной Америке люди ледникового периода?

Книга пятая

18. Фолсомский человек
Черный ковбой находит кость. Открытие становится всемирно знаменитым. Первый след людей ледникового периода в Северной Америке. Фиггинс находит доказательство. Киддер и Роберте подтверждают его. Фолсомский человек охотился на зверей, вымерших 10 000 лет назад. Почему у скелетов бизонов не хватало кончиков хвоста?

19. Человек Сандиа
Пыльная пещера. Несколько бойскаутов задают головоломку. Коготь гигантского ленивца. Человеческие следы в пятом слое? «И тогда мы нашли его!» Всего лишь остатки оружия, а не останки человека! Спор о возрасте людей Сандиа.
20. Мир первобытных охотников
Влиятельный человек. Кинопродюсер пишет о первобытных охотниках. Открытие на ферме Линденмейер. 6000 каменных орудий. Первые игральные фишки Америки. Наконечники Кловис. Гипсовый блок в лаборатории. Спор геологов с физиками. Девять детенышей мамонта с фермы Ленер. Трудности датировки. Кострище Тьюл Спринте. Ортега-и-Гассет о людях. Древнейшая обувная фабрика мира.

21. Вымирание больших животных
Старик из Кау-Рей-Кау-Соу-Кау. Сколько требуется времени, чтобы изготовить наконечник дротика? Красота оружия. Атлатль — первое чудо-оружие человека. Описание охоты на бизона. Огонь против зверей. Когда и почему вымерли мамонт, бизон и другие большие животные? Человек как охотник и добыча.

22. Башни молчания
Фермер открывает редкие строения. 500 башен. Воина и смерть. Зловещая находка. Мумии... Чешущий палец, Детина и Бесстрашная Титания. Что представлял собой этот народ и кем он был уничтожен?

23. Первый   американец, или Девушки из Мидленда и Лагуны
«Человек из Небраски» оказывается пекари. «Мамочка из Миннесоты». Мидлендский и тепешпанский человек относятся к виду Нонш зарьенз. Противоречивые мнения. Человек в Африке появился 1 750000 лет назад? Неандерталец — тупиковая ветвь. Наш прямой предок — кроманьонец. «Если бы вы ехали в метро и в вагон вошел кроманьонец, вы, вероятнее всего, не обратили бы на него внимания!» Подросток находит череп. Череп путешествует по свету. Доктор Бергер устанавливает возраст: черепу 17 150 лет!

24. Путь через Берингов пролив

25. Эпилог. Последний    человек каменного века в США
У забора бойни. Человек, не владевший ни одним из известных языков. «Сивини» — первое слово. Террор против последних людей каменного века. Один из людей каменного века становится привратником в музее. Иши учится и учит. Трудное искусство добывания огня. Последний человек каменного века Северной Америки был похоронен вместе со своим оружием в 1910 г.

Послесловие
Примечания

Археолог может отыскать бочку, но при этом не заметить Диогена.

Сэр Мортимер Уилер

Мы стремимся взять у прошло­го пламя, а не золу.

Жан Жорес

О чем рассказывает эта книга

Для развития и сохранения культуры особое значение имеют приключения.

Альфред Норт Уайтхед, математик и философ в "При-ключениях идей", 1933 г.

Это история североамериканской археологии, точнее, археологии сегодняшних Соединенных Штатов. В то же время это и история древних индейских культур Северной Америки.

Каждый знает, что около пятисот лет назад в Центральной и Южной Америке испанцы уничтожили высокоразвитые индейские культуры, в том числе ацтеков и инков. Менее известно другое, что в итоге работ, которые длятся уже почти сто лет, археологам удалось открыть и в Северной Америке следы существования вы­соких цивилизаций *; что здесь они также имели дело с исследова­нием «пирамид» (маундов), мумий, открытиями кладов, представ­ляющих собой не только огромную научную, но и материальную ценность; что археологи сумели проследить жизнь первых аме­риканцев вплоть до ледникового периода, до времен охотников на мамонта.

* Советские ученые понимают под «цивилизацией» культуру классового общества со сложившимся государством. До такой ступени развития ни одно из индейских племен Северной Америки к моменту открытия европейцами Нового Света еще не дошло. (Звездочкой отмечены примечания редактора.)

Как и в других моих книгах, я прослеживаю здесь, чаще всего в хронологической последовательности, открытия археологии. При этом сама собой восстанавливается панорама сменяющих друг друга цивилизаций и их истории в том виде, как слой за слоем их открывали археологи. Моя книга не конкурирует с наукой, по­скольку речь пойдет не о занятии наукой, а лишь о том, чтобы при­влечь к ней внимание. Книги такого рода предполагают существо­вание определенного интереса у читателя. Моя же призвана про­будить такой интерес у множества людей, которые пока либо вооб­ще ничего не знают, либо имеют самое смутное представление о сокровищах прошлого.

Моя книга — не научно-популярная работа в общепринятом смысле. Напротив, это труд глубоко увлеченного писателя, кото­рый изменил принцип, сформулированный французскими нату­ралистами: «Видеть не природу, а науку через призму характера».

Этот принцип дает право на довольно дерзкое обращение с историческим материалом и на сокращения, которые вряд ли ког­да-либо мог себе позволить специалист-ученый, а если бы он и отважился на это, чтобы внести хоть какой-то порядок в безбреж­ный материал, то наверняка извинился бы.

В книге могли быть всесторонне представлены лишь отдель­ные археологи и их труды, многие — лишь упомянуты. А име­на ряда других ученых, чьи работы, проводившиеся, например, на территории северо-запада США и Аляски, имеют не меньшее зна­чение, даже не названы, поскольку я не хотел отклоняться от ос­новной темы, которая проходит через все повествование.

В то же время настоящая книга содержит значительную ин­формацию, которой не найти в специальной литературе. Это не­избежно, когда работаешь как писатель, а не как ученый. В таких случаях, как правило, целиком отдаешься поиску интересного, необыкновенного, и прежде всего человеческого, начала в «сухой» науке. Я с удовлетворением могу заявить, что мне нельзя предъ­явить обвинений в насильственной романтизации, в чрезмерном подчеркивании приключенческого элемента, детективного поис­ка, которые так часто предшествовали научным открытиям и со­провождали их.

Однако этот приключенческий аспект никогда не должен зате­нять главного: утомительной, упорной, полной самоотречения, чисто научной кропотливой работы в поле и в музее. Темперамент автора не может служить оправданием ни для недостатка внима­ния к фактам, ни для малейшего их искажения. Потому сведения, содержащиеся в данной книге, основываются только на фактах и никогда — на вымысле. И поскольку многие вопросы, особенно датировка и толкование фактов, пока еще являются предметом на­учных споров, автор везде, где это только возможно, стремился осветить различные стороны каждой проблемы, постоянно подкреп­ляя излагаемые взгляды цитатами с указанием источников.

Во время работы я пользовался ценными советами и особым расположением Эмиля В. Хаури, выдающегося преподавателя Аризонского университета, который проводил раскопки Снейктау-на и многих других объектов. Он первым прочитал всю рукопись и внес в нее важные поправки. Ему я приношу особую благодар­ность, такую же, как и Фредерику Джонсону из Фонда Пибоди в Андовере, который предоставил мне возможность ознакомиться с богатыми, ранее не публиковавшимися материалами и вниматель­но прочел всю рукопись. Генри Клайд Шетрон, автор одного из классических трудов по североамериканской археологии, гово­рил: «Автор обращается к снисходительности своих читателей, особенно тех, которые благодаря своим знаниям и опыту в состоя­нии заметить его ошибки». Я присоединяюсь к этим словам.

Эмиль В. Хаури организовал мне многочисленные встречи с ведущими специалистами, в том числе со сменившим его на посту директора музея штата Аризона в Тусоне Раймондом X. Томпсо­ном, руководителем радиуглеродной лаборатории Полем Дамоном и директором дендрохронологической лаборатории Брайантом Баннистером. Большую помощь оказали мне в вопросах датировки Райнер Бергер из Калифорнийского университета, который вни­мательно ознакомился с главой книги, в которой речь идет о методе С¹⁴, а также Эрнст Холлсштайн, проинформировавший меня о немецком методе датировки по годичным кольцам де­ревьев.

Во Флагстаффе я получил на редкость плодотворную помощь директора Музея Северной Аризоны Эдварда Б. Дэнсона и основа­теля этого музея Гарольда С. Колтона, который, несмотря на свои восемьдесят четыре года, целых полдня с величайшим воодушев­лением показывал мне «свои» развалины. Этот показ в дальнейшем продолжил Джордж Гумерман.

Такую же поддержку я встретил в Альбукерке со стороны Френка С. Хиббена, а также со стороны Альфреда И. Диттерта из Антропологической лаборатории в Санта-Фе.

Я глубоко обязан Шерин Брисак за помощь, которую опа ока­зала в приобретении многочисленных фотоснимков. Неоценимую помощь оказал мой друг, директор библиотеки Лонгайлендского университета Натан Резник. Он выполнял мои самые сложные просьбы как читателя и специально просматривал множество научных периодических изданий. Благодаря этому я познакомился с работами, которые при других обстоятельствах наверняка так и остались бы мне неизвестны.

Я должен поблагодарить доктора Вольфганга Хаберланда из Гамбургского этнологического * музея за перевод многочисленных цитат из английских источников.

Моему издателю и лучшему другу на протяжении двадцати лет Генриху Марии Ледиг-Ровольт я признателен за личное горячее участие в литературном редактировании книги.

Особой, самой глубокой благодарности по праву заслуживает моя жена Ханнелора Марек. В те моменты, когда, подавленный обилием материала, я начал сомневаться в собственных силах и даже склонен был прекратить дальнейшую работу, она на протя­жении долгих четырех с половиной лет всегда находила слова обо­дрения и постоянно, терпеливо поддерживала во мне веру в успех. Такую же благодарность по праву заслужили мой друг Феликс Гуггенхейм в Биверли-Хиллз и мои умудренные опытом коллеги-писатели Роберт Пик и Мануэль Комрофф в Вудстоке.

К. В.  Керам

Вудсток, штат  Нью-Йорк. 1972 г.

* Этнология — синоним термина «этнография»: наука о народах-этносах (от древнегреческого «этнос» — «народ» и «графо» — «пишу», «логос» — «по­нятие, мысль, разум, учение»). Зарубежные ученые (прежде всего западные) часто разграничивают эти два понятия, рассматривая этнографию как опи­сательную, региональную дисциплину, а этнологию — как теоретическую, обобщающую науку. В нашей стране такого разграничения нет, но предпочте­ние отдается первому термину, поскольку слово «этнология» употреблялось в советской историографии лишь эпизодически. Подробнее об этом см.: 10. В. Б р о м л е и. Этнос и этнография. М., «Наука», 1973.

Вступление

Президент и необычные курганы

В 1781 г. в штате Виргиния, одном из тринадцати тогдашних Сое­диненных Штатов Америки, появилась совершенно необычная книга. Название этой получившей широкую известность работы звучит в переводе как «Заметки о штате Виргиния». Написанная в 1781 г., немного исправленная и дополненная зимой следующего 1782 г., книга была адресована какому-то знатному иностранцу как ответ на определенные, поставленные им вопросы. За заго­ловком следовали двадцать три длиннейшие главы.

Самое необычное в книге — ее автор. Загруженный на протя­жении десятка лет сверх всякой меры работой, он был известен широкой публике исключительно как политический деятель. Здесь же, кроме того, он проявил себя как человек энциклопеди­ческих знаний и превосходный стилист. Двадцать три главы «За­меток» содержат не простое, а энциклопедическое описание его родной страны. Причем делается это с такой тщательностью, ко­торую в то время нельзя было встретить ни в одном из имевшихся описаний любого географического района нашей планеты, а уж тем более ни одного района новой, неосвоенной, едва обретшей свободу страны.

Автор писал о топографии и геологии, об экономике и полити­ке, зоологии и ботанике. В книге сообщаются детальные сведения о реках и гаванях, полезных растениях и диких зверях. Попутно он вступает в спор с известнейшим авторитетом своего времени — французским естествоиспытателем Бюффоном. Он пишет о минера­лах и военно-морских силах (3 кораблях с 16 пушками и двух или трех вооруженных судах, «почти готовых приступить к действи­ям»). В одиннадцатой главе, в разделе «Древние обитатели», со­держится сообщение об одном из начинаний автора, в то время со­вершенно уникальном. Можно говорить о том, что автор книги Томас Джефферсон, который двадцатью годами позже стал тре­тьим по счету президентом Соединенных Штатов Америки, опи­сывает здесь не что иное, как первую попытку научно обоснован­ных и тщательно продуманных археологических раскопок.

К тому времени раскопки в Европе имели уже довольно про­должительную историю. Однако с научным подходом дело об­стояло не лучшим образом. Случай и жажда наживы руководили людьми, взявшими в руки лопаты. В 1674 г. много путешествовав­ший по Малой Азии и Греции врач Якоб Спон вложил новое зна­чение в слово «археология» (в соответствии с греческим значением слова — наука о вещественных памятниках минувших веков). Однако и после этого вплоть до XIX столетия оно, за редкими ис­ключениями, означало не больше, чем изучение искусства древ­ности, по преимуществу греческого и римского. В 1764 г. Иоганн Иоахим Винкельман (1717—1768), которого археологи всего мира поныне чтут как «основоположника археологии», опубликовал свою составившую эпоху «Историю искусства древности». Весьма вероятно, что много читавший и владевший, пожалуй, самой цен­ной частной библиотекой Америки того времени Джефферсон был знаком с этим трудом: Однако труд Винкельмана целиком посвя­щен истории искусства, особенно скульптуры, но никак не истории всеобщей культуры, раскрытие, описание и истолкование которой сегодня составляет главную цель археологии *. Кроме того, сам Винкельман никогда не занимался раскопками. Те, кто с 1711 г. первыми приступили к раскопкам Геркуланума и Помпеи, на чьих находках Винкельман разрабатывал свои теории, выполняли за­казы королей главным образом как искатели сокровищ, в первую очередь произведений искусства. Применявшиеся этими людьми методы раскопок привели бы современного археолога;, вздумай он воспользоваться ими, к немедленному отстранению от должности. Фактически они разрушали больше, чем им удавалось спасти из тысячелетиями скапливавшегося хлама.

И вот в 1781 г. американский политик и фермер сообщает о раскопках, которые он предпринял из чистой любознательности. В 1954 г., 173 года спустя, примененный им метод раскопок позво­лил заявить знаменитому английскому археологу сэру Мортимеру Уилеру: «Мы сталкиваемся здесь отнюдь не со второстепенным увлечением, а, напротив — с трудом, которому этот чрезмерно обремененный делами государственный деятель придавал самое серьезное значение» ¹.

Томас Джефферсон (1743—1826) был одним из самых необыч­ных людей своего времени — времени, чрезвычайно богатого вы­дающимися умами. Рядом с Джефферсоном жили и трудились Джордж Вашингтон, Бенджамин Франклин, Александр Гамиль­тон, Джеймс Мэдиссон, Джон Адаме, Томас Пейн. Джефферсон выделяется среди них как автор одного из самых значительных политических документов американской истории — Декларации независимости (1776). Собственно, этот факт, не говоря уже о пре­бывании Джефферсона на посту президента США, оказавший наи­большее влияние на общественную жизнь, был вершиной еге карьеры.

* См. Послесловие.

Он был сыном владельца табачных плантаций, мирового судьи и полковника ополчения. Его отец получил свои земли, превы­шавшие 60 моргенов *, просто в обмен на огромную бочку пунша. Детство Джефферсона прошло в роскошном доме поместья одного из покойных друзей отца. Томас изучал право и рано занялся политической деятельностью. В 26 лет он стал депутатом законо­дательного собрания Виргинии — первого буржуазного предста­вительного органа на американской земле. Одновременно Джеф-ферсон глубоко изучал искусство, литературу и естественные науки, музицировал, читал в подлиннике древних греческих и латин­ских классиков. Он сам спроектировал и руководил строитель­ством прекрасного, получившего известность во всем мире заго­родного поместья Монтичелло. Оно стало центром, где на протя­жении десятилетий встречались виднейшие представители духовной культуры той эпохи. Отсюда изливался поток его страстных полемических, наполненных передовыми идеями писем, число которых к концу жизни их автора достигло 18 000. Среди них были письма по негритянскому вопросу (хотя сам он еще владел рабами), о религии (он выступал за свободу вероисповедания, во имя которой на протяжении всей жизни настаивал на отделении от церкви и государства), по проблеме индейцев. В одном из пи­сем, обращенных к делаварам, могиканам и мунриэс, он писал в 1808 г.: «Вы смешаетесь с нами, ваша кровь будет течь в наших жилах и вместе с нами распространится по этому великому остро­ву» ² — совершенно чудовищная, невероятная мысль для его вре­мени, если учесть, что он говорил об этом отнюдь не в аллегори­ческом смысле. И все это в еще совершенно девственной стране, где было невозможно найти хотя бы одну-единственную приличную до­рогу. В стране, большинство жителей которой ютилось в бревенча­тых хижинах, носило мокасины и енотовые шапки, одежду из до­мотканой материи и было совершенно неграмотно!

* 60 моргенов земли равны примерно 160 га.

На склоне лет Джефферсон столкнулся с финансовыми трудно­стями. Ему пришлось расстаться с библиотекой, которую он про­дал за 23 тыс. долл. конгрессу. Она составила основу Библиотеки конгресса, являющейся сегодня одним из крупнейших книгохра­нилищ мира. Но этим дело не ограничилось. Опасность нависла над Монтичелло. Тогда в штатах стихийно начался сбор денежных средств, и таким образом благодаря добровольным пожертвова­ниям граждан удалось сохранить для великого старца его любимое поместье.

Он увенчал свою деятельность основанием Виргинского уни­верситета. Джефферсон открыл университет, когда ему исполни­лось 82 года. Он сам набросал текст собственного надгробия: «Здесь похоронен Томас Джефферсон, автор американской Декларации независимости, Виргинского статута о свободе вероисповеда­ний, отец Виргинского университета». Он скончался 4 июля 1826 г. — в тот самый день, в который за пятьдесят лет до этого была провозглашена составленная им Декларация независимости и который является национальным праздником народа США.

В начале 80-х годов XVIII в. в результате возникших разно­гласий Джефферсон вынужден был оставить пост губернатора Виргинии и временно отойти от политических дел. Именно в этот столь редкий для него период досуга он создал свои «Заметки о штате Виргиния». Еще при жизни автора вышло 16 изданий книги. Одно из них — 200 экз. — увидело свет в 1782 г. в Париже. Пять лет спустя книга была опубликована в Лондоне, а в 1789 г.— в Лейпциге.

В книге на нескольких страницах излагаются факты, которые ставят имя этого выдающегося человека на одно из первых мест в ряду имен основоположников североамериканской археологии. Поэтому-то рассказом о нем я и открываю свою книгу³.

Как ни странно, но Джефферсон начинает свое повествование с в высшей степени обескураживающего заявления: «Мне ничего не известно ни о каких предметах, которые могли бы рассматриваться в качестве вещественных памятников индейцев. Ибо к ним я не могу отнести наконечники стрел, каменные топоры, глиняные труб­ки и грубо выполненные скульптуры».

Но тут же он допускает исключение: «Такими памятниками могут служить искусственные холмы из числа тех, что во множестве рассеяны по всей стране». И далее он дает описание этих холмов, пользуясь для их обозначения старинным словом «барроу», вмес­то которого сегодня мы употребляем слово «маунд». «Они имеют различную величину. Некоторые из них сооружены из земли. Дру­гие сложены из ничем не скрепленных между собой камней. Каж­дому ясно, что когда-то они являлись местом последнего успокое­ния умерших. Некоторые считают, что под ними скрыты бренные останки тех, кто пал в сражениях, происходивших в этих краях. Другие, напротив, связывают их происхождение с имевшим, по-видимому, широкое распространение обычаем индейцев сносить в определенное время в одно место останки всех умерших сороди­чей, даже в том случае, если в первое после смерти время они хра­нились в других местах».

Чтобы покончить с этими разногласиями и удовлетворить соб­ственную любознательность, он приходит к следующему решению: «Поскольку один из таких маундов был расположен поблизости, я захотел убедиться в том, какое именно из этих мнений соответ­ствует действительности. С этой целью я решил вскрыть и тща­тельно исследовать всю насыпь».

Он начинает с точного описания местности, тщательность и ме­тодичность которого вряд ли удалось бы превзойти даже современному археологу. Маунд был расположен на низменной равнине, и по соседству находились другие холмы, на которых сохранились остатки индейских поселений. Он имел куполообразную форму и диаметр основания, равный 13 м. В прошлом маунд, возможно, достигал 4 м в высоту. Такой вывод делает Джефферсон, прини­мая во внимание, что в последние 12 лет вследствие распашки ок­рестных земель наблюдался снос слоя почвы толщиной до 2,5 м. Сохранившиеся следы позволили ему установить, что до этого «окультуривания» на маунде росли внушительных размеров дере­вья со стволами до 30 см толщиной.

После этого он приступил к самому процессу раскопок. Джеф­ферсон ни словом не упоминает о чувствах, которые наверняка владели им перед тем, как первый удар лопаты нарушил тайну загадочного прошлого. Он ведет рассказ так хладнокровно и рассу­дительно, будто всю жизнь ничем иным, кроме раскопок, не зани­мался.

«Сначала я вскрыл верхний слой земли в нескольких местах маунда и на глубине от 15 до 90 см стал встречать человеческие кости. Они лежали в полном беспорядке, словно на свалке: вер­тикально, наклонно, по диагонали, затем опять вертикально. Они были обращены в различные стороны света. Все перепутано и пе­ремешано и удерживалось вместе лишь землей».

Джефферсон не удовлетворился простой констатацией хаоса. Он детально описывает расположение человеческих останков в маунде и постепенно приходит к ряду убедительных выводов. «Кос­ти самых различных частей скелетов лежали вперемешку друг с другом. Так, например, мелкие кости ног оказались в полости од­ного из черепов. Многие черепа соприкасались друг с другом и были обращены лицом вниз, в стороны, лежали на затылке, вверху и внизу. Создавалось впечатление, будто кости с полнейшим без­различием были высыпаны из мешка или корзины, а затем при­сыпаны землей без малейшей заботы о том, чтобы сохранить целость скелетов. Чаще всего попадались черепа, нижние челюсти, зубы, а также кости верхней части бедер, голени, стоп, предпле­чий, кистей рук. Сохранилось очень немного ребер, шейных и спин­ных позвонков... и только один-единственный экземпляр костей, образующих основу позвоночника. Черепа были настолько хруп­ки, что в большинстве случаев рассыпались от малейшего при­косновения. Остальные кости были прочнее. Попадались зубы, ко­торые были слишком малы, чтобы их можно было приписать взрос­лому человеку. Был обнаружен череп, который на первый взгляд принадлежал ребенку. Однако он развалился на части, когда его поднимали на поверхность, так, будто бы хотел избежать более тща­тельного исследования. Чуть дальше было обнаружено ребро и часть нижней челюсти подростка. Далее — еще одно детское реб­ро и обломок детской челюсти, в которой еще не выросли зубы.

Эта последняя находка убедительно свидетельствовала, что здесь были захоронены дети. Поэтому я уделил ей особое внимание. Это была часть правой половины нижней челюсти. Отростки, соеди­нявшие ее с височной костью, полностью сохранились. Сама кость была твердой вплоть до места перелома. Перелом, как я смог оп­ределить несколько позже, находился примерно в области глаз­ного зуба. Верхний край кости, в котором обычно находятся зуб­ные лунки, был совершенно гладким. Сначала я измерил длину обломка по нижней челюсти взрослого человека. Затем наложил друг на друга отростки суставов и короновидные отростки челю­стей. Таким путем мне удалось установить, что кусок челюсти ребенка местом своего перелома доходил до предпоследнего ко­ренного зуба челюсти взрослого. Эта кость имела белый, тогда как все остальные — песочный цвет. Поскольку детские кости были мягче, они, вероятно, разрушались быстрее. В этом, видимо, состояла причина того, что здесь их было найдено так мало».

И вот Джефферсону приходит в голову новая идея: «Тогда я решил проложить через курган вертикальный разрез, чтобы ис­следовать его внутреннее строение».

Это решение кладет начало одному из специальных археоло­гических методов.

Для нас с вами и для нашей повести об истории североамери­канской археологии теперь важно не то, что предстоит открыть Джефферсону в его маунде. Нам важно, как он это сделает, к ка­ким выводам придет. Для нас с вами важно узнать, каким обра­зом ему удастся вдохнуть жизнь в сложенный из костей мертвый холм, открыв в нем фактор времени и, следовательно, элемент раз­вития. «Разрез проходил примерно на расстоянии метра от сере­дины холма. Он был прорыт вплоть до древней поверхности, на которой стоял курган, и настолько широк, что в нем мог передви­гаться человек и обследовать его стены. На дне... я обнаружил кости, над ними пару камней, принесенных с откоса, который был удален отсюда на расстояние 400 м, и из реки, протекавшей в 200 м. Затем шел толстый слой земли, над ним слой костей и так далее. В одном из концов разреза наружу отчетливо выступали четыре слоя костей. В другом конце — три таких же слоя. Причем слои в обеих частях разреза лежали в различных плоскостях. Кости, ближе всего лежавшие к поверхности кургана, истлели в наименьшей степени. В костях мне не удалось обнаружить ника-ких следов, которые обычно оставляют после себя пули, стрелы и другие виды оружия. По моим предположениям, в кургане лежало до тысячи скелетов. Приведенные факты позволяют опровергнуть мнение, будто в кургане покоятся останки павших воинов... Ис­следование со всей очевидностью доказало, что маунд обязан сво­им возникновением обычаю собирать останки умерших и хоронить их в одном месте. Оно показало, что первый слой костей был просто-напросто положен на ровной поверхности, обложен нескольки­ми камнями, а затем присыпан слоем земли и что второй слой костей был положен поверх первого. Оно показало, далее, что нижний слой в большей или меньшей мере сместился после того, как на него были положены и засыпаны землей многочисленные кости верхне­го слоя и так далее. Такая картина вырисовывается, в частности, благодаря обнаруженным в могильнике:

1) множеству костей;

2) их беспорядочному, хаотическому расположению;

3) наличию костей в различных слоях;

4) несовпадению слоев, расположенных в различных частях кургана;

5) различной степени разложения костей в этих слоях, что, как представляется, указывает на различное время отдельных захо­ронений;

6) наличию в кургане детских костей».

В этом кратком обзоре, сделанном в 1781 г. (в этом году им был написан первый вариант книги), Джефферсон применил то, что стало с тех пор важнейшим методологическим оружием всех архео­логов независимо от того, работают ли они на Дальнем Востоке, в Двуречье или Египте, на Юкатане или в Аризоне, — метод стра­тиграфии. Этот метод позволяет по наслоениям остатков древних культур делать заключения относительно их возраста, иными сло­вами, составлять хронологию их развития. Звучит это необыкно­венно просто. Однако вплоть до сегодняшнего дня, когда благода­ря достижениям атомной физики и других естественных наук ар­хеология получила в свое распоряжение в высшей степени точные вспомогательные средства для определения возраста материальных остатков древних культур, стратиграфия не утратила своего зна­чения. Она продолжает оставаться «высшей школой» для любого археолога, школой мастерства, которое на протяжении всей жизни должны совершенствовать даже самые выдающиеся специалисты.

Отметим попутно, что этот незаурядный человек не только за­ложил основы стратиграфического метода (к его необыкновенному искусству мы еще возвратимся в ходе нашего повествования), но и дал ему наименование. Однако понадобилось почти сто лет, чтобы это наименование стало общеупотребительным в учебных заведе­ниях, которые готовят археологов. В этом классическом отрывке Джефферсон шесть раз употребляет слово «стратум» вместо «слой». И еще одно попутное замечание. Разработанный им во время пер­вых научно организованных раскопок метод в наши дни прошел такое испытание, которое даже не снилось Джефферсону. Он сам стал, образно говоря, объектом археологических раскопок. Из­вестный своими многочисленными успехами американский архео­лог-любитель Роланд Уэллс Роббинс с 1954 г. вел поиск следов или остатков давно исчезнувшего дома, в котором родился Джефферсон. Он разыскал и извлек их на свет, применив стратиграфиче­ский метод, который открыл человек, живший в этом доме ребен­ком.

Как следует сегодня оценивать значение сделанного Джеффер-соном открытия, его метода, работу, проведенную им на этом вир­гинском холме? Европейские историки археологии, за единствен­ным исключением, вплоть до сегодняшнего дня вообще не упоми­нают имени Джефферсона. Только наш современник сэр Морти­мер Уилер, директор ряда археологических институтов и один из наиболее упорных исследователей, известный своими раскопками в Англии и Индии, четко указывает на значение работы Джеффер­сона: «Он дает описание положения холма, на котором ведутся раскопки, в неразрывной связи с окружающим его природным ланд­шафтом и следами человеческого обитания. Он открывает в мате­риале, из которого сложен курган, элементы, представляющие интерес в геологическом отношении, и прослеживает путь их по­явления. Он показывает стратиграфические этапы образования кургана. Он точно фиксирует имеющие первостепенное значение особенности размещения костей скелетов. И он вдумчиво сопо­ставляет добытый фактический материал с широко распространен­ными гипотезами». «Подумать только, что это произошло в 1784 г.!» — восклицает сэр М. Уилер, ошибаясь при этом лишь в дате, ибо все, о чем он пишет, произошло тремя годами раньше ⁴.

Джефферсон не мог знать, насколько древним был и что пред­ставлял собой народ, который сооружал эти маунды. Ему было из­вестно о существовании множества таких маундов. Но он не пред­полагал, что только в долине рек Миссисипи и Огайо будут най­дены тысячи таких же маундов, единственных на земле, имевших самую причудливую форму, нередко напоминавшую животных. Он без колебаний поставил решающий вопрос — вопрос о первых аме­риканцах, о том, откуда явились эти люди, оставившие после себя такие сооружения. И Джефферсон дает на него принципиально верный ответ: они пришли сюда северным путем из Азии! Однако понадобилось более 150 лет, в течение которых было выдвинуто множество ошибочных теорий, прежде чем удалось неопровержимо доказать выдвинутую Джефферсоном гипотезу. История поисков этих доказательств, поисков первых американцев и является темой данной книги.

Разумеется, отнюдь не существование маундов, являвшихся своеобразными памятниками строительного искусства загадочного прошлого, послужило толчком для возникновения первых вопро­сов. И это понятно, поскольку Северная Америка была завоевана не с Востока, а с Юга, и не сыновьями отцов-пилигримов после 1620 г., а почти за сто лет до этого испанцами, которые вторглись сюда из Мексики. Испанцы столкнулись здесь с удивительнейшими постройками. Но они не проявили к ним ни малейшего интереса, ибо гнались только за золотом. Завоеватели открыли «пуэбло» — небоскребы индейцев, но их влекли к себе сказочные дали, может быть, «семь городов Сиболы», улицы которых были вымощены чис­тым золотом. С крестом и мечом испанцы врывались в пуэбло и упустили единственную в своем роде возможность — протянуть руку дружбы доисторическому * народу. Они могли, если бы за­хотели, заняться созиданием вместо грабежей. Они могли обога­тить нас бесценными открытиями, оставить потомкам точные све­дения об одной из ранних цивилизаций. Ведь испанцы еще застали пуэбло, в которых люди жили непрерывно на протяжении пятисот лет! Завоеватели все же протянули этим смиренным «дикарям», этим «язычникам» свою руку. Но эта рука все больше и больше обагрялась кровью!

1. Колумб, викинги и скрелинги

День 12 октября отмечается в Соединенных Штатах Америки как национальный праздник. В этот день в 1492 г. Колумб от­крыл Новый Свет. Поскольку он думал, что открыл Индию, то назвал местных жителей «индиос», индейцами. Название «Америка» было дано новому континенту гораздо позже — по имени путеше­ственника Америго Веспуччи.

В честь Колумба в США названы многие города, гора, река, уни­верситет и бесчисленное множество улиц, кинотеатров, аптек. День Колумба — день парадов и веселья. Но ни в одну годовщину не было таких бурных демонстраций, как в 1965 г. Одна из газет писала: «На улицах Нью-Йорка в течение пяти часов царил тран­спортный хаос». В демонстрациях участвовали в основном амери­канцы итальянского происхождения, протестовавшие против одной давно известной теории, внезапно получившей новые дока­зательства в свое подтверждение, к которым следовало отнестись со всей серьезностью. Как раз за два дня до Дня Колумба в «Нью-Йорк тайме» не без расчета была опубликована статья, взбудора­жившая умы италоамериканцев, которые никак не хотели усту­пать приоритет своего генуэзца Колумба. Ибо статья, датирован­ная «Нью-Хейвен. 10 октября», начиналась сенсационным утверж­дением:

«Ученые Иельского университета сообщили сегодня утром о самом поразительном картографическом открытии века — наход­ке единственной доколумбовой географической карты тех стран Нового Света, которые были открыты в XI в. Лейфом Эрикссо-ном». Рядом со статьей была опубликована карта. Никаких сом­нений: в левом верхнем углу отчетливо было обозначено — «Вин-ланд» (название, под которым, как теперь точно установлено, имеется в виду часть Северной Америки). Ученые Иельского уни­верситета относили время создания карты «примерно к 1440 г.», то есть к периоду, более чем на пятьдесят лет предшествовавшему открытию Колумба. А то, что они избрали датой первой публика­ции карты для сведения общественности в «Нью-Йорк тайме» именно вторник 12 октября — День Колумба, особенно возмути­ло Итальянское историческое общество Америки, увидевшее в этом не только открытый вызов, но и бестактность.

Откуда же внезапно появилась эта удивительная карта?

О том, что Северную Америку открыл не Колумб, а викинги — за 500 лет до него, на протяжении нескольких десятилетий гово­рят все школьные учебники. Но то, что 10—15 млн. жителей Север­ной Америки итальянского происхождения сбрасывают со счетов путешествия викингов, объявляя их всего лишь легендами, и продолжают ежегодно чествовать Колумба, не лишено иронии. Поскольку, во-первых, твердо не установлено, был ли вообще Ко­лумб итальянцем, и, во-вторых, поскольку твердо установлено, что Колумб не только не ступал на землю североамериканского континента, но ни разу даже издали не видел его. Он открыл лишь острова, лежащие перед Центральной Америкой. Да и сам южно­американский континент он увидел только во время своего третьего путешествия, в 1498 г. Однако за год до этого — 24 июня 1497 г. — Джон Кабот из Англии действительно вновь открыл Северную Америку. Он высадился на мысе Болд в Ньюфаундленде, затем обошел под парусами мыс Рейс, но вопреки тому, что долгое время утверждали многие историки, он так и не смог исследовать побе­режье Северной Америки до мыса Хаттерас и вынужден был воз­вратиться за недостатком времени (согласно последним научным данным, которые письменно сообщил автору этих строк адмирал С. Е. Морисон из Кембриджа 3 декабря 1969 г.).

Если бы кого и следовало чествовать как первооткрывателя Северной Америки (не принимая при этом во внимание ни викин­гов, ни других мореплавателей более позднего времени), то им дол­жен был бы быть Джон Кабот и уж ни в коем случае не Колумб. Весь комизм ситуации состоит в том, что итальянцы с большим основанием могли бы гордиться Джоном Каботом, поскольку в действительности его звали Джованни Кабото и был он итальян­цем, состоявшим на английской службе.

Что же касается Колумба, то вопрос о его национальности в общем не совсем ясен. Вероятно, он родился в Генуе. Но нет ни­какой уверенности в том, что его родители были итальянцами. Пер­вым известным нам событием его жизни было морское сражение у мыса Святого Винсента, в котором он принимал участие четыр­надцатилетним юношей, причем на стороне португальцев против Генуи. Позже он всегда называл себя по-испански — Кристобаль Колон и никогда на итальянский манер — Кристофоро Коломбо. Ни в одном из оставшихся после него документов нет ни строчки, написанной им по-итальянски. Даже письма братьям и генуэз­ским властям написаны им по-испански. К тому же его братья на­зывали себя сами испанскими именами Бартоломе и Диего.

Следует заметить, что все эти версии лишены доказательств, а потому составители школьных учебников и члены Итальянского исторического общества Америки могут не беспокоиться — никто не собирается отнимать у них Колумба. Хотя Колумб никогда не видел североамериканского континента и до конца своих дней по­лагал, что открыл Индию, он вместе с тем остается главной фигу­рой эпохи Великих географических открытий. Значимость его открытий перед историей намного выше, чем заслуги викингов. Но чтобы это понять, следует немного подробнее рассказать о нор­маннах.

Карта мира времен Колумба (1503 г.). Заблуждение Колумба, считавшего, что он открыл Индию, разделяет и картограф: на карте Новый Свет соединен с Азией.

Однако вначале еще раз о Колумбе, чтобы объяснить, почему нашу книгу о первых американцах мы начинаем именно с него. Ко­лумб был первым, по чьему приказу было проведено подробное изучение вновь открытых земель и их населения, причем такое основательное, что еще в 1906 г. американский антрополог Эдвард Гейлорд Бурн назвал его, быть может впадая в чрезмерное преуве­личение, «основоположником американской антропологии».

Эта для нас одна из наиболее интересных сторон жизни Ко­лумба известна очень мало. Мы хотели бы проиллюстрировать ее лишь одним примером — высказыванием, взятым из биографии Фернандо Колона, сына Колумба, в котором дословно передается рассказ великого мореплавателя¹.

«Мне стоило большого труда разобраться в том, во что верят островитяне и знают ли они, куда попадут после смерти. Особенно меня заинтересовал Каонабо — верховный вождь Эспаньолы * — пожилой мужчина, обладавший обширными знаниями и живым умом. Они его соотечественники полагают, что после смерти по­падут в заветную долину, о которой каждый уважаемый касик знает, что она находится на его прародине. Они думают, что встре­тят там своих отцов и остальных предков. Будут иметь яства и женщин, а их жизнь будет полна веселья и радости. Все это изло­жил подробнее в своем докладе некий брат Рамон (Рамон Пане), знавший их язык. По моему приказу он описал их обычаи и собрал сведения о событиях прошлых дней. И хотя многое в, его описании переплетается с мифами и нет в нем никакой пользы, все же важно, что каждый из них верит в свою судьбу и в бессмертие души».

* Современный о. Гаити в  группе  Больших  Антильских островов.

Можно предположить, что эти слова Колумба и сообщения упо­мянутого брата Района Пане во многом способствовали тому, что их католические величества и церковь поторопились объявить ин­дейцев «людьми». В наши дни это звучит невероятно, но, поскольку существование «краснокожих» нельзя было объяснить с помощью Библии, вначале существовали большие сомнения в том, можно ли вообще считать индейцев людьми.

Однако вернемся к карте Винланда. Ее находка явилась чис­тейшей случайностью. Как сообщил Томас Марстон из Йельского университета: «В октябре 1957 г. антиквар Лоуренс Уиттен из Нью-Хейвена показал моему коллеге Александру О. Вайтору и мне тонкий томик, заново переплетенный в телячью кожу. В нем была карта мира, включавшая Исландию, Гренландию и Винланд, а также неизвестное до сих пор описание посольства Иоанна Пла-но де Карпини к монголам в 1245—1247 гг. Мистер Уиттен расска­зал, что приобрел книгу из европейской частной коллекции»².

Рукопись, содержавшая описание путешествия в Монголию, так называемое «Сообщение о татарах», в данном случае нас не интересует. Изучением карты специалисты занимались около 8 лет. Затем, незадолго до Дня Колумба, они сделали сенсационную публикацию. Причем умы читателя особенно взволновал текст, находившийся в левой верхней части карты. Он гласил: «С божьей помощью спутники Бьярни и Лейф Эйрикссон после долгого путе­шествия, предпринятого ими с острова Гренландия в южном на­правлении, в самые отдаленные части Западного океана, прошли под парусами через льды и открыли новую очень плодородную страну, где растет даже виноградная лоза, и потому назвали ее Винланд...»

В предисловии к публикации 1965 г., носившей название «Карта Винланда», Вайтор пишет: «Карта Винланда представляет собой древнейшее из известных и сохранившихся до наших дней картографических изображений всех частей обеих Америк. На ней удивительно точно нанесены очертания Гренландии, и можно по­лагать, что сделано это на основе конкретных данных. Если, как предполагает мистер Скилтон, эта часть карты была составлена на севере, возможно в Исландии, то она представляет собой единст­венный сохранившийся образец средневековой скандинавской кар­тографии. Согласиться с этими выводами — значит допустить да­леко идущие последствия, имеющие значение как для истории кар­тографии, так и для истории мореплавания викингов».

«Согласиться с этими выводами...» — пишет Вайтор. Неужели после восьмилетнего изучения карты еще возникали сомнения? Он добавляет: «Поскольку история создания карты полностью не выяснена, нет абсолютного и неопровержимого доказательства, что она не является позднейшей подделкой». И далее он пишет: «Были применены все доступные методы исследования, не ведущие к повреждению или уничтожению рукописи», а затем выражает свое и коллег глубокое убеждение в том, что карта, с ее ясными очертаниями побережья, является подлинной, что составлена она около 1440 г. и, вероятно, основывается на еще более древних источниках.

Крайняя осторожность ученого — особенно в деле изучения истории викингов — имеет основания. В свое время появилась подделка (а может быть, и нет), вызвавшая большую сенсацию п многолетние научные споры: так называемый «Кенсингтонский ка­мень».

Факт открытия викингами Северной Америки до Колумба был признан еще в прошлом столетии, хотя это признание опиралось только на средневековые скандинавские саги, передававшиеся из уст в уста и впервые записанные в тринадцатом столетии.

Всех удивило, что содержание саг вдруг было подкреплено «каменным» документом, свидетельствовавшим, что норманны за­долго до Колумба побывали на североамериканском континенте.

В конце 1898 г. шведский эмигрант фермер Олаф Охман неда­леко от Кенсингтона в штате Миннесота нашел под корнями осины большой обтесанный камень. Камень имел приблизительно 75 см в высоту, 40 см в ширину и толщину около 15 см. Он напоминал мо­гильную плиту. Десятилетний сын фермера первым заметил, что на камне высечены странные письмена. Для экспертизы пригласили соседа, и началась затянувшаяся до наших дней дискуссия о «Кен-сингтонском камне». В ней с энтузиазмом приняли участие люди самых различных стран г— специалисты и любители, профессио­налы и непрофессионалы. Надпись на камне — скандинавские ру­ны — вскоре расшифровали. Она гласила: «[Нас] 8 готов [то есть шведов] и 22 норвежца [участников] разведывательного плавания из Винланда на запад. Мы остановились у двух шхер в одном дне пути к северу от этого камня. Мы [ушли] на один день и ловили рыбу. Потом мы вернулись, нашли 10 [наших] людей окровавлен­ными и мертвыми. [Благоденствуй, Дева Мария], избавь нас от зла! Десять человек из нашего отряда остались у моря, чтобы при­сматривать за нашими кораблями [или за нашим кораблем], в 14 днях пути от этого острова. Год 1362».

С самого начала мнения резко разделились. Одна группа со всей категоричностью заявляла, что камень — это подделка. Дру­гая с неменьшей категоричностью признала его подлинным. В то время появилось множество совершенно фантастических, но снабженных «достоверными» доказательствами историй о высадках викингов. По этому поводу Лоуренс Стифил, профессор истории в Миннесотском университете, проживавший недалеко от места на­ходки камня, сказал в 1965 г., что спор очень напоминает ему метод творчества, изложенный великим юмористом Марком Твеном в предисловии к рассказу «Притча о лошади». «Я снабдил эту книгу некоторыми анахронизмами, выдуманными историческими собы­тиями и т. п., чтобы помочь себе в изложении трудных мест. Это не моя идея. Я заимствовал ее у Геродота. Геродот говорил — во всяком случае, так пишет Марк Твен, — что лишь очень немногие события происходят в нужное время, а масса событий и вовсе не происходит. Поэтому задача сознательного историка состоит в том, чтобы втихомолку устранять эти недостатки»³.

Не входя в рассмотрение детальной и часто весьма остроумной аргументации приверженцев обеих сторон, сообщим читателю лишь о двух из многих опубликованных к настоящему времени книгах, где собраны и яростно защищаются все «за» и «против». «За» выступает Ялмар Род Холанд, ставший в 1907 г. владельцем «Кенсингтонского камня» и посвятивший всю свою жизнь защите его подлинности. Он написал о камне много книг и самую значи­тельную из них назвал: «Доколумбов крестовый поход в Амери­ку» (Нью-Йорк, 1962 г.). Наиболее солидная работа, направлен­ная «против», вышла из-под пера профессора скандинавских язы­ков Калифорнийского университета Эрика Валгрена, скандинава по происхождению, подчинившего свои национальные чувства научной добросовестности. Его книга называется: «Кенсингтон-ский камень — разгаданная тайна».

В наши дни большинство компетентных ученых считают «Кен-сингтонский камень» подделкой и относят его не к 1362 г., а к XIX столетию. Их доводы солидны и убедительны. Но следует иметь в виду, что это всего-навсего косвенные улики. Прямого доказатель­ства подделки камня добросовестный Валгрен так и не смог приве­сти, ибо он не сумел ответить на вопрос: кто и зачем подделал ка­мень? Особый интерес представляет вопрос «зачем», то есть о воз­можных мотивах подделки.

Как бы то ни было, мы сегодня спокойно можем отложить документы, относящиеся к этому спору, и фактами, а именно архео­логическими, доказать, что викинги высаживались и селились в Северной Америке до Колумба и Кабота. Предварительно же по­пытаемся сделать краткий обзор того, о чем рассказывают саги.

Деяния викингов никак не вмещаются в наши представления о «культуре» или «высокой цивилизации». Это был народ разбой­ников, высшей формой объединения которого являлся клан. На ве­ликолепных кораблях с превосходным оружием викинги плыли за моря и океаны: на запад — в Америку, на юг — до Сицилии, на восток — вдоль всего течения Волги. Там, где ступала их нога, пылали города, рекой лилась кровь и трупами был отмечен их путь.

Их дела стали легендой, о них на протяжении столетий вели речь у очагов стран Северной Европы сказители саг, пока они на­конец не были записаны.

Содержание саг чрезвычайно сухо: перечисляются факты и пол­ностью отсутствует эпический размах поэм Гомера. Величие и сла­ва героев воспеваются очень сдержанно. В сагах нисколько не за­тушевываются отрицательные моменты. Например, в них гово­рится, что викинги в Исландии были согласны принимать креще­ние только в горячих источниках, поскольку отважные воины «очень не любили холодную воду». Или другой пример. Из саг мы узнаем о том, что Эйрик Рыжий, возвратившись с открытого им острова, который собирался заселить в ближайшие годы, сообщил своим соотечественникам, что открыл Грюнланд (Зеленую стра­ну — Гренландию). Он сознательно дал такое красивое название этому почти полностью покрытому льдом острову, дабы привлечь туда будущих поселенцев. В наши дни к помощи такого трюка сплошь и рядом прибегают маклеры по продаже земельных участков.

Для нас особенно важны прежде всего «Гренландская сага» и «Сага об Эйрике Рыжем», ибо именно в них идет речь об открытии Америки и о первой встрече викингов с коренным населением. Как повествуют саги, это было открытие «Винланда» — страны вино­града.

Важно отметить, что оно было сделано совсем не так, как от­крытие Колумба, а, образно говоря, скачками. Исходным пунктом была Норвегия. Скачки же следовали через Фарерские острова, Исландию и Гренландию. Первым викингом, увидевшим Гренлан­дию, был, вероятно, человек по имени Гуннбьерн, которого за­гнал на запад неблагоприятный ветер. Первым же осел в Гренлан­дии Эйрик Рыжий. Он поселился в бухте, названной Эйриксфиорд, где основал укрепление Братталид. Мы знаем достоверно о су­ществовании двух укреплений — «Западного поселка» и «Восточ­ного поселка». Последний был назван не совсем удачно, ибо был расположен в той же части острова, что и «Западный поселок», но лишь западней мыса Фарвель, южной оконечности Гренлан­дии.

Эйрик Рыжий приплыл в Гренландию, будучи изгнан из Ис­ландии за многочисленные убийства. Его сын Лейф Эйрикссон учился в Норвегии и вернулся в Гренландию, имея на руках ко­ролевский указ крестить поселенцев. Это ему великолепно удалось сделать с помощью матери — она построила первую церковь в Западном полушарии. С отцом же, называвшим патеров не иначе как тунеядцами (в английском переводе это звучит даже как «па­костники» и, еще короче, как «паразиты»), ему повезло меньше.

Остатки этой первой церкви были обнаружены датским архео­логом Кнудом Крогом, а в 1967 г. мировую прессу обошли фотогра­фии обнаруженных там скелетов, без сомнения принадлежавших проживавшим там викингам, которые и открыли Америку. Удив­ляет лишь сразу высказанное утверждение, будто один из скеле­тов представлял собой останки Лейфа Эйрикссона — первого пу­тешественника на Американский континент, который после своего открытия возвратился умереть на родину.

Согласно саге, Лейф первым открыл Новый Свет, после того как другой норманн — Бьярни, сын Херьюлфа, — его увидел. В сопровождении 35 спутников, одним из которых был «южанин», возможно, немец по имени Тюркер или, во всяком случае, чело­век, говоривший по-немецки, Лейф в 1000 г. н. э. отправился под парусами на разведку. Сначала он увидел каменистое побережье, названное им «Хеллуланд» (Валунная земля). Это была Баффино­ва Земля. Далее он двинулся на юг и открыл побережье, сильно заросшее лесом. Он назвал эту землю «Маркланд» — Лесная зем­ля (теперешний Лабрадор). Затем он поплыл дальше на юг и до­стиг третьей земли, которую нарек «Винланд». Впрочем, история ее названия заслуживает особого внимания.

Когда путешественники прибыли в эту третью по счету стра­ну, она показалась им настолько красивой и плодородной, что викинги остановились там и построили дома. Через короткое вре­мя они двинулись дальше. Однажды человек по имени Тюркер исчез. Лейф отправился на розыски. Они продолжались недолго. Вскоре он встретил Тюркера. Тот вел себя очень странно и кор­чил гримасы. Короче говоря, он производил впечатление совершен­но пьяного человека. На вопрос, чем вызвано такое поведение, тот сообщил удивительную новость: он обнаружил виноград. Когда в его рассказе усомнились, Тюркер возмущенно заявил, что он как-никак южанин и знает толк в винограде. Поэтому Лейф на­звал страну Винланд.

Независимо от того, был ли виноград или его не было, Тюркер, надо полагать, был шутником, ибо никому еще не удавалось опья­неть от винограда. Но мы еще вернемся к этому вопросу.

Во всяком случае, по поводу названия «Винланд» разгорелся многолетний спор ученых. Как известно, дикий виноград не растет в этих северных районах Америки. И что бы ни думали по поводу возможной высадки викингов сомневающиеся критики, следует помнить, что он растет намного южней — на широте штата Масса­чусетс. Вот так, без каких-либо оснований, но с претензиями на научность кое-кто определил, что так называемый Винланд рас­кинулся по всему восточному побережью Северной Америки — до самой Флориды. Пришла пора вмешаться в этот спор человеку, ко­торый, вместо того чтобы заниматься полемикой, еще раз непред­взято изучил бы дошедшие до нас сведения. И этот человек явился.

Как поведал о нем позже читателям своей книги Эйрик, граф Оксенстерна, этот исследователь истории викингов ⁴ «явился, пол­ный энергии первооткрывателя, жажды приключений и внима­тельной любознательности». Первое же, что предпринял седовла­сый норвежец, не имело ничего общего ни с открытиями, ни с приключениями. Он поехал на самом обычном рейсовом автобусе из Нью-Йорка в Род-Айленд и начал свои исследования с про­гулки.

Хельге Ингстад, о котором: идет здесь речь, до этого занимался исследованием Гренландии и выдвинул гипотезу о том, где следует искать Винланд. Когда в 1960 г. он собрался в свою первую экспе­дицию па поиски остатков поселений викингов (до 1964 г. он со­вершил 5 таких экспедиций совместно с учеными 5 стран), компе­тентные специалисты подняли его, как всякого новичка, на смех. Поиски поселения, являвшегося, всего вероятнее, единственным на всем побережье протяженностью 2500 км, сравнивали с поис­ками иголки в стоге сена. Но уже его скромная автобусная поезд­ка в Род-Айленд дала первый результат. Там в давно заброшенном угольном шурфе он нашел кусок антрацита, совершенно схожий по качеству с другим таким же куском, который был до этого об­наружен археологами в самом глубоком нижнем слое одного из домов в Гренландии — в доме викинга Торфинна Карлсефни, жив­шего на острове около 1000 г. н. э. Этот кусок антрацита был для ученых загадкой, поскольку антрацита в Гренландии нет. Может быть, Торфипн привез его из Род-Айленда? А почему бы и пет?

Ингстад поехал отнюдь не наугад, как думали многие. Он раз­работал план поисков, включавший с самого начала обследование Ньюфаундленда. Он еще раз задумался над происхождением слова «Винланд» и беспристрастно поставил вопрос: действительно ли слово «Винланд» должно означать «Страна вина».

Ингстад обнаружил в сагах так много противоречий (к их числу относится и сомнительный рассказ Тюркера о вине), что сразу же смог установить, что вино можно приготовить (а его именно так и готовили!) из так называемой тыквенной ягоды, растущей на по­бережье Америки намного северней мест произрастания винограда, а также из смородины, которая даже называется по-шведски «вин­ная ягода». Он сделал еще один решительный шаг в избранном на­правлении. Ингстад поставил под сомнение весьма распространен­ную точку зрения о том, будто «вин» обязательно означает «вино». Он доказал, что «вин» в переносном смысле издавна означало «богатая страна», «плодородная земля», «страна лугов и пастбищ». В плодородных районах Норвегии и Дании названия многих мест­ностей начинаются со слога «вин», хотя там вообще никогда не произрастал виноград.

В сопровождении своей жены Анны Стайн и дочери Бенедикты Ингстад часто отправлялся на север США. Иногда он путешествовал в собственном боте, спроектированном судостроителем, кото­рый построил знаменитый полярный корабль Нансена «Фрам», мимо мыса Код, Бостона вплоть до Мэна н Новой Шотландии. И нигде он не обнаружил условий, сходных с теми, что были опи­саны в сагах. Так продолжалось до тех пор, пока он не добрался до Ньюфаундленда!

Походы викингов (около 1000 г. н. э.). Маршруты, нанесенные на карту, сви­детельствуют, что викинги, в противоположность Колумбу, достигли Нового Света не сразу, а продвигаясь от острова к острову.

Не имея возможности подробно рассказать здесь о его много­летнем упорном труде, я должен ограничить себя коротким сообще­нием о заключительном этапе, позволившем решить проблему «Винланда» * . На северной оконечности Ньюфаундленда, около крошечной рыбачьей деревушки со странным названием «Ланс-о-Мидоуз», Ингстад обнаружил развалины, которые, вне сомне­ния, не принадлежали ни индейцам, ни эскимосам, ни старым китобоям. Полуфранцузское-полуанглийское название деревни оз­начает в переводе «Бухта среди лугов». Ее положение совпадает с описанием места высадки викингов, содержащимся в сагах, хотя деревня и нанесена на карты только в прошлом столетии.

* Есть русский перевод книги X. Ингстада.  См.: X. И н г с т а д.  По следам Лейва Счастливого. Л., «Гидрометеоиздат»,  1969.

Ингстад раскопал восемь больших и малых домов, вернее, ос­татки их фундаментов. Кроме них, он обнаружил кузницу и яму для выжигания угля. Так называемый «длинный дом» имел много помещений площадью 20 на 16 м. Было найдено очень мало пред­метов обихода, но с археологической точки зрения они говорили о многом. Он нашел обработанное железо, полученное из так назы­ваемой болотной руды, встречающейся кусками в озерах, ручьях или на заболоченных лугах. Она превращается в железо в ходе металлургического процесса, хорошо знакомого скандинавам и совершенно неизвестного ни индейцам, ни эскимосам. Кроме того, Ингстад обнаружил сплав меди, также неизвестный коренным жи­телям Америки, обрабатывавшим медь только ковкой. Когда же нашли самый важный предмет, участники раскопок на радостям обнялись. Этим предметом было маленькое пряслице из мыльного камня (стеатита). Такие же пряслица для веретен применялись ранее в Гренландии и Норвегии.

Не менее двенадцати раз с помощью метода радиоуглеродного датирования (или, как его еще называют, с помощью радиоак­тивного углерода — С¹⁴, подробнее о нем см. гл. 8) определялся возраст обнаруженного древесного угля. Результаты каждый раз были приблизительно одинаковы: остатки угля появились около 1000 г. н. э. Это была дата, упоминавшаяся в сагах о путешествие Лейфа.

Больше не было сомнений, что «длинный дом» — это дом Лей-фа Эйрикссона. Оттуда он уходил на рыбную ловлю и охоту. У это­го очага (место печи было определено точно) он ужинал в круп своей дружины. Здесь рассказывали о подвигах, и эти сведения, переходя из уст в уста, попадали в Гренландию и Исландию, в Норвегию, где в конце концов становились сагами. Этот дом он оставил родственникам, когда возвратился в Гренландию, чтобы умереть на родине. Но однажды дом был объят пламенем. На это указывает большое количество сохранившихся остатков древесного угля. Может быть, к тому времени он уже был покинут хозяева­ми? Может быть, его сожгли аборигены? Этого мы не знаем.

Хельге Ингстад, потомок норманнов и удачливый археолог в конце своего доклада сообщает с осторожностью ученого, ос­тавляющего проблему открытой:

«По совокупности обнаруженного материала можно заключить что норманны, проживавшие около тысячи лет назад в Ланс-о Мидоуз, идентичны первооткрывателям Винланда, описанным I исландских сагах. Также вероятно, что они проживали там, где Лейф Эйрикссон построил свои «большие дома». Мы предполагаем, что Виналанд, описанный в сагах, являлся северным Ньюфаундлендом»⁵.

Так считает ученый. Отцы же города Бостона предво­схитили этот вывод — еще в 1887 г. они воздвигли в нем памятник Лейфу Эйрикссо-ну.

Нетерпеливый читатель может спросить: когда же наконец мы перейдем к аме­риканской археологии, об истории которой обещали рас­сказать в нашей книге. Отве­чу на это: во-первых, упомя­нув о раскопках Джефферсона и поисках в Ланс-о-Мидоуз, мы уже указали на два примера археологических работ, проведенных в Америке. Во-вторых, такая предыстория необходима нам, по­скольку американская археология (вернее, археология в Америке) находится в особом положении. В отличие от европейской археоло­гии она является подразделом антропологии — науки о людях вообще, в то время как археология в Европе началась с изучения памятников материальной культуры и письменности и ее в любом случае следует считать подразделом всеобщей истории*.

Своеобразие американской археологии и тот факт, что своими истоками она уходит в антропологию, заставляют нас начать по­вествование с рассказа о первом знакомстве с культурами, зна­чительно позже пробудившими к себе археологический интерес. В коротком рассказе о деяниях Колумба мы цитировали слова энтузиаста-ученого, назвавшего Колумба первым американским антропологом, поскольку тот сразу же приступил к описанию нра­вов и обычаев коренного населения. Именно в связи с деятель­ностью Колумба, против которого в наши дни так часто пытаются использовать викингов, уместно задать вопрос: а что, собственно, смогли рассказать нам о коренном населении Винланда эти от­чаянные мореплаватели и первые европейские поселенцы Аме­рики?

Ответ гласит: чрезвычайно мало! Они назвали аборигенов не­понятным именем, а их сообщения- неясны и малоутешительны. После Лейфа в Америку прибыли: Торфинн Карлсефни, Тор-вальд Эйрикссон и его жена, женщина-фурия по имени Фрейдис, дочь Эйрика Рыжего. Экспедиция, предпринятая Торвальдом Эйрпкссоном, закончилась неудачей.

* См. Послесловие.

Брат Лейфа Торвальд отплыл на его корабле в Ньюфаундленд, там он перезимовал в доме Лейфа и предпринял несколько разве­дывательных экспедиций. Однажды на морском берегу норманны наткнулись на три перевернутые лодки, под которыми скрывались девять аборигенов. Викинги без промедления напали на них и всех перебили. Только одному аборигену удалось бежать. Этот непостижимый поступок можно объяснить лишь характером нор­маннов. Он не имеет ничего общего с разумом. Как и следовало ожидать, этот безрассудный поступок принес свои горькие плоды. Аборигены приплыли на множестве лодок, сделанных из шкур, напали на викингов и осыпали их градом стрел. Одна из них вон­зилась в грудь Торвальда. Он выдернул стрелу, приказал спутни­кам отступить и умер.

Это почти все, что мы знаем о первой встрече «бледнолицых» с коренными жителями, которых пришельцы назвали странным именем — «скрелинги».

Торвальда, вероятнее всего, убили в 1007 г. н. э. В 1020 г. один из викингов по имени Торфинн Карлсефни, прибывший в Грен­ландию из Норвегии, отправился в Винланд. Его сопровождали 60 мужчин, 5 женщин и много скота. Сохранились различные дан­ные, но в любом случае надо полагать, что это была самая круп­ная экспедиция. Вероятно, норманны собирались основать боль­шое поселение. Они перезимовали в доме Лейфа Эйрикссона, а на следующее лето вновь встретились со скрелингами. Когда первый скрелинг появился из леса, скот начал мычать. Это так напугало пришельцев, что они в панике бросились бежать, но не обратно в лес, а в ближайшие дома викингов, вокруг которых стояла охра­на. Далее встреча проходила мирно. Завязалась даже меновая тор­говля. Сначала скрелинги хотели заполучить чудесное оружие ви­кингов, но потом довольствовались молоком, которое им очень понравилось. Сами они предлагали для обмена в основном шку­ры.

Но Карлсефни был недоверчив и построил вокруг своего дома частокол. Вскоре у него родился сын — первый белый америка­нец, имя которого дошло до нас. Его звали Снорри!

Скрелинги пришли вновь. На этот раз они были многочислен­ней и назойливей. Когда один из скрелингов попытался украсть оружие, он был убит воином Карлсефни. Викинги сразу же стали готовиться к бою, ибо теперь они ждали нападения. В саге гово­рится:

«Вскоре скрелинги пришли на место, которое тот (Карлсефни) выбрал для боя. Началась битва, и много скрелингов полегло. Среди них был один высокий и видный мужчина, и Торфинн поду­мал, что это их предводитель. Вдруг один из скрелингов поднял .топор и на мгновение остановил на нем взгляд. Затем он размах­нулся и ударил топором одного из своих. Тот упал мертвым. Тогда высокий мужчина взял топор, посмотрел на него и забросил дале­ко в озеро. Затем скрелинги что есть мочи бежали в лес. Так закон­чился бой с ними».

Согласно «Гренландской саге», Карлсефни пробыл в Винлан-де два, а согласно «Саге об Эйрике Рыжем» — три года.

Последняя экспедиция в Винланд, о которой нам рассказывает «Гренландская сага», была, без сомнения, самой драматичной. Из саги мы узнаем о прямо-таки нечеловеческой злобе женщины, носившей имя Фрейдис. Надо полагать, у ее мужа был слабый ха­рактер, ибо именно Фрейдис уговорила его и двух своих братьев, прибывших из Норвегии вскоре после возвращения Карлсефни в Гренландию, отправиться на поиски приключений. Они поплыли на Ньюфаундленд, где вскоре после прибытия началась ссора Фрейдис с братьями. Она хотела завладеть большим кораблем братьев. Однажды ночью она нарочно полураздетая посетила братьев, разбудила их и мирно поговорила с удивленными муж­чинами о кораблях. Затем она вернулась к мужу.

«Она легла в постель с холодными ногами. Торвальд проснулся и спросил: почему ты такая холодная и мокрая? Она взволнован­но отвечала: — «Я только что была у братьев, чтобы поговорить с ними о продаже их корабля потому, что очень хотела бы иметь больший корабль. Но они рассердились, избили меня и надруга­лись надо мной. А ты, тряпка, не сумеешь отомстить ни за мой, ни за свой позор. Как жаль, что мы далеко от Гренландии. Но я рас­станусь с тобой, если ты за меня не отплатишь».

Торвальд не выдержал упреков. Он разбудил своих людей и призвал их к оружию. Те повиновались и пошли к дому братьев. Ворвавшись туда, они напали на спящих, связали их, а затем вы­вели одного за другим во двор. Выходивших по приказу Фрейдис тут же убивали. Вскоре все схваченные мужчины были мертвы. В живых остались только женщины. Их никто не хотел убивать. Тогда Фрейдис сказала: «Дайте мне топор». Ей повиновались. Она зарубила пятерых оставшихся в живых женщин и ушла только тогда, когда все они были мертвы.

Отвратительная история. Пережившие эту драму вернулись до­мой. И хотя Фрейдис подкупила своих дружинников, один из них рассказал о совершенном преступлении. Лейф узнал правду, при­казав подвергнуть пытке ее спутников. После этого Фрейдис из­гнали.

Эта кровавая история рассказана здесь только потому, что она завершает путешествия в Винланд. Так по крайней мере расска­зывается в сагах. О самом же важном для нас — об аборигенах — эпизод с Фрейдис ровным счетом ничего не говорит.

Кем же были эти скрелинги?

Если собрать воедино все высказывания ученых, сделанные о них за последние десятилетия, то получится объемистая книга.

Если же взять только то, о чем рассказывают саги, то не наберется и страницы.

Проблема остается открытой. Речь идет о вопросе, представ­ляющем большой интерес для антропологов и этнологов: кем же были скрелинги? Индейцами или эскимосами?

«Сага об Эйрике Рыжем» описывает их так: «Это были малень­кие и коварные людишки. У них были большие глаза, скуластые лица и жесткая шевелюра».

Во время одного из путешествий на север Карлсефни нашел пятерых спавших скрелингов и, как повелось у викингов, сразу же перебил их. Он обнаружил у убитых деревянные сосуды, на­полненные смесью крови и костного мозга. Это блюдо считалось лакомством у эскимосов. Но Ингстад пишет, что видел такую же еду и у североканадских индейцев. Стрелы же, которыми осыпали викингов, свидетельствуют в пользу индейцев.

Слово «скрелинг» само по себе ничего не говорит, хотя в нор­вежском и исландском языках встречаются подобные слова: scraela — крик или scraelna — сморщить. Шутки ради это слово можно было бы перевести как «сморщенный крикун». Но это не по­может установить принадлежность аборигенов к какому-либо опре­деленному народу. Проще всего предположить, что викинги не делали никакого различия между индейцами и эскимосами и лю­бого встречного аборигена называли скрелингом.

Вопрос остается открытым.

Без ответа остается также вопрос о том, сколько викингов, или хотя бы один из них, добрались до Америки в следующие сто­летия. Ведь они жили в Гренландии около 500 лет, прежде чем по неизвестной причине исчезли оттуда *. В истории открытий успе­хи приходят волнами. Весьма вероятно, что попытки решить про­блему «викинги в Америке», которая за десять лет неожиданно по­лучила такой импульс, вскоре дадут удивительные результаты.

Сегодня же мы можем сказать только одно: высадки викингов в Америке интересны со многих точек зрения. Но они не изменили ни мировоззрения, ни экономических условий жизни коренных жителей Американского континента. Это сделал Колумб, это сде­лали завоевавшие с юга североамериканский континент испанцы, речь о которых пойдет в следующей главе.

И может быть, брат Лейфа, Торвальд, был провидцем, когда, вырвав стрелу из смертельной раны, произнес свои последние слова. Он сказал: «Вижу, что на моей талии слишком много жира. Мы открыли плодородную страну, но она не принесет нам счастья!»⁷

* Подробнее о судьбе гренландских норманнов см.: Г. И. А н о х и н. Судьба гренландских норманнов. — «Советская этнография», 1967, А» 3, с. 113—124, и Л. А. Ф а и н б е р г. Очерки этнической истории зарубежною Севера. М., «Наука», 1971, с. 155—162.

2. Семь городов Сиболы

Среди испанских завоевателей, вторгшихся в Америку, нашелся один-единственный человек, осмелившийся поднять голос против чудовищных преступлений, которые творились захватчиками в отношении краснокожих. Это был епископ Бартоломе де Лас Ка-сас, написавший в 1552 г. свое «Краткое донесение о разорении Ин­дий».

Только этот человек видел в индейцах равноправных людей, признавал их добродетели, считался с их традициями. Только он отмечал самобытность их культуры, которая по крайней мере в империи ацтеков Мексики и в империи инков Перу была во мно­гом выше и тоньше культуры захватчиков, являвшихся худшими представителями своей страны и своей церкви.

За первооткрывателем Колумбом двинулись завоеватели. Эр-нандо Кортес с горсткой тяжеловооруженных всадников * на­чиная с 1519 г. в течение двух лет сумел разрушить цветущую им­перию Монтесумы (по словам Шпенглера, он сделал это «подобно тому, как прохожий мимоходом сшибает головку подсолнечнику») и захватил несметные сокровища. Не меньше золота награбил и Франсиско Писарро, уничтоживший в 1533 г. империю Атауаль-пы. Под сенью креста наместники испанской короны творили самые невероятные насилия, убивая и грабя аборигенов.

Лас Касас (1474—1566), который на протяжении сорока лет непосредственно наблюдал эти зверства, говорит об индейцах: «Это люди хрупкого телосложения. Они не переносят тяжелых болезней и быстро гибнут от малейшего недомогания».

Что же делают с ними испанцы? Сначала они крестят их. За­тем превращают в рабов и отправляют закованными в цепи — мужчин, женщин, детей — на плантации в рудники. «На протяже­нии сорока лет они заняты лишь тем, что терзают, душат, истяза­ют, пытают и мучают их. С помощью тысяч столь же новых, сколь редких пыток, которых прежде никому и нигде не доводилось ви­деть, о которых не приходилось ни слышать, ни читать, они са­мым зверским образом сживают их со света. Таким путем они до­бились того, что из населения острова Эспаньола, еще недавно на­считывавшего более 3 млн. **, которых я видел собственными гла­зами, сегодня осталось менее чем триста человек. Мы можем считать достоверно установленным, что на протяжении упоминав­шихся сорока лет путем тиранического и ДЬЯВОЛЬСКОГО обра-щения со стороны христиан, о котором шла речь выше, более двенадцати миллионов мужчин, женщин, детей были уничтоже­ны самым жестоким и гнусным образом. Христиане заключали пари друг с другом о тол, кто из них сможет одним ударом ме­ча рассечь человека пополам, проколоть ему пикой голову или вырвать внутренности из живота. Они за ноги отрывали новорожденных от груди мате­рей и разбивали им головы о скалы. Они сооружали также широкие виселицы, на каждой из которых подвешивали во сла­ву Спасителя и двенадцати апо­столов по тринадцать индейцев, затем снизу подкладывали дрова и сжигали всех заживо. Случалось, что некоторые христиане либо из сострадания, а чаще всего из желания про­слыть великодушными оставляли в живых отдельных детей и са­жали их позади себя на лошадь. Тогда другие испанцы, прибли­зившись сзади, прокалывали этих несчастных своими копьями пли сбрасывали их па землю и отрубали им ноги своими мечами. Однаж­ды индейцы пришли к нам в гости, принесли с собой провизию и другие подарки... Но вдруг в христиан вселился дьявол, и они без какой-либо причины или малейшего повода изрубили в моем при­сутствии более трех тысяч мужчин, женщин, детей, сидевших во­круг нас на земле. Сверх того, они повесили более двухсот индей­цев, чтобы удовлетворить ненасытную жестокость одного-единст-венного человека — хорошо знакомого мне испанца, который был самым отъявленным злодеем среди других варваров» (настойчи­вые исследования позволили точно установить имя этого варвара, которое не называет Лас Касас, — Родриго Альбукерке).

* Отряд Кортеса в начале его похода на столицу ацтеков — Теночти-тлан насчитывал 15 всадников, 400 пехотинцев и несколько тысяч союзных индейских воинов из Семпоалы.

** По самым максимальным оценкам современных исследователей, население Эснаньолы (о. Гаити) составляло к моменту испанского завоевания ие более 1 млн. — 1,2 млн. человек.

Один преследуемый ими касик (старейшина) по имени Хатуэн прибегнул к помощи весьма мрачной символики. Узнав, что у него мало надежды па спасение, он собрал вокруг себя уцелевшую от гибели горстку своих людей и спросил их: «Почему так жестоки испанцы?» И тут же сам дал на него следующий ответ: «Они таковы не только потому, что природа создала их злобными п жесто­кими. Особая роль здесь принадлежит их богу, которому они по­клоняются и которому ыы тоже должны усердно молиться...» «Смотрите, — сказал он ,— указывая на стоявшую подле него кор­зинку, до краев наполненную золотом и драгоценными камнями, — вот он бог христиан! Представьте себе это хорошенько, и мы ис­полним в его честь арейтос (род танца). Возможно, тогда он сжа­лится над нами и прикажет христианам не мучить нас». «Правиль­но! Правильно!» — закричали радостно остальные индейцы и тут же начали танец в честь христианского бога и исполняли его до полного изнеможения. Тогда Хатуэй сказал: «Решайте, мы мо­жем поступить с христианским богом, как захотим. Мы можем оставить его у себя, но тогда придут испанцы и все равно отберут его, а нас убьют. Давайте лучше выбросим его в реку!» И тогда они решили похоронить христианского бога — золото в волнах. Надо ли добавлять, что после этого Хатуэй был убит» ¹.

Впоследствии прежде всего испанские историки особенно ста­рались выдать Лас Касаса за лжеца. Они объявляли его душевно­больным, вульгарным демагогом, просто ненормальным. Еще в '1963 г. упоминавшийся нами историк Р. Менендес Пидаль назы­вает его «величайшим безумцем и параноиком». При жизни он под­вергался гонениям. С трудом ему удалось добиться у Фердинан­да V и Карла V отдельных призрачных успехов в защите индей­цев. После этого гонения вновь п вновь обрушиваются на него. Он был величайшим из Дои Кихотов. Некоторые из приводимых им цифр могут не выдержать проверки, но новейшие исследования (неиспанских авторов) считают вполне вероятным, что в период конкисты было уничтожено от 15 до 19 млн. индейцев. Даже если обе цифры не являются абсолютно точными, ясно одно: речь идет о миллионах.

Единственным побудительным мотивом этого величайшего в истории человечества массового уничтожения людей являлась жажда золота. Она направлялась и поддерживалась из Испании, королевская власть которой безнадежно погрязла в долгах. Именно эта жажда золота превращала самых благородных, самых искрен­них и, возможно, руководствовавшихся лучшими стремлениями к мирной колонизации людей в чудовищ, как только их нога сту­пала на землю Нового Света. О чем, например, совершенно от­кровенно заявил Кортес, когда после его прибытия в Новый Свет губернатор хотел предложить ему земли для колонизации? «Я при­был сюда, чтобы добыть золото, а не тащиться, как крестьянин за плугом».

Все, о чем сообщает Лас Касас, происходило в Центральной Америке. Погоня за золотом оправдывалась существованием «Эль­дорадо» — легендарной страны золота, которая влекла завоева­телей на юг. Однако для искателей приключений, которые, словно волны нескончаемого потока, выплескивались из чрева кораб­лей на берег, это была осязаемая реальность. Когда Писарро к стране инков захватил столько золота, что смог заполнить им це­лую комнату, никому из них не пришло в голову, что это и есть подлинное Эльдорадо. Предпринимались все новые и новые по­иски, продолжавшиеся еще и в XVIII в.

И разве стоит удивляться тому, что вскоре после завоевания Кортесом ацтекских городов с их великолепными храмами и дворцами, полные ожиданий взоры обратились также к Северу? Никто не имел ни малейшего представления (как выяснилось позже, его не имели и индейцы Мексики) о том, что могло нахо­диться севернее Мехико: пустыня или горы, плодородные земли или какой-нибудь новый континент или же там простиралось бескрайнее море? А может быть, новые дворцы и храмы? И снова разгоряченная тропиками фантазия рождала грезы, которые подстегивались неудовлетворенной страстью наживы. Там, па неизведанном Севере, должны находиться «семь городов Сиболы», улицы которых вымощены золотом, а двери многоэтажных домов украшены драгоценными камнями.

Название «Сибола» встречается в различных вариантах. Оно известно также как Сеуола или Севола. Как ни странно, но испан­цы принесли с собой этот миф о семи городах из Европы. В нем говорится, будто в восьмом столетии один епископ в страхе перед нашествием арабов бежал из Лиссабона за море на Запад и осно­вал там семь цветущих городов. Эта легенда столкнулась, очевид­но, с таким же древним индейским мифом, распространенным в Мексике. В нем сообщалось о «семи пещерах», с которыми не­которые племена связывали свое происхождение. В одной из многочисленных ранних «историй» фигурирует слово «чикомосток», которое образовано от слова языка науатль «чиком-осток», что приблизительно означает «семь пещер». Оба мифа слились в ле­генду и в конце концов превратились в представлявшееся досто­верным сообщение о том, что где-то на Севере можно было отыскать эти золотые города. И разве тому или иному рассказчику не доводилось встречать товарища, который был знаком с другим, уже побывавшим там? «Семь городов Сиболы» — слово «Снбола» передавалось из уст в уста, от таверны к таверне — превратились в символ, означавший золото, богатство, власть.

Позже один солдат, который должен был знать об этом лучше, чем кто-либо другой, некий Педро де Кастаньеда, состоявший на службе у завоевателя Коронадо, напишет следующее:

«В 1530 г. Нуньесу де Гусману, правителю Новой Испании *, принадлежал раб-индеец из числа индейцев, обитавших в долине или долинах Ошитипар... Этот индеец рассказывал ему, будто бы он являлся сыном одного давно умершего купца, который, когда тот (индеец) был еще совсем ребенком, совершал многочисленные поездки в различные уголки внутренней части страны, торгуя роскошными перьями, которые индейцы используют для своих головных уборов. Возвращаясь, он привозил с собой много золота и серебра, полученных в обмен на перья. Оба металла в той мест­ности встречались очень часто. К этому он добавил, будто один или два раза сам сопровождал отца в поездках и видел города, которые можно сравнить по величине с Мехико вместе с его пред­местьями. Существовало будто бы семь таких городов, а в них целые кварталы были заняты мастерскими золотых и серебряных дел мастеров. Кроме того, по его словам, чтобы добраться до этих городов, надо было в течение сорока дней двигаться через пустыню, в которой не было никакой растительности, кроме короткой травы высотой пять дюймов. Он говорил, что двигаться следует в север­ном направлении между обоими океанами»2.

* Вице-королевство Новая Испания со столицей в г. Мехико было соз­дано в 1535 г. из испанских владений в Мексике и Центральной Америке.

Упоминания Сиболы в сообщениях того времени бесчисленны. Первым, кто 350 лет спустя подверг их тщательному научному анализу и сумел на основе содержавшихся в них фактов опреде­лить место расположения Сиболы (это не были города, полные золота и серебра, но тем не менее весьма своеобразные и приме­чательные во многих других отношениях), был ставший позже знаменитым Адольф Ф. Банделье. Этот выдающийся первооткры­ватель, пионер антропологии и археологии в юго-западной части Северной Америки, в то время не смог даже найти американского издателя для своего обстоятельного труда. Так возник курьез, состоявший в том, что первое научное сообщение о Сиболе хотя и увидело свет в Северной Америке, но на немецком языке. Оно было опубликовано в «Газете Нью-Йорк» в 1885—1886 гг.³.

Позже Банделье ввел в научный оборот источники, которым было суждено впервые познакомить людей Запада не только с самими древними обитателями Северной Америки, но и с факта­ми их истории. Главное место среди этих источников принадлежит испанским отчетам о путешествиях, в особенности двум, повест­вующим о совершенно необычных приключениях, которые даже в столь необычные времена конкисты вызывали сенсации и волне­ния. Де Бака догадывался, Маркое увидел, а Коронадо позже завоевал первые из расположенных в пустыне древнейших «горо­дов» североамериканских индейцев — таинственные пуэбло.

Первым белым, которому удалось пересечь Северную Америку с востока на запад, хотя и не в самой ее широкой части, но все же от океана до океана, был не кровавый завоеватель, гнавший перед собой скованных попарно индейцев. Напротив, он сам был гонимым, преследуемым, порой попадавшим в рабство человеком. Это путешествие явилось, по образному определению одного из его позднейших биографов, «путешествием во тьму» ⁴. И эту тьму в дальнейшем впервые позволили рассеять его дневники.

Человек со странной фамилией Кабеса де Бака (что значит «Коровья голова») впервые поведал западному миру о таких могу­чих животных, как бизон и отвратительный чешуйчатый ядови­тый ящер. Именно этому человеку мир обязан первыми достовер­ными сведениями о том, что Америка значительно расширяется к северу и, следовательно, вне всякого сомнения, представляет собой континент. Что же могло лежать там дальше, в глубине этого континента? Несомненно, «семь городов Сиболы»!

Путешествие «Коровьей головы», бесспорно, является одним из наиболее ярких и богатых приключениями за всю историю географических открытий *. Оно продолжалось восемь лет. При­чем поводом для него явилось несчастное стечение обстоятельств. За этими странствиями не стояло ни чьего-либо приказа, ни поручения, ни четкой цели (за исключением той, которая потер­пела полный провал в самом начале). Его участники на протяже­нии всех восьми долгих лет скитаний руководствовались одним желанием — выжить, выжить во что бы то ни стало.

Своей необычной фамилией герой путешествия был обязан одному из предков, который был всего-навсего пастухом в те времена, когда после 1200 г. король Наваррский развернул борьбу против мавров. Этот пастух открыл королевским войскам сущест­вование горной тропы, которая вела в тыл врага. И чтобы указать ее двигавшимся позади него отрядам короля, он поставил у гор­ного прохода укрепленную на шесте коровью голову. Король одержал победу. Пастух был вознагражден. Его роду было предо­ставлено право носить фамилию Кабеса де Вака — «Коровья голова».

Наш герой — Альвар Нуньес Кабеса де Вака (один из многих малоизвестных героев открытия Северной Америки, чьи имена были оттеснены на задний план именами таких людей, как Коро-надо и де Сото) являлся казначеем одной из экспедиций, отпра­вившейся, подобно многим другим, под командованием Панфило де Нарваэса на покорение неизведанных земель, лежавших на Севере. В апреле 1528 г. корабли экспедиции достигли побережья Флориды неподалеку от нынешнего района Тампа-Бей. Но Нарва-эс не был крупным полководцем из числа тех, кому довелось вер­шить историю в ходе завоевания континента. Будучи человеком самовлюбленным, он в то же время ничем не превосходил окружа­ющих. Будучи жестоким, он был совершенно лишен мужества; напористый, он не обладал ни расчетливостью, ни осмотрительностью. Получив весьма неопределенные сведения, будто где-то на Севере живет могущественный народ, владеющий несметным количеством золота, он приказал войскам покинуть корабли ц двинулся с ними в глубь континента, не задумываясь о последстви­ях, которые может повлечь за собой такой шаг. Здесь не место описывать катастрофу, которую потерпела эта безумная экспе­диция. 260 пехотинцев и 40 конников погибли один за другим, не выдержав невероятных тягот перехода по джунглям. И не удивительно. И сегодня почти невозможно съехать с шоссе № 41, чтобы не оказаться в дебрях совершенно дикого леса. Подобно тому, как случай сохранил нам имя ребенка викингов — Снорри, который был первым белым человеком, родившимся в Северной Америке, точно так же случай сохранил нам и имя первого испанца, погибшего на пути к мифической «Стране Золота», лежавшей на Севере. Во время переправы через одну из рек утонул Хуан Веласкес.

* Имеется русский перевод воспоминаний Кабесы де Ваки о своем пора­зительном путешествии: Кабеса де Вака. Кораблекрушения. М., «Мысль», 1975.

Корабли экспедиции не последовали за войсками. Когда значительно поредевший отряд опять вышел к морю, Нарваэс заставил людей приступить к постройке новых кораблей (неве­роятный поступок, если иметь в виду, что из всех участников экспедиции лишь один-единственный человек был знаком с плот­ничьим делом, а каждый гвоздь им приходилось выковывать). В сентябре этот флот вышел в море. Его корабли то приставали к берегу в бухтах, то к расположенным вдоль побережья остро­вам, встречая в одних местах враждебно, а в других — добро­желательно настроенных индейцев.

Невозможно описать все тяготы, выпавшие на долю участни­ков экспедиции. Бури разметали корабли в разные концы. Однако за сорок лет до де Сото им удалось пересечь устье Миссисипи. В конце октября раздался призыв: «Спасайся кто может!» Все корабли оказались окончательно оторванными друг от друга, и никто не знает, где, когда и в каких мучениях пришлось окон­чить жизнь Нарваэсу и его спутникам.

Среди уцелевших оказался Кабеса де Вака. И вот тут и начи­нается одиссея, которой суждено было обессмертить его имя. Им казалось, что во время перехода через Флориду и плавания на кораблях они прошли через все круги ада, через все испытания, которые только может вынести человек. Однако то, что ждало их впереди, было еще ужасней.

Де Вака был не один. Выброшенные на берег подобно Робин­зону, оборванные и голодные, рядом с ним стояли на техасском побережье, скорее всего на полуострове Веласко, юго-западнее нынешнего Галвестона, еще три спасшихся участника экспедиции. Это были Андрее Дорантес, Алонсо дель Кастильо Мальдонадо и напоминавший призрак, пожалуй, самый удивительный из всех — черный Эстебанико, мавр из Асамора, который, видимо, был Кабеса де Вака, или «Коровья голова», солдат, искатель приключений, был первым, кто во время восьмилетнего путешествия (с 1528 по 1536 г.) пересек южную часть североамериканского континента с востока на запад. Позднее мавр Эстебанико, товарищ Кабесы де Вака по этому путешествию, вместе со священником Маркосом из Ниссы достигли места, откуда открывался вид на сказочные «семь городов Сиболы».

рабом Дорантеса. Именно ему в дальнейшем предстояло сыграть весьма необычную и значительную роль.

Они были в отчаянии, но приняли вызов судьбы. С самого начала выяснилось, что де Вака был прирожденным руководи­телем. Но куда же следовало ему вести своих товарищей по не­счастью? Они наверняка покончили бы с собой либо, изголодавшись и лишившись надежды на помощь, просто легли бы на землю, чтобы умереть, если бы только знали, что их одиссее суждено продлиться восемь долгих лет. И разве тогда хоть как-то могло повлиять на их чувства даже предположение о том, что после этих восьми лет на их долю отчасти выпадет слава первых евро­пейцев, которым удалось пересечь североамериканский континент от Флориды до Калифорнии?

Этапы проделанного ими пути могут быть восстановлены лишь в самых общих чертах. Предпринимались многочисленные попытки воспроизвести маршрут путешествия на карте (мы приво­дим здесь два примера). Однако сделать это с полной достовер­ностью никогда не удавалось, поскольку ландшафты, подобные тем, описание которых оставил де Вака, встречаются во многих местах, а расстояния он почти всегда определял такой крайне неопределенной мерой, как пройденный за день путь. Банделье, который в восьмидесятых годах прошлого столетия прошел по следам де Ваки в тех местах, не раз категорически заявлял: «Я докажу, что Кабеса де Вака и его спутники никогда не ступали на земли Ныо-Мексико, что они не принесли с собой в Новую Испанию никаких конкретных сведений об индейцах пуэбло, обитавших на этой территории» 5.

Им сразу же пришлось соприкоснуться с индейскими племе­нами, часть которых была настроена дружественно, а другая — враждебно.   У   различных    племен,    придерживавшихся    самых различных обычаев и говоривших на самых различных языках, они обнаружили вместо золота лишь отчаянную нищету. Четве­рых путников использовали в качестве рабов. Ударами палок их заставляли выполнять самую грязную и тяжелую работу. А неко­торые индейцы развлекались тем, что выщипывали волосы из их бород.  Единственным средством общения с туземцами для них являлся язык знаков (им редко приходилось оставаться долгое время в одном и том же племени).  Все четверо,  особенно мавр Эстебанико,   овладели   этим   языком   настолько,   что   получили возможность обмениваться с индейцами сообщениями. Их судьба беспрестанно менялась. Рабы, подвергавшиеся наказаниям в од­ном племени (однажды они принадлежали семье, все члены кото­рой были одноглазыми),  они становились друзьями в соседнем. Их постоянно мучили голод и мысли о бегстве, бегстве назад — к испанской цивилизации.  Дичь попадалась редко.  Не будучи ни опытными охотниками, ни искусными рыболовами, они находи­лись в постоянной зависимости то от своих хозяев, то от своих друзей. На протяжении многих месяцев им приходилось питаться лишь корнями растений, земляными червями, пауками, улитками. Не   раз   они   заболевали   смертельными  недугами,   покрывались язвами,   в   которых   копошились   мухи,   тряслись   в   лихорадке, которую приносили с собой мириады москитов. Но самым тяжким испытанием было то, что чаще всего они были разделены друг с другом. Случалось, что, когда один из них надолго пропадал в поисках пищи,  второго неожиданно дарили другому племени в качестве раба. И чудо состояло в том, что вопреки всему они вновь оказывались вместе. Однажды Дорантес пропал и не подавал никаких вестей в течение десяти месяцев. Кастильо и мавр тоже потерялись. Затем сначала эта троица встретилась вновь, а потом наконец нашелся и де Вака. Это произошло уже где-то вдалеке от Техаса в 1534 г. В рамках нашего рассказа нет никакой возможности передать радость встречи этих едва живых существ. Особенно невероятным представляется то, что в них ни на мгно­венье не угасала искра надежды, уверенность во встрече с испан­цами, которая вела их к этой цели все дальше и дальше сквозь джунгли и пустыни.

Индейцы голодали. Когда голод становился невыносимым, их поддерживала (а вместе с ними наших четырех путников) лишь одна надежда на близкий урожай кактусовых груш — сытных плодов кактуса опунции. Затем наступило «время полных живо­тов». Плоды были питательны. Их можно было сушить и хранить долгое время. Четверым скитальцам было ясно: только после того как поспеют груши, а их тела нальются новыми силами, они смогут думать об осуществлении тщательно готовившегося побега на Запад.

Именно в это время произошли два важных события. Если одно из них, хотя и временно, облегчило им жизнь, то другое фактически обеспечило возвращение к цивилизации.

Первое из этих событий состояло в том, что де Баке удалось убедить членов одного из дружественных племен в полезности торговли, примитивной меновой торговли с другими племенами. Ему сопутствовал успех. Он стал уважаемым человеком и впервые получил возможность свободного передвижения. Вот его собствен­ные слова:

«Мои запасы состояли в основном из морских раковин, сердце­видных ракушек и створок раковин, применяемых ими для срезки напоминающих бобы плодов, которые они используют в качестве лекарства и как украшение во время праздников и танцев. Они ценят их очень высоко наряду с жемчужными раковинами и не­которыми другими предметами. Эти предметы я относил в глубь страны и приносил оттуда полученные в обмен шкуры и красную охру, которой они разрисовывают себе лица и красят волосы. Я приносил также кремни, клейковину и твердый камыш, необ­ходимые для изготовления наконечников стрел, кисти из оленьей шерсти, которые они окрашивают в красный цвет. Этот образ жизни мне очень нравился. Меня не заставляли ничего делать, и я больше не был рабом» ⁶.

Во время одной из таких торговых вылазок он вновь обнару­жил Дорантеса, который был в то время рабом. Находясь теперь в племени индейцев мариамов, они наметили на сезон созревания кактусовых груш план нового побега. К этому моменту они на­ходились в пути уже шесть лет. Друзья договорились встретиться под покровом ночи вне лагеря. Но Кастильо не явился. В послед­нюю минуту его отправили в племя лампадос. Трое остальных подстерегли перекочевывавшее на другое место племя и сумели предупредить Кастильо, который на следующую ночь пробрался к ним. И вот теперь-то и началось самое большое из чудес, которыми сопровождались эти восьмилетние мучения.

Еще в предшествующие годы в различных местах случалось так, что, когда они начинали рассказывать индейцам о великом и всемогущем белом боге, те скромно предлагали в ответ доказать это могущество, вылечив их больных соплеменников. Совсем не простая задача, если иметь в виду, что ни один из четверых не имел ни малейшего представления о медицине. Их знания уступали даже тем, которыми располагали местные знахари, разбиравшиеся в лечебных свойствах многих трав. В безвыходном положении нашим путешественникам не оставалось иного выхода, кроме молитвы. И они во всю размахивали над больными индей­цами крестом, попутно делая им искусственное дыхание. И гос­подь, как замечает де Вака, вновь и вновь помогал им.

Однажды они добрались до индейцев племени чававаров, которые слышали, что три белых и один чернокожий были вели­кими врачевателями. Среди членов этого племени было особенно велико число людей, страдавших по непонятным причинам от ужасных головных болей. Де Вака осенил их крестом, и «индейцы тут же почувствовали себя излечившимися». Сегодня не только католическая церковь, опирающаяся на тысячелетнюю традицию, но и современная психиатрия знают о возможности «излечения верой». Церковь приписывает такой результат влиянию всевыш­него, богородицы или святых, а современная наука усматривает причину в вере пациентов в чудо.

Как бы то ни было, но де Вака вновь и вновь говорит о своей вере во всевышнего, снова и снова возносит слова благодарности всемогущему. Однако и ему, по-видимому, становилось жутко (поэтому он и стремился сохранять смирение), когда, например, полный отчаяния, он стоял у изголовья больного, который на протяжении многих дней не поднимался с постели и которому он не мог помочь ничем, кроме крестного знамения. Они между тем заметили, что такая процедура производила особенно сильное впечатление, если сопровождалась длительными торжественными церемониями. Де Вака прибег к этой уловке и на этот раз: обре­ченный поднялся на следующий день здоровым.

Отныне в них стали видеть людей, наделенных сверхъестест­венной силой. С новой отчаянной ситуацией де Вака столкнулся, когда к нему принесли раненого, в груди которого глубоко засел наконечник стрелы. Де Ваке пришлось сделать свою первую хирургическую операцию. Каменным ножом он рассек рану, удалил из нее наконечник стрелы и зашил грудь пациента олень­ими жилами.

Было ясно, что их судьба висит на волоске. Лечение не могло всегда быть успешным. И именно такого момента поджидали снедаемые завистью и недоброжелательством индейские знахари.

Вместе с тем молва об испанских чудотворцах распространялась все шире и шире. От одного племени к другому их провожали с почестями. Наконец они попали в более богатые области, где возделывался маис. Там неожиданно они получили много дичи. Когда они захотели возвратить часть принесенного мяса, кото­рую были не в состоянии съесть сами, это вызвало негодование и тревогу у индейцев — ведь посланная им дичь являлась не платой за труды, а жертвой, которую нельзя было отвергать! Теперь им лишь изредка приходилось испытывать голод и нищету. Достигнув гор Сьерра-Мадре, они столкнулись там с народом, «который на протяжении четырех месяцев в году не ел ничего, кроме истолченной соломы, а поскольку мы оказались там как раз в это время года, нам тоже пришлось питаться соломой» ⁷.

Чем дальше они продвигались на Запад, тем больше их слава приобретала мистическую окраску. Их уже называли «детьми неба». Еще семьдесят лет спустя хронисты сообщали, что им приходилось сталкиваться среди племен, через территорию кото­рых проходили четверо наших путников, с христианскими пред­ставлениями о всемогущем белом боге.

На восьмом году путешествия в одном из племен, расположив­шемся на берегу реки, им сообщили о других белых людях. Отзы­вы не содержали ничего хорошего. Сначала они не поверили сооб­щению, подумав об ошибке, поскольку их путь казался им доро­гой в безвозвратную вечность. Но тут они нашли два куска обра­ботанного железа — испанского железа. Затем им удалось узнать, что неподалеку находился лагерь испанских кавалеристов. Это случилось в середине марта 1536 г. у Рио-де-Потатлан в Синалоа.

Капитан Диего де Алькарас и его люди удивленно и с явным недоверием пристально разглядывали четыре удивительных, оде­тых в оленьи шкуры существа, с дико торчащими бородами. «Они стояли и в течение некоторого времени насквозь пронизывали меня пристальными взглядами в таком замешательстве, что никто из них не окликнул меня и не подошел ближе, чтобы задать нам вопросы» ⁸.

Алькарас — злобный и грубый солдат, занимался ловлей рабов. Когда он увидел одиннадцать индейцев, сопровождавших де Ваку, он тут же попытался схватить их. Он не знал, что собст­венный эскорт де Ваки, незадолго перед тем отпущенный им назад, насчитывал 600 воинов. Де Вака оказал решительное сопротивление и немедленно отправил своих индейцев подальше. Алькарас всерьез подумывал о том, не следует ли ему немедленно заковать в цепи этих четверых людей, которые в возбуждении на протяжении битого часа подробнейшим образом пытались рассказать ему о перипетиях своих восьмилетних странствий, начало которым положил провал экспедиции Нарваэса. И не уди­вительно. Разве не представлялось в высшей степени вероятным, что это были просто-напросто несчастные дезертиры, сочинявшие всякие небылицы?

Однако ближайший губернатор, до которого они добрались, думал иначе. В город, служивший ему резиденцией, их препрово­дили с большими почестями. Путь четырех друзей до Мехико был сплошным триумфальным шествием. Они были страшно расстро­ены, что не могли дополнить свое новое обмундирование тяжелыми испанскими сапогами. Их вконец стоптанные ноги не выносили никакой иной обуви, кроме индейских мокасин. В конце пути их приветствовал вице-король. Де Вака должен был вновь и вновь рассказывать о нищете и нужде, повсеместно царивших среди северных индейцев, о безотрадной дикости тамошних земель, о бесконечных размерах континента. Ему и его спутникам верили лишь наполовину! Ибо о том, что больше всего от него хотели услышать — о сказочной стране Эльдорадо, — де Вака не мог ничего сообщить.

Первое описание североамериканского бизона принадлежит Кабесе де Ваке. Вероятно, это первое изображение бизона. Оно было опубликовано в Риме в 1651  г.  Ф. Эрнандесом.

В 1542 г. в Саморе увидело свет первое издание его путевых заметок, коротко названных «Реласьон» *. Доклад о путешествии протяженностью 5000 миль отмечен такой достоверностью, как ни один из испанских документов того времени. Вместе с тем нарисованная им картина привела в замешательство немало людей, главным образом из числа тех, кто все еще продолжал верить в существование на Севере могучей империи, и в частности «семи городов Сиболы», кто составил себе одно­бокое, примитивное представление об индейцах как о през­ренных существах, в которых не было почти ничего челове­ческого.

* Relasion (исп.) — сообщение, донесение.

Нарисованный де Вакой мир бесконечно разнообразен. Его феноменальная память зафиксировала мельчайшие детали. Он интересовался буквально всем. Это был прирожденный исследова­тель, путешественник и этнограф. Снова и снова сообщает он об обычаях, религии, редких обрядах индейцев, об их обществен­ном устройстве, взглядах и представлениях, одежде и даже ре­цептах их кушаний. Ему принадлежит первое сделанное европей­цем описание североамериканского бизона, который являлся для индейцев точно так же, как и для первых белых поселенцев, важнейшим животным североамериканских прерий. В действи­тельности де Ваке довелось видеть всего лишь трех бизонов из числа тех, которые переселились на Юг.

«По всей стране встречается много оленей, пернатой дичи и других зверей, которых я перечислил раньше. Здесь можно встретить также коров. Я видел их трижды и пробовал их мясо. Величиной они напоминают испанских коров, рога у них корот­кие, как у мавританского скота, волосы же очень длинные и напоминают хорошую шерсть. Некоторые из них коричневой, другие — черной масти. По моему мнению, их мясо лучше н к тому же его намного больше, чем у нашего скота.

Из небольших шкур индейцы делают покрывала, а из круп­ных — башмаки и щиты. Эти коровы приходят с Севера через да­леко лежащие земли и добираются до побережья Флориды. Их можно встретить по всей стране на расстоянии четырехсот лиг * (около 2000 км). Для людей, живущих вдоль участков территории, по которым пролегает их путь, в частности для жителей долин, их мясо служит основным источником существования» ⁹.

* Лига (исп.) — старинная испанская мера длины, равная в среднем 4,83 км.

Первые индейцы, которых ему довелось встретить еще во вре­мена похода во Флориду, были искусные воины: высокие, силь­ные, проворные, они были вооружены огромными луками. Де Вака сообщает, что однажды стрела, выпущенная из такого лука, вонзилась в находившийся рядом с ним древесный пень на 23 см. Однако позже ему встречались племена низкорослых индейцев, имевших самое примитивное оружие — людей каменного века. Самым удивительным являлось многообразие их языков. Племена, жившие рядом, могли понимать друг друга лишь с помощью языка жестов. Со свойственной ему правдивостью он отмечает, говоря об этих жалких созданиях: «Даже в тех случаях, когда они были совсем маленького роста, наш собственный страх превращал их в великанов».

Де Вака приводит названия племен: чорруки, догены, мендп-ка, кевены, гуайконы, куотоки, камолы, мариамы, игуасы, атайи, акубады, ававары и т. д. Он воспроизводит их по звучанию. Но остается неясным, являлись ли приведенные названия теми, которыми называли себя сами эти народы, или же они были даны им другими племенами? Насколько названия были искажены его слухом? От большинства упомянутых племен до современных антропологов не дошло никакого следа. Тем важнее то, что оста­вил де Вака. Он сообщает о распущенности брачных нравов — жен обменивали, покупали или похищали. В случае бесплодия их немедленно сбывали с рук (лук со стрелами был едва ли не самой высокой ценой за женщину). У мариамов брак внутри рода был немыслимым. Вопреки более поздним сообщениям, превоз­носившим полное воздержание индейцев от алкоголя, они перепи­вались водкой, приготовленной из мескаля, и одурманивали себя разными снадобьями. Всякое имущество подвергалось разграбле­нию. Кража, даже совершенная у друзей, считалась самым обыч­ным делом. Больных просто бросали в пути. Следует подчеркнуть, что все сказанное выше является результатом всего лишь частных наблюдений, которые ни в коем случае не дают оснований для более широких обобщений.

Встречались им и другие племена: тарахумары, тепецаны, тепехуаны, нио, зоэ, а также опатэс, пользовавшиеся отравленны­ми стрелами, от которых предстояло погибнуть еще немалому числу испанцев. Однако ни разу им не повстречалось то, чего так жаж­дали испанские завоеватели: богатство. Лишь несколько раз им довелось видеть изумруды (весьма вероятно, что это были обыкно­венные малахиты) и немного бирюзы, о которых не стоило вести речь. Правда, при переправе через Рио-Пекос они наткнулись на пару жалких пуэбло. Вместе с тем повсюду им приходилось слышать о том, что на Севере действительно должны были находить­ся города, гигантские пуэбло, населенные множеством людей, полные золота и серебра. Вновь и вновь наши путники сталки­вались с такого рода слухами. И то, что де Вака в своей «Реляции», а до этого в докладе вице-королю, говорит только о слухах и никогда — о свидетельствах очевидцев, не мешало ослепленным испанцам верить в желаемое. Высказывались многочисленные подозрения и домыслы относительно того, что он скрывал то, о чем знал в действительности и, по всей видимости, укрыл где-то добытые им несметные сокровища.

Альвар Нуньес Кабеса де Вака положил конец всем этим слухам и подозрениям, возвратившись в Испанию в свой родной город Херес де ла Фронтера. Затем он перебрался в Севилью. Но даже там на него продолжали смотреть с благоговением как на обладателя несметных богатств. Король вспомнил о нем еще раз, когда подыскивал добросовестного правителя для района Рио-де-ла-Плата в Южной Америке. Де Вака согласился. Это была неудачная экспедиция. Его опутали интригами. Он даже попал под суд, но был оправдан. В 1557 г. де Вака умер в Испании. Дорантес и Кастильо остались в Мексике. Оба женились на бога­тых вдовах, и время их смерти неизвестно.

Из четверых остался лишь один — мавр Эстебанико. Именно ему судьба уготовила еще раз необычное приключение, а вместе с ним краткий триумф и трагическую смерть. Мавру предстояло стать первым, кто действительно увидел «семь городов Сиболы».

Вице-король в Мехико дон Антонио де Мендоса задумал орга­низовать очередную экспедицию. Вероятно, ее должен был воз­главить Коронадо. Но после сообщений де Ваки Мендоса решил предварительно провести тщательное исследование местности, прежде чем снарядить дорогостоящую экспедицию. Для этого он избрал высокопоставленного францисканского монаха отца Мар-коса из Ниссы, который до этого вместе с Писарро участвовал в покорении страны инков. Во время похода он собственными глазами видел, на что способна испанская солдатня. Он присут­ствовал при убийстве правителя инков Атауальпы и, не испытывая при этом ни малейших сомнений, благословлял убийц крестом.

Выбор священника вместо военного объяснялся тремя осо­быми причинами, которые были четко названы первым серьезным исследователем этой эпохи Адольфом Банделье:

во-первых, монах обходился вице-королю гораздо дешевле, чем любой военный;

во-вторых, в отличие от военных, склонных к мародерству и преувеличению, священник больше привержен истине.

И наконец, крест монаха особенно в тех областях, куда еще не ступала нога испанского солдата, зачастую производил боль­шее впечатление и убеждал гораздо сильнее, чем меч!

А разве мог Маркое выбрать для экспедиции лучшего, более опытного проводника, чем мавр Эстебанико, который отлично знал негостеприимную страну, был одинаково хорошо знаком с ее населением, и с воинственными и с миролюбивыми индейскими племенами, и как никто владел языком жестов. Здесь уместно сделать несколько замечаний по поводу этого знаменитого языка жестов, который так превозносили и которому отводили такую значительную роль авторы позднейших романов из жизни индей­цев. Разумеется, мы знаем очень мало об уровне развития, кото­рого он достиг во времена испанцев, и ровным счетом ничего о том, каков был этот уровень на протяжении многих предшество­вавших завоеванию столетий. Но мы знаем ту исключительную роль, которую предстояло позже сыграть этому языку в качестве универсального средства общения, сделавшего возможным все более широкое распространение торговых связей между теперь уже ездившими верхом индейцами. Так, согласно сообщению крупного специалиста-психолога Вильгельма Вундта, индейцы могли передать жестами следующую сложную фразу: «Белые солдаты, которыми командовал офицер в высоком чине, но с нич­тожным умом, взяли в плен индейцев мескалеро» ¹⁰.

Возможно, что мавр был рабом Дорантеса. Однако во время одиссеи, которую пришлось пережить четверке, значение имели лишь человеческие качества. Участники путешествия не только относились к нему, как к равному. Более того, в нем видели друга. Теперь же внезапно па долю мавра выпала еще более зна­чительная роль. Он встал во главе отряда, который во многом полностью зависел от него. И ото, несомненно, вскружило Эсте-банико голову. Его природная склонность к внешней театраль­ности превзошла всякую меру. Желая выделиться своим внешним видом, мавр украшал себя яркими лентами и шарфами, втыкал в волосы пестрые перья. Ему особенно нравилось увешивать себя различными металлическими пластинками и бубенчиками, про­изводившими при малейшем движении невообразимый шум. В таком виде он сновал взад и вперед перед небольшой экспеди­цией. Не приходится сомневаться, что среди членов некоторых племен с его появлением вновь оживала слава мавра как одного из величайших врачевателей, за несколько лет до этого творив­ших в тех местах чудеса. На членов других племен никогда не виданный ими черный человек в его фантастическом одеянии производил соответствующее впечатление. Было бы в высшей степени интересным знать, что все-таки думали индейцы? Досто­верно известно лишь одно обстоятельство, сыгравшее роковую роль в последние дни экспедиции. Мавр производил потрясающее впечатление на женскую половину местного населения, предста­вительницы которой добровольно следовали за ним. Спустя короткое время после начала экспедиции он располагал буквально целым гаремом. В то время как представители некоторых племен взирали на это с полным безразличием, другие заявляли о своих правах. С самого начала это приводило к определенным недора­зумениям. Естественно, что брат Маркос, девизом которого в числе других была защита нравственности, с большим неодобрением относился к такому легкомыслию своего «проводника».

Но им редко приходилось бывать вместе. Эстебанико возглав­лял авангард. Он первым сообщал индейцам счастливую весть о прибытии великого белого человека, посланного к ним могущест­венным белым королем и всемогущим белым богом с бесконечной благодатью и любовью, которые не снились туземцам, объявлял о необходимости беспрекословного повиновения посланцу бога и короля. Мавр позванивал своими бубенчиками, раздавал подарки и добивался успеха. Повсюду индейцы помогали ему сооружать на пути экспедиции хижины для привала, заполненные всевоз­можной снедью, в которых неторопливо следовавший за аван­гардом священник мог быть с почетом принят.

Об этом походе 1539 г., как и о самом отце Маркосе, история долго не могла вынести четкого мнения. Несомненно, соблюдая приказ вице-короля, он пришел в страну не как завоеватель, не с мечом в руках, а как исследователь, но с крестом, который не в меньшей мере, чем меч, жаждал завоеваний.

Однако его сообщение о путешествии, так называемое «Дес-кубримьенто» («Открытие») полно противоречий, особенно по главному вопросу. Больше, чем кто-либо другой, это обстоятель­ство подчеркивал летописец позднейшего похода, предпринятого Коронадо дон Педро де Кастаньеда. Он утверждал, что брат Маркое был лживым трусом, который в действительности никогда не приближался к Сиболе ближе, чем на 162 мили. Характерно, что такой серьезный ученый, как Банделье, который в прошлом столетии провел, несомненно, самое глубокое из всех исследова­ние источников, полностью встает па сторону Маркоса:

«На протяжении более чем трех столетий характер этого человека обрисовывался на редкость неверно. Его действия и поступки извращались. Его слова толковались превратно. В ре­зультате сложилось положение, при котором почти все, что так или иначе было связано с историей первых открытий на северо­американском Юго-Западе, получало совершенно неверное толко­вание. Я намерен следовать путем, существование которого впервые было указано в 1881 г. мистером Ф. X. Кашингом, ис­кавшим и нашедшим среди индейцев зуньи правду о примечатель­ном путешествии брата Маркоса. Это тот же путь, который позже в 1885—1886 гг. мне удалось наметить в результате исследования документов: воссоздание с максимально доступной точностью истории первого путешествия в Сиболу на основе имеющихся письменных и устных свидетельств, печатных книг и манускрип­тов, географических и этнографических данных» ¹¹.

Как говорилось выше, Эстебанико входил в состав авангарда, в который тем временем вливались все новые и новые группы индейцев и среди них очень много женщин. Весьма вероятно, что вскоре по числу людей авангард намного превзошел состав свиты самого Маркоса. Как бы то ни было, в обоих отрядах появлялось все больше и больше индейцев, которые сообщали о больших городах, лежавших на Севере, и обитавших там богатых племенах. Эти рассказы звучали так убедительно, что Маркое договорился с Эстебанико о следующем:

«Пройти 50—60 лиг (250—300 км) в северном направлении. Выяснить, не повстречается ли там что-нибудь значительное, не лежит ли там богатая и густонаселенная страна. Если же он обнаружит там что-то подобное или услышит об этом, то должен будет задержаться и передать мне через кого-нибудь из индейцев соответствующее сообщение. Таким сообщением должен служить белый деревянный крест. Если открытие будет среднего значения, он пошлет крест длиной в пядь. Если оно будет очень важным, ему следует дослать крест длиной в две пяди. Если же по своему значению оно превзойдет открытие Новой Испании, он пошлет мне большой крест» ¹².

Мавр исполнил свой основной долг. Он заботился, чтобы связь между ним и Маркосом не прерывалась. Но расстояние между обоими отрядами постоянно увеличивалось. Энтузиазм, с которым рвалась вперед первая группа, окрылял вторую. Новости, одна фантастичнее другой, громоздились друг на друга. Словно удар грома поразило группу Маркоса неожиданное появление индейца, который торжествующе размахивал огромным крестом! Как зву­чал уговор? Что должен был означать самый большой крест? Разве он не должен был означать, что масштабы открытия пре­восходят открытие Новой Испании? Что, следовательно, вновь открытые города по величине превосходят Мехико?

Индеец и появившиеся вскоре воины сопровождавшего его эскорта сообщили на этот раз о таких чудесах, по поводу которых Маркое пишет:

«...я отказываюсь в них верить до тех пор, пока не увижу все собственными глазами или не получу дальнейших подтверждений». Но почему он продолжает сомневаться? Ведь, по его словам, «Сибола была здесь так же хорошо известна, как Мехико в Новой Испании или Куско в Перу. Они описывали форму домов, распо­ложение деревень, улиц и площадей так, как это могли делать только люди, которые в них часто бывали и приобретали там для себя предметы роскоши и первой необходимости, которыми владели жители» ¹³.

Даже последняя новость о том, что им еще предстояло про­делать через пустыню путь протяженностью в пятнадцать днев­ных переходов, больше не пугала. Между тем мавр явно потерял рассудок. Вместо того чтобы при виде вожделенной страны оста­новиться и ждать Маркоса, который, если верить его сообщению, приближался преисполненный достоинства со всеми возможными предосторожностями, чернокожий явно отдался во власть одного желания — стать самому первооткрывателем «семи городов»! Как вдруг при встрече с одним из новых племен его трескотня и шарлатанство, сопровождавшиеся нелепым приплясыванием, не­ожиданно не только не возымели желаемого действия, но вызвали прямо противоположный результат! Жители первого же крупного селения — пуэбло, которое первым увидел не белый, а черноко­жий человек, схватились за оружие!

Выбившийся из сил, окровавленный индеец доставил известие об этом находившемуся далеко позади Маркосу.

Еще со времен Софокла известен древний литературный прием: сообщение о трагическом событии передается аудитории устами вестника в скупых и суровых словах. Наполненная экзальтацией фраза содержит сообщение лишь о самом событии, взятом в чис­том виде. Впечатление может быть еще больше усилено невнят­ностью речи. Ведь, согласно правилам искусства, слушателей должны потрясать не переживания рассказчика, а то, о чем он говорит.

Теперь, пожалуй, уже ничто не в силах передать нам ни мук, ни отчаяния, ни страха смерти, наверняка овладевших людьми, собравшимися вокруг Маркоса, когда они услышали скупое сообщение окровавленного индейца, которому довелось быть очевидцем первого триумфа и последнего часа незабвенного Эстебанико. Маркое воспроизводит его слова:

«Он рассказал мне, что Эстебанико за день до того, как они достигли Сиболы, послал туда в соответствии с обычаем свою флягу из тыквы, чтобы сообщить жителям города, в каком ка­честве он к ним прибыл. Фляга была украшена несколькими шнурами с бубенчиками и двумя перьями, одно из которых было белым, а другое — красным. Когда посланные им люди подошли к Сиболе и передали флягу человеку, которого тамошний власти­тель наделил правом отдавать приказы, последний взял ее в руки. Но, заметив бубенцы, он в гневе с силой швырнул ее на землю и велел посланцам немедленно покинуть город. Он объявил им также, что запрещает входить в город, ибо знает, что за люди эти чужестранцы и что в случае неповиновения они будут убиты. Посланцы возвратились к Эстебанико и сообщили, что произошло. Однако он сказал, что это ровным счетом ничего не значит, по­скольку не раз те, с кем ему приходилось встречаться ранее, тоже поначалу проявляли гнев и злобу, но потом всякий раз принимали его с радушием. Так он продолжал свой путь до тех пор, пока не достиг Сиболы. Там он встретил людей, которые преградили ему путь и заключили под стражу в большом доме, расположен­ном вне города. Они отобрали все вещи, которые он вез с собой для обмена: бирюзу и другие предметы, полученные у индейцев во время путешествия. В этом доме он провел всю ночь, и ни ему, ни сопровождавшим его людям не дали ни есть, ни пить. На утро индеец (который сообщил нам об этом) почувствовал сильную жаж­ду и, крадучись, выбрался из дома, чтобы напиться воды из про­текавшей поблизости речки. Вскоре после этого оп увидел, как Эстебанико пытался бежать, преследуемый жителями, убивавшими его спутников. Когда индеец увидел все это, он спрятался и пополз вдоль упомянутой речки. Наконец ему удалось ее пересечь и пуститься в путь через пустыню» ¹⁴. Дальнейшие сообщения очевидцев полностью подтвердили этот факт массовой резни. Бесстрашный мавр был убит. Лишь двум раненым удалось дотащиться до Маркоса. Жители Сиболы перебили около трехсот человек из отряда Эстебанико и наглухо закрыли границу даже для торговли между самими индейцами.

Это сообщение полностью соответствует действительности. Год спустя один из офицеров Коронадо, расспрашивая местных жителей, узнал от них точно такие же подробности. Как установил Френк X. Кашинг, сказание об этом событии сохранялось у индей­цев племени зуньи вплоть до XIX в. Согласно одному из сообще­ний, тело Эстебанико было разрублено на множество кусков. Эти куски были затем разосланы в другие пуэбло как доказа­тельство, что мавр являлся простым смертным и был убит.

Индейцы, сопровождавшие Маркоса, хотели бежать. Маркое сумел удержать при себе нескольких человек, разделив между членами отряда все свое имущество. Он продолжал двигаться вперед, все время вперед до тех пор, пока двое из сохранивших ему верность индейцев не привели Маркоса к месту, с которого он мог увидеть Сиболу!

Наконец перед ним лежал город, о котором мечтало столько испанцев. Он долго смотрел на него. Затем соорудил каменный крест и осмелился объявить всю простиравшуюся перед ним страну — пуэбло Сибола, Тотонтеак, Акус и Марата, за которыми должны были лежать еще более крупные поселения, — владением испанской короны, дав ей название «Новое королевство святого Франциска». После этого он решил возвратиться домой. Весьма разумное решение! «Иногда меня охватывало искушение напра­виться в город, ибо я знал, что не рискую ничем, кроме собствен­ной жизни. А эту жизнь именно в тот самый день, когда мы отпра­вились в путь, я посвятил господу. Но меня одолел страх, который был порожден размером опасности, а также сознанием того, что в случае моей смерти некому будет поведать миру об этой стране» ¹⁵.

Но боже милостивый, что за «сведения» привез он с собой! Человек, которого так превозносит цитировавшийся нами выше поборник истины Банделье, несомненно, должен был находиться не в своем уме в тот момент, когда он бросил первый взгляд на Сиболу (на «страну зуньи», расположенную, как мы об этом знаем теперь, в верховьях протекающей через Нью-Мексико реки Зуньи, на группу пуэбло, являвшихся, вне всякого сомнения, теми «семью городами Сиболы», сведения о которых были безмерно преувеличены молвой и фантазией, грезами и мечтами). Если даже попытаться оставить в стороне владевшее им глубокое волнение, если знать, насколько бывает поражен даже современ­ный турист, когда он неожиданно заметит вдруг вдали на фоне сверкающего солнца одну из призрачных многоэтажных построек, напоминающих сероватые пчелиные соты с ячейками, которые образуют пуэбло, даже если сегодня мы едва можем подсчитать, сколько же жителей мог вмещать в себя такой город-гора, то даже и в этом случае остается совершенно непостижимым, как мог осмелиться брат Маркое направить вице-королю следующее послание:

«Вместе с моими индейцами и переводчиками я продолжал путь до тех пор, пока мы не приблизились к месту, с которого можно видеть Сиболу. Она занимает равнину, лежащую на склоне круглого холма. Как населенный пункт Сибола оставляет хорошее впечатление. Это самое крупное из всех поселений, которые мне приходилось видеть в тех краях. Как рассказывали мне индейцы, все дома построены там из камня. Они расположены ярусами и имеют плоские крыши. Насколько можно было разглядеть с высоты, откуда я вел наблюдение, поселение это превосходит по величине город Мехико». И он подчеркивает: «... согласно моему мнению, это самое крупное и лучшее из всех поселений, которые были открыты когда-либо в прошлом» ¹⁶. Совершенно безрассудное заявление о пуэбло племени зупьи в устах человека, который прибыл из города Мехико, где в то время, около 1540 г., возможно, и насчитывалось не более тысячи испанских поселенцев. Но вмес­те с тем там проживало огромное число индейцев. II что особенно важно, именно там находились развалины огромных ацтекских дворцов и храмов, равных которым, как мы, к сожалению, долж­ны сообщить здесь увлеченному читателю, нет больше нигде во всей Северной Америке.

Однако этот насквозь лживый доклад привел к завоеванию нынешнего «Юго-Запада» Соединенных Штатов. Коронадо, кото­рому предстояло стать здесь самым знаменитым из завоевателей, взялся за оружие, а вслед за ним потянулось множество других. Свита завоевателей включала в себя немало доброжелательно настроенных священников, но также и писцов, нотариусов, судей и палачей. Лишь 140 лет спустя народ зуньи смог вновь еще раз подняться на борьбу против испанского ига.

Завоеватели передавали эстафету друг другу. Сегодня они сражались в одном отряде, назавтра вставали во главе собствен­ных экспедиций, прокладывавших путь следующим за ними: Кортес — Нарваэсу Нарваэс — де  Ваке Де Вака — Эстебаюгко Эстебанико — брату  Маркосу Маркое — Коронадо.

И действительно, мог ли Франсиско Васкес де Коронадо найти себе лучшего проводника, чем Маркое, когда в феврале 1540 г. он был направлен вице-королем во главе отряда, состоявшего из 250 всадников, 70 пехотинцев и многих сотен индейцев, гнавших стада  различного  скота на  новое,  на  этот  раз настоящее завоевание  сказочной Сиболы?

Разумеется, история завоевания будет неполной, если в ней не упомянуть имен Эрнандо де Сото и многих других, которые прошли вслед за ним, все глубже исследуя страну и все жестче подчиняя ее испанскому владычеству с помощью меча и креста. Тем не менее мы намерены придерживаться избранного нами пути — двигаться по следам первых индейцев Северной Америки. Поэтому мы ограничимся упоминанием в качестве последнего завое­вателя Коронадо, который разрубил мечом покровы тайны, так долго скрывавшей правду о «семи городах Сиболы». Еще и сегод­ня на Юго-Западе США можно встретить его следы. Он или кто-то из его подчиненных пересек территорию Аризоны и Нью-Мексико, прошел вперед вплоть до Канзаса и впервые увидел чудо Боль­шого Каньона (Гранд-Каньона), это величайшее из чудес Земли, которое он воспринял лишь как досадное препятствие на пути продвижения к Северу.

Однако вернемся к Сиболе. Поход с самого начала был полон разочарований. «Все двигались радостно, но по самому обычному пути. Тем не менее он требовал от солдат огромных усилий, по­скольку им пришлось сразу же убедиться, что действительность оказалась прямо противоположной рассказам преподобного от­ца» ¹⁷. Лошади гибли от истощения. Среди индейцев и негров появились первые дезертиры. Когда в середине июня 1540 г. они достигли последнего перед Сиболой участка пустыни, все были настолько измучены голодом, что один из испанцев, два негра и даже некоторые индейцы начали есть ядовитые растения, в ре­зультате чего погибли.

Как только они преодолели самые тяжелые участки пути, к ним явились первые посланцы из Сиболы. Состоялся обмен знаками дружбы. Но Коронадо не верил в это. Он выслал вперед группу разведчиков. Ей предстояло выяснить, не приготовлена ли где-нибудь для них западня. И командир отряда действительно обнаружил «одно ничем не примечательное место на нашем пути, где нам мог быть нанесен тяжелый урон, и, не мешкая, тотчас же закрепился там со своими солдатами» ¹⁸. Предчувствие не обма­нуло его. Ночью внезапно, словно тени, появились индейцы, чтобы захлопнуть западню. Увидев, что опоздали, они тем не менее бросились на испанцев, «как мужественные люди». Но ис­панцам удалось отбить нападение, не потеряв ни одного человека. Предупрежденный об этом Коронадо решил без промедления захватить Сиболу, поскольку больше, чем золото, его отряду необходимо было продовольствие.

На следующее утро с лежавшей невдалеке возвышенности они смотрели на Сиболу!

Они увидели напоминавший пчелиные соты сероватый комплекс домов, на террасах и лестницах которого суетились индейцы. На парламентёров и переводчиков, громко объявивших о пере­ходе города под власть короля, посыпался град стрел. И Коронадо пошел в лобовую атаку.

Еще в поле на испанцев напало значительно превосходившее их по численности войско индейцев. И здесь снова повторился столь характерный для времен завоевания феномен. Горстка людей, воодушевленных совершенно необъяснимой верой в пра­воту своего дела и не менее загадочной уверенностью в собствен­ной непобедимости и потому сражавшихся как дьяволы, обращала в бегство буквально тысячи индейцев. Оставляя за собой сотни убитых, они нередко не теряли при этом даже полдюжины солдат. Индейцы бежали в «город». Однако они не сдались. Взобравшись по лестницам на террасы, они осыпали нападающих градом стрел и камней. Коронадо приказал штурмовать «город» и сам встал во главе атакующих. В сверкавших золотом доспехах он пред­ставлял собой превосходную мишень. Камни дважды сбивали его на землю. Много раз они задевали его. Одна из стрел попала ему в ногу. Но Сибола, этот легендарный город, была захвачена! Вот каковы были первые впечатления до полусмерти измотанных и полуголодных испанцев: «Там мы нашли то, что было для нас дороже золота и серебра: много маиса, бобов и кур. Эти куры были крупнее тех, что распространены в Новой Испании. Нам удалось найти также соль, которая была белее и лучше любой соли, которую мне когда-либо приходилось видеть» ¹⁹.

Наконец их глазам предстала правда о Сиболе. Здесь не было могущественного царя, и ни золото, ни драгоценные камни не обрамляли входов. Индейцы ели прямо с земли, а вовсе не с золо­тых блюд. В едких выражениях докладывает об этом Коронадо вице-королю не без намека на ложные сообщения брата Маркоса. Стало ясно, что Сибола — это собирательное название группы поселений индейцев племени зуньи. Имело ли смысл двигаться дальше? Коронадо не был бы конкистадором, если бы хоть на ми­нуту заколебался!

В числе многих других пуэбло, захваченных либо самим Коронадо, либо его людьми, было одно, имеющее для нас особое значение. Именно здесь, естественно много десятилетий спустя, провела первую пробу сил тогда еще совсем юная американская археология.

В этом крупном пуэбло, которое позже стали именовать Пекос, их пригласил к себе дружественно настроенный старейшина племени. Этот старейшина вопреки обычаю носил роскошные усы, а потому сразу же получил от испанцев кличку «капитан Биготес», что означало «капитан Усы».

Капитан Эрнандо де Альварадо с двадцатью солдатами отпра­вился в разведку. Несколько дней спустя они сделали из ряда вон выходящее открытие. Альварадо и его солдаты натолкнулись на руины каких-то зданий, «которые занимали очень большую площадь и были полностью разрушены, хотя значи­тельная часть стены еще стояла. Стена была высо­той в шесть человеческих ростов, сложена из хоро­шо отесанных камней, име­ла башни и сточные же­лоба, подобно домам в Кастилии»20.

Немного дальше они наткнулись на новые руи­ны с фундаментами из гра­нитных блоков, а затем на «город» Акому, неприступ­но возвышавшийся на скале, к которому имелся один-единственный подход. Благодаря посредничеству усатого главы племени испан­цев приняли радушно и пригласили осмотреть город. Спустя три дня они достигли легендарной реки Рио-Гранде с многочислен­ными селениями, расположенными по обоим берегам.

Альварадо немедленно отправил туда кресты в знак дружбы и сделал это недаром, поскольку первая же предпринятая раз­ведка позволила установить, что в лежавшей перед ними долине Рио-Гранде расположено около семи десятков поселений. Капитан немедленно дал знать Коронадо: страна плодородна, богата ма­исом, бобами и дынями и гораздо больше, чем Сибола, подходит для зимовки армии. Тем временем «капитан Усы» устремился дальше. Они пересекли горы, получившие позже наименование пика святого Франциска (самые высокие горы в Нью-Мексико, которые освобождаются от снегового покрова и то на некоторое время лишь летом). В сердце гор они наконец достигли Кикуйе — так в те времена назывался Пекос.

Этот «город» производил гораздо более сильное впечатление, чем все, что встречались им раньше. Вот его первое описание, которое дает летописец экспедиции Коронадо Кастаньеда:

«Кикуйе представляет собой город. В нем насчитывается около 500 воинов, которые держат в страхе всю страну. Он стоит на скале и имеет форму четырехугольника. В центре четырех­угольника расположен большой двор или площадь, где содержат­ся «печи» (печи, или эстуарес, — испанское обозначение кив. Это слово из языка индейцев хопи служит для обозначения по преимуществу круглых помещений, имевших поддерживавшуюся балками крышу, в которой сооружался вход). Все дома одинаковы н имеют по четыре этажа. По крышам домов можно обежать весь город, и никто, ни с одной улицы, не сможет этому помешать. Существуют коридоры, которые опоясывают первые два этажа. По ним можно также пройти в любую часть города. Коридоры выступают вперед ярусами, и за ними могут укрываться воины. Внизу дома не имеют дверей. Широко используются лестницы, которые можно втягивать наверх. Таким путем они добираются до коридоров, расположенных с внутренней стороны города. Двери домов открываются напротив коридоров соответствующих этажей, и эти коридоры, как было сказано, служат улицами. Дома, имеющие выходы в сторону долины, расположены как раз за теми, выходы которых ведут во внутренний двор, и во время войны жители пользуются этими внутренними дверями. Город опоясан невысокой каменной стеной. Внутри города имеется родник, из которого можно делать отводы. Жители очень гордятся тем, что никто не в состоянии овладеть городом, тогда как сами они могут по своему усмотрению покорить любую деревню» ²¹.

Вместо того чтобы продолжать двигаться вслед за экспедици­ями — одной из самых бессмысленных среди них была та, что отправилась на поиски новой таинственной страны золота, на­зывавшейся Кивира, — мы хотели бы познакомить читателей с первыми достоверными сообщениями об этих «первых американ­цах» (название, которое без долгих колебаний им дали испанцы, нисколько не задумываясь над тем, сколь длинной была история, лежавшая за спиной индейцев, населявших пуэбло). Хотелось бы сразу подчеркнуть: это была совершенно определенная ступень развития цивилизации на совершенно конкретной части терри­тории Северной Америки к моменту появления там испанцев, о котором идет здесь речь. О том, как глубоко уходили в прошлое корни этой «цивилизации», мы узнаем несколько позже.

Слово «пуэбло» испанского происхождения. Оно означает народ, город, поселение, деревню. На Юго-Западе Северной Америки, особенно в Аризоне и Нью-Мексико, это слово исполь­зовалось испанцами специально для обозначения многоэтажных, по большей части сооружавшихся из адобов (адоб — высушенный на солнце кирпич, приготовленный из глины, смешанной с соло­мой или травой) построек индейских поселений. В этом значении оно применялось независимо от того, шла ли речь об укреплен­ных «замках», возвышавшихся на бесчисленных «месас» (плоско­горьях), или же о поселках свободно, без каких-либо укреплений, разбросанных по всей долине, подобно обычным деревням. Во­прос о том, следует ли сегодня называть эти селения «замками» или «деревнями», входит в компетенцию социологов, поскольку разница состоит в уровне организации этих обществ. Придерживаясь такого подхода, не только можно, но и нужно считать некоторые пуэбло «городами», а большинство других, ничем не примечательных, — деревнями.

Со времен испанского завоевания вплоть до XIX столетия включительно речь шла обычно об «индейцах пуэбло» так, будто бы это было одно-единое племя или определенный народ. В дейст­вительности, как мы теперь знаем, обитатели пуэбло принадле­жали к резко отличавшимся одно от другого племенам, говорили на самых различных языках и имели различную историю. Тем не менее им была присуща одна общая черта. Все они являлись земледельцами, перешагнувшими через доисторическую ступень развития, на которой господствуют охота п собирательство в чис­том виде. Зачастую совершенно по-разному построенные пуэбло также имели нечто общее. В их архитектуре важную роль играли сооружавшиеся наполовину под землей кивы. Эти помещения использовались для самых различных целей. Вход туда женщи­нам был строго-настрого запрещен. Кивы служили местом собра­ний, заседаний совета, местом отправления молитв и церемоний, использовались как школьные классы для подростков и были окружены очарованием тайны, в которую посвящались только мужчины.

«В отличие от Новой Испании здешние племена не имеют вождей и управляются советом старейшин», — писал Кастаньеда. «Они имеют священников, которые читают им молитвы и которых они называют «напас». Это почитаемые люди. Рано утром, когда восходит солнце, священники поднимаются на самую высокую крышу города и обращаются оттуда, подобно общественным глашатаям, к жителям деревни с проповедью. В это вреди селение полностью затихает, все люди садятся рядами и слушают. Свя­щенники учат их, как следует жить. Я думаю, что они налагают определенные запреты, которые следует соблюдать жителям, поскольку среди них не наблюдается ни пьянства, ни оргий, ни кровавых жертв. Они не употребляют в пищу человеческого мяса, не крадут и очень трудолюбивы!» ²²

Важно отметить, что каждое пуэбло представляло собой сво­его рода самостоятельную «республику». Торговля между раз­личными племенами осуществлялась редко, причина тому — почти полное отсутствие предметов для обмена, пожалуй, за иск­лючением почитавшейся священной бирюзы, которая в отдельных местах встречалась в значительно больших количествах, чем в других.

Женщины во многом играли доминирующую роль. Родству по женской линии придавалось особое значение. Существовали также «колдуньи», внушавшие страх. Бытовало поверье, будто «колдуньям» и могущественным знахарям подвластны сти­хии.

Их религия, обожествлявшая природу и в которой особое место отводилось солнцу, наиболее ярко проявлялась в танцах. Эти танцы, не претерпевшие до наших дней почти никаких изме­нений, может увидеть современный турист. Правда, и сегодня существуют отдельные пуэбло, где ритуальные танцы исполня­ются под покровом тайны, и в случае навязчивости вам могут разбить кинокамеры. Это танцы солнца, зреющего маиса, дождя, исполняемые в живописных пестрых масках, имеющих символи­ческое значение* под аккомпанемент флейт и барабанов. Сегодня эти маски турист может встретить в виде кукол «качина». Он мо­жет даже приобрести их копии, изготовленные на фабрике. У не­которых племен процветало искусство живописи песком, которому обычно учили жрецы (последние следы искусства, являвшегося когда-то единственным в мире, — изображения многоцветных фи­гур на земле с помощью различных сортов песка и подкрашенной муки).

Их плетеные и расписные гончарные изделия достигали вы­сокой степени совершенства. Многие из тогдашних образцов, которые довелось увидеть испанцам, бесследно исчезли. Многие сохранились до сегодняшнего дня, многие смешались с теми, что принесли с собой миссионеры.

Земледелие не являлось их единственным занятием. Разумеется, они занимались и охотой — на оленей, медведей, бизонов, пум и мелкую дичь. Рыба чаще всего почиталась священной и потому не употреблялась в пищу.

Удивительно, что они не обладали такой же высокой культу­рой ирригации, которой отличались некоторые жившие до них племена, хотя каждая капля воды была драгоценностью, а любая засуха могла обернуться катастрофой. Когда сегодня смотришь, например, на раскаленные солнцем добела гигантские руины пуэбло Бонито, то почти не находишь объяснения тому, как здесь могли выжить люди. Единственным объяснением служит простей­шее предположение, что в те времена были другие геолого-клима­тические условия.

При этом их поля были удалены от пуэбло на много километ­ров — обстоятельство, которого испанцы в то время никак но могли понять п которое между тем объясняется довольно просто: для них важнее всего была безопасность жилищ. Поэтому они и закладывали пуэбло в стратегически наиболее выгодных пунктах.

Испанцы находили одежду индейцев весьма целесообразной. Мужчины и женщины носили гетры и мокасины из дубленой оленьей кожи. Мужской костюм состоял из туники и штанов, женский — из тканого покрывала, перебрасывавшегося через правое плечо п пропущенного под левым, которое поддерживалось широким шарфом. Зимой их защищали шкуры, сшитые наподобие плаща, а также одежды из хлопчатобумажной ткани, которую ткали и мужчины и женщины, что очень поражало испанцев.

Мужчины подстригали волосы спереди и скрепляли их на­верху с помощью ленты, женщины же разделяли волосы пробо­ром. Представители обоих полов любили украшения. Самым ценным сокровищем являлась бирюза, зачастую очень крупных размеров, но редко без примеси, а также гирлянды просверлен­ных ракушек, которые носили в ушах и на шее.

Количество подобных сведений с течением времени постепенно увеличивалось особенно благодаря миссионерам, и испанцы были уверены, что хорошо знают «своих индейцев пуэбло». На протяжении 140 лет испанцы были полностью убеждены, что уже ничто не сможет поколебать их власть и созданную ими утончен­ную систему угнетения, так называемую систему «энкомьенда», представлявшую собой одну из наиболее жестоких форм феодаль­ной эксплуатации. Как вдруг дотоле молча страдавшие племена неожиданно подняли восстание, равного которому ни по размаху, ни по ожесточенности борьбы, пожалуй, не знает история северо­американских индейцев. Это произошло в 1680 г. Под руководством одного, бесспорно, выдающегося лекаря по имени Попе индейцы взялись за оружие. Объединившись между собой, они сначала вырезали аванпосты испанцев, затем смяли их гарнизоны, стояв­шие в укрепленных пунктах, и перебили около четырехсот не­навистных завоевателей. Более двух с половиной тысяч захват­чиков индейцы безостановочно гнали вплоть до самого Мехико!

Возмездие испанцев было страшным. Однако им потребовалось более десяти лет, чтобы восстановить среди индейцев пуэбло прежний порядок.

Вот что пишет по поводу периода испанского владычества современный историк А. Гроув Дей в книге «Поход Коронадо»: «Такому самобытному народу испанские завоеватели не могли предложить почти ничего существенного из достижений матери­альной и духовной культуры, что могло бы оказать на него «циви-лизирующее» воздействие. Правда, они завезли в страну большое число ранее неизвестных там животных, особенно лошадь и овцу (индейцы знали из домашних животных и птиц только собаку и индюка). Но обмен между краснокожим и белым человеком ни­когда не был равноценным. В каждом случае индеец пуэбло всегда давал больше, чем получал. Его передававшиеся из по­коления в поколение знания, высокое профессиональное искусст­во, которого он достиг в различных ремеслах, его приобретенное горьким опытом умение выжить стали неотъемлемыми составными частями американского наследия. Например, его манера строить дома создала целый архитектурный стиль, в котором в наши дни черпает вдохновение архитектура западных штатов Америки. Индейская культура и индейский образ жизни пустили одинаково глубокие корни в землях, по которым прошли солдаты Коронадо. И сегодня любой гость американского Юго-Запада еще может видеть представителей этой стойкой расы, живущих точно так, как жили они за четыре столетия до наших дней в момент появ те­ния Коронадо, в те времена, когда белый человек впервые прошеп­тал волшебное название Сиболы...»

Так продолжалось вплоть до XIX столетия, до того времени, когда ученые — антропологи и археологи — впервые обратили внимание на пуэбло и обнаружили, что жители этих глиняных не­боскребов не были первыми американцами и что задолго до них здесь жили и исчезали целые народы.

3. Гимн Юго-Западу — от Банделье до Киддера

«В один августовский день 1888 г. в разгар обычной для Нью-Мексико песчаной бури, которая швыряла прямо в лицо гальку величиной с горох, в мой уединенный лагерь у Лос-Аламос забрел крепкий, до черноты загорелый мужчина средних лет. После шестидесятимильного перехода, который ему пришлось проде­лать пешком, возвращаясь от индейцев зуньи, он весь был покрыт пылью, но вовсе не выглядел усталым. После полудня стало ясно, что передо мной личность, обладавшая феноменальной памятью, с какой я никогда не встречался. Сначала меня раздра­жала эта механическая память, которая не только подсказывала мне основные моменты, но и тут же подкрепляла свои сообщения детальными ссылками на источник. Например: «Поликарпио говорил мне об этом 23 ноября 1881 г. в Чочити» ¹».

Так рассказывает Чарлз Ф. Луммис об Адольфе Ф. Банделье, с которым они были друзьями долгие годы. Многие тысячи миль прошли они вместе по американскому Юго-Западу. «Вдвоем мы бродили там во всех направлениях, разбивали лагеря, голодали, мерзли, учились и были счастливы... Не было приличных дорог. Мы не имели никакой финансовой поддержки, никаких средств передвижения. Однажды Банделье удалось нанять лошадь. Про­ехав верхом две мили, он вынужден был остальные тридцать вести ее на поводу. Так пешком мы упорно продвигались вперед — я с большим фотоаппаратом и стеклянными фотопластинками в рюкзаке, с тяжелым штативом под мышкой, он — увешанный со всех сторон анаэроидным барометром, инструментами для различных измерений и школьным ранцем. Этот ранец был за­полнен микроскопическими заметками, которые он тщательно и точно делал каждую ночь у лагерного костра. Он делал их даже в тех случаях, когда мне приходилось сидеть над ним и его драгоценными бумагами с насквозь пропитанным водой фотогра­фическим покрывалом. Мы карабкались по утесам, перебирались через бездонные каньоны, ледяные реки, преодолевали глубокие пески, не имея ни одеял, ни плащей, ни другого снаряжения. Вся наша провизия состояла из нескольких плиток сладкого шоколада и мешочка жареного маиса. Постелью нам служила голая земля. Когда удавалось найти пещеру, дерево или другое укрытие от ветра и дождя, мы считали, что все в порядке. Если не удавалось — ночевали в чистом поле... Банделье не был атле­том. Его нельзя было даже назвать мускулистым... Он умел ладить с любыми людьми. Мне доводилось наблюдать его в об­ществе президентов и дипломатов, ирландских рабочих и мекси­канских батраков, индейцев и писателей, ученых и* представи­телей «общества». Без всяких усилий в течение часа он становился центром внимания».

Банделье с одинаковой легкостью изъяснялся по-английски, по-французски, по-испански и по-немецки. С такой же легкостью он говорил на диалектах и языках индейцев. Когда он прибыл в Ислету (Ныо-Мексико), то знал всего три слова из языка тигуа. Через десять дней он начал понимать язык и в любой обстановке мог объясниться так, чтобы его поняли. Материал, полученный им как исследователем и как другом у многих индейцев, был огромен. У него бывали трудности с публикацией работ. Однажды я на­шел вложенное в книгу Банделье «Контрибьюшн» (я получил ее неразрезанной из библиотеки штата Нью-Йорк и таким образом оказался первым и единственным читателем этого труда за семь­десят пять лет) отпечатанное на машинке письмо. В этом письме президент Американского археологического института просил о пожертвованиях, поскольку только опи могли обеспечить Бан­делье дальнейшее продолжение работ («Правление в данный момент не в состоянии обеспечить за счет собственных средств дальнейшую поддержку... требуется округленно тысяча долла­ров»). Имя Банделье было едва известно на востоке страны. И не­смотря на все это, «его» Юго-Запад все же благодарен ему — од­ному из своих первых исследователей.

Если бы ценность памятника определялась его размерами, то Банделье удостоился одного из самых величественных: террито­рия площадью 109 км² в штате Нью-Мексико носит его имя. Миллионы туристов пересекают сегодня из конца в конец откры­тый им мир пуэбло, пересекают Национальный заповедник имени Банделье.

Североамериканский Юго-Запад — это отнюдь не обозначение одной из сторон света, а территории, прекраснее которой для многих нет не только в Северной Америке, но и в целом мире.

Юго-Запад — это вся Аризона и весь штат Нью-Мексико, половина штатов Юта и Колорадо. Это часть Невады и Калифорнии на западе, штатов Канзас и Техас — на востоке. Но в основ­ном это четыре штата, которые группируются вокруг «Фор Кор­нере» («Четырех углов») — единственной географической точки Северной Америки, где сходятся границы четырех штатов. Этот ареал больше территории Франции, ФРГ и Австрии, вместе взятых. Сюда следует добавить также Данию, Голландию, Бель­гию и Люксембург.

При описании тамошнего ландшафта постоянно приходится иметь дело с величайшими географическими достопримечатель­ностями. Для этого подходят лишь совершенно необычные эпи­теты, причем заметим — только в превосходной степени. Там расположена подавляющая своим однообразием самая сухая в мире пустыня. Там же находится самый глубокий в мире разлом земной коры — знаменитый Гранд-Каньон глубиной 1800 м, на каменных стенах которого читается история Земли. Там вы­сятся горы, чьи снежные вершины служат ориентиром путнику, находящемуся в самом отдаленном уголке пустыни (только Коло­радо имеет десятки вершин, достигающих четырех тысяч метров). Там — «Долина смерти», и в наше время ежегодно поглощающая свои жертвы. В этой долине находится самая низкая точка за­падного полушария, лежащая на 87 м ниже уровня моря. Там вздымается «Петрифайд форист» («Окаменевший лес») — зловещее скопление древесных стволов, чей возраст исчисляется миллио­нами лет, где словно застыла вечность. Там протекают самые бур­ные реки Хила, Колорадо, Рно-Гранде, Пекос, названия которых будят воспоминания о романтической эпохе индейцев и пионеров Запада. Заметим, кстати, что на берегу реки Пекос, в одном из пуэбло племени мескалеро-апачей родился, по преданию, Винниту — благороднейший из индейцев.

На Юго-Западе расположены также древнейшие «города» Северной Америки. Древнейшие с двух точек зрения: самые первые поселения белых — испанцев и самые ранние поселения наиболее древних краснокожих обитателей. В данном случае «краснокожий» представляет собой довольно спорное определе­ние. Испанцы называли их «хенте Колорадо», что значит просто «цветные люди» в противоположность белым европейцам, которые, как и индейцы на севере, имеют более светлую кожу, чем на юге. Но поскольку «Колорадо» означает также «красный», на свет появилось название «краснокожие». Это название было, во вся­ком случае, не более ошибочным, чем «индейцы», ибо Колумб и его современники всех остальных людей, кроме европейцев, принимали за индийцев.

Юго-Запад, которому так и не пришлось стать Эльдорадо — «Страной Золота», которую искали обуреваемые жаждой сокро­вищ испанцы, превратился в подлинную золотую страну для археологов. Именно здесь отыскались следы древнейших американцев — тех самых, вокруг пещер которых еще бродили мамонт, верблюд, гигантский ленивец, а также вымершие к настоящему времени буйволы и лошади позднеледникового времени *. На протяжении последних десяти тысяч лет в Америке больше не появлялись ни лошадь, ни верблюд. Мустанги, верхом на которых индейцы племен сиу и апачей носились по прериям, были потом­ками лошадей, сбежавших от испанцев и размножившихся с не­вероятной быстротой. Во время Гражданской войны была пред­принята попытка завезти сюда верблюдов, но она завершилась полным провалом.

Удивительно, что эта совершенно дикая, прекрасная, величест­венная страна не обрела своего великого поэта. Новеллы Вилла Катера передают в определенной мере блеск испанских времен, однако не дают цельного представления. Многие, начиная от Зейн Грея и кончая индустрией Голливуда, превратили ее в объект эрзацкультуры («китч»). Невозможно передать словами суровую красоту этих безотрадных пустынь, раскинувшихся на Юге, этих до безумия раскаленных нагромождений скал, прелесть этих нередко покрытых лесами плоских гор, которые, подобно остро­вам или гигантским кораблям в море, возвышаются над окружаю­щими их сверкающими песками; величие Скалистых гор, извива­ющихся, подобно гигантской змее, до самого Юга; зияющие глубины каньонов, которые приковывают взгляд к древнейшим пластам земли.

«Пустыня живет». Здесь нет никакого недоразумения. Это доказал нам Уолт Дисней своим лучшим фильмом. Бродивший здесь древний человек знал это лучше нас, ибо он жил за счет пустыни. Тот, кто считает, будто пустыня молчит, никогда не бывал там. Она поет, она шелестит, она шепчет. Даже грациозная ящерица, не говоря о ядовитом гиламонстре **, пробегая по краю скалы, скатывает вниз множество песчинок. Ветер проносится под арками причудливых мостов, сложенных из скал, словно сквозь арфы. Пума оглашает окрестности своим ревом, а в темноте синей ночи воет койот.

* По геологической периодизации в Северной Америке,   это заключи­тельный этап Висконсинского оледенения (70 000—8000 лет до н. э.).

** Крупная, оранжевого и черного цвета ядовитая ящерица (Heloderma suspectum) водится в юго-западных районах США (Аризона, Нью-Мексико),

Сверкающий ковер крохотных цветов пустыни быстро блекнет, но остается зелень сотни островов плоских гор — «месас» — и гор­ных районов. Двести видов кактусов, самых сухих и самых слад­ких, переливаются двумястами красок. Однако растительный мир по яркости намного уступает царству минералов. Он представляет собой всего лишь намек на творчество в сравнении с древним миром камня. «Раскрашенная пустыня» — так называется один из районов — палитра бога-живописца. Эти скалы, подобно хамелеонам, в течение дня двенадцать раз меняют свой цвет. Бархатистый, темно-синий, как ночь, тон тенистых долин соче­тается здесь с режущим мандариново-желтым и вызывающим боль в глазах пламенно-красным цветом раскаленных скал.

Двенадцать тысяч лет назад в этом мире по следам живших тогда гигантских животных двигался древний охотник со своим атлатлем — гениально придуманной копьеметалкой. Под тем же самым солнцем, на фоне тех же самых красок возвращались в свои дома-пещеры, рыли землянки, строили первые пуэбло и древний собиратель кореньев, и древний земледелец, и первый вязальщик корзин. Здесь рыскали испанцы в поисках сокровищ, которых им так и не удалось отыскать. Здесь, преодолевая огром­ные трудности, твердо вставали на ноги пионеры. И сегодня население Юго-Запада едва превосходит три миллиона. Мы не знаем, сколько людей обитало в этих краях за десять тысяч лет до нас, но ясно одно — их было намного меньше. Именно здесь в наши дни располагаются крупнейшие из последних резерваций краснокожих, прежде всего навахо и хопи.

И именно здесь Банделье начал археологическое исследование Западной Америки.

Банделье не был ни первым, ни единственным, кто взялся за это дело. За первыми испанцами непрерывно стали прибывать новые колонисты. Миссионерам удалось собрать воедино огром­ный фольклорный материал, часть которого еще и сегодня, не получив должной оценки, пылится в архивах Севильи. В XIX в. многочисленные военные и разведывательные экспедиции пересе­кали этот край с востока на запад, не говоря о бесчисленных отважных путешественниках-одиночках и охотниках. Некоторые из них имели склонность к литературной деятельности. Например, американцы Френсис Паркман и Кларенс Кинг или писавшие на немецком языке путешественники Фридрих Герштекер и бежавший оттуда швейцарец пастор Карл Постль, который под именем Чарлза Силлзфилда публиковал рассказы о «диком» Западе. Оба они имели большее значение для Европы, чем для Америки, несмотря на то, что Постль был заново открыт и пре­вознесен в 1969 г. одним из американских биографов. В 50-е годы здесь уже появились первые железнодорожные инженеры-топо­графы. К 1863 г. легендарный Кит Карсон, именем которого была названа дюжина городов, «умиротворил» отдаленный район племени навахо. В 1869 г. однорукий ветеран, этнолог и геолог майор Джон Уэсли Пауэлл отправился в сопровождении девяти человек на четырех лодках в полное приключений путешествие, целью которого было исследование реки Колорадо и Гранд-Кань­она. Он потерял трех человек и две лодки, но научные результаты экспедиции, в том числе первые археологические находки, были ошеломляющими ².

В 1876—1877 гг. некий Е. А. Барбор впервые сделал обстоя­тельное, снабженное иллюстрациями описание древней индейской керамики.

В связи с исследованиями, продолжавшимися почти до самого конца XIX в., заинтересованному читателю следует запомнить следующие имена: это опять-таки Д. У. Пауэлл — большой друг индейцев, первый директор Этнологического бюро в Вашингтоне, который с 1879 г. издавал свои знаменитые пространные объемис­тые «Эньюэл рипортс». («Ежегодные отчеты»). Это, далее, Уильям X. Холмс, Вашингтон Метьюз, Виктор и Космос Минделевы, Дж. Уолтер Фыокс. Особое место среди них занимают Ричард Уэзерилл и его братья — обыкновенные скотоводы, полную приключений историю открытия которыми Меса-Верде мы под­робнее расскажем отдельно.

Совершенно необычным человеком был также Френк Гамиль­тон Кашинг. Обладая с самого раннего детства слабым здоровьем (оп родился в 1857 г. в штате Нью-Йорк и весил при рождении всего полтора фунта!), Кашинг тем не менее созрел очень рано. Уже в семнадцать лет он опубликовал свою первую статью об ин­дейском фольклоре. В двадцать два года он отправился под ко­мандой полковника Джеймса Стивенсона к индейцам зупьи, где, по предположениям испанцев, находилась сказочная Сибола. Пока экспедиция продолжала свой путь, Кашинг оставался среди них в течение четырех с половиной лет! Он стал членом племени, носил индейское платье, питался исключительно пищей индейцев, делил с ними труд и досуг. Уже год спустя он говорил на их языке п получил имя Те-на-тса-ли, что значит «Целебный Цветок». Смыс­ловое значение этого имени может быть передано как «растущий в отдаленных горах, обладающий таинственными силами». Одна­ко цель Капшнга состояла в том, чтобы стать членом главного среди многих других тайного совета индейцев — Ордена священ­нослужителей с луком, имевшего двенадцать степеней.

Мы уже рассказывали о том, как Бапделье, вооруженный од­ним лишь карманным пожом, пешком прошел сквозь страну тог­да еще чрезвычайно опасных апачей (название «апачи», которое они с гордостью восприняли от своих противников, означает «враги»). Теперь же опыт Кашпнга, который упорно стремился все глубже проникнуть в тайны племенной иерархии, наглядно показал, какому риску он подвергал себя.

Когда вопреки строжайшему запрету он попытался принять участие в священном танце кеа-к'ок-шп, к нему применили силу. Тогда хилый, но бесстрашный Кашинг выхватил нож, воткнул его в стену и поклялся, что любому, кто посмеет поднять на него руку, он отрубит ее и разрежет на куски каждого, кто вновь по­пытается рвать его книги.

Мужчины зуньи пришли в замешательство. Воспользовавшись им, Кашинг в течение нескольких минут участвовал в священном танце. Однако, придя в себя, индейцы собрали большой совет и объявили Кашиигу, что, согласно местным законам, он должен быть сброшен в пропасть. Выдвигались и другие предложения в том же роде. Кашинг спасся благодаря тому, что сумел внушить индейцам ужас перед возможной местью со стороны Великого От­ца, находящегося в Вашингтоне. Более того, он добился, что в конце концов индейцы объявили его ки-хе, то есть другом.

Ему приходилось часто возвращаться на восток США, для лечения своих многочисленных недугов. Тем не менее он возгла­вил экспедицию, которую финансировала богатая филантропка из штата Массачусетс Мери Хеменвей, поэтому экспедиция, в которой принимал участие и Банделье, получила название «Юго-западная археологическая экспедиция Хеменвей». Однако Ка­шинг снова заболел и экспедиция не смогла добиться значитель­ных успехов. Здесь, видимо, сыграло свою роль и то, что Кашинг был по специальности этнологом, а не археологом, в особенности же то, что он «не был организатором», как замечает будущий изда­тель его книги об индейцах зуньи, Де Голье ³.

Но Де Голье превозносит другие качества Кашинга. «Он был пророком, поэтом, гением, склонным к драматизации и питавшим слабость к рекламе».

Мы говорили, что Юго-Запад так и не обрел своего великого поэта. А ведь Кашпнгу, который, как этнолог, был склонен к пространным описаниям, удавались картины, не лишенные поэ­зии. Такие картины в наше время доступны, пожалуй, только литератору-публицисту, занявшемуся, подобно Джозефу Буду Крутчу, популяризацией естественных наук⁴.

Вот что пишет, например, Кашинг о стране зуньи:

«Солнце опустилось за холм, преобразив его в силуэт пира­миды с острыми зубцами, над которым, словно корона, сиял лу­чами искрящийся нимб. Призрачная вечерняя заря прорвалась сквозь разрывы облаков. Она окрасила в карминный и золотистый тона словно подернутые туманом голубоватые очертания островов. Ее отблески устремлялись вверх постепенно, расширяющимися по­лосами пламенеющего света так, будто хотели в высоте неба по­вторить угасший свет солнечных лучей».

Или вот как описывает Кашинг открывшийся ему вид одного из пуэбло. Этот вид и сегодня, почти сто лет спустя, можно на­блюдать точно таким же, если, конечно, не уступить тщеславному желанию направиться туда на автомобиле.

«Шлейф дыма, словно вырывавшийся из недр тысяч огнеды­шащих кратеров, стелился над этим мнимым вулканом. Подхва­ченный вечерним ветром, он уносился прочь, образуя бесчислен­ные кольца и волны. Поначалу я не понял, что этот холм, такой неестественный и в то же время живописный, в действительности представлял собой скопление человеческих жилищ. Я понял это лишь тогда, когда заметил на верхней террасе движущиеся малень­кие черные и красные пятна. И даже после этого он продолжал мне казаться небольшим островом, составленным из постепенно уменьшающихся, поставленных одна на другую плоских гор (месас). Возвышаясь над песчаным морем, этот остров, казалось, решил вступить в соперничество с расположенными вокруг плос­кими горами, созданными самой природой».

В противоположность Кашингу исследования Банделье были в большей мере направлены на выяснение взаимосвязи между цивилизациями. В те времена это значило начинать исследования с выяснения последовательности развития культур. Банделье отчетливо видел «напластования». В Пекосе в течение года он пы­тался делать сравнения с мексиканской архитектурой Ушмаля до тех пор, пока Дж. У. Пауэлл не посоветовал ему «оставить всякие попытки искать черты сходства различных цивилизаций». Странный совет. В самом деле, почему Банделье не должен был к этому стремиться? Он обмерил развалины Пекоса с такой точностью, которую ни до, Ни после него никому не удалось пре­взойти. Владея многими языками, он впервые перевел и проком­ментировал старые испанские источники, причем с такой тщатель­ностью и критическим подходом, что сделало возможным даль­нейшее их использование в научных целях.

Во многих   отношениях Банделье  был  удивительным   чело­веком. Он родился в 1840 г. в Берне в семье офицера. О его матери друг Банделье Луммис утверждал в посвященном ему некрологе: государственной тайной является то, что по материнской линии в его венах течет царская кровь ?. Во всяком случае,  достоверно известно, что она была русской аристократкой. После ряда ски­таний семья перебралась в Америку. И там осела в Хайленде (штат Иллинойс). Здесь Банделье получил среднее образование. Затем он недолго учился в Швейцарии. До сих пор остается не­ясным, что изучал он в этой стране: геологию или правоведение? Возвратившись в Хайленд, Банделье на протяжении многих лет тянул лямку конторского служащего. Именно в это время он уси­ленно  занялся  самообразованием.   Как  выяснилось  позже,   его занятия охватывали такой широкий круг дисциплин,  что даже сегодня невозможно объяснить толком, каким путем в то время и в такой глухой провинции ему удавалось доставать необходимую литературу.   Здесь же  завязалась  оказавшая огромное влияние на судьбу Банделье как ученого его переписка с известнейшим антропологом,  этнологом и социологом того времени Льюисом Генри Морганом. Следует сказать, что главный труд Моргана, носивший программный характер — «Древнее общество, или Ис­следование  о  путях человеческого  прогресса  от дикости через варварство к цивилизации», который увидел свет в 1877 г., не только обеспечил автору мировую известность, но и оказал глу­бокое влияние на материалистическую философию марксизма, в частности на работу Фридриха Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и государства» *.

* См. Послесловие.

Прозябавший в провинциальной глуши Банделье видел в старшем коллеге духовного отца. Поначалу он полностью подпал под влияние теории Моргана об общественной структуре индей­ских народов, хотя его собственные исследования нередко про­тиворечили ей. Необходимо иметь в виду, что Морган пользо­вался непререкаемым авторитетом не только как теоретик. Он долго жил среди индейцев и в 1847 г. был усыновлен членами пле­мени сенека под именем Та-йа-да-о-вуб-Руб. Банделье так никогда и не смог полностью преодолеть влияние Моргана. Их переписка, впервые опубликованная в 1940 г., содержит интереснейшие сведе­ния в этом отношении ⁶.

Вместе с тем Банделье шел собственным путем, когда дело ка­салось интерпретации его личного опыта и наблюдений, накоп­ленных во время путешествий. В 1879 г. был основан Американ­ский археологический институт. Морган, ставший год спустя президентом Американской ассоциации по развитию науки, об­ратился 25 октября 1879 года к его первому президенту Чарлзу Элиоту Нортону со словами, которые далеко не всегда принима­лись во внимание этим выдающимся учреждением. «Европейцы, — писал он, — должны были бы быть в гораздо большей мере благо­дарны нам за проведенные здесь работы, чем за аналогичные в Сирии или Греции».

Благодаря рекомендации Моргана Банделье предпринял свое первое путешествие на Юго-Запад в Нью-Мексико (позже он побывает в Мексике и Южной Америке, но в данный момент нас это не интересует) по поручению этого института. Многие годы он провел в пустынях, горах, а затем в музеях городов Санта-Фе и Мехико, Нью-Йорка и Вашингтона и привез с собой богатей­ший материал. Хотя до нас дошли в передаче современников его нелестные высказывания о религии, сам он принял католичество, как говорят, по расчету. Ходили слухи, будто до этого в Нью-Мексико он переодевался священником, чтобы обеспечить себе помощь миссионеров-иезуитов. Однако об этом не сохранилось никаких достоверных данных. Напомним, что и «отец европей­ской археологии» Иоганн Иоахим Винкельман сделал точно та­кой же шаг, чтобы снискать благосклонность кардиналов.

Когда в 1914 г. во время путешествия в Испанию Банделье скончался в Севилье, журнал «Эль Паласио», выходивший в Санта-Фе, где он работал долгие годы, писал: «Смерть Банделье является невосполнимой утратой» ⁷. Его научные доклады, заметки, наброскп, наконец, его дпев-нпки, записи в которых он с величайшей аккуратностью делал каждый вечер, каждую ночь своим микроскопическим почерком (их первый том был опубликован лишь в 1966 г.), и сегодня пред­ставляют собой величайшую ценность для ученого, для любого, кто впервые отправляется в нехоженые районы Юго-Запада, чтобы изучать историю первых американцев. Однако наибольший интерес для широкого читателя представляет совершенно иная книга Банделье — его роман. Даже в самом полном указателе литературы, содержащем сведения о наиболее редких основопо­лагающих трудах по археологии Юго-Запада, лишь вскользь упоминается название этой книги. В наши дни она полностью, притом совершенно несправедливо, забыта.

Вместе с тем это единственное в своем роде уникальное про­изведение — роман о древнейших людях, действие которого раз­вертывается в доисторическую эпоху. Насколько мне удалось установить, книга эта не имеет аналогов в серьезной литературе. (Я, естественно, не имею в виду здесь дешевую научно-фантасти­ческую литературу, которая бесцеремонно валит в одну кучу до­исторические эпохи и астронавтику).

Джек Лондон, всю жизнь воспевавший романтику приключе­ний, опубликовал в 1907 г. роман «До Адама», действие которого целиком развертывается в доисторические времена и призвано до­казать главным образом непоколебимое убеждение автора в пра­вильности эволюционной теории. Для этого он находит некий на­род, «не знакомый ни с оружием, ни с огнем, стоящий на самой низшей ступени развития речи», практически представляющий со­бой еще полуобезьян, находящихся «в стадии превращения в че­ловека». Такого народа в Северной Америке, разумеется, не су­ществовало. Процесс становления человека протекал и полностью завершился на других континентах. В 1915 г. Джек Лондон вновь возвращается к этой теме. В XXI главе своего обвинительного романа «Звездные скитания» он заставляет галлюцинирующего заключенного совершить в смирительной рубашке короткое путе­шествие в доисторическую эпоху. Все это не идет ни в какое срав­нение с исторически обоснованным трудом Банделье. Точно так же, как не идут с ним ни в какое сравнение произведения австрий­ца А. Т. Зоннлейтнера и датчанина Йоханнеса В. Йенсена. Пер­вый из них писал главным образом для юношества. Второй же был настолько опьянен нордическими мифами, что слово «исто­рический» совершенно неприменимо к его произведениям.

В том, что ученый взялся писать роман, нет ничего необычного. Необычно лишь то, что он избрал в качестве основы сочиненных им событий и драматических перипетий свою собственную науку. Например, романы английского физика С. П. Сноу ничего общего не имеют с наукой, которой он посвятил свою жизнь и которая по характеру своему революционна, тогда как его искусство остается консервативным. Сноу и многие другие ученые-литераторы жили и продолжают жить подобно больным шизофренией в двух из­мерениях: здесь — ученый, а здесь — художник, чувствующий себя одинаково свободно в обеих ипостасях. Это та самая раз­двоенность, которую Сноу гневно обличал в теории и которой сам он рабски придерживался в жизни.

Иначе действовал Бапделье. Его роман неразрывно связан с его собственной наукой. Вот что он говорнт в предисловии о сво­их намерениях и творческом методе:

«Облекая реальные факты в покровы любовной истории, я надеялся сделать возможно более доступной и понятной широкой публике «правду об индейцах пуэбло». Использованные мной ре­альные факты могут быть отнесены к трем группам: географичес­кой, этнографической и археологической. Описания страны и ее природы полностью соответствуют действительности. Описания обычаев и нравов, веровании и ритуалов основываются на наблю­дениях, которые были сделаны мной и другими этнологами, а также на объяснениях, которые давались нам индейцами. Кроме того, было использовано значительное число старинных испан­ских источников, в которых жизнь индейцев пуэбло представлена именно такой, какой она была в те далекие времена, до того как ее изменили контакты с европейской цивилизацией. В основу описаний архитектуры положены результаты исследований руин, сохранившихся в тех самых местах, где они помещены в романе.

Сюжет романа является моей собственной находкой. Однако большинство описываемых в нем сцен я наблюдал своими собст­венными глазами».

Иными словами, в романе Банделье творчески переработаны результаты антропологических, этнологических, социологичес­ких, ботанических, зоологических, географических и историчес­ких исследований и наблюдений автора, которые он проводил на протяжении долгих лет жизни в районах пуэбло.

Уникальной следует признать попытку автора романа спрое­цировать в прошлое накопленный им собственный опыт. Бан­делье был глубоко уверен, что нравы и обычаи индейцев, кото­рые ему еще удалось застать, в большинстве своем оставались точно такими же, как и за многие сотни лет до появления Колумба в Америке. Например, он был полностью убежден, что заседания могущественного тайного общества «Ордена Кошаре», которые описываются в XI главе романа, в те времена были точно такими же, как и в 80-е годы прошлого столетия, поскольку отправление ри­туалов у индейцев было подчинено строжайшей традиции. Когда Банделье превозносит высокий уровень развития социальной структуры у индейцев, можно предположить, что в древние вре­мена она была еще более развитой и дифференцированной, поскольку еще не испытала на себе разлагающего влияния деятель­ности христианских миссионеров *. Следует подчеркнуть, что такое влияние действительно имело место, но далеко не в тех масштабах, на которые претендовали отцы-миссионеры.

* См. Послесловие.

Материал, который Банделье излагает на страницах книги, где каждый научный факт органически вплетается в тщательно построенный рассказ, воистину огромен. Так доступно для со­временного читателя он не излагается ни в одном другом труде.

Название книги — «Дилайт Мейкерс». Оно трудно поддается переводу. Здесь имеются в виду члены тайного совета, которые собираются в большой киве. Слово «дилайт» означает удовольст­вие, радость. В данном случае оно используется для обозначе­ния органического слияния блаженства и радости, иными сло­вами — гармонии. Банделье, несомненно, имел в виду архаичес­кий смысл этого слова, которое в прежние времена имело также активное значение и применялось для обозначения благородных порывов души или счастья.

Несколько слов о чисто литературном значении книги. Как первый литературный опыт автора она заслуживает самой высо­кой оценки. Ей в равной мере присущи и сильные и слабые чер­ты романов XIX столетия. Занимательный сюжет и интригующее переплетение событий могли быть навеяны творчеством Вальтера Скотта, пристрастие к красочным деталям может рассматриваться как результат влияния Чарлза Диккенса. Вместе с тем любые сравнения в конечном счете оказываются бесполезными. Кни­га — уникальное явление. Она стоит вне традиционных истори­ко-литературных категорий, представители которых, кстати, до нынешнего дня не посвятили ей ни строчки.

Для современного читателя книга Банделье подернута дымкой романтики, от которой сам Банделье был весьма далек. Недаром величайший и самый глубокий из немецких романтиков Новалис говорил: «Все приобретает романтический оттенок, будучи отодвинуто вдаль!» Сам же Банделье решительно отвергал роман­тизацию. 3 февраля 1885 г. он выступил в Нью-Йоркском истори­ческом обществе с докладом «О романтической школе в амери­канской археологии», в котором резко осуждал своих современ­ников-археологов за пристрастие к романтике. Как курьез воспринимается последняя фраза доклада, произнесенная Банделье как раз в то самое время, когда он уже приступил к работе над своим романом, являвшимся чистейшей исторической фантасти­кой (его книга впервые увидела свет в 1890 г., а затем переизда­валась еще дважды, в 1916 и 1918 гг., до того как была полностью забыта). «Дни исторических романов сочтены. Прогресс в разви­тии вспомогательных научных дисциплин достаточно велик, чтобы поднять американскую историческую науку на такую вы­соту, на которой она превратится в критическую и благодаря этому приносящую конкретную пользу отрасль человеческого знания».

Между тем в поход выступило новое поколение ученых. В 1928 г. в статье «Американского биографического словаря» от­мечалось: «Ни один американский археолог не полагался так на исторические источники, как Банделье, и ни один американский историк никогда не проверял так полно, как он, свои исследо­вания с помощью археологического материала».

Статья была подписана инициалами А. В. К. За ними скры­вался Альфред Винсент Киддер, которому в 1914 г., когда скон­чался Банделье, было двадцать девять лет. Ему предстояло не только продолжить дело Банделье, но и заложить научные основы археологии Юго-Запада, что и сегодня позволяет считать его признанным классиком, а разработанные им важнейшие поло­жения — незыблемыми.

В 1907 г. на доске объявлений Гарвардского университета появилась записка, в которой доктор Е. Л. Хьюетт из Американ­ского археологического института сообщал, что ищет трех добро­вольцев из числа студентов-антропологов для участия в экспеди­ции на Юго-Запад. На призыв откликнулись трое молодых людей, только что сунувших нос в эту науку: Сильванус Морли, Джон Гульд Флетчер и Киддер. Случаю было угодно, чтобы все трое обрели славу. Морли стал всемирно знаменитым специалистом по истории индейцев майя, Флетчер приобрел известность как поэт, а Киддер стал тем, о чем мы только что говорили. Хыоетт, кото­рому, видимо, не удалось найти более взрослых и опытных по­мощников, принял всех троих. Вот что сорок лет спустя расска­зывал Киддер об этом первом своем путешествии на Юго-Запад.

«Проделав в товарном вагоне путь в 60 миль от Манкос (шт. Колорадо), мы встретили доктора Хьюетта на ранчо в Мак-Эльмо-Каньон, вблизи границы штата Юта. Ранчо представляло собой дом из адобов с тремя помещениями, расположенный на малень­ком клочке земли, заросшем люцерной, — самый последний фор­пост на длинном пути, ведущем через пустыню к небольшому мор­монскому городку Блафф-Сити на реке Сан-Хуан. Мы ночевали под стогами сена в Холлисе, которые одновременно давали тень и защищали нас от ветра. На следующее утро доктор Хыоетт, который в те дни был неутомимым ходоком, отправился в много­километровый поход по раскаленному чуть ли не докрасна кань­ону. Сзади него, с трудом переводя дух, мы карабкались по плос­кой горе, находившейся у места соединения Мак-Эльмо с Йел-лоу-Джекет. С этой высоко поднимавшейся горы мы могли видеть Меса-Верде и Юта-Пик, находящиеся в штате Колорадо, Абахос и дальние горы Генри в штате Юта, высокие красные столовые горы Моньюмент-Вэлли и голубую линию Лукачуки в Аризоне. Ни одному из нас никогда не приходилось видеть одновременно такие обширные дали, а тем более такую дикую, пустынную и такую истерзанную страну, как та, что простиралась перед нами.

Доктор Хыоетт взмахнул рукой. „Я хотел бы, — проговорил он, — чтобы вы, молодые люди, провели археологическое обсле­дование этой местности. Я вернусь через шесть недель. Вы по­ступите разумно, еслн постараетесь раздобыть себе пару лоша­дей..."»

Это предложение, тем более сделанное трем совершенно не­опытным молодым студентам, разумеется, было абсурдным. Но за ним скрывался метод. Киддер сообщает дальше:

«В одной из своих книг доктор Хьюетт позже писал, что по­ставил перед нами такую задачу якобы с целью испытать нас. И это действительно было испытанием... История заслуживает того, чтобы ее рассказать. Трудно описать наши мучения с кон­ской упряжью, взятой напрокат, наши усилия, направленные на то, чтобы не дать окончательно развалиться старой двухколесной повозке, отказ от нее и покупка трех кобыл, каждая из которых имела по еще нетвердо державшемуся на ногах жеребенку, пере­напряжение сил, которое первоначально вызывала необходимость измерить с помощью маленького карманного компаса этот бес­конечный лабиринт ущелий и пропастей, нанести на карту и сде­лать описание встречавшихся нам многочисленных развалин» ⁸.

Киддер, который был жизнелюбивым студентом, по его соб­ственным словам, занялся этнологией и археологией благодаря чистой случайности. Расписание лекций по этим дисциплинам бы­ло более удобным, чем по медицине, которую он собирался изу­чать, и оставляло ему свободным конец недели.

Академическая карьера Киддера изобиловала успехами. Для нас важно то, что ему рано представилась возможность совер­шить поездку в Грецию и Египет и познакомиться там с высоким уровнем раскопок, проводимых европейскими археологами. Осо­бое значение имела работа крупного египтолога Георга А. Репс-нера, чей курс по возвращении в Гарвардский университет Кид­дер немедленно начал читать студентам. Киддер очень точно на­зывает Рейснера «денди» и сам бессознательно следует его примеру. Недаром все современники сходятся в характеристике внешнего облика и манеры поведения Киддера: всегда джентльмен.

Он вел раскопки во многих местах Северной Америки, но главным образом на Юго-Западе: в штатах Юта, Аризона и Нью-Мексико. Раскопки, которые долгие годы велись им в Централь­ной Америке — в стране индейцев майя, мы упомянем здесь вскользь, лишь полноты картины ради. Однако следует иметь в виду, что именно там он пришел к выводу о необходимости (и впервые применил на практике) комплексного использования в археологии самых различных научных дисциплин. К участию в одних и тех же раскопках он одновременно привлекал археоло­гов, этнологов, физико-антропологов (американский термин, принятый для обозначения ученых-антропологов, которые спе­циально занимаются исследованием строения человеческого тела), языковедов, медиков, географов.

Из посещений греческих музеев, располагавших богатейшими собраниями древних ваз, он, безусловно, вынес глубокое убежде­ние об огромном значении, которое могла иметь для характерис­тики определенных периодов керамика, даже в тех случаях, когда она была представлена мельчайшими черепками, обломками гли­няной посуды и вообще любыми осколками.

Одновременно он пришел к выводу, что для археологов не ме­нее важно уметь устанавливать связь между черепками, единич­ными предметами, остатками скелетов и строений для определе­ния хронологии и тем самым для истории развития культуры. Итак, никогда не упускать из вида «главную задачу, которая состоит в том, чтобы исследовать длительный, медленный рост человеческой культуры и ставить проблемы развития челове­ческого общества»⁹.

Тем самым Киддер намного опередил свое время. По крайней мере в Северной Америке. Ведь еще в 1938 г. один из американ­ских антропологов, признававший ценность одних лишь голых фактов, мог во всеуслышание заявлять: «В антропологии слово «теория» — неуместно!» И действительно, научные методы и тео­рии, разработанные Киддером, далеко не везде и не сразу упалп на плодородную почву. Лишь в 30-е годы они были впервые при­менены при проведении исследований в долине Миссисипи. «Толь­ко в 40-х годах такие методы были впервые использованы на Атлантическом побережье», — писал Джон Уитхофт из Пенсиль­ванского университета в критическом обзоре, посвящённом раз­витию североамериканской археологии¹⁰.

Тем не менее благодаря многочисленным ученикам, проходив­шим его школу, влияние Киддера росло. «Разумеется, у нас, сту­дентов, — рассказывает один из них, — было больше вопросов, чем ответов на них. Однако он всегда проявлял к нам огромное терпение. Он постоянно помогал нам, открывая перед нами пер­спективы, что мы очень высоко ценили при нашей формальной системе обучения» ¹¹. Он также служил нам примером в полевых исследованиях. Киддер был первым археологом, который, чтобы произвести аэрофотосъемку территории, где находились древние развалины, поднялся на борт самолета Чарлза Лпндберга — лет­чика, впервые перелетевшего через Атлантический океан. Вот что писал по этому поводу Чарлз Линдберг моему издателю и мне в 1970 г.: «Во время осуществления наших предварительных планов исследования местности в районе Пекоса моя жена и я облетели на одномоторном биплане марки «Фалькон» с открытой двухместной кабиной вдоль и поперек всю территорию штатов Нью-Мексико и Аризона в поисках следов древних цивилизаций. Когда в поле нашего зрения попадали перекрещивающиеся линии городских стен, мы фотографировали их и отмечали местополо­жение на карте. Мы обнаружили при этом, что руины древних поселений у Пекоса было гораздо легче различить па местности с самолета, чем при наземных наблюдениях. Правда, сверху мы могли лишь неясно, но зато совершенно точно определить на­правления квадратных или прямоугольных контуров на земле, показывающих место, где когда-то стояли стены... Я вспоминаю доктора Киддера с чувством глубокой дружбы и искреннего вос­хищения» ¹².

Самые значительные раскопки, во время которых были зало­жены основы научных методов североамериканской археологии, были проведены Киддером в развалинах Пекоса. Они продолжа­лись, за исключением трехлетнего перерыва, вызванного первой мировой войной, с 1915 по 1929 г. Эти исследования были обоб­щены в увидевшем свет в 1924 г. и ныне ставшем классическим труде Киддера «Введение в изучение археологии Юго-Запада». Он умер в 1963 г. в возрасте семидесяти восьми лет. Память о нем поддерживается благодаря ежегодным Пекосским конференциям, первая из которых была созвана Киддером в 1927 г. Она увеко­вечена также премией — «Киддеровская премия за достижения в американской археологии». В Музее Пибоди депонированы сто бронзовых медалей. Одна из них раз в три года присуждается Американской антропологической ассоциацией. Удивительная предусмотрительность! Запаса медалей должно хватить на триста лет.

Пуэбло Пекос лежит юго-восточней города Санта-Фе в штате Нью-Мексико на склоне скалистого холма, расположенного в центре обширной долины. Долина ограничена с трех сторон хол­мами и горами, а с севера — высоким, почти всегда покрытым вечными снегами горным массивом. Сегодня руины не произво­дят сильного впечатления, их загораживают печально устрем­ленные к небу развалины массивных глиняных стен церкви ис­панских миссионеров. Между руин пуэбло, едва достигающих высоты человеческого роста, весной цветет оранжевый кустар­ник чамиса, а в поле тут и там возвышаются, словно изваянные скульптором-футуристом, кактусы чолья с острыми, как иглы, шипами.

Надо напрячь всю силу воображения, чтобы представить пуль­сирующую здесь жизнь многих сотен семей, на протяжении сто­летий населявших этот похожий на пчелиные соты «город» в те времена, когда там еще вздымались ввысь стены, а этажи громоз­дились друг на друга, образуя башни.

Тем не менее история Пекоса чрезвычайно близка нам. Бан­делье еще встречался с потомками тех, кто последними покинули Пекос.

Самое раннее из дошедших до нас испанских сообщений, ко­торое дает некоторые представления о характере людей, населяв­ших Пекос, исходит от экспедиции, возглавлявшейся Кастаньей Де Сосой. В конце декабря 1590 г. один из подчиненных ему ко­мандиров с горсткой людей прибыл, ничего не подозревая, в пуэб­ло Кикуйе, как тогда назывался Пекос, в поисках крова и про­довольствия. Измотанные холодом и голодом испанцы вынужде­ны были вести себя мирно. Когда же на следующее утро, оставив оружие, они отправились прогуляться и попытались скрепить дружбу с индейцами, последние неожиданно напали на них. Ис­панцам едва удалось унести ноги. Потеряв большую часть ору­жия, они ретировались к месту расположения основного отряда. Де Соса тотчас же снялся с лагеря, чтобы отбить оружие, — же­лезное оружие, составлявшее ничем не заменимое достояние ис­панцев. Поначалу он тоже вел себя мирно. Тем не менее индейцы втянули наверх лестницы и стали осыпать его отряд стрелами. У Де Сосы было не больше девятнадцати солдат и семнадцать слуг-индейцев. Кроме того, он имел две небольших бронзовых пушки, которые не сумел использовать лучшим образом. Следует сказать, что мужчины пуэбло повели себя, как жалкие трусы. Пока Де Соса на протяжении битых пяти часов топтался перед городскими стенами и криками заверял индейцев, что не требует от них ничего, кроме возврата оружия, жители пуэбло еще со­храняли мужество. Они продолжали бросать в людей Де Сосы кам­ни и осыпать их градом стрел. Но как только Де Соса решился наконец на штурм, индейцы сразу же сложили оружие и стали кричать «амиго!», «друг!», «друг!». В ближайшие же дни они ис­чезли из «города», оставив его солдатам Де Сосы. Только теперь испанец смог точно установить, что ему пришлось иметь дело, по всей вероятности, не менее чем с двумя тысячами человек. В от­далении он обнаружил участки обработанной земли, искусно со­оруженные оросительные системы, огромные запасы продовольст­вия (он оценил их в 30 000 фанег — одна фанега равняется 55 л). Де Сосе досталось также большое количество зимней одежды, плащи из кожи буйволов и хлопчатобумажной ткани, «ярко рас­крашенные» накидки, украшенные мехом и перьями.

Следующим, кто подчинил страну, был Оньяте. 24 июля 1598 г. рн посетил Пекос. Затем всякие сведения об этом городе исчезают на долгое время. Пекос лежал в стороне от тех мест, где разво­рачивались основные события, связанные с крупнейшим восста­нием индейцев пуэбло, разразившимся в 1680 г. Мы уже упомина­ли об этом восстании, возглавлявшемся лекарем по имени Попе, о полном разгроме испанцев индейцами, от которого завоеватели не могли оправиться в течение десяти лет. Не удивительно, что Пекос почти не упоминается в сообщениях тех лет. Известно лишь, что там был убит моло­дыми индейцами снискавший себе всеоб­щую ненависть священник.

Затем Пекос приходит в полный упадок. Основной причиной этого яви­лись набеги разбойничьих племен ко-манчей, которые систематически выре­зали население пуэбло. Одна из отча­янных вылазок, предпринятых всеми способными носить оружие жителями «города», превратилась в кровавое по­боище, в результате которого уцелел лишь один-единственный человек. В 1788 г. там разразилась эпидемия оспы, которую пережили всего 180 человек. В сотнях помещений гигантских по­строек теперь бродили словно призраки немногочисленные жптели. В 1805 г. их число составляло 104 человека. В 1845 г. один из наблюдателей по имени Грегг сообщал:

«Всего десять лет назад (около 1830 г.), когда он (поселок Пекос) еще насчитывал от 50 до 100 душ жителей, путешественник нередко мог видеть одинокого индейца, женщину или ре­бенка, которые то там, то тут стояли словно изваяния на крышах своих жи­лищ, устремив неподвижный взор на восток, либо, прислонившись к стене или забору, с безразличием взирали на проходящего мимо чужестранца. В иных случаях там нигде не было видно ни души и могильная тишина поселе­ния нарушалась лишь случайным лаем собаки или кудахтаньем курицы»¹³.

В 1837 г. в городе призраков про­живало уже всего восемнадцать взрос­лых. Жители пуэбло Хемес, единственные из соседей, говорившие на том же языке, предложили этим восемнадцати переселиться к ним. Но жители Пекоса гордо отка­зались. В 1839 г. среди них неожиданно разразилась эпидемия «горной лихорадки». Ее пережили только пять человек. Они ушли в Хемес. Это были «последние из Пекоса». Известны лишь христианские их имена. Их звали Антонио, Грегорио, Гоня, Хуан Доминго и Франсиско.

Что поражает в Пекосе, так это крепостные стены окруж­ностью почти в тысячу метров. Их можно различить и в наши дни, так же как и места, где когда-то стояли угловые башни. Обычно вокруг пуэбло не строились линии укреплений. Достаточно было втянуть лестницы на верхние этажи, и похожий на пчелиные соты дом превращался в крепость.

В Пекосе имелся источник! «Никогда не иссякавший источник чистой холодной воды. Такое идеальное сочетание пахотных зе­мель, которые легко было оборонять, и таких богатых водных за­пасов наверняка должно было привлечь древних индейцев. И не­большая плоская гора, на которой располагался Пекос, была заселена в очень отдаленные времена».

Решение Киддера провести в Пекосе тщательные раскопки бы­ло продиктовано в первую очередь обилием черепков глиняной посуды, которые из-за различного характера могли помочь опре­делению различных эпох, и тем, что «обширные могильники Пе­коса никогда не подвергались разграблению и сулили богатые находки, состоявшие из скелетов и погребальной утвари». Воз­можность получить такие находки зависела от хорошей органи­зации дела.

«Мы горели желанием найти захоронения. Поэтому рабочим было обещано по 25 центов за каждую обнаруженную могилу. На следующий день была открыта первая из них, и через день — еще шесть. Премия была снижена до 10 центов. И при такой пре­мии их находили до 15 в день. К концу первой же недели мы были поставлены перед выбором: либо отменить премию, либо разо­риться».

Фактически уже к четвертому сезону раскопок Киддер извлек не менее 700 скелетов, к концу раскопок их число составило 1200. Кроме того, он собрал сотни тысяч черепков. Их очисткой и пер­вой классификацией занималась его жена, которой еще надо было ухаживать за пятерыми детьми.

Результат работы Киддера был очевиден. Раскопки в Пекосе «дали повод надеяться па то, что послойно залегавшие остатки материальной культуры позволят проследить развитие различ­ных художественных ремесел у индейцев пуэбло. Тем самым от­крывалась возможность точно установить хронологическую по­следовательность многочисленных руин других районов Юго-Запада...».

Это предположение подтвердилось в ходе раскопок строений пуэбло. «Мы ожидали обнаружить на вершине плоской горы одно-единственное крупное пуэбло. Мы допускали, что оно, возможно, будет носить следы ремонтных работ и нового строительства, но было возведено оно на скальном грунте. Благодаря этому могла появиться возможность без лишних усилий провести исследова­ние стен пуэбло от их основания до самой вершины. Вместо этого оказалось, что исторический город был построен на остатках рас­трескавшихся и упавших стен более ранних домов и что эти послед­ние в свою очередь были возведены по меньшей мере на двух еще более древних слоях» ¹⁴.

Кроме того, Киддер мог установить, используя теперь уже не только собственный опыт, но и достижения других исследователей Юго-Запада, особенно района, лежащего вокруг «Фор Корнере» вдоль реки Сан-Хуан, то, что за десятилетия до него открыл в Меса-Верде и Гранд-Галч любопытный фермер Уэзерилл. А имен­но: что до народов, строивших пуэбло, здесь должны были жить первобытные земледельцы, которые еще не знали керамики, но зато были искусными корзинщиками — баскет-мейкер — «на­родом, плетущим корзины».

В  какие  глубины  прошлого  удалось  проникнуть  Киддеру?

Вначале ему не оставалось ничего другого, как лишь опреде­лить последовательность чередования слоев и дать им наименова­ния. Он создал хронологию восьми крупных культурных слоев. Она открывалась эпохой «корзинщиков» и завершалась дошедшими до наших дней пуэбло. Но такое деление не удовлетворило Кид-дера. В 1927 г. он пригласил коллег, работавших над теми же проблемами, на первую Пекосскую конференцию с тем, чтобы выработать новую терминологию. Она приобрела известность как «Пекосская классификация» и применялась на протяжении деся-тилетий. Поскольку сегодня все чаще используется уточненная схема, разработанная Френком X. X. Робертсом, мы сопоставим обе классификации. Цифрой I обозначают в них самый древний период, задолго предшествовавший временам Колумба.

Классификация периодов по данным     Модификация периодов по Робертсу конференции в Пекосе

Баскет-мейкер («корзинщики») I                                            —

Баскет-мейкер II                          Эпоха баскет-мейкер

Баскет-мейкер III                 Модифицированный баскет-мейкер

Пуэбло I                                                        Период становления
Пуэбло II

Пуэбло III                                        Период расцвета пуэбло
Пуэбло IV                                                    Период упадка пуэбло
Пуэбло V                                                   Исторический период в развитии пуэбло

Схема Робертса не является простым изменением ранее соз­данной системы периодизации. Она представляет собой известный, хотя и незначительный, шаг вперед, поскольку вводит определен­ную качественную характеристику эпох (кто хочет узнать об этом подробнее, пусть обратится к примечанию) ¹⁵.

В этом виде предлагаемая последовательность исторических событий выглядит, конечно, достаточно обоснованной. Вместе с тем она ровным счетом ничего не говорит, хотя бы приблизитель­но, о том, как долго существовали, например, культуры «корзин­щиков» III или пуэбло II или, в каком веке христианского лето­счисления «корзинщики» превратились в строителей пуэбло. Было ли это 500, 800 или 1000 лет назад?

Не относительная, а абсолютная хронология, поддающаяся определению в масштабах одной из принятых систем лето­счисления, способна дать нам представление о подлинной ис­тории.

Во время работы первой Пекосской конференции среди архео­логов находился один посторонний. Это был физик и астроном, доктор Дуглас, у которого было что сказать по рассматриваемой проблеме. В восьмом разделе мы покажем, как удалось ему ре­шить эту проблему и дать американской археологии, особенно ар­хеологии Юго-Запада, с помощью средств, не имеющих ничего общего с этой наукой, основу для разработки абсолютной хроно­логии.

Но предварительно нам хотелось бы поведать о раскопках одного из пуэбло. Для этого мы изберем развалины поселения Ацтек. Такой выбор продиктован тем, что на примере этого по­селения ярче всего прослеживается охватывающий сжатый от­резок времени процесс становления, расцвета и упадка одного из пуэбло, а также переплетение типичных черт развития с чертами, носящими уникальный и загадочный характер. Мы поступаем так и потому, что считаем несправедливым знакомить читателя с заслугами одного только Киддера в археологических исследо­ваниях Юго-Запада. У него были современники, которые внесли значительный вклад в общее дело. В своем «Введении» Киддер обобщил, развил и свел в стройную, целостную систему многие из их идей и открытий. Наконец, мы поступаем так потому, что именно в Ацтеке археологи очень рано столкнулись со следами доисторических людей пуэбло. Можно считать достоверно уста­новленным фактом — почти каждый человек знает, что представля­ют собой египетские мумии, но очень многие никогда не слыхали о том, что в Северной Америке были найдены сотни таких же му­мий.

4. Возвышение и упадок пуэбло Ацтек

Хотя раскопки пуэбло Ацтек связаны главным образом с именем Эрла X. Морриса, сообщение о первых проведенных там в 80-х годах прошлого столетия работах оставил нам не археолог, а лю­битель. В те годы он был всего-навсего десятилетним школьником. Свое сообщение он сделал пятьдесят лет спустя, проявив при этом удивительную память.

Его звали Шерман С. Хоу. Он был одним из первых учеников только что созданной в Ацтеке маленькой школы, которая как раз в то время получила своего первого учителя, о котором известно лишь то, что его фамилия была Джонсон. По-видимому, он был человеком, способным не только изо дня в день вдалбливать детям прописные истины. Он стремился пробудить у своих учеников интерес к сохранившимся следам прошлого, вселить любопытство в их души. С топорами и лопатами, обуреваемые жаждой откры­тий, Джонсон и его ученики в свободные субботние дни предпри­нимали вылазки к развалинам. Вот как вспоминает старый Хоу о себе, маленьком Шермане.

«Шел небольшой снег. Было довольно холодно. Мы поднялись в одно из помещений второго этажа, которое больше чем наполо­вину было завалено землей и мусором. В одном из углов мы на­чали копать. На глубине 1,6 м мы достигли пола. Затем пробили в нем отверстие, имевшее примерно 85 см в диаметре. Однако нам не удалось разглядеть внизу ничего, кроме темной пещеры. На­чались продолжительные споры о возможной глубине пещеры, о том, что могло находиться на ее дне и каким образом тот, кто ре­шился бы спуститься туда, мог выбраться обратно. Кое-кто был убежден в том, что пещера кишела крысами, вонючками, летучими мышами и гремучими змеями. Мы рисовали себе сотни картин. Я думаю, что наибольший ужас вызывал страх перед привиде­ниями» ¹. Кто спустится вниз первым? Что может оказаться там? Маленький Шерман выступил вперед...

Развалины Ацтека, являющиеся сегодня национальным за­поведником, куда можно легко добраться по отличным улицам, лежат на берегу реки Аиимас. Она вытекает из Колорадо, течет в южном направлении и в северо-западном углу штата Нью-Мек­сико впадает в реку Сан-Хуан. Долина реки имеет ширину более 3 км и чрезвычайно плодородна. В ее тенистых уголках цветут дикие розы. Хотя долина и расположена на высоте 1700 м над уровнем моря, там выпадает достаточно осадков.

Название развалин, как и нынешнего поселка, связано с не­доразумением. Ацтеки никогда не жили в Ацтеке. В прошлом веке увидела свет увлекательно написанная книга слепого историка Уильяма Прескотта «Завоевание Мексики», которую уже тогда можно было найти на полках даже небольших американских библиотек. Благодаря этой книге читатели смогли узнать о блеске и могуществе ацтекской империи, получить представление о рос­кошных храмах и дворцах Мексики, уничтоженных Эрнандо Корте­сом. И если теперь кому-либо приходилось встретить развалины, которые хоть в какой-то мере выделялись своими размерами, их обязательно приписывали ацтекам и никому другому. Между тем руины в нашем «Ацтеке» на берегу реки Анимас в Нью-Мек­сико были древнее тех людей, которые дали им свое название. В те времена, когда народ ацтеков в сегодняшнем городе Мехико еще даже не начал свой путь к вершинам могущества, индейцы пуэбло на берегах реки Анимас уже вступили в пору упадка.

Самое раннее письменное упоминание о пуэбло Ацтек содержит­ся на географической карте испанца Миеры-и-Пачеко, составлен­ной около 1777 г. Между реками Анимас и Флорида на карте помечены «развалины очень древних городов». Следующие упоми­нания о них появляются лишь в XIX столетии в рассказах не­которых путешественников. Как только западный отрезок желез­ной дороги впервые достиг Каньон-Сити в штате Колорадо, Льюис Г. Морган продолжил путь в повозке с брезентовым верхом. Этот выдающийся антрополог и учитель Банделье привез с собой на родину первые научные описания развалин Ацтека. Он застал еще совершенно нетронутые помещения с уцелевшей крышей на уров­не второго этажа. Однако от одного из жителей ему довелось ус­лышать, что примерно четверть каменных валов была разрушена вовсе не природой, а владельцами окрестных ферм, которые ис­пользовали хорошо отесанные плиты песчаника для постройки собственных домов. Напомним, что точно так же в средневековом Риме отнюдь не безграмотные крестьяне, а высокообразованные папы и князья подвергли разграблению античный Колизей^ чтобы украсить собственные дворцы.

Время от времени руины и в дальнейшем подвергались обсле­дованию, хотя они все больше разрушались вплоть до тех пор, пока в 1916 г. Эрл X. Моррис не приступил к проведению там си­стематических раскопок. Он предпринял меры, направленные на охрану построек от дальнейшего разграбления, и начал их ре­конструкцию. В то время никто еще не представлял себе, насколь­ко велика была в действительности первоначальная постройка, к каким временам она относилась, что за народ обитал там и что могло сохраниться под обломками. Сведения, которыми распо­лагали к этому времени ученые, были не богаче тех, которые имел за тридцать лет до этого маленький школьник Шерман Хоу.

Учитель Джонсон не разрешил самому младшему из учеников первым спуститься в подземелье. Туда был опущен па веревке один из старших школьников. Густой запах гнили вырвался на-ружу. Дрожа, остальные последовали за первопроходцем. Ожи­давшая их картина была ошеломляющей. Трепетное пламя свечей отражалось от гладких стен, гладкого потолка и совершенно ровного пола. Огромное помещение было совершенно пустым. Не было видно ни кусочка обвалившейся штукатурки, ни следов золы, ни одного разбитого сосуда. В одной из стен были заметны следы дверного проема. Они прошли через него. За стеной их ожи­дало такое же помещение в точно таком же состоянии. Казалось, будто люди, которые явно обитали здесь сотни лет назад, перед тем как покинуть свое жилище, тщательно убрали его так, как это сегодня обычно делают те, кто стремится сдать свой дом внаем.

«Мистер Джонсон казался разочарованным и смущенным», — вспоминает Хоу. Затем они жадно принялись за дело. На одной из стен виднелись следы более поздней кладки. В ней немедленно пробили дыру. Первая свеча, которую протянули в зияющую тем­ноту, тут же погасла из-за недостатка кислорода. Тогда они при­нялись размахивать руками до тех пор, пока снаружи не посту­пило достаточно свежего воздуха. Потом вновь были зажжены свечи. Как только отблески света запрыгали по стенам, подростки увидели нечто такое, что заставило бы усиленно забиться сердце любого Тома Сойера.

К одной из стен был прислонен скелет.

Дети застыли как вкопанные. «Мы онемели от ужаса и не зна­ли, оставаться ли там или спасаться бегством».

Мистер Джонсон, конечно, не знал, что в США к тому времени уже было найдено множество других древних скелетов. Однако он, видимо, догадался, что это была встреча с одним из людей, насе­лявших Америку задолго до прибытия Колумба и возводивших большие дома. Один из этих людей был погребен здесь, как было видно, без особого почтения: полуголого его просто поставили к стене, а затем замуровали вход в помещение камнями.

Когда участники экспедиции оправились от испуга, то заме­тили, что голова отвалилась от туловища и лежала на камнях. Они разглядели на полу ссохшиеся лоскуты человеческой кожи, напоминавшие выделанную звериную шкуру, и среди них пряди черных волос. Тогда ими овладела жажда дальнейших открытий. Но прошло уже много времени и Джонсон прервал экспедицию, пообещав продолжить ее в следующую субботу.

Однако в назначенный день все выглядело совершенно иначе. Дети в величайшем возбуждении поведали родителям о фанта­стическом открытии. Теперь страсть к приключениям заставила сильнее биться сердца добродетельных фермеров. На этот раз длинная вереница мужчин проследовала через проделанное на­кануне отверстие. Они немедленно начали пробивать ломами проходы во всех стенах, чтобы обследовать остальные помещения. Впереди пробирались подростки. И тут начались сплошные не­ожиданности.

Хоу вспоминает: «Я пробился в одно из помещений и старался изо всех сил увидеть и запомнить все, что было возможно, пока множество возбужденных людей металось там, переворачивая все вверх дном и создавая невообразимый беспорядок. В этом по­мещении находилось тринадцать скелетов, в том числе два дет­ских, с незаращенными черепными швами. Один из них имел всего два зуба. Все скелеты были завернуты в циновки наподобие тех, которыми бывают обернуты ящики с китайским чаем, и зашнуро­ваны веревками, сплетенными из волокон юкки *. Можно было различить куски одежды и большие платки из хлопчатобумажной ткани. Они хорошо сохранились. Время лишь немного изменило их цвет. Некоторые платки были украшены цветным узором из полос, имевших когда-то красный цвет. Там находились также куски материи, украшенной перьями, и несколько различных циновок. Здесь же лежали хорошо сохранившиеся корзины. Это были, пожалуй, лучшие корзины из всех, что мне доводилось ког­да-либо видеть. Вокруг лежало множество сандалий. Некоторые из них были совершенно новыми, другие — со следами длитель­ного употребления. В помещении, кроме того, находилось большое количество глиняных сосудов, некоторые были очень красивы и выглядели как новые».

Люди стояли пораженные. Впечатлений было слишком много, чтобы в них можно было разобраться сразу. Освещение было скуд­ным. Слишком много народа толпилось вокруг. Поэтому более мелкие предметы обнаруживались постепенно.

«Там находилось очень много жемчуга и различных украше­ний. Мне трудно описать эти предметы, поскольку у меня не было возможности рассмотреть их поближе. Я вспоминаю, что видел большое количество бирюзы. Было обнаружено множество поли­рованных каменных топоров, которые оказались гораздо красивее тех, что обычно находили в этой местности. Имелись там и так называемые «свежевальные ножи» и «колодки» для изготовления сандалий, подушечки и кольца, которые древние обитатели раз­валин подкладывали под ношу на голову при переноске грузов. Некоторые из них были красиво сплетены или сотканы из воло­кон листьев юкки. Другие выглядели очень просто. Они пред­ставляли собой спирали из волокон юкки, связанные в несколь­ких местах, чтобы удерживать их вместе. Третьи были сделаны из коры можжевельника, оплетенной шнуром, или листьев куку­рузных початков. Их можно было использовать и в качестве под­ставок для сосудов с круглым дном, которые не могли стоять без опоры».

* Деревья рода Jucca семейства лилейных (Liliaceae), произрастающие на юге США, в Мексике, Центральной и Южной Америке.

То, что произошло, с археологической точки зрения явилось чистейшим вандализмом. Но кто мог научить чему-либо лучшему простых фермеров, которые вдруг почувствовали себя искателя­ми сокровищ? Это стало своеобразным хобби окрестных жителей: в конце недели, после посещения церкви, идти и «собирать» древ­ности. Какова же была дальнейшая судьба этих бесценных, так удивительно сохранившихся свидетельств жизни доисторического народа? Послушаем еще раз, что вспоминает по этому поводу Хоу.

«Когда мы завершили работу, все вещи были вытащены наружу и унесены различными людьми, входившими в группу. О том, где они сейчас, никто не знает. Подобно большинству предметов из расположенных вокруг более мелких пуэбло, они бесследно исчезли. Я был тогда маленьким мальчиком, поэтому мне не уда­лось получить некоторые очень понравившиеся мне предметы, и я вынужден был довольствоваться тем, что осталось. Тем не менее и из этих остатков составилась хотя и небольшая, но вполне приличная коллекция. Однако входившие в нее вещи также почти полностью исчезли».

Вместе с тем в пуэбло оставалось еще достаточно утвари п дру­гих вещей. Во много раз больше, чем предполагал Джонсон п его ученики. Все это открыл Эрл X. Моррис.

Вызывает удивление, как много антропологов п археологов, которые позже стали знаменитыми, открыли свое жизненное при­звание в самой ранней молодости.

Френку Кашингу было девять лет, когда он получил в подарок от фермера первые наконечники стрел, относившихся к доколум-бовой эпохе. Когда ему исполнилось четырнадцать, он уже имел коллекцию, насчитывавшую многие сотни стрел, и сам начал про­водить раскопки. Импульсом для позднейших исследований ме­тодов индейской хирургии для Хулио Тельо послужили увиденные им в десятилетнем возрасте искусственные отверстия в одном из индейских черепов. Роланд Т. Берд начал свою карьеру в девяти­летнем возрасте в качестве помощника собственного отца. Он стал крупнейшим специалистом по динозаврам, собравшим для Амери­канского музея естественной истории 80 т костей динозавров и других ископаемых животных. Френк Хиббен, который позже прославился раскопками пещеры Сандия, уже в девятилетнем возрасте участвовал в качестве водоноса в раскопках маундов.

Но самым удивительным среди них был, вне всякого сомнения, Эрл X. Моррис. Когда ему исполнилось 63 года, он во всеуслыша­ние заявил, что будет отмечать 60-летие своей археологической деятельности. Он родился в 1889 г., и ему было чуть больше трех лет, когда он провел свои первые раскопки.

«Однажды утром в марте 1893 г., — вспоминает Моррис, — отец дал мне старую мотыгу, палку которой он специально укоротил для меня, и сказал: «Иди и копай в яме, где я работал вчера, и ты не будешь мне мешать». При первом же сделанном мною ударе из земли выкатился округлый серый предмет, ока­завшийся частью окрашенной в черный и белый цвет разлива­тельной ложки. Я выскочил из ямы, чтобы показать находку ма­тери. Она схватила в кухне большой нож для разделки мяса и побежала за мной к яме, чтобы высвободить скелет, в могиле ко­торого должна была находиться эта ложка. Так, когда мне было три с половиной года, совершилось решающее событие, превра­тившее меня в страстного «охотника за глиняными горшками», который позже снискал широкую и, я надеюсь, заслуженную из­вестность как археолог» ².

Эту раскрашенную в черный и белый цвет разливательную лож­ку он хранил до самой смерти в 1956 г. Подобно Киддеру, Моррис вел раскопки в стране индейцев майя. Однако его любовь, как и любовь Киддера, была целиком отдана Юго-Западу. Он являлся археологом, по преимуществу ведущим раскопки, человеком фи­зического труда, предпочитавшим полевые условия и с трудом заставлявшим себя сесть за письменный стол. Его коллекции, почти полностью хранящиеся в Музее Колорадского универси­тета, воистину необозримы. Однако они исследованы едва ли па-половину. Причем лишь незначительная часть изучена им самим. От многих раскопок Морриса остались только дневники. Они от­личаются скрупулезной точностью и снабжены богатейшим ил­люстративным материалом. Лишь после его смерти Колорадский университет приступил в 1963 г. к публикации «Бумаг Эрла Мор­риса», подготовленных к печати группой ученых под руководст­вом Джо Бена Унта.

Здесь мы сталкиваемся с главной проблемой не только амери­канской, но и всей мировой археологии. На протяжении десяти­летий раскопки дали так много материалов, что их научная об­работка все более отстает от темпов самих раскопок. В 1961 г. я получил разрешение осмотреть обычно недоступные для посе­тителей подвалы Афинского музея. Там хранятся бесчисленные сокровища, которые ни разу не были каталогизированы и которых никогда не видели даже археологи, на протяжении десятилетий работающие в Греции. Нет никакого сомнения, что именно в этих подвалах могли и должны были бы быть проведены самые плодо­творные из всех современных «раскопок» на территории данной страны. Вот что говорит относительно положения, сложившегося в Америке, Уит — руководитель антропологических исследований в Музее Колорадского университета.

«Подобные собрания зачастую известны очень ограниченному кругу археологов и то понаслышке либо по сноскам и кратким ссылкам в публикациях. В целом же они остаются погребенными в подвалах и неизвестными большинству людей точно так же, как если бы никогда не извлекались из-под земли. Только значительные размеры расходов, связанных с проведением раскопок, хра­нением и обработкой полученных материалов, могут в какой-то мере служить оправданием сложившегося положения. В против­ном случае эти коллекции, невзирая на все трудности, должны были бы быть немедленно извлечены из музейных хранилищ и опубликованы. Такая работа, учитывая современный уровень знаний, принесла бы еще большую пользу, поскольку основная часть этих материалов сегодня совершенно недоступна» ³.

Однако вернемся к нашему рассказу. В 1915 г. доктор Н. С. Нельсон, в то время археолог из Американского музея ес­тественной истории, обследовал руины Ацтека. Результатом яви­лось единое мнение специалистов о необходимости организовать там раскопки. При выборе ученого, которому следовало поручить эту работу, мнения единодушно сошлись на кандидатуре Морриса. С тех пор Ацтек стал его Ацтеком. Он вел там раскопки с 1916 по 1921 г., затем периодически в 1923 и с 1933 по 1934 г. В 1923 г. произошло событие, необходимость и важность которого была яс­на любому, даже непосвященному человеку. Ацтек был объяв­лен национальным памятником. Первым хранителем заповедника 8 февраля того же года был назначен Эрл X. Моррис. Установ­ленный ему годовой оклад в 1200 долл. даже в то время являлся нищенским. Несмотря на это, Моррис мужественно писал:

«Мое отношение к данному поручению будет определяться от­нюдь не финансовыми стимулами. Я глубоко заинтересован в этой работе. Она полностью соответствует моим устремлениям»⁴.

С самого начала ему пришлось столкнуться с большими труд­ностями. Руины находились в самом различном состоянии со­хранности. Предстоял огромный объем земляных работ. В одних местах почва легко поддавалась лопате, зато в других была твер­да, как бетон. Ему пришла в голову фантастическая идея исполь­зовать шлюзовой канал, чтобы смыть с более высокой северной части массы ненужного грунта. Но система не действовала. Та­кой же ошибкой явилось сооружение узкоколейки. В конце кон­цов он прибег к старому испытанному способу, использовав ло­шадей и повозки. Повозку можно было нагружать непосредст­венно в ходе раскопок и отвозить мусор на свободную площадку, расположенную за пределами руин.

Состояние развалин было настолько разным, что для раско­пок каждого отдельного помещения приходилось применять свой особый метод. Он открыл многочисленные кивы — наполовину вырытые в земле помещения, предназначавшиеся для проведения тайных собраний. В Ацтеке было обнаружено 29 таких построек. Особое значение имели проведенные им раскопки Большой кпвы, отчетливо видной в южной части площади.

Об этой киве следует сказать особо. Она является самой кра­сивой и производит наиболее сильное впечатление из всех, которые можно увидеть в Соединенных Штатах. Моррис восстановил ее в 1933—1934 гг. В том самом виде, в каком она предстает се­годня перед посетителями, кива служила для проведения тайных собраний, ритуальных церемоний и танцев на протяжении столе­тий, предшествовавших Колумбу.

Она имеет форму круга, внутренний диаметр которого у осно­вания немного превышает 12,5 м. В этом отношении она пе явля­ется самой крупной. Большая кива в Чако-Каньоне имеет, на­пример, диаметр 19,2 м. На высоте метра от пола она расширя­ется до 14,5 м. Кива состоит из двух конструкций, которые можно назвать кольцами. Внутреннее кольцо, собственно кива, лежит примерно на глубине 2,4 м под землей. Внешнее кольцо состоит из четырнадцати помещений, которые открываются во внутреннюю часть. Одно из них образует выход на площадь.

Когда сегодня входишь в это сумрачное помещение, то сразу же невольно ощущаешь внушаемый им священный трепет. Тща­тельно отделанное место для разведения огня создает впечатление алтаря. Красиво оформленные углубления, назначение которых пока что остается неясным, производят впечатление пустых сар­кофагов. Четырехгранные каменные колонны разделяют помеще­ние подобно церкви. Ни в одних развалинах Северной Америки пе ощущается с такой силой, как здесь, своеобразный мир религиоз­ных представлений давно исчезнувшего народа. Ни в одном другом месте невозможно так отчетливо представить себе помещение за­полненным жрецами в фантастических одеяниях, исполняющими в экстазе ритуальные танцы.

Большая кива представляет собой не просто значительную пещеру, вырытую в земле. Это — произведение строительного искусства. То же Моррис отмечал и относительно построек самого пуэбло. Их вовсе нельзя назвать лишенным всякого плана нагро­мождением жалких сооружений, поставленных друг на друга. Напротив, они были выполнены из тщательно обработанных плит песчаника. Их желтовато-коричневые стены были даже украшены длинной, состоявшей из пяти рядов полосой зеленого камня.

И в наши дни там еще можно различить три этажа, несмотря на то что большая часть построек обвалилась. Сохранилось поч­ти два десятка помещений с полностью уцелевшими перекрытия­ми. Можно предположить, что их число значительно больше. Ацтек до настоящего времени все еще полностью не раскопан. Пуэбло было почти неприступным, будучи полностью изолировано от внешнего мира своими стенами с одним-единственным входом. Так называемые «окна» вели из одного помещения в другое, и ни одно из них не выходило наружу. Согласно последним, относя­щимся к 1962 г. данным, в нижнем этаже открыто 221 помещение, 119 расположены на втором этаже и 12 — еще выше, на третьем. В общей сложности это составляет 352 помещения.

Нет никакого сомнения, что во времена расцвета пуэбло нас­читывало значительно больше помещений. Принято считать, что Ацтек населяло полторы тысячи человек. Естественно, это всего лишь предположение. Вполне возможно допустить, что жителей там было гораздо больше: в 1964 г. Роланд Ричер открыл в так называемых «Восточных развалинах» еще четырнадцать помеще­ний.

Кто и каким образом создал эти сооружения? К какому вре­мени относится их постройка и к какому — упадок?

Важное значение имело географическое положение пуэбло, описание которого приводилось выше. Определяющим было то, что Ацтек находится примерно на половине пути между крупной группой пуэбло, расположенных у Чако-Каньона (последний на­ходится южнее, в северо-западном углу штата Нью-Мексико), вблизи нынешнего шоссе № 44, и такой же крупной группой, рас­положенной у Меса-Верде (севернее, в юго-западном углу штата Колорадо, вблизи нынешнего городка Кортес). Обе группы от­личаются своей архитектурой и в особенности керамикой, окраска и орнамент которой совершенно различны.

Полностью невыясненным остается вопрос о том, возник ли Ацтек в результате эмиграции или изгнания больших групп жи­телей из этих цивилизованных центров, или же имел место про­стой обмен идеями и техникой с каким-то более ранним населением, или же он возник в результате завоевания долины реки Анимас небольшими воинственными группами, которые передали мест­ным жителям свою культуру. Точно установлено лишь то, что вначале появился стиль чако, который отразился в архитектуре, керамике, погребальных ритуалах (как и во всем районе Чако, здесь было обнаружено очень мало захоронений, относящихся к тем временам).

Совершенно необъяснимым в истории возвышения пуэбло Ацтек остается факт его двукратной отстройки с промежутком примерно в сто лет.

Еще несколько десятилетий назад археологи не могли даже в мечтах надеяться на то, что им когда-нибудь удастся установить точные даты, относящиеся к этим периодам. А сегодня мы можем определить их с точностью до года благодаря методу датировки по древесным кольцам. Здесь мы ограничимся лишь тем, что сооб-щим о результатах, полученных с помощью этого метода. Сам же метод мы подробно разъясним в главе «Нескончаемое древо».

В настоящее время известно, что первое пуэбло Ацтек было построено между 1100 и 1124 гг. н. э. Мы знаем даже, что самые крупные строительные работы развернулись между 1111 и 1115 гг.

Около 1110 г. первая группа поселенцев прибыла в те места и приступила к строительству. По-видимому, в следующем году, когда было завершено строительство лишь половины сооружений пуэбло, имело место вторжение туда еще более крупных групп. При взгляде на нынешние развалины пуэбло трудно дать опре­деленный ответ на вопрос о том, сколько людей могло участвовать в строительстве. Тем более что при тогдашнем уровне развития техники осуществление таких работ представляется просто не­мыслимым. Около 1115 г. появляется новая волна переселенцев, чтобы завершить строительство. Имеются данные, что постройки были доведены до высоты четвертого этажа. Время до 1124 или 1125 г. ознаменовано сооружением пристроек, потребность в кото­рых, возможно, была вызвана ростом семей. Вполне вероятно, что увеличение числа помещений могло быть вызвано также потреб­ностью для хранения различного рода припасов либо возникшим обычаем использовать старые помещения в качестве свалки.

В высшей степени заманчиво представить себе жизнь этих лю­дей. И здесь вполне уместно, даже, более того, желательно, при­бегнуть к помощи воображения, которое основывается на архе­ологических данных. Европейские исследователи подходят к та­кого рода описаниям осторожно, пожалуй, слишком осторожно. Ведь если археолог не ставит перед собой в качестве конечной цели работы оживление мертвой материи, он превращается всего лишь в собирателя материала.

Джон М. Корбетт попытался восстановить путем воображения первый период существования пуэбло Ацтек.

«Во времена золотого века поселений Чако Ацтек должен был производить захватывающее впечатление. В солнечные летние дни на его площади и крышах трудолюбивые жители занимались сво­ими обычными делами: матери кормили детей и присматривали за ними, мололи маис для лепешек, разделывали мясо, плели кор­зины и лепили глиняные сосуды для последующего обжига. По­жилые мужчины лежали на солнце или наставляли мальчиков. Большинство мужчин и подростков прилежно возделывали маис, бобы и тыквы на окружавших пуэбло плодородных полях. Это была напряженная, утомительная работа. Каждый клочок поля, закрепленный за определенным родом, получал свою тщательно отмеренную долю воды из оросительного канала, протекавшего по склону террасы севернее пуэбло. Иногда появлялись возвращав­шиеся домой охотники, радостные, если были нагружены дичью, печальные и медлительные — если возвращались с пустыми ру­ками. Иногда в пуэбло появлялись чужестранцы с товарами для обмена. Их встречали приветливо. С их прибытием вся площадь приобретала праздничный вид.

Ночью пуэбло должно было выглядеть совсем иначе: темным, таинственным, спокойным. То здесь, то там затухающий огонь отбрасывал мерцающий свет на коричневые стены из адобов. Сла­бый свет,, пробивавшийся наружу из люков в крышах одной-Двух кив, означал^ что там шли приготовления к какой-либо церемонии или проходило тайное собрание одного из культовых сооб­ществ. Приглядевшись повнимательнее, вероятно, можно было заметить силуэт часового, который на короткий миг возникал на фоне ночного неба, когда менял место. Пуэбло было погружено в полную тишину. Она лишь изредка нарушалась лаем собак или плачем младенца. Глубокая тишина царила вплоть до восхода ут­ренней звезды, когда охотники начинали осторожно покидать пуэбло, а занимавшаяся заря, постепенно разгораясь, гасила свет звезд и возвещала приближение нового дня в жизни пуэбло Ац­тек» ⁵.

Но  тут наступают  загадочные  события.

Если это идиллическое описание соответствует действитель­ности (а оно не содержит ни единого намека на возможное наруше­ние идиллии), то становится совершенно необъяснимым, почему это процветающее сообщество вдруг неожиданно распалось и исчезло, не оставив никакого следа. Все должно было произойти очень быстро. И тем не менее жители, судя по всему, располага­ли необходимым временем, чтобы, образно говоря, упаковать свой багаж, ибо они забрали с собой все, что представляло хоть какую-то ценность. Моррис и работавшие вслед за ним другие ар­хеологи не смогли найти после них никаких, даже самых незна­чительных предметов. Не сохранилось ни следов пожара, ни тру­пов людей, умерших от чумы, которые могли бы указать причину панического бегства жителей. Нет ни малейших намеков на воз­можность их изгнания каким-то воинственным племенем. Нет ни­каких следов кровопролития, возможно учиненного новыми при­шельцами.

Около 1150 г. н. э. пуэбло оказалось совершенно опустевшим, словно город призраков. В нишах «окон» обосновались совы. По помещениям сновали крысы. Ветер надувал через трещины стен кучи песка до тех пор, пока он не покрыл полы двадцатисантимет­ровым слоем. Только раздававшийся за мертвыми стенами то там, то здесь треск рушившихся одно за другим перекрытий, через которые промыли себе путь дождевые потоки, изредка нарушал царившее здесь безмолвие.

Пуэбло оставалось покинутым на протяжении целых ста лет.

Загадочным является и то, что этот уход почти полностью сов­падает по времени с таким же бегством жителей пуэбло Чако. Но в Чако-Каньоне, совершенно очевидно, бегство было вызвано ката­строфическим изменением водного баланса. Это изменение пол­ностью нарушило систему водоснабжения, которая не могла боль­ше обеспечить тысячи людей. Однако их уход, начавшись около 1100 г., растянулся на многие десятилетия. Весьма вероятно, что именно одна из первых групп переселенцев двинулась на север в плодородную долину реки Анимас. Там она основала Ацтек, подчинив себе находившуюся на гораздо более низкой ступени раз­вития общину древних обитателей тех мест — «корзинщиков».

Трудности водоснабжения, погнавшие в путь строителей Чако, совсем или почти не были известны Ацтеку. Река Анимас никогда не пересыхала полностью. Вместе с тем отдельные факты позво­ляют предположить, что она, возможно, изменила русло и таким образом настолько нарушила систему водоснабжения полей, что ее либо не смогли, либо не захотели восстанавливать. Мы этого не знаем. В высшей степени вероятно, что тысячи мужчин из пуэб­ло Ацтек вместе с женщинами и детьми направились обратно на юг, к людям Чако, если те действительно являлись их сородичами. Они, видимо, застали их тоже давно готовыми двинуться в путь и отправились дальше к могучей реке Рио-Гранде в страну индей­цев хопи, где их следы окончательно теряются во тьме веков.

Однако мы сталкиваемся с новой загадкой.

Примерно сто лет спустя город призраков был заселен новым народом. Точнее говоря, это произошло между 1220 и 1260 гг. н. э., когда вновь, особенно между 1225—1250 гг.. отмечается, правда более короткий, чем прежде, период бурного строитель­ства. Работы продолжались на протяжении жизни целого поколе­ния. За это время дети успели вырасти и обзавестись собственными семьями.

Факт полного отсутствия жителей в Ацтеке на протяжении предшествовавших ста лет неопровержимо доказан археологами. Пришельцы строили новые помещения внутри засыпанных пес­ком, щебнем и балками старых, прямо поверх неубранного мусора. Кроме того, они уменьшили многие прежние помещения, возведя внутри них новые стены, и уменьшили входы. Их архитектурный стиль, бесчисленные предметы обихода и керамики, оставшиеся после них, свидетельствуют о бесспорном влиянии, исходившем на этот раз с севера — из Меса-Верде, а не из расположенной юж­нее долины Чако. Они восстановили также Большую киву, но сделали это небрежно, не в строгом соответствии с прежним сти­лем. Пришельцы вновь использовали ее. Были построены новые, менее крупные кивы измененной формы. Опорные балки старых по­строек были выломаны и установлены на новых местах. Кроме отесанного песчаника, теперь в строительстве стали исполь­зовать булыжник. Своеобразное сооружение с тремя стенами в его нынешнем виде представляет собой так называемый курган Хуббарда. И в целом религиозный центр позволяет сделать вывод, что в этот период «священники» или знахари доминировали силь­нее, чем когда-либо в прошлом.

Самое крупное отличие от периода Чако, отмеченное Морри­сом, заключалось в количестве захоронений. Он теперь наталки­вался на них повсюду. Захоронений было не меньше 149. Чаще всего они располагались под полом жилищ, в которых родственники умерших после их погребения продолжали жить как ни в чем не бывало. Многие трупы были тщательно захоронены. От­правляя пх в последний путь, родственники клали в могилы боль­шое количество различных предметов обихода. Но так продолжа­лось недолго. Неожиданно захоронения начали производиться словно бы в большой спешке, а рядом с мертвецами почти пере­стали класть какую-либо утварь. Затем грандиозный пожар унич­тожил почти все восточное крыло пуэбло. Было ли это следствием несчастного случая? Или на этот раз в пуэбло ворвались враги и сожгли его? Или же жители, покидая пуэбло, сами подожгли свои дома?

А ведь они действительно покинули его.

Подобно тому как за сто лет до этого поступили «люди Чако» (мы используем этот термин за неимением более точного), новые пришельцы, пробыв здесь на протяжении жизни одного поколе­ния, покинули восстановленное ценой тяжких усилий пуэбло и канули около 1252 г. в неизвестность так же, как их предшест­венники.

И снова не сохранилось никаких видимых указаний на при­чины такого бегства. Можно лишь предполагать, что основную роль играло здесь новое ухудшение водного режима. Весьма воз­можно, что это были предвестники катастрофического изменения погоды и становившаяся все более ощутимой нехватка осадков. Действительно, жесточайшая засуха, которая поразила страну подобно «египетской казни», впервые наступила два десятилетия спустя и продолжалась как раз с 1276 по 1299 г. На протяжении этих 23 лет долина реки Сан-Хуан, которая прежде отличалась таким плодородием и, возможно, могла бы стать колыбелью вы­сокой североамериканской цивилизации, совершенно обезлюдела.

Сегодня от Ацтека сохранились лишь развалины, и только тщательно восстановленная кива дает нам возможность судить о единственной в своем роде культуре, которой была отмечена жизнь этого исчезнувшего народа.

5. Мумии, мумии...

Однажды маленькая шестилетняя девочка записала в своем днев­нике: «Я хотела бы разыскивать зарытые сокровища и заниматься исследованием жизни индейцев. А еще я очень хотела бы носить ружье и учпться в колледже»¹.

Почти все, о чем она мечтала, сбылось. Она поступила в кол­ледж и изучала антропологию. Она исследовала прошлое индей­цев и делала открытия, разыскивала «сокровища». Время от вре­мени в стране индейцев навахо ей приходилось носить ружье. Ибо девочка, любившая приключения, стала женой Эрла X. Мор­риса.

Она была удивительной женщиной. Чрезвычайно благоразум­ная и рассудительная, она в то же время отличалась удалью, переносила невероятные трудности и лишения, оставаясь при этом любящим наблюдателем сложнейшей работы мужа, челове­ком, тонко чувствовавшим поэзию дикой природы Юго-Запада. Она оставила нам очаровательную книгу. Книга эта появилась в 1933 г. и называлась «Раскопки на Юго-Западе». То, что книга не была ни научным докладом, ни беллетристикой, становится ясным при ознакомлении с библиографией по археологии п по истории американской литературы. Сегодня она так же полностью забыта, как и роман Банделье. И так же несправедливо. Подобно роману Банделье, она представляет собой несомненную ценность как документ, дающий, в частности, объяснение той сдержанности и осторожности, которые характеризовали в 1933 г. подход ко многим археологическим проблемам Юго-Запада.

Триста страниц книги содержат занимательный рассказ о пережитых ею вместе с мужем во время раскопок волнениях, рас­сказ остроумный, свидетельствующий о духовном богатстве и критическом складе ума его автора. В то же время ее рассказ по­лон любезных шпилек, отпускаемых как бы между прочим в ад­рес педантичных коллег специалистов. Одновременно ои обнару­живает явное преклонение перед их трудом. Сегодня, как п во время ее появления, эта книга остается занимательным чтением, а для начинающих студентов и неспециалистов нет, пожалуй, лучшего и более увлекательного рассказа, вводящего в атмосферу первых дней работы первых археологов Юго-Запада. Вот, напри­мер, выдержка из этой книги, рассказывающая о трудностях, с которыми сталкивались специалисты при выработке определений.

«Я вспоминаю об одном случае, когда виднейшие археологи, работавшие на Юго-Западе, собрались одновременно в одном мес­те и потратили два бесценных дня на обсуждение вопроса о том, «когда кива не является кивой». Они не только не смогли прийти к единому мнению по этому вопросу, но даже, что было намного хуже, так и не смогли решить в позитивном смысле, что же следует считать кивой. И это — о чем можно сообщить, к их стыду и не­удовольствию, — в то время, как любой мужчина, любая женщина и даже ребенок из их среды сразу же узнавали киву, как только она попадалась им на глаза». И чтобы как-то прояснить сложность проблемы определения, она здесь же делает сухую, но полную лукавства сноску.

«Типичная кива представляет собой подземную, имеющую форму круга культовую постройку, предназначавшуюся исклю­чительно для мужчин. Случается встречать их сооруженными и на поверхности. Реже — имеющими прямоугольную форму. Совсем редко — предназначенными для выполнения светских функ­ций, куда иногда допускались и дамы» ².

То, что мы цитируем миссис Моррис в нашей небольшой, пос­вященной мумиям главе, имеет свое основание. Дело в том, что она сама посвящает многие страницы книги этой теме, особенно в связи с раскопками в так называемой «Пещере мумий». Не сле­дует путать эту пещеру с «Долиной мумий», которая находится в штате Кентукки, где также были найдены мумии. Среди них об­наруженное в 1875 г. хорошо сохранившееся женское тело, из­вестное под названием «маленькая Алиса», которое было тем не менее украдено и продано. Оно было позже еще раз выставлено перед Мамонтовой пещерой, а затем бесследно исчезло. Поскольку мы здесь и впредь будем широко употреблять слово «мумия», ви­димо, следует объяснить это понятие. В североамериканской ар­хеологии в целом существует отрицательное отношение к его применению. Так, Мак-Грегор вообще не включает это слово в предметный указатель своей книги «Археология Юго-Запада». Если оно кое-где и появляется, то в большинстве случаев берется в кавычки с тем, чтобы подчеркнуть сомнительность обозначения.

Тем не менее такое отрицательное отношение следует считать преувеличенным, а нередко и совершенно неверным. Обычно при слове «мумия» вспоминают о хорошо сохранившихся древнееги­петских мумиях, покоившихся в гробах или саркофагах. Егип­тяне довели технику мумифицирования до уровня искусства. В основе обычая лежала глубокая вера в возможность загробной жизни. По их убеждениям, следовало сохранить тело с тем, чтобы после смерти «Ка» — «дух» или «душа» умершего могла снова все­литься в телесную оболочку. Технически процедура мумифици­рования занимала до семидесяти дней. Из тела удалялись внут­ренности, изымался мозг. Само тело подвергалось обработке в специальных ваннах с помощью различных химикалиев. Затем оно туго бинтовалось бесчисленное число раз полосами льняной ткани, пока наконец не обретало покой. Согласно неоднократным подсчетам, стоимость такой операции в современных ценах сос­тавила бы от 4000 до 8000 марок.

После того как на протяжении многих десятилетий искусство мумифицирования считалось неразрешимым секретом древних египтян, сегодня мы знаем о нем почти все. Прежде всего, нам из­вестно, что нередко чрезмерная обработка химикалиями не столь­ко способствовала консервации, сколько разрушала тело. Нам известно также, что для хорошей сохранности большее значение, чем обработка, имела сухость и стерильность помещений, в кото­рых должны были храниться мумии. В Египте мы имели много­численные примеры того, как тела бедняков, родственникам ко­торых было не по средствам мумифицирование и которые поэтому просто закапывались в песок, сохранялись лучше, чем трупы, подвергшиеся дорогостоящей обработке. Важно отметить: ни одному египтологу ни разу не пришло в голову называть такие непрепа­рированные тела, на скелетах которых сохранилась высохшая мускульная ткань, как-нибудь иначе, чем «мумия». Точно так же, не колеблясь, мы называем «мумиями» тела, обнаруженные в европейских катакомбах, в монастыре капуцинов в Палермо на острове Сицилия или в свинцовых погребах собора в Бремене. «Большой Брокгауз» дает следующее определение понятия «му­мия»: «Труп, защищенный от разложения путем естественного высушивания или искусственной обработки».

Отсюда следует, что нет абсолютно никаких оснований назы­вать как-то иначе тела людей доколумбовой эпохи, обнаруженные на Юго-Западе Соединенных Штатов, которые благодаря в высшей степени благоприятному климату и почвенным условиям сохра­нились в таком состоянии, что можно легко распознать их лица, волосы, кожу. Тем более что у некоторых племен такие тщательно производившиеся захоронения были связаны с верой в загробную жизнь. Иначе были бы совершенно бессмысленны часто встречаю­щиеся в таких захоронениях богатые предметы обихода, утварь, оружие, украшения, В них попадались даже мумии собак. О том, что они не были просто небрежно брошены в землю и зарыты, свидетельствует не только то, как они уложены в могилах. Рядом с двумя собаками, одна из которых очень напоминает современ­ного спаниеля, были найдены, например, две заботливо положен­ные оленьи кости, окрашенные в красный цвет — еда на время путешествия в неизвестность. Мумия желтого колли, также най­денная в одной из могил, даже удостоилась приза — так назы­ваемой «Голубой ленты» — на выставке собак, проходившей в Бостоне.

Вполне естественно, что было найдено гораздо больше скеле­тов, чем мумий. Ведь идеальные условия для консервации сущест­вуют далеко не везде.

Способы захоронения у индейцев доколумбовой эпохи на од­ном лишь Юго-Западе столь же разнообразны, как и их религиоз­ные представления. Здесь мы не касаемся этого предмета, посколь­ку археологи обнаружили обескураживающее многообразие та­ких способов и в восточной части Соединенных Штатов, в стране строителей (напомним находки скелетов, сделанные Томасом Джеф-ферсоном). Практически невозможно в рамках данной книги пы­таться привести все имеющиеся на этот счет данные. Существует такое количество отдельных находок, разбросанных по всему необъятному континенту, что понять здесь друг друга могут толь­ко специалисты. И хотя установить определенный порядок и про­следить развитие удается лишь для очень коротких отрезков вре­мени, отдельные вспышки озарения тем не менее помогают осве­тить события, разыгрывавшиеся на доисторической сцене.

Но что может сказать археолог, если, например, он находит могилу, заполненную одними только черепами, — только грудой черепов и никаких следов принадлежавших этим черепам скеле­тов? Что может он сказать, если в совершенно другом месте об­наруживает только скелеты и при них ни одного черепа, причем находки, сделанные в этих местах, никак не связаны между собой? Или что можно сказать о мужчине, который совершенно явно пос­ле его смерти был сначала разрезан точно по талии на две части, а затем заботливо сшит?

Очевидно, совсем необычные обстоятельства предшествовали появлению «захоронения рук». Эрл. X. Моррис обнаружил его в пещере Тсеахатсо, неподалеку от «Пещеры мумий». Его жена сле­дующим образом описывает это открытие:

«Дело обстояло так: на дне могилы на чистой подстилке из травы лежали кисти обеих рук и предплечий взрослого человека. Кости удерживались вместе ссохшимпся сухожилиями. Ладони рук были обращены вверх. И это было все, что удалось там найти из частей человеческого тела. Отрезанные локти соприкасались со стенками могилы. Два углубления по другую сторону разде­лявшей их стенки были пусты. Это доказывало, что захоронение в том виде, как оно было обнаружено, было нетронутым. Более того, в нем имелась похоронная утварь. И здесь проявилась почти комическая сторона этого обстоятельства. Провожая эти руки в последний путь, кто-то заботливо положил им в дорогу виднев­шиеся из земли две пары превосходно сплетенных сандалий, ук­рашенных красным и черным орнаментом. Это были не перчатки, а сандалии! Поверх сандалий лежали три ожерелья. Два из них имели подвески из раковины морского моллюска галиотиса, тогда как третье являлось единственным в своем роде произведением мастера. Оно состояло из восемнадцати колец, сделанных из ра­ковин. Каждое кольцо имело в диаметре 7,5 см и было так закреп­лено на ремешке, что немного заходило на следующее. Украшение было чрезвычайно красиво. Но вместе с тем оно представляло со­бой ожерелье, а не браслет! Кроме того, там находилась корзин­ка, доверху наполненная продолговатыми, имевшими форму полу­месяца жемчужинами, еще одна корзина, большего размера, ко­торая прикрывала собой все находящиеся в могиле предметы, и, наконец, самое бессмысленное, что можно было придумать, — ги­гантская каменная трубка. Сандалии без ног, ожерелье без шеи и курительная трубка без рта — воистину какая-то чертовщи­на».

Отсутствовавшие части тела так и не удалось найти. Естест­венно, супруги Моррис и другие участники экспедиции немало поломали себе головы над этим захоронением. Оно могло иметь только одно объяснение. Человек был засыпан обвалом земли. Его тело так и не удалось откопать. Снаружи остались только руки.

А как же могло быть иначе? Их отрезали и похоронили, как при­нято было хоронить целые тела умерших.

Одновременно в этой же округе были обнаружены следы на­стоящей трагедии. На дне одной из могил была найдена огром­ная корзина с четырьмя детскими трупами. Поверх нее лежали трупы еще четырнадцати грудных младенцев и детей. На них не было обнаружено никаких следов насилия. Оставалось предпо­ложить, что ужасная заразная болезнь за несколько дней унесла в могилу, очевидно, большинство детей этого поселения.

Мы сказали, что в данном случае «не было обнаружено никаких следов насилия». И все же насилие было. Хотя мы можем с пол­ным основанием говорить о том, что, по всей видимости, народы Северной Америки в доколумбову эпоху не знали (в противопо­ложность «высокоцивилизованной» Центральной Америке, может быть, за исключением ацтеков) войны, этого «продолжения по­литики иными средствами», которое появляется лишь с превра­щением земледельческих сообществ в настоящие государства* . Только с появлением государства начинается политика. А вместе с ней появляются войны, которые представляют собой нечто боль­шее, чем просто племенную вражду, обычные набеги с целью гра­бежа, борьбу за воду, пастбища и охотничьи угодья, случайное или заранее задуманное убийство — такое, как кровная месть. Разумеется, все это представляет собой примитивные, зачаточные прообразы войны. Но они бесконечно далеки от любых форм за­хватнических войн, которые перманентно вели ассирийцы, персы, греки и римляне. Впервые такая война была применена в Север­ной Америке цивилизованными испанцами. Создается впечатле­ние, что народы пуэбло были глубоко миролюбивы и лишь в слу­чае самой крайней необходимости, например для защиты, брались за оружие и большей частью погибали.

Так, сравнительно редко приходится сталкиваться с мумиями или остатками скелетов, которые позволили бы сделать вывод об имевших место массовых избиениях людей. Моррис нашел несколько лежавших вместе черепов, которые имели глубокие следы, оставленные ударами каменных топоров. Даже дети и грудные младенцы были умерщвлены таким образом. В теле од­ной найденной там пожилой женщины, кроме того, находились обломки стрелы, которая, несомненно, настигла ее при жизни. Она пронзила ее снизу в бок. Создается впечатление, что жен­щина пыталась сама вытащить засевшую в теле стрелу. Однако ей удалось лишь отломить каменный наконечник. Изготовленное из твердого дерева древко стрелы осталось в ране. А затем ее нас­тиг роковой удар топора. О другом, более крупном массовом из­биении людей мы расскажем в главе «Башни молчания».

* См. Послесловие,

Не только в давние времена «корзинщиков» — предшествен­ников строителей пуэбло, — но и значительно позже мертвецов хоронили просто под кучами мусора, который скапливался со временем около их пещерных жилищ: иногда это делалось наме­ренно, иногда случайно. Нередко могильщики не считали нужным копать настоящую могилу, особенно в тех случаях, когда не хва­тало места или земля оказывалась слишком неподатливой. В та­ких случаях они нередко просто затискивали тело в самом неле­пом положении в любую мало-мальски подходящую дыру. Тем самым они создавали серьезные трудности нынешним археологам. Когда археолог в таком захоронении наталкивается, к примеру, на руку, он становится в тупик, не зная, где следует искать груд­ную клетку или ноги.

В этом отношении гораздо большее удовлетворение приносили находки, подобные той, которую Моррису удалось сделать еще в Ацтеке. Под полом одной из комнат он обнаружил заботливо захороненный труп взрослого мужчины. Свою находку он назвал «могилой воина». Тело было завернуто в покрывало из перьев, а затем в тростниковую циновку. Среди многочисленной погре­бальной утвари находился необычайно богато украшенный щит длиной 92 и шириной 79 см. Он прикрывал большую часть тела. Щит был прочно сплетен, а его внешний край пропитан смолой и усеян крошечными осколками селенита. Ближе к центру он был раскрашен в темно-красный и зелено-голубой тона. Это был под­линный шедевр. Рядом лежали топоры, бесспорно являвшиеся оружием, а не орудиями труда. Один из них, изготовленный из гематита, имел изящную форму. Там же лежал длинный нож из красного кварцита. Мужчина был необычно рослым и крепко сло­женным. Его пышное погребение указывает, что при жизни он занимал высокое положение. Мы не знаем причину его смерти. Возможно, он погиб от губительной, медленно протекавшей бо­лезни. В этом нет ничего удивительного. Пора самым решитель­ным образом отказаться от сказок о здоровье народов, живущих в непосредственном общении с природой, послуживших основой для непродуманных призывов «возвратиться к природе», впервые зазвучавших в нашем западном мире двести лет назад в творчестве французского философа Жан-Жака Руссо.

У этих племен была чрезвычайно высокая детская смертность. Следует считать полностью доказанным, что продолжительность жизни североамериканца доколумбовой эпохи в среднем не превы­шала 30 лет. Даже сегодня средняя продолжительность жизни индейца пуэбло, живущего согласно старым обычаям, не превы­шает сорока лет. В то же время у белых американцев в ближайшем городке, расположенном, возможно, не далее чем в 25 милях от­туда, она выше шестидесяти лет. На останках доколумбовых ин­дейцев обнаружены бесчисленные деформации и следы заболеваний. При этом следует указать, что специалист-палеопато-физиолог может установить лишь болезни, оставляющие следы на костях. Существование эпидемических инфекционных и мно­гих других заболеваний можно только предполагать, как в слу­чае с упоминавшейся выше детской могилой.

В 1931 г. Эрл X. Моррис отправил одну из найденных им му­мий специалисту доктору Рою Л. Муди в Санта-Монику, посколь­ку ему показалось, что она находилась не в лучшем состоянии.

В результате обследования мумии Муди сделал следующее заключение:

«Создается впечатление, что умерший является мужчиной при­мерно 27 лет, который страдал тремя различными болезнями.

Во-первых, у него имелся большой зигзагообразный пролом лба с рваными краями, который чудом не задел мозга. Эта рапа инфицировалась и на протяжении многих недель гноилась. И это не удивительно, поскольку дезинфицирующие средства были в то время совершенно неизвестны. В конце концов она зарубце­валась и покрылась плотным белым шрамом.

Во-вторых, его зубы находились в ужасном состоянии. Он страда'л кариесом, воспалением десен и внутренних тканей зу­бов. Все это, вместе взятое, должно было причинять ему нестер­пимую боль, однако в сравнении с другими его заболеваниями было малозначительным.

В-третьих, он страдал ужасным заболеванием, при котором кости, включая костный мозг, постепенно заменяются волокнис­той тканью. Хотя это заболевание началось у него после оконча­ния роста, одна из его крупных тяжелых бедренных костей за­метно выгнулась, а другие кости начали разрушаться и гнить в живом теле».

Вначале доктор Муди решил, что мужчина умер от воспале­ния легких. Но затем он изменил первоначальный диагноз, ука­зав, что «смерть могла наступить в результате заражения крови, вызванного многочисленными ракоподобными язвами». И чтобы мы не испытывали к этому мужчине чрезмерного сострадания, он напомнил о мумии молодой девушки с одного из островов Ша-ниел, расположенных у побережья Калифорнии. Ее тело было покрыто тысячами язвочек величиной с горошину, причем более сотни из них находилось на голове» ³.

Каньон дель Муэрто («Каньон мертвеца»), «Дом антилоп», «Белый дом», «Пещера мумий», составляющие нынешний ареал Национального памятника Каньона Шелли в северо-восточном углу штата Аризона, являлись тем районом, где Моррис вел по­иски на протяжении девяти лет. Там он открыл руины с башнями, скальные жилища, сотни разных помещений, могилы с мумиями и скелетами — свидетелями более чем тысячелетней истории Юго-Запада доколумбовой эпохи. Здесь бродили «корзинщики», а позже люди пуэбло, в те времена, когда в Европе уже начался рас­пад Римской империи.

Каньоны нередко бывают настолько узки и глубоки, что лу­чи солнца попадают туда лишь в десять часов утра, а в два часа дня снова исчезают. Тогда обстановка в каньонах делается невы­носимой. Она особенно тяжела после захода солнца, когда со всех сторон неожиданно начинают доноситься шумы и шорохи, до этого заглушавшиеся звуком работ и дневным шумом. По сооб­щениям самих участников раскопок, случается, что по ночам людьми овладевает настолько сильный страх, что они впадают в истерику. Индейцы навахо, помогавшие археологам, были убеж­дены, что в таких случаях через долину пролетали духи. К мерт­вецам индейцы относились с суеверным страхом и, когда нахо­дили мумию, тотчас же прекращали раскопки, передавая работу археологам.

Как вели себя представители науки в отношении тех, кто не­ожиданно, после столетий покоя, иногда даже спустя тысячу лет, подставляли свету свои сморщенные лица? Не чувствовали ли себя ученые мужи грабителями, обыкновенными осквернителями могил? Этот вопрос занимал в прошлом столетии многих египто­логов, когда им пришлось потревожить фараонов в их могилах. Не подавляло ли ученых дыхание вечности, о которой так впечат­ляюще рассказывал Говард Картер после того; как впервые взглянул на Тутанхамона? Не являлись ли они всего лишь холод­ными патологоанатомами от археологии, циничными торговцами прошлым?

Они были и тем, и другим, и третьим — в зависимости от об­стоятельства.

Супруги Моррис никогда не производили впечатления людей, придерживающихся пиетета. Длинный ящик, в котором находи­лась одна из наиболее сохранившихся мумий, они превратили в обеденный стол. Они приглашали к этому столу своих лучших рабочих — индейцев навахо. Те убежали бы на много миль от ужа­са и отвращения, если бы знали, что представляет собой стол, за которым они с удовольствием поглощали консервированные персики, до которых были большие охотники.

А затем произошло вот что.

Однажды в пещере Тсеахатсо они вырыли мумию мужчины, жившего еще во времена «корзинщиков», которой, возможно, было не меньше тысячи лет. Рядом с мумией лежали четыре атлатля, корзины, сандалии, моток человеческих волос, куски кремня — словом, все, что так часто встречалось в могилах. На этот раз рядом с мужчиной лежало и нечто более значительное. Было из­вестно, что «корзинщики» изготовляли флейты. Однако до сих пор их редко удавалось найти в хорошем состоянии. А здесь лежали четыре чудесно сохранившихся экземпляра!

Люди, производившие раскопки, не могли преодолеть иску­шения. Прямо перед мумией, прямо перед бывшим владельцем они поднесли флейты к губам и попытались извлечь из них звуки. Поначалу это не удалось. Тогда Эрл X. Моррис нашел правильное положение и в чистом воздухе над живописным ландшафтом потекла прозрачная мелодия.

Энн Моррис замечает по этому поводу:

«Нам показалось, что при этих звуках старый флейтист про­будился от векового сна. Наш разум, естественно, не допускал, что он поднимается из пыльной могилы. И поскольку он не сде­лал этого, он показался нам еще более далеким, чем прежде. Наше обращение с некоторыми лучшими мумиями создавало ощущение фамильярности. Теперь же одна из них, а вместе с ней и все остальные отодвинулись обратно в глубь времен, и мы почувствовали ужасную неловкость от соседства смерти»⁴.

До сих пор мы с большей или меньшей последовательностью придерживались хронологии открытий, сделанных на Юго-За-пзде: от первого взгляда, который могли бросить на пуэбло ис­панцы, вплоть до первых раскопок, первых попыток дать истол­кование, восстановить ход исторического развития.

Теперь пришло время взяться за другие темы: рассказать, как были достигнуты первые успехи в датировке, о том, когда жили «корзинщики» и когда были построены пуэбло. В двух следующих главах речь в большей мере пойдет о естественных науках, чем об археологии. Поэтому нам необходимо кое-что рас­сказать об особенностях североамериканской археологии, а заод­но и о научных методах, которые и в наши дни остаются альфой и омегой археологов и относятся к числу основных способов, за­ставляющих «слои и черепки» раскрывать свои тайны.

Книга вторая

6. Что представляет собой археология и ради чего ее изучают

Антропология — это наука о людях. Археология — это наука о том, что оставил после себя человек. Или, как еще более кратко и саркастически сформулировал эту мысль английский археолог Стюарт Пиггот: «наука о мусоре». А сам археолог — «это человек, чье будущее лежит в развалинах».

Думается, что первые два предложения содержат достаточно четкие определения. Они сохраняют свое значение до тех пор, пока их не начинают интерпретировать, пока не начинают раз­бирать, что же охватывают сегодня антропология и археология. Эти определения сохраняют силу до тех пор, пока не узнаешь, насколько по-разному изучаются обе науки в различных стра­нах, на сколь значительное число отраслей в свою очередь подразделяется каждая из них. Фактически сегодня ни одно изло­жение крупной комплексной археологической проблемы не начи­нается без того, чтобы автор не дал объяснения, что же он пони­мает под археологией «в собственном смысле». Мы позволим себе еще раз процитировать сэра Мортимера Уилера, который напи­сал, пожалуй, лучшее «Введение» в археологию, где говорится: «Чем же на самом деле является археология? Я, собственно го­воря, этого не знаю».

Итак, попытаемся начать с основ. Археология занимается раскопками, сбором и истолкованием вещественных памятников минувших культур от исторических времен вплоть до доистори­ческих эпох. Она возникла из стремления человека познать свое прошлое, сравнивать его с настоящим, примерить себя к нему (археологии предшествует культ предков). Со времени великих археологических открытий XIX столетия, со времени открытия гробниц фараонов, развалин, оставленных индейцами майя в Центральной Америке, со времени раскопок Генрихом Шлиманом легендарной Трои и такого же легендарного «дворца Миноса» на острове Крит Артуром Эвансом с их ошеломляющими находками археология приобрела романтически-приключенческий ореол.

Она приобрела его по праву (во введении я уже кое-что ска­зал по этому поводу). «Что за восхитительная игра разыгрывается в некоторых уголках земли, игра, дарующая ее участникам все переживания, связанные с кладоискательством, и благочестиво прикрывающаяся авторитетом науки», — говорила по этому поводу уже цитировавшаяся нами Энн Моррис.

Посторонний науке человек, узнающий о ее открытиях чаще всего только из сообщений журналистов, забывает, что за этими открытиями стоит напряженный труд, труд и еще раз труд. За ними стоят величайшие тяготы в «поле», борьба против неблаго­приятных условий и обстоятельств, нередко носящих полити­ческий характер, борьба с жарой и холодом, пылью и мусором, с насекомыми, являющимися переносчиками опасных инфекций. За ними стоит изматывающая нервы кропотливая работа в лабо­ратории и музее, нередко и многолетние научные споры. За ни­ми — и пот и вдохновение. Закончим это отступление словами «отца археологии» Иоганна Иоахима Винкельмана, который в 1764 г. своей «Историей искусства древности» впервые приоткрыл дверь в прошлое: «Надо вдохновенно мечтать, но выполнять за­думанное — спокойно».

В Соединенных Штатах археология является относительно молодой наукой. В Европе она уходит своими корнями в эпоху Возрождения. Именно тогда впервые началось коллекциониро­вание произведений древнего искусства. Тогда же заново были открыты древние языки. Тогда же они стали доступны пониманию и началось прославление античности через произведения клас­сиков, провозглашавших мерилом образованности идеалы греков. Как ни одна другая из ранее существовавших великих цивилиза­ций, западная цивилизация начала проявлять интерес к прошло­му. Дотоле неизвестное стремление к выяснению хронологии прошлого овладело людьми. Вплоть до наших дней житель За­пада, стоящий перед древними развалинами, прежде всего задает вопрос об их возрасте и лишь потом — кто являлся их созда­телем.

Таким образом, двумя источниками европейской археологии стали искусствоведение и филология. С самого начала они дей­ствовали рука об руку. И это вполне естественно. Ведь важней­шие из находок, сделанных не только на территории Греции и Италии, но в равной мере в XIX столетии на территории Египта и Малой Азии, представляли собой как произведения искусства, так и надписи. Эта археология, обобщавшая результаты других наук, позволила нам бросить взгляд на отрезок истории челове­ческой культуры, превышающий 5000 лет, вплоть до шумеров, после того как история исчерпала все, что было зафиксировано в письменных источниках. Археология открыла миру такие чу­десные творения древности, как храмы в Олимпии и Дельфах. Она провела нас далеко в глубь прошлого через такие сенсацион­ные открытия, как гробница Тутанхамона и царские гробницы Ура. Благодаря дешифровке иероглифов и клинописи она дала нам в руки бесценные средства познания «древних». Было совер­шенно ясно, что эта археология должна была превратиться во вспомогательную дисциплину всеобщей истории. Ибо только историки могли охватить, связать воедино и дать истолкование мертвому фактическому материалу, уходящему все дальше и дальше в глубь веков, сделать его доступным широкому кругу людей, проследить его путь сквозь тысячелетия. Только истори­кам было под силу реализовать при этом задачу, сформулирован­ную Шиллером в его знаменитой лекции, прочитанной в Йене в 1789 г. под названием «Что такое всемирная история и для какой цели ее изучают?». По его мнению, дело должно было бы сводиться исключительно к сбору лишь таких фактов, которые «способны были бы оказать легко прослеживаемое, бесспорное и существен­ное влияние на состояние и положение ныне живущих поколе­ний». Нынешнему археологу, занятому поисками истины и толь­ко истины, решение такого рода прагматических задач представ­ляется второстепенным, побочным делом.

Совершенно иначе сложилось положение в американской ар­хеологии. В глоссарии к своей книге «Погребенное прошлое Америки» североамериканский археолог Гордон С. Болдуин пи­шет коротко и четко: «Археология: наука о людях, живших до возникновения письменности». Это отнюдь не поспешно сделанный вывод. Он повторяет его и в тексте книги. «Археология — это наука, занимающаяся изучением прошлого человека на основе оставленных им материальных памятников. Иными словами, она занимается исследованием всего, что имело место в доисто­рическую эпоху жизни народов, изучением их искусств и реме­сел, существовавших до появления письменности».

Как же так? Ведь если придерживаться данного определения, то открытие библиотеки глиняных табличек царя Ашшурбанипала в Ниневии не будет считаться делом археологии? Любому евро­пейцу предложенная Болдуином формулировка представляется совершенно бессмысленной. Она отчасти и является таковой. В самом деле, нельзя внезапно лишать слово, которое на протяже­нии ста лет имело совершенно четкое значение, половины вклады­вавшегося в него содержания.

Но, как уже отмечалось, положение в Северной Америке было и продолжает оставаться совершенно иным, чем в Европе. Северо­американский археолог имеет дело с доисторическими этапами развития человечества, поскольку индейцы до Колумба не имели письменности. Кроме того, они не имели ни храмов, ни дворцов, и уж тем более Венеры Милосской или Гермеса, созданного рез­цом Праксителя. Таким образом, североамериканская наука о прошлом не могла возникнуть ни на основе изучения произведе­ний искусства, ни на основе изучения надписей. Она не могла вы­расти ни из искусствоведения, ни из филологии. С самого начала она развилась из изучения человека, из антропологии. «В этой книге археология рассматривается как часть антропологии», — пишет Джеймс Дитц в своей превосходной работе «Приглашение к археологии», вышедшей в 1967 г. В Северной Америке и не могло быть иначе.

Антропология началась там с материалов, которые первона­чально собирали испанские завоеватели, затем — первые путе­шественники, а после них — первые ученые-этнологи. Отрасль антропологии, которая в Европе впервые достигла высокого уровня развития благодаря измерениям черепов и занималась преимущественно человеческим телом, превратилась в Северной Америке в специальную научную дисциплину — физическую антропологию, Затем началось необычайное и совершенно неоправ­данное дробление дисциплин, достигшее невероятной путаницы. Сегодня существуют «политическая», «экономическая», «социаль­ная», «историческая» и «психологическая» антропология.

Нас интересует здесь только та отрасль антропологии, которая приняла под свое крыло археологию. Это так называемая «антро­пология культуры». Она, с одной стороны, начинается с иссле­дования доисторических людей, а с другой — может завершиться тем, чем закончила свои исследования антрополог Гортензия Пау-дермейкер. Завершив изучение культур времен каменного века в Меланезии, она так же хладнокровно применила эти методы для исследования общественных форм, выяснения источников власти и наиболее важных характерных черт современного Голливуда¹.

В настоящее время в Соединенных Штатах археология изу­чается в 137 университетах и колледжах (данные 1968 г.). При­мечательно, что кафедры археологии, нередко подчинены вовсе не факультетам антропологии, что было бы вполне естест­венным, а факультетам социологии, геологии, истории искусств, всеобщей истории. В Университете Южной Калифорнии и неко­торых других они даже входят в состав факультетов теологии. Роберт Ашер из Корнелльского университета говорит об этом в одном из своих резко критических выступлений: «По моему глу­бокому убеждению, система преподавания археологии и органи­зация исследовательских работ в этой области в половине наших университетов является устаревшей. Она отражает состояние, характерное для периода ранней истории этой отрасли исследо­вательской деятельности, а не для современной археологии»².

Фактически такое состояние является попросту результа­том слишком быстрого развития. Вот один из типичных примеров. В двадцатые годы два профессора Университета штата Кентукки зоолог В. Д. Функхаузер и физик Уильям С. Уэбб занимались раскопками — это было их хобби (так называемые «воскресные археологи»). В июле 1927 г. в университете было открыто отделе­ние антропологии и археологии. Кто же были первые профессора этого отделения? Зоолог Функхаузер и физик Уэбб! Между про­чим, они оба имеют крупные заслуги в исследовании древнейшей истории штата Кентукки ³.

Сегодня нечто подобное было бы невозможно. С самого начала было ясно, что на североамериканской земле невозможно было начинать изучение истории, опираясь на исторические концепции, понятия и представления о культуре и цивилизации, выработан­ные Тойнби и Шпенглером*. Вместе с тем в североамериканских университетах применительно к археологии проявилось особое, в принципе отрицательное отношение к любой крупной и цельной концепции. Если где-либо обнаруживалась склонность к философскому мышлению, она сразу же ставилась под подозре­ние. Так, потребовалось пять лет, прежде чем на английский язык были переведены работы крупнейшего из представителей современной антропологической мысли француза Клода Леви­Стросса. И это при том, что его «структурная антропология» пре­вратилась в объект ожесточеннейших споров, начиная с Коллеж де Франс и кончая интеллектуалами самых маленьких кафе.

Понятие «культура», например, у североамериканских архео­логов имело столько значений, что в конце концов почти полностью потеряло всякий смысл. Появилась даже книга, целиком посвя­щенная определению понятий⁴. Особенно подозрительно отно­сились к появлению любой всеобъемлющей концепции, выхо­дившей за рамки их ограниченных представлений, бесчисленные местные археологи, страдавшие чрезмерно узкой специализацией, так называемые «археологи колоколен». Чистейшим исключением явились Франц Боас и Альфред Л. Крёбер, Маргарет Мид и Рут Бенедикт, которые уже в то время пытались подходить к своим исследованиям с глобальных позиций. Совершенно необычными явились их попытки делать на основе исследований широкие вы­воды, обобщения и создавать гипотезы, имеющие значение для развития науки и образования. Когда Рут Бенедикт в одном из исследований об индейских племенах ввела предложенные Ницше понятия «аполлинический» и «дионисический» и характеризо­вала народы пуэбло как «аполлинические», то такая характери­стика явилась совершенно чуждой для американской специаль­ной литературы. Ее произведение «Древнейшие формы культуры» (1934 г.) является единственным в своем роде и по праву принесло ей мировую известность. Оно оказало влияние на Европу, на евро­пейскую мысль, что является чрезвычайно редким для североаме­риканских работ по антропологии и извиняет полное незнание европейцами доколумбовой истории Северной Америки.

* А. Дж. Тойнби (1889—1976) — известный английский историк и социо­лог, автор 12-томного философско-исторического труда «Исследование исто­рии», первоначально — сторонник циклистских взглядов на исторический процесс, пересмотревший в конце жизни свои воззрения. Заметное место, за­нимаемое Тойнби в западной историографии, определяется его глобальным подходом к проблемам, широким охватом фактического материала, стремле­нием найти закономерности развития человеческого общества.

О. Шпенглор (1880—1936) — реакционный немецкий философ. В своей главной работе «Закат Европы» (русский перевод — М., 1923) он наглядно показал пессимистические настроения западной интеллигенции в период после первой мировой войны и дал глубокое исторпко-культурное обоснова­ние идее «загнивания» и «упадка» Запада. Шпенглер отвергал концепцию прогрессивного развития общества и рассматривал всемирную историю как ряд автономных циклов культур, проходящих одни и те же стадии — от рож­дения до конечной гибели.

Видимо, то общее гнетущее впечатление, которое оставляла североамериканская археология, заставило видного английского ученого сэра Мортимера Уилера сделать выпад против американ­ского коллеги В. В. Тейлора.

«Археология является наукой, которая прежде всего ищет факты. Один американский автор как-то даже заявил: «Археоло­гия по существу представляет собой не что иное, как метод и на­бор специальных технических приемов по сбору материальных остатков древних культур. Археолог, как таковой, представляет собой всего лишь технического специалиста». Я, не колеблясь, назову такой крайний подход бессмыслицей. Специалист по лепидоптерам* представляет собой нечто большее, чем просто ло­вец бабочек, а археолог, который ограничивается только собира­нием черепков, не заслуживает права называться археологом. Он действительно должен прежде всего искать факты. Эти факты являются осязаемыми свидетельствами прежней деятельности человечества. Поэтому археолог, кроме того, должен быть зна­током человеческой души. Он должен быть психологом, ибо его вторая задача состоит в том, чтобы очеловечить и оживить этот материал с помощью силы воображения. А потому он должен об­ладать не только качествами искусствоведа, но и философа»⁶.

* Лепидоптерология — раздел  энтомологии, изучающий бабочек.

Уилер написал это в 1956 г. С тех пор в североамериканской археологии произошли крупные изменения. Согласно данным 1967 г., 536 музеев имеют постоянные экспозиции, на которых представлена история индейцев с древнейших времен до наших дней. Только Окмалгийский Национальный музей-заповедник в штате Джорджия содержит около 2 млн. предметов древности, охватывающих период от эпохи строителей маундов до наших дней. Количество литературы растет устрашающими темпами. Один лишь каталог Антропологической лаборатории города Сан-та-Фе содержит более 10 000 названий публикаций только по археологии Юго-Запада. Видимо, помочь разобраться в этом океа­не информации сможет лишь вычислительная техника.

Такое изобилие материала настоятельно требует разработки крупных концепций. И действительно, в последние десятилетия появилось больше обобщающих теорий, чем за предшествующие полвека. Древнейшая история Америки становится обозримой. Отдельные кусочки мозаики начинают складываться в цельную картину. Показательно, что сегодня во всем мире обсуждается теория диффузии, рассматривающая наличие и глубину влияния Азии на древние американские культуры. Все это выдвигает не­обходимость проверки теоретических основ и нового пересмотра вопроса о том, в чем же вообще состоит суть археологии. Гордон Р. Уилли и Филипп Филиппе в 1958 г. пробили здесь брешь, опу­бликовав свой вызвавший широкую дискуссию труд «Метод и теория в американской археологии».

Сегодня все отчетливее выступает совершенно особая задача североамериканской археологии, ее вклад в мировую археоло­гию, в исследование доисторических эпох в целом.

Древнейшая история Старого Света лежит далеко, засыпан­ная обломками и мусором высокоразвитых цивилизаций. Здесь больше не существует прямой связи между древнейшими охот­никами и собирателями, жителями пещер и землянок и современ­ными людьми. Наоборот, в Северной Америке, в самом верхнем слое, разбросана по всему гигантскому континенту древней­шая история людей. А в пуэбло исследователь и сегодня видит занятых различными видами труда людей, которые живут точно так же, как жили их доисторические предки. Последний человек каменного века Северной Америки скончался в 1916 г. в одном из музеев Сан-Франциско*. Эту фантастическую историю мы расскажем в «Эпилоге» книги.

* См.  последний раздел книги.

Поль С. Мартин, который еще в 1947 г. в книге «Индейцы до Колумба» вместе с Джорджем Кимби и Доналдом Колье дал один из первых общих обзоров, так рисует в самом кратком виде осо­бое положение американской археологии.

«Читатель мог бы сказать: «Отлично! Греки и римляне внесли свой вклад в развитие нашей цивилизации. Но какую пользу может принести нам исследование индейских культур?» Мой ответ состоит из двух частей. Во-первых, американские индейцы внес­ли свой вклад в формирование нашего образа жизни, дав нам идеи в архитектуре (пуэбло и майя) и обеспечив нас ценными про­довольственными культурами. Достаточно назвать картофель, помидоры, земляной орех, маис, бобы, тыкву (не перечисляя всех остальных).

Вторая часть моего ответа будет более пространной. Мы долж­ны быть счастливы, имея возможность исследовать индейские культуры, даже если бы допустили, что они не внесли никакого вклада в развитие нашей цивилизации. Америка и индейцы были сравнительно далеко от Старого Света и развивали здесь различные культуры более или менее независимо одна от другой после того, как индейцы (монголоидные группы) пришли сюда через Сибирь. Короче говоря, Новый Свет представляет собой подобие гигантской колбы, огромную лабораторию, где имели место все­возможные события... Это одна из немногих известных нам подоб­ных лабораторий, ибо невозможно заключить в колбу целые на­роды, а затем наблюдать, что с ними будет происходить».

Мартин заключает свое рассуждение словами, которыми и мы хотели бы завершить эту главу прежде, чем приступим к рассмот­рению некоторых специальных методов, используемых в архео­логии.

«Ценность археологии в том, что она развивает новый способ наблюдения жизни, поисков истины, поисков прекрасного. Ее ценность заключается также в той помощи, которую она оказы­вает нам в понимании нашего времени и наших проблем. Нам следует и дальше развивать наше понимание надежд, устремле­ний людей и понимание человеческой природы. Возможно, когда мы соединим наши усилия, мы сможем установить причины подъе­ма и падения великих цивилизаций прошлого и, может быть, пре­дохранить от гибели нашу собственную цивилизацию»⁶

7. Слои и черепки

Однажды в отель «Эль-Навахо» в Галлапе (штат Нью-Мексико), который в 20-е годы служил местом встречи археологов, соби­равшихся на ежегодный индейский фестиваль, в веселом кружке появился «Тед»-Киддер и сказал улыбаясь:

«Как поступили бы вы, если бы вам пришлось работать в Пекосе? Я только что провел пробные раскопки на склоне холма, образованного обвалом, и обнаружил там самую древнюю кера­мику в верхнем слое, а новейшие черепки в самом нижнем».

Коллеги смотрели на него с недоумением: ведь это сообщение ставило с ног на голову точно установленные законы страти­графии. Замешательство продолжалось до тех пор, пока Киддер не объяснил: «Последние жители Пекоса, вероятно, нет, не ве­роятно, а наверняка, как это следовало из многочисленных раз­думий и тщательного обследования окружающей обстановки, вырыли на месте старой постройки новую глубокую яму. Они отбросили верхний слой в сторону, а на него, естественно, насы­пали нижний. Таким образом они нарушили незыблемый поря­док чередования археологических слоев».

«Но, — продолжал Киддер, — это было не самым ошеломляю­щим открытием в Пекосе. Я обнаружил там могилу, в которой находилась одновременно керамика всех шести стилей. В ней были представлены все типы керамики, когда-либо производив­шиеся в Пекосе с древнейших времен вплоть до последних дней!» И, продолжая улыбаться, он дал единственно возможное объяс­нение этому факту: «Скорее всего, до меня здесь уже поработал доисторический коллекционер!»*

В нашем «Введении», посвященном раскопкам маундов, про­веденным Джефферсоном, мы объяснили значение стратиграфии, науки о слоях, которую, подчеркнем еще раз, этот выдающийся президент Соединенных Штатов первым осмысленно применил в истории мировой археологии, включая и европейскую.

Все представляется чрезвычайно простым. При раскопках новейшие слои всегда находятся вверху, а более древние внизу. Когда таким образом обнаруживают многие слои, которые можно различить по типам содержащейся в них керамики, а затем ну­меруют их, то получают относительную хронологию. Слово «от­носительная» в данном случае указывает на то, что она не дает представления о продолжительности существования культуры каждого определенного слоя и времени возникновения, согласно христианскому летосчислению, самого нижнего из них.

Схема 2. Поперечный разрез Крукс-маунда, относящегося к культуре хоупвелл. Он представляет собой погребальный маунд,  отличающийся большой четкостью залегания слоев. Скелеты находились в третьем слое сверху.

Но как вообще возникают эти слои? — задаст вопрос несве­дущий человек. Они возникают на протяжении тысячелетий в ре­зультате различного рода естественных влияний и геологических изменений. Поэтому стратиграфия и оказалась вначале чрезвы­чайно полезной в геологии. По праву ее поборником выступил тогда Уильям «Страта»-Смит, который в 1816 г. опубликовал книгу «Определение страт при помощи органических ископаемых ос­татков». Но слои возникают также в течение гораздо более корот­ких периодов всюду, где обитают люди. Люди строили землянки или дома. Бури и землетрясения, наводнения, пожары, войны разрушали их. Часто жители покидали разрушенные поселения. И чаще всего, сообразуясь с целесообразностью или просто следуя закону инерции, они строили вновь на том же самом месте, и не один, а много раз!

А то, что им становилось ненужным, они выбрасывали — не­редко на протяжении столетий в одно и то же место. Фактически археологические слои возникают с появлением человека. Они могут возникнуть и в нашей помойной яме, если мы пользуемся ею достаточно долго. Предположим, что первая тачка мусора была высыпана в нашу яму в 1930 г. Тогда сегодня, если, конечно, мы будем производить раскопки в соответствии с правилами стратиграфии, мы обнаружили бы в нижних слоях, к примеру среди сковородок и горшков, сделанных главным образом из железа, лишь очень немногие экземпляры из алюминия. Старые автомобильные шины, обнаруженные в самом низу, будут четко отличаться от белых шин, находящихся в верхних слоях. Наши собственные игрушки тех времен были гораздо примитивнее вы­сокотехничных игрушек, которые выбрасываются нашими детьми. В определенный момент начинают очень редко встречаться же­стяные банки — это были годы войны. Внизу попадается множе­ство бутылок, наверху — почти исключительно банки. А если и встречаются бутылки, то они имеют совершенно другие пробки. Предметы из пластических масс появляются только в самом верх­нем слое. Каждый может доставить себе удовольствие, занявшись раскопками таких недавно возникших слоев.

Таким образом, как мы видим, принцип стратиграфии чрез­вычайно прост. Но оба примера, приведенных Киддером, пока­зывают, насколько запутанной нередко бывает проблема опреде­ления слоев. Английский генерал Пит Риверс, которого в действи­тельности звали Лейн Фоке (в 1880 г. он с удовольствием сменил имя, поскольку новое давало ему право претендовать на насле­дование более громкого титула), усовершенствовал стратиграфи­ческий метод раскопок, который еще довольно грубо применялся Генрихом Шлиманом в Трое. Риверс превратил прежнюю систему в метод, который сэр Мортимер Уилер позже назвал «трехмер­ным», В соответствии с этим методом зарисовки должны были быть такими точными, чтобы можно было любой предмет возвра­тить на прежнее место с точностью до десятых долей миллиметра. Сам Уилер усовершенствовал этот метод. Но, предостерегая на­чинающих археологов от коварства страт (слоев), говорил: «Пер­вый закон о слоях гласит, что не существует неизменных зако­нов»².

Со времен Киддера североамериканские археологи довели стратиграфию до уровня подлинного искусства. Результаты зна­менитых раскопок в Снейктауне, проводившихся в 1934 и 1935 гг. Эмилем В. Хаури, Гарольдом и Норой Гладвин и Е. Б. Сейлсом, были настолько точными, что при возобновлении раскопок три­дцать лет спустя Хаури мог с гордостью заявить: «Новые данные расширяют наши заключения и ни в чем не противоречат им»³. Образцом высокого мастерства могут служить также раскопки в одной из пещер штата Вайоминг, где археологи смогли точно установить наличие 38 слоев, охватывавших период от 7280 г. до н. э. до 1580 г. н. э.⁴.

Схема 3, Стратиграфия одной из пещер в горах Абсарока, вблизи Йеллоус­тонского парка. Тридцать восемь слоев позволяют, благодаря сделанным в них находкам, установить, что пещера была обитаема на протяжении 9000 лет. В самых нижних напластованиях оружие составляли только наконечни­ки копий и дротиков, а в верхних — искусно выполненные наконечники стрел.

Смертен не только сам человек, преходяще и большинство творений, которые он создает на протяжении жизни. Это в осо­бенности относится к тому, что создавалось доисторическими людьми, к предметам их обихода из дерева, кости, плетеным из­делиям, тканям. Все эти изделия чрезвычайно легко поддаются разрушению. Поэтому буквально как чудо воспринимается коли­чество этих изделий, которое удается находить археологам. Здесь есть, однако, исключение.

Почти не подвержена влиянию времени керамика. Еще в прош­лом веке археологи поняли, какой важный ключ к разгадке тайн прошлого дают им в руки кувшины, вазы, блюда даже в тех слу­чаях, когда от них сохранились лишь черепки, если их не рас­сматривать как груды мусора, накапливавшиеся перед входами в доисторические жилища. Этим остаткам прошлого американские археологи даже дали четыре различных наименования: «мусорные кучи», «кухонные отбросы», «груды сора», «валы дряни». «Охот­ники за горшками» — так окрестила их поэтому полунасмешливо, полудружелюбно народная молва. Сегодня это выражение пре­вратилось в ругательство. Им обозначают бессовестных искателей сокровищ, всех, кто под покровом ночи грабит могильники, коро­че — разбойников, движимых жаждой наживы. Поначалу даже сама «классическая» археология с большим пренебрежением отно­силась к этой новой отрасли исследований.

«Пятьдесят лет назад оксфордский ученый Годли в следующих стихах высмеивал своих коллег, которые тогда только-только начали правильно оценивать значение археологических памят­ников для изучения древнего мира:

Не стихи и не проза,

а только изделия гончаров

в конце концов дают нам представление

о человеческой деятельности и сущности

человека»⁵.

Невозможно переоценить значение керамики для археологии. С керамикой начинается человеческая цивилизация. Сначала просто высушенные, а позже обожженные сосуды являются, воз­можно, первой продукцией техники, а орнаменты на глине — первыми произведениями искусства (если, конечно, отвлечься от наскальной и пещерной живописи). Появление керамики почти всегда совпадает с зарождением земледелия, с переходом к осед­лости.

С самого начала просто вылепленные руками и высушенные на солнце сосуды быстро получают самое различное применение. Они использовались для еды, питья, хранения запасов. Одновременно они служили урнами, в которых хранился пепел умерших. В качестве погребальной утвари они сопровождали усопших в последний путь. Имевшие человеческий облик глиняные фигурки, идолы, являлись первым отображением религиозных представлений в искусстве. Нередко материал для них добывался в тща­тельно скрывавшихся местах, как это было, например, с глиной, использовавшейся для изготовления трубок мира (индей­цы подарили Старому Свету не только табак, но вместе с ним и курительную трубку), и доставлялся за сотни миль.

Керамика, кото­рая в дальнейшем стала подвергаться обжигу, глазурова-нию, покрываться ор­наментом, достигнув высшей степени со­вершенства, сопро­вождает все челове­ческие культуры. Ее простота или завер­шенность позволяют судить об уровне развития той или иной культуры. А че­репки нередко явля­ются единственным поддающимся четкому определению отличительным признаком раз­личных слоев.

В любом музее, который хронологически правильно строит свои экспозиции, без труда можно проследить это чудесное раз­витие. Первоначально это наивные, грубые, нередко продикто­ванные назначением формы, толстые стенки, неровная, почти пол­ностью лишенная орнамента поверхность. Затем отчетливо рас­познается все более искусное обращение с глиной, которая со­вершенно неожиданно стала вдруг намного мягче и податливее. Форма приобретает большую округленность, становится более правильной, возникают первые орнаменты. Простые линии и точ­ки, словно нанесенные неуверенной детской рукой, постепенно становятся все более точными, затем освобождаются от следов своего происхождения, связывавших их с искусством плетения корзин, становятся свободнее и разнообразнее. Затем появляются первые краски: белая, черная, красная. Постепенно горшки, мис­ки, вазы становятся все более тонкостенными, все более твердыми, тщательно обожженными, многоцветными, со все более сложным орнаментом. Ни одно другое произведение человеческих рук не обнаруживает так явственно и убедительно процесс развития от примитива к культуре, от грубого к изящному, от предмета оби­хода, и мы уже можем так говорить, к произведению искус­ства. Сделав в музее сто шагов, можно легко проследить это развитие. Только шаги должны быть медленными и помогать раздумью. Необходимо проявить при этом хотя бы немного благоговения.

Где же впервые была открыта керамика? И когда?

Она была известна на Древнем Востоке более чем за 7000 лет, в Китае — возможно, за 4000 и в Америке — за 2500 лет до н. э.*. Такого рода древняя керамика была обнаружена как в Централь­ной Америке, так и южнее, а также на Северо-Востоке Северной Америки — археологи выделяют традиции «нуклеарную» («серд­цевидная», «центральная») и «вудленд»⁶.

* Согласно последним данным археологов, керамика впервые появляет­ся на территории Нового Света на рубеже 4000—3000 лет до н. э. в Эквадоре (Вальдивия).

Обе названные культуры керамики отличаются одна от другой. В древние времена независимо от Старого Света они дважды воз­никали в Америке. Естественно, что позже могли проявиться и влияния азиатских культур. Так же естественно и то, что они распространились по всему Американскому континенту, смеши­ваясь, оказывая взаимное влияние друг на друга. Вполне воз­можно, что керамика была изобретена не только дважды, но даже трижды в одной лишь Северной Америке. Предположительно еще один раз она возникла намного позже, около 400 г. н. э. в районе долины реки Сан-Хуан, лежащем вокруг Фор Корнере на Юго-Западе. Но вопрос об оригинальном характере местной керамики пока еще служит предметом острых споров.

Как ни удивительно, но существуют историки, особенно в Европе, которые упорно стремятся отыскивать следы «влияний» на развитие американской керамики. По необъяснимым причинам они упорно не хотят замечать в истории культур очевидной исти­ны, которую демонстрирует история развития техники, а именно что вплоть до нашего времени одинаковые открытия нередко делаются одновременно в нескольких местах. Факты свидетель­ствуют: керамика в Америке возникла самостоятельно, притом по меньшей мере дважды! В связи с огромным количеством кера­мики, найденной в Северной Америке, невольно возникает вопрос о том, сколько времени требовалось в доисторические времена для ее изготовления. Только в 1925 г. были предприняты первые попытки дать обоснованный ответ на этот вопрос. Как выяснилось, для изготовления небольшого орнаментированного блюда требо­валось около двух часов работы плюс около двенадцати часов для просушки. Обжиг продолжался от 36 до 80 минут⁷.

Но каким образом было открыто искусство изготовления ке­рамики?

Любители литературных деликатесов, наверное, знакомы с ан­глийским сатириком Чарлзом Лембом. 150 лет назад он написал своеобразное эссе «Трактат о свином жарком». В нем Лемб раз­вивал теорию, согласно которой искусство жарения мяса было открыто в седой древности маленьким китайским мальчиком Бо-бо, когда тот, играя, поджег хижину своего отца, в которой сгорели девять поросят. В этот момент ноздрей Бо-бо коснулся чудесный аромат, которого до этого ему ни разу в жизни не приходилось ощущать. Дальше — лучше. Сатира Лемба основана на предпо­ложении, что начиная с этого момента китайцы на протяжении жизни многих поколений (и это вполне логично) сжигали в своих хижинах запертых свиней, чтобы получить превосходное жаркое.

Утверждая теперь, что подлинная индейская керамика начи­нается с появлением процесса обжига, мы можем вообразить себе индейского Бо-бо, невинного ребенка, который точно так же во времена седой древности, играя, закатил однажды в остатки кос­тра высушенное на солнце блюдо. Мы можем, далее, вообразить, что испугавшаяся поначалу мать затем с радостью обнаружи­ла, что блюдо не только не испортилось, не только не раско-лолось, но стало намного тверже и гораздо удобнее в употреб­лении.

Аналогичные объяснения существуют и для возникновения первых орнаментов. Но только не столь гротескные. Например, сетка, сплетенная из прутьев, которая использовалась для пере­носки не полностью просохшей вазы, оставляла на ней отпечатки полос. Такие отпечатки затем уже по привычке наносились на такие же блюда и вазы, не требовавшие для своей переноски сетки. Но, не исключено, что первые орнаменты, открытые людь­ми, были те, которые они наносили на собственное тело. Раскраска и разрисовка тела были широко распространены среди индейцев, и, возможно, стремление к украшению было перенесено на пред­меты обихода. А богатство форм? Нет сомнения, что первоначально форма определялась назначением предмета. Но не следует забы­вать и стремления к игре. Человек всегда был и остается «хомо луденс» («человеком играющим»), как его определял в одном из своих знаменитых трудов голландский историк культуры Иоганн Хуцинга⁸.

Следует  иметь  в  виду,  что  возникновение  керамики — это одно. Определение же ее значения, классификация — это совсем другое. Перед археологом встают шесть вопросов.

Где, в каком окружении и в каком слое найден тот или иной предмет?

Что представляет собой материал, и в которого он изготовлен?

Каков метод изготовления?

Каковы стиль, форма?

Какого рода орнамент?

Как обстоит дело с датировкой?

В связи с проблемами датировки в последнее время велись, особенно в Калифорнийском университете, настойчивые поиски метода, позволяющего совершенно точно определять абсолют­ное время изготовления любого керамического изделия или фраг­мента. В результате такой метод был разработан. Это так называемый термолюминесцентный метод. Существо этого ме­тода в том, что замеряется радиация, вызываемая повторным обжигом древней керамики, эта радиация обязана своим воз­никновением радиоактивности содержащихся в любой глине ми­нералов.

В 1963 г. Е. Т. Халл — сотрудник Оксфордского университета, дал краткое описание метода. При этом он прояьил большую сдер­жанность в оценке значения, которое мог бы иметь этот метод. Однако в 1970 г. Халл заявил следующее: «Гончарные изделия и керамика всегда содержат определенное количество радиоактив­ных примесей (например, уран и торий), концентрация которых достигает нескольких частиц на миллион долей. Эти вещества выделяют в известной пропорции, зависящей от их концентрации в пробе, альфа-частицы. Если альфа-частицы минералов, вкрап­ленных в глину и содержащих радиоактивные примеси, будут поглощаться, это вызывает ионизацию атома: электроны освобож­даются от прочных естественных связей с атомным ядром и позже под влиянием метастабильных положений высокой энергии прихо­дят в состояние покоя. Таким образом происходит накопление энергии. При благоприятных температурах эти электроны остаются в метастабильных состояниях или ловушках. Если в определенный момент материал будет подвергнут нагреванию при достаточно высоких температурах, например при обжиге горшка, то тогда прочно удерживаемые электроны освобождаются и испускают свет.

С момента обжига, когда все ловушки были опустошены, до сегодняшнего дня шел процесс их наполнения. Он протекал сораз­мерно поглощению альфа-частиц материалом. Чем дальше отстоит этот момент от нашего времени, тем больше ловушек снова напол­нится и тем больше будет термолюминесценция.

Чтобы таким путем установить возраст глиняного осколка, необходимо измерить:

2. Альфа-радиоактивность пробы.

3. Способность пробы при искусственном облучении радиоак­тивным источником известной интенсивности давать термолюми­несцентный эффект.

Определенная комбинация результатов измерений позволяет установить абсолютный возраст и время обжига. Можно также путем сравнения полученных данных с данными, относящимися к керамике, возраст которой точно известен, уточнить возраст пробы»⁹.

Однако следует помнить, что определение характера керамики не дело любителей. В 1965 г. я, отнюдь не новичок в европейской археологии, впервые попал в Северной Америке на территорию раскопок одной из древних индейских культур. Это были раскопки культуры хохокам в Снейктауне (штат Аризона), которые велись в основном Эмилем В. Хаури. Мы шагали по миллионам черепков. Хаури то здесь, то там поднимал с земли черепки размером с мел­кую монету, не имевшие на своей поверхности ничего, кроме точки или оборванной линии. При этом Хаури бормотал: «Период та­кой-то, период такой-то, но этот намного древнее! Вот, посмот­рите!» Насмешливая Энн Моррис, которая что-нибудь да ска­зала по любому поводу, так сообщает о сложностях идентифи­кации керамики и своем первом «выходе в поле», состоявшемся в 1923 г.

«Это надо просто «почувствовать»! Хотя мои слова звучат совсем неубедительно, но только несколько лет спустя я вдруг почувствовала озарение. Оно было похоже на то, которое испыты­ваешь при изучении иностранного языка, звучание которого пришлось слышать на протяжении определенного времени. Спо­собность идентифицировать типы керамики «прорастает», словно прививка на дереве. Ночью вы еще ощущаете свою полную беспо­мощность. А на следующее утро вдруг чувствуете, что можете. Это искусство требует времени. Суть здесь не в точках и черточ­ках, пятнах или линиях, форме или тоне. Это совершенно бессоз­нательный процесс, в ходе которого все эти элементы комбини­руются с трудноопределимым «нечто», значащим больше, чем слова»¹⁰.

Другой, более крупный ученый — А. О. Шепард предприняла в 1954 г. попытку кратко и наглядно изложить проблему класси­фикации керамики. В результате появилась книга объемом 414 страниц!¹¹

Теперь необходимо ознакомиться с двумя важнейшими вкла­дами, относящимися к области естественных наук, который сде­лала Северная Америка не только в свою собственную, но и в ми­ровую археологию.

8. Бег времени

«Мы, археологи, — отмечал в 1965 г. Фрёлих Рейни, директор Музея Пенсильванского университета, — слишком мало знаем о революционных изменениях в естественных науках, которые оказывают огромное влияние на наш мир. Я думаю, что физики в свою очередь слишком мало осознали значение исторических сил. В археологии по крайнер мере в повседневных практических исследованиях мы перешагнули границу, отделяющую естествен­ные науки от гуманитарных. Гуманитарные и естественные науки пробуждают взаимный интерес, ведут к новому пониманию духов­ного содержания каждой из отраслей человеческого знания»¹.

Слова Рейни относятся к 1965 г. Именно к этому времени мно­гочисленные представители самых различных отраслей естествен­ных наук, обладающие огромным богатством самых неожиданных идей, пришли на помощь археологии и обеспечили получение оше­ломляющих результатов. Однако успехи, которые будут достиг­нуты в ближайшем будущем, наверняка будут носить еще более ошеломляющий характер. Сегодня в этом не приходится сомне­ваться.

В 1963 г. двое английских ученых предприняли первую по­пытку дать обзор множества естественнонаучных методов, приме­няемых в археологии. Дон Бразуэлл из Британского музея и Эрик Хиггс из Кембриджа назвали свой труд «Естественные науки в археологии. Исчерпывающий обзор прогресса в исследованиях». Внушительный том насчитывает 595 страниц. Он содержит 54 от­дельные статьи различных авторов о множестве методов, позво­ляющих давать ответ на вопросы археологов с помощью всех возможностей естественных наук и современной технологии. За двадцать лет до этого такое положение даже не могло присниться ни археологу, ни ученому-естественнику.

Развитие этой новой техники идет какими быстрыми темпами, что сегодня книга на аналогичную тему содержала бы неизмеримо большее количество материалов. В 1952 г. работа Фредерика Е. Цойнера «Датирование прошлого» рассматривалась в качестве образца. Сегодня она имеет лишь исторический интерес, а увидев­шее свет в 1970 г. второе издание крупного обобщающего труда Бразуэлла — Хиггса содержит на 125 страниц больше, чем пер­вое².

Наша книга посвящена истории североамериканской археоло­гии. Поэтому, руководствуясь не только соображениями геогра­фического характера, мы ограничимся изложением двух методов, главным образом их ролью и значением, которые были разра­ботаны только в Северной Америке и исключительно североаме­риканскими учеными. Речь идет о радиоуглеродном (его называют иначе метод С¹⁴) и дендрохронологическом (называемом также датировкой по годичным кольцам деревьев) методах датировки археологических объектов.

Наибольшую сенсацию среди всех остальных вызвал так называемый радиоуглеродный метод, открытый Уиллардом Ф. Либби из Чикагского университета и, как нам сегодня ясно, — по праву.

Либби родился в 1908 г. на одной из ферм штата Колорадо. Вначале он собирался стать инженером, затем передумал и за­нялся химией. В то время химию уже невозможно было предста­вить без физики и математики. В рамках своей основной научной работы Либби все больший и больший интерес проявлял к явлению радиоактивности. В 1941—1945 гг. он принимал участие в созда­нии атомной бомбы. Этот период своей деятельности он характе­ризует в общих чертах как период «исследований в военной об­ласти». После войны Либби стал профессором Чикагского универ­ситета и здесь разработал основы нового метода датировки.

Цитировать самого Либби совершенно невозможно, поскольку он дает по преимуществу чисто техническое описание. Однако Б. X. Уиллис, работавший в одной из первых радиоуглеродных лабораторий, начало которым положил Либби, а именно в лабо­ратории Кембриджского университета, однажды попытался кратко изложить существо метода.

«У Либби была идея о возможности использования образую­щегося в результате космического излучения радиоактивного уг­лерода как ценного вспомогательного средства определения воз­раста археологических находок. Его натолкнуло на эту мысль то, что атомы С¹⁴ легко окислялись в двуокись углерода и без труда смешивались с содержащейся в атмосфере двуокисью угле­рода. Одним из следствий быстрой перегруппировки в земной ат­мосфере являлось равномерное распределение по всему миру углекислоты с радиоактивным углеродом. Можно было ожидать, что благодаря процессу фотосинтеза она в равном соотношении поглощалась всеми растениями. Дальше можно было предполо­жить, что весь животный мир, зависящий прямо или косвенно от растительного мира, также должен иметь радиоактивность оди­наковой степени. Таким же образом влияние космического излу­чения должно было проявляться и на жизни в морях. Ведь угле­кислота атмосферы находится в состоянии постоянного обмена — равновесия с углекислотой океана. Либби доказал, что это отно­шение равновесия достигается относительно быстро в сравнении с периодом полураспада С¹⁴. В момент смерти живого организма всякое накопление и всякий дальнейший обмен радиоактивным углеродом должен был бы прекратиться. Накопившийся радиоак­тивный углерод должен был бы тогда начать распадаться в экспо­ненциальной зависимости от времени»³.

Попросту говоря, речь идет о следующем. Из теории было из-вестно, что атмосфера Земли находится под длительным воздействием космических лучей. Под воздействием этих лучей в атмос­фере Земли образуются нейтроны. Нейтроны вступают в реакцию с атомами азота, содержащегося, в атмосфере, при этом образуется незначительное количество (С¹⁴). Этот С¹⁴ смешивается с дву­окисью углерода и достигает земной поверхности.

Теперь двуокись углерода, содержащая мельчайшие частицы С¹⁴, в процессе фотосинтеза потребляется растениями нашей пла­неты. Благодаря тому, что животные и люди поедают растения, С¹⁴ попадает в тело каждого животного и каждого человека.

Все это имело бы ограниченный интерес, если бы С¹⁴ не был радиоактивен. Вывод, к которому пришел Либби, состоял в том, что все органические вещества должны быть радиоактивны. Кроме того, он сделал еще один вывод — о возможности измерения этой радиоактивности. Путь к такому измерению был указан свойством радиоактивных веществ распадаться с определенной скоростью. Таким образом стало возможно установить, что через определен­ное время уровень радиоактивности определенного материала сокращался ровно наполовину, еще через один такой же период — на четверть и так далее. Это называется периодом полураспада. У С¹⁴ он, как считалось поначалу, составляет 5568 лет.

Важно, что уровень поглощения С¹⁴ растениями остается по­стоянным на всем протяжении жизни растения, а его количество сохраняется неизменным благодаря постоянным новым поступле­ниям. В момент смерти растения (либо животного, либо человека, до этого потреблявших растения в пищу) начинается распад. Поскольку с помощью счетчика Гейгера можно точно измерить количество С¹⁴, то становится возможным установить возраст умершего живого существа (не продолжительность его жизни, а время, прошедшее с момента смерти) и таким образом — исто­рический возраст любой органической ткани.

Либби опубликовал это открытие в 1947 г. Публикации пред­шествовали многочисленные исследования огромного количества органических тканей. Неприятное на первый взгляд сознание того, что мы сами радиоактивны, что радиоактивны молоко, ко­торое мы пьем, съедаемые нами мясо, салат и другие продукты, стол, за которым мы сидим, кровать, в которой спим (а сегодня каждый школьник знает, насколько опасным является радиоак­тивное излучение), не должно нас пугать, ибо их радиоактивность ничтожно мала.

Поэтому главной проблемой для Либби являлась разработка сверхчувствительного метода измерений. Согласно теоретическим расчетам, дерево, срубленное, например, 5568 лет назад, должно было вызывать в счетчике Гейгера наполовину меньше щелчков, чем только что срубленное. Это предположение подтверждалось как в основе верное практикой измерений, ибо Либби удалось в невероятно короткий срок сконструировать необходимые для этих целей   точные и даже сверхточные измерительные прибо­ры.

И вот исследователи прошлого впервые услышали, что нако­нец открыт метод, позволявший чисто естественнонаучным путем устанавливать возраст предметов, точная датировка которых с помощью известных средств была невозможна. Редко случается, чтобы столь различные науки так быстро нашли друг друга, как в данном случае. Причина здесь состояла не только в глубокой заинтересованности археологов. Огромное значение имело то, что Либби сразу же оценил исключительные возможности, которые давала ему наука о древностях для доказательства правильности проделанных анализов. Он должен был просто опробовать свой метод на предметах, глубокая древность которых была установ­лена совершенно точно. Для этого больше всего подходил Древний Египет. Именно здесь археологам и историкам на основе письмен­ных источников и астрономических данных удалось составить хронологию, указывавшую даты с точностью до десятилетий.

9 января 1948 г. состоялось первое заседание представителей различных отраслей науки. А вслед за этим в феврале того же года Американская антропологическая ассоциация создала рабочую комиссию, которая должна была определить возможность приме­нения метода Либби в археологии. Председателем стал Фредерик Джонсон из Фонда Пибоди в Андовере. Кроме того, в комиссию вошли Фрёлих Рейни из Музея Пенсильванского университета, Дональд Колье из Чикагского музея и позже — геолог Ричард 'Фостер Флинт из Йельского университета. Затем они подобрали себе сотрудников, профессиональная компетентность которых не вызывала сомнений.

Теперь в лабораторию доктора Либби со всего света начал поступать поток материалов, составивших совершенно необычную для технических лабораторий коллекцию. Рабочее помещение Либби вскоре стало напоминать кунсткамеру. Там находились кусочки египетских мумий времен Древнего царства, древесный уголь костров, у которых грелись доисторические люди, зуб вы­мершего в конце ледникового периода мамонта, сандалия из ин­дейского погребения, открытого в штате Огайо, кусочек доски от погребальной ладьи одного из фараонов, наполовину обуглив­шаяся кость с торчащим наконечником стрелы, кусочек балки, когда-то поддерживавшей крышу одного из хеттских храмов. Более половины проб, которые Либби исследовал в первый пе­риод работы, были американского происхождения, точнее говоря, 109 из 216. И это не удивительно, поскольку в первую очередь американские коллеги осаждали Либби просьбами помочь в да­тировке, над которой они годами безуспешно бились, погрязая в бесполезных спорах. Так обстояло, например, дело с датировкой самых ранних следов человека, найденных на Американском континенте,  главным образом так называемых фолсомских людей, о которых мы еще услышим в этой книге.

Однако первые подтверждения теории Либби принесли пробы, поступавшие из района Средиземноморья. Первым он исследовал кусочек акации от балки, обнаруженной в гробнице египетского фараона Джосера. Археологи относили время царствования этого фараона к периоду около 2700 г. до н. э. Согласно результатам, полученным Либби, он царствовал намного раньше 2000 г. до н. э. Это был не очень хороший результат. Лучшие результаты дало исследование доски от погребальной ладьи фараона Сесостриса. Здесь ошибка составила всего лишь 4,5%.

Затем произошло событие, которое, казалось, нанесло сокру­шительный удар методу Либби, но завершилось его величайшим триумфом. Крупный американский археолог Джеймс Н. Брэстед, основатель и первый директор всемирно известного Восточного института Чикагского университета, Брэстед, авторитет своего времени в области египтологии, направил Либби доски от сарко­фага одного из фараонов, сообщив при этом, что они должны быть очень древними. Согласно масштабам, принятым египтологами, это могло означать тысячелетия. Исследования Либби показали, что доски были свежими! Что же соответствовало истине: выводы физика или авторитетное слово специалиста? Брэстед, не будучи упрямцем, вновь обследовал саркофаг. На этот раз он сделал это очень тщательно. И обнаружил, что он, великий знаток, стал обладателем современной подделки⁴.

Для Либби это явилось ни с чем не сравнимым триумфом. Тем не менее небольшие ошибки имели место. Так не могло продол­жаться бесконечно долго. Некоторые археологи начали довери­тельно высказывать мнение, что, возможно, была проявлена из­лишняя поспешность, когда на новый метод стали возлагать слиш­ком большие надежды. Сам Либби способствовал такому мнению, поскольку с самого начала заявил, что в его измерениях посто­янно существовала неточность, составлявшая в среднем около 10%. Поэтому он постарался устранить ее, введя поправочный коэффи­циент со знаком плюс или минус. В соответствии с этим указы­валось, например, что данному дереву 2000 лет ± 100 или ± 200 лет. С этим фактором можно было не считаться, ибо при датировке доисторических объектов, где речь шла о тысячелетиях, возмож­ность твердо установить столетие была большим шагом вперед. Теперь Либби знал, что он находится на верном пути. Задача состояла главным образом в том, чтобы усовершенствовать аппа­ратуру.

Когда сегодня входишь в радиоуглеродную лабораторию (сей­час в мире насчитывается несколько десятков таких лаборато­рий), создается впечатление, что ты попал в зловещий мир героев фильмов ужасов: какого-нибудь изувера профессора типа доктора Мабуза, который среди таинственных приборов рабо­тает над уничтожением очередного правительства или всего человечества.

Целая комната кажется состоящей исключительно из имеющих самую причудливую форму проводов, стеклянных и металлических трубок, колб, вставленных одна в другую. В этих трубках что-то кипит, клокочет, бурлит, во всех направлениях струятся жидкости и газы. Указатели измерительных приборов вздрагивают под воздействием неведомых сил. Непосвященному человеку это по­мещение представляется чем-то наподобие адской кухни. Самым странным там является, конечно, стальной, весящий многие тонны ящик величиной с рояль, очень напоминающий сейф. В глубинах его тайников хранится душа всей лаборатории: комбинация из счетных трубок для измерения радиоактивности.

К сожалению, практически невозможно просто поднести счет­чик Гейгера к кусочку старого дерева, по количеству щелчков определить величину сохранившейся в нем радиоактивности и таким образом определить возраст предмета. Такая процедура невозможна хотя бы потому, что энергия излучения С¹⁴ слишком слаба. Кроме того, во многих случаях на показания прибора мо­гут оказывать влияние другие радиоактивные вещества.

Первое, что приходится делать, — это выделять из обследуемого предмета чистый углерод. Как ни удивительно, но достигается это самым простым путем — предмет сжигают. При сгорании углерод переходит в газообразное состояние, а из него затем опять легко переводится в твердую форму.

Когда Либби сделал соответствующее сообщение, у археоло­гов замерло сердце! Неужели измерения можно производить яишь ценой полного уничтожения исследуемого предмета? Это вызывало настоящий ужас. В конце 40-х годов как раз были най­дены свитки у Мертвого моря, содержавшие дотоле неизвестные библейские тексты, даже приблизительная датировка которых была чрезвычайно важна для теологии и истории церкви. И хотя в данном случае возможность точной датировки представлялась в высшей степени соблазнительной, было совершенно немыслимо допустить, что для этого придется пожертвовать хотя бы одним-единственным из этих свитков, чья ценность не могла быть выра­жена никакой материальной мерой.

Здесь действительно существует проблема. Либби сразу же подсчитал необходимое для анализов количество исходного мате­риала. Так, если требовалось сделать два анализа дерева, Либби с самого начала настаивал на проведении контрольных измерений, необходимо было иметь по меньшей мере 20 г углерода. Для их получения нужен был кусочек дерева весом примерно 65 г. Это количество, естественно, менялось в зависимости от материала. Например, чтобы датировать торф или лен, требовалось около 200 г, а для костей — еще больше. При избытке материалов вы­полнение этого условия не являлось обременительным. Вскоре обнаружились новые погрешности, которые короткое время силь­нейшим образом беспокоили самого Либби, неточности, вызывав­шиеся в начале его опытов невозможностью ограничить влияние других излучений, были вскоре устранены благодаря быстро най­денным мерам специальной защиты. Тем не менее вновь и вновь отмечались случаи полной ошибочности отдельных измерений. Вскоре выяснилось, что виноват в этом был не только Либби, а археологи, поставлявшие ему материал.

Вот элементарный случай. Археологи раскопали остатки дома, обнаружив при этом много балок. Они выпилили кусок одной из них и направили его Либби на контрольный анализ, только на контрольный, поскольку возраст дома был точно установлен с по­мощью других данных. Датировка Либби была на 200 лет старше возраста, установленного археологами. В данном случае при повторном обследовании места раскопок удалось выяснить сле­дующее: дом во времена седой древности подвергался ремонту. Для ремонта использовалось дерево, оставшееся от снесенного здания, которое было построено за двести лет до этого. Археологи умышленно послали именно этот взятый из намного более древней балки кусок в лабораторию Либби!

Аналогичные проблемы возникали и при недостаточно внима­тельном изучении стратиграфии мест раскопок. В таких случаях Либби отправляли находки, которые предположительно относили к более древнему слою, тогда как в действительности они отно­сились к гораздо более молодым слоям.

Существует еще один источник ошибок, за который не несут ответственность ни Либби, ни археологи. Он заключается в при­роде самого материала. Так, например, выяснилось, что мясо некоторых речных и морских организмов содержит меньшее ко­личество радиоактивных веществ, чем их раковины. Или что некоторые растения поглощают меньше С¹⁴, чем другие растения в иной среде. Это такие источники ошибок, которые могли быть исключены только после накопления богатого опыта.

В высшей степени курьезные результаты были получены при исследовании относительно молодых деревьев, росших вдоль ав­тострады. Согласно результатам радиоуглеродного анализа, им было по нескольку сот лет. Это был очевидный абсурд. Что же произошло? Вместе с отработанными газами наших фабрик и автомобилей, которые год от года создают все более сложные проб­лемы, в воздух поступает огромное количество углерода, который, если можно так выразиться, «утончает» нормально существующий углерод. Тем самым он значительно снижает долю радиоактивного вещества, как бы подменяя собой процесс распада, который вовсе не имел места.

Точно так же возможно и противоположное явление. Начиная с 1954 г. в лабораториях Северной Америки исследователи стали по­лучать результаты измерений, значительно отличавшиеся от расчет­ных: все материалы стали вдруг на десять и более процентов моло­же, чем ожидалось. В течение короткого времени это явление оста­валось совершенно необъяснимым. До тех пор пока один из иссле­дователей не пришел к мысли, что в этом были виноваты неодно­кратно проводившиеся после 1954 г. испытания водородной бомбы. Он оказался прав. После каждого взрыва облако высокой радиоак­тивности проносилось с запада на восток над территорией Аме­рики, оказывая влияние на аппаратуру.

Сегодня нам известно гораздо больше источников ошибок, но они устраняются один за другим. Вместе с тем дело обстоит таким образом, что многие из первых анализов, произведенных вплоть до середины 50-х годов, должны были быть повторены. Это вы­звано, в частности, изменением взглядов на упоминавшийся выше процесс полураспада. Теперь считается, что он происходит не за 5568 лет, а за 5730 лет. Вследствие этого результаты всех ана­лизов, произведенных до 1961 г. включительно, должны быть пересчитаны еще раз, поскольку они были примерно на три про­цента ниже, чем следовало. Сегодня возможность такого уточнения расчетов в ближайшем будущем всегда принимается во внимание. Поэтому теперь обычно всякий раз, когда это оказывается возмож­ным, часть материалов сохраняют для повторения анализов через несколько лет. Этому помогает и то, что теперь для проведения анализов требуется гораздо меньше исходного материала, чем прежде. Сегодня свитки, найденные у Мертвого моря, могли бы быть подвергнуты исследованию с минимальным для них ущер­бом.

К этому следует добавить, что в наши дни для определения возраста археологических объектов используется не только радио­углеродный, но наряду с ним и целый ряд других методов. И се­годня каждый добросовестный археолог, прежде чем одобрить ре­зультат, стремится проделать все доступные исследования, вы­воды которых должны взаимно подкреплять друг друга.

Вместе с тем радиоуглеродный метод до сих пор остается важ­нейшим, позволяющим проникать в самое отдаленное прошлое. Когда Либби начинал свою работу, он был уверен, что вещества, возраст которых превышает 25 000 лет, недоступны для анализа. Сегодня возможно проводить анализ остатков, насчитывающих 70 000 лет, иными словами, восходящих почти к временам неан­дертальцев.

Уже длительное время все установленные даты постоянно систематизируются с помощью перфорированных карт компанией «Радиокарбон дейте инкорпорейтед», куда может обратиться любой ученый. Кроме того, ежегодно выходит в свет перечень дат под названием «Радиокарбон», публикацию которого начал журнал «Америкэн джорнел оф сайенс»

В 1960 г. Уиллард Ф. Либби был удостоен Нобелевской пре­мии в области химии. Единственный ученый, удостоившийся этой высокой чести за работы₁ связанные с археологией!

9. Нескончаемое древо

При всем значении помощи, которую радиоуглеродный метод ока­зал археологии, ему было недоступно одно — определение дат с точностью до года. Между тем такой метод существовал задолго до появления радиоуглеродной датировки. То, что мы тем не менее упоминаем о нем во вторую очередь, имеет свое основание. Дело в том, что этот метод на протяжении длительного времени исполь­зовался лишь в ограниченном географическом районе, а именно на Юго-Западе Соединенных Штатов, и достиг технического совер­шенства только в два последние десятилетия, главным образом благодаря работам лаборатории дендрохронологии Аризонского университета в Тусоне.

Как все великие и простые идеи, метод датировки по древес­ным кольцам, или дендрохронология, был многократно продуман, прежде чем получил широкое практическое значение. Каждому Колумбу всегда предшествовали викинги. Поэтому не удивительно, что идея, лежащая в основе этого метода, возникла у человека, который предвосхитил почти все, — у Леонардо да Винчи. В его дневниках имеется указание, что по годичным кольцам деревьев можно различать влажные и засушливые годы.

Анализ по древесным кольцам был предложен еще в 1837 г. Чарлзом Баббиджем. Он рассказывает о методе оценки различ­ных древесных колец и видит в этом возможность «перекрестной датировки» (мы объясним, что это значит). Он пишет: «...идею такого определения возраста затопленных лесов или торфяных болот можно было бы в конечном итоге связать с хронологией человечества». Фредерик Е. Цайнер — специалист по истории методов датировки прошлого, не колеблясь, заявляет в связи с данным высказыванием: «Это действительно примечательный случай научного предвидения»¹.

Но настоящим автором метода и одновременно человеком, сде­лавшим его применение особенно плодотворным для археологии, был американец. Этот американец, физик и астроном, был дирек­тором обсерватории Стюарда в Аризонском университете и занимался совершенно другой проблемой — влиянием солнечных пятен на погоду Земли. В принципе он открыл свой метод около 1913 г. Однако только в 1929 г. он смог, оглядываясь назад, начать одну из своих статей следующими гордыми словами: «Переводя историю, рассказан­ную годичными кольцами деревьев, в даты, мы тем самым смогли раздвинуть горизонты исторической науки в Соединенных Шта­тах. Нам удалось отодвинуть ее границы в глубь веков почти на 800 лет от момента прибытия Колумба на побережье Нового Света. Нам удалось создать для этого периода истории нашего Юго-Запада хронологию, превосходящую по точности любые сде­ланные человеческой рукой описания важнейших событий, даже если эти описания делались их современниками»².

Отправным пунктом для работ автора этого метода доктора Эндрю Элликота Дугласа, который продолжал работать в лабора­тории вплоть до своего девяностолетия (скончался в 1962 г. на девяносто пятом году жизни), явилось одно сделанное им наблю­дение. Оно состояло в том, что солнечные пятна оказывают явное влияние на земной климат. Каждые одиннадцать лет, когда по­являются солнечные пятна, на Земле наблюдаются многочислен­ные бури и дожди и, следовательно, значительно увеличивается количество влаги, поглощаемой растениями. Однако доктор Дуг­лас не располагал достаточным количеством метеорологических данных прошлого, относившихся к определенным датам, чтобы доказать правильность этого наблюдения для более продолжи­тельного времени. Ведь регулярные наблюдения за погодой, ве­дущиеся метеорологическими станциями, являются сравнительно недавним нововведением.

В момент счастливого озарения он вспомнил о наблюдении, сделанном в детстве, которое наверняка делал каждый из нас. Если рассматривать срез спиленного дерева, то на нем можно видеть кольца, о которых с древнейших времен известно, что это годичные кольца. Но что нельзя обнаружить сразу при беглом взгляде и что навело доктора Дугласа на его плодотворную мысль, так это разница между кольцами. Многие из них узкие, многие — широкие. Иногда много узких колец следуют за немногими широ­кими, и наоборот. Они отличаются даже по цвету. Может быть, подумал Дуглас, толстые кольца соответствуют «тучным» годам, а тонкие — «тощим», иначе говоря влажным и засушли­вым?

Это было нетрудно доказать. На свежеспиленном дереве он мог быстро сопоставить внешние кольца со сводками погоды последних лет. Его предположение оказалось верным. То же самое подтвердилось при сравнении сводок погоды и колец, лежавших в глубине ствола около сердцевины. Когда же перед ним оказалось спиленное трехсотлетнее дерево, он смог точно сказать, какая погода преобладала в строго определенном районе на протяжении трех сотен лет. Таким путем в Аризоне он нашел бесспорное совпадение между наличием солнечных пятен и особенностями роста деревьев. Каж­дые одиннадцать лет наблюдалось повышение влажности, или «тучные» периоды. За одним исключением. Между 1650 и 1725 гг. н. э. он обнаружил только засушливые годы! Могло ли такое быть? Неужели на протяжении 75 лет не было никаких солнечных пятен? Не вкралась ли ошибка в его наблюдения?

И здесь произошло нечто невероятное. Английский астроном Е. Уолтер Маундер слышал о работах Дугласа и написал ему письмо. Занимаясь на протяжении многих лет изучением солнеч­ных пятен, он выяснил из совершенно иных источников, что около 1700 г. в течение длительного периода солнечные пятна отсутст­вовали. Он даже назвал даты, и оказалось, что это были те самые семьдесят пять лет, которые Дуглас определил по древесным коль­цам!

Остается не очень ясным, что побудило затем доктора Дугласа применить открытый им метод ко все более далекому прошлому. Возможно, его просто раздражали препятствия, которые его де­ревья ставили ему на пути. В Аризоне, где он работал с хвойными породами, он смог дойти только до 1450 г., поскольку ему не уда­лось найти более древние экземпляры.

И тогда человеку, всю жизнь теснейшим образом связанному с Юго-Западом и хорошо знавшему в этом крае множество руин, вполне естественно пришла в голову мысль: попытаться добыть пару срезов от старых деревьев, которые были спилены испанцами до 1650 г. для постройки первых домов и церквей миссионеров. Первую помощь оказал ему в 1914 г. доктор Кларк Уисслер из Американского музея естественной истории в Нью-Йорке. Он предоставил в распоряжение Дугласа еще более древние пробы, в частности от балок доисторического пуэбло Бонито, находя­щегося в штате Нью-Мексико. Этого Дугласу оказалось недоста­точно. Он между тем открыл, что для анализов вовсе не требова­лось целых срезов от балок, а всего лишь так называемый «кор» — стержень, полученный из балки с помощью полого бура. Проба, имеющая форму стержня, может рассказать исследователю то же, что и пластинка среза.

Дуглас направил археологам, работавшим в различных угол­ках Юго-Запада, письма с просьбой прислать ему такие пробы — пластинки срезов и стержни, полученные с помощью бура. Сам он утверждал, что может извлечь интересующие его данные даже из полуобуглившихся остатков. Среди тех, кому он направил письма, были также Эрл X. Моррис, работавший в развалинах пуэбло Ацтек, и Нейл Джудд, проводивший раскопки в пуэбло Бонито. Оба эти больших поселения возникли почти в одно и то же время. Это вытекало из сходства всех обнаруженных там материалов. Однако действительно, в какое время?

Оба поселения относились к доиспанскому периоду. Это было ясно. Но поскольку ни в одном из уголков старой Америки не существовало письменного календаря, то ни Джудду, ни Моррису не приходило в голову никаких соображений по поводу того, к какому году христианского летосчисления следовало относить данные поселения.

И тут к ним обратился с письмом доктор Дуглас. «Я пола­гаю, — писал он, — Вам будет небезынтересно узнать, что послед­ние деревья, из которых изготовлены балки развалин Ацтека, были срублены ровно за девять лет до последних деревьев, послу­живших материалом для балок пуэбло Бонито. Большая часть других деревянных деталей свидетельствует об одновременном заселении обоих поселений»³.

Он действительно так и написал: «Я полагаю, Вам будет не­безынтересно узнать...» В действительности же эта новость про­извела на Джудда и Морриса впечатление разорвавшейся бомбы. Было просто невероятным, что кто-то смог установить различие между доисторическими балками с точностью до девяти лет. И разве не мог бы такой волшебник установить одновременно, к какому столетию, а может быть, даже десятилетию относились эти девять лет?

Здесь Дуглас столкнулся с ключевой проблемой дендрохроно­логии. И он решил ее. Остается только удивляться, что в его собственном изложении открытого им метода нет ни малейшего упоминания о сделанном им ключевом открытии. Оно представ­лялось ему само собой разумеющимся.

Короче говоря, дело идет о том, что он открыл возможность перекрестной датировки, или «наложения». Если брать последнее выражение, то его можно перевести с английского в соответствии со смыслом как наложение заходящих друг на друга частей. Например, дерево, спиленное в 1960 г., имеет 200 годичных колец. Это значит, что его рост начался в 1760 г. 200 колец различаются по их ширине. Более широкие чередуются с узкими и точно отражают состояние климатических условий от года к году. Тогда специалист по датировке разыскивает в том же районе, например в старой церкви, соответственно очень древние балки из той же местности. Допустим, что такие балки насчитывают 100 колец. На длинной ленте вычерчивается график расположения колец каждого из обоих стволов. Эти ленты накладываются одна на дру­гую. Затем они перемещаются относительно друг друга до тех пор, пока в благоприятном случае внешние кольца церковной балки не совместятся с внутренними кольцами дерева, начавшего свой рост в 1760 г. Допустим, что в нашем случае это совпадение, или «наложение», включает 50 колец, или 50 лет. Отсюда следует, что дерево, из которого была изготовлена церковная балка со 100-го-дичными кольцами, было срублено в 1810 г., а начало расти в 1710. В результате нам удалось, во-первых, датиро­вать возраст церковной бал­ки, и самое главное — нам удалось сделать шаг, веду­щий на 50 лет дальше в глубь веков!

Теперь необходимо найти еще более древние балки, кольца которых могли бы «совместиться». Благодаря такому «нескончаемому дре­ву» хронология, построенная на чередовании влажных и засушливых лет, может быть продолжена в прошлое до бесконечности: а как дале­ко?

Это звучит невероятно, но — заранее могу сказать — на Юго-Западе США такое нескончаемое древо было составлено вплоть до вре­мен, предшествующих нашей эре!

Как видим, в принципе дендрохронологический ме­тод весьма прост, на практике же весьма сложен. Это сразу становится очевидным при посещении дендрохронологи-ческой лаборатории. Эти ла­боратории, несомненно, явля­ются самыми благоухающи­ми в мире. Радиоуглеродную лабораторию мы вынуждены были сравнивать с адской кухней. Напротив, дендро-хронологические лаборато-

рии представляются продолжением учебного помещения, где могла бы преподаваться и высшая математика. Такое впечатление нарушают лишь чудесные запахи различных сортов дерева — от сандалового до твердой ели, доставленных сюда со всех концов света. Однако при взгляде на многочисленные графики и диаграм­мы, при взгляде через микроскоп на небольшие кусочки полуобуг­яившейся древесины сразу же становятся ясными некоторые трудности. В частности, ни одно дерево не может порадовать нас тем, что росло совершенно одинаково с соседями. Бесчисленные побочные влияния вызывают нарушение роста колец. Возникают сращения, напластования. Их зачастую бывает чрезвычайно труд­но различить. А это ведет к неизбежному искажению значений. Последние, само собой разумеется, искажают данные всей шкалы в целом и крайне затрудняют «совмещение». В ходе продолжав­шихся десятилетиями работ были открыты многочисленные особен­ности роста отдельных пород деревьев. Постоянно совершенство­вались методы оценок. Когда Фей-Купер Коул, ведущий специа­лист по археологии Чикагского университета, создал там в 1934 г. дендрохронологическую лабораторию, то сразу же опробовал новый метод оценок, известный как «метод Гладвина». Он позволил преодолеть некоторые недостатки метода Дугласа. Зато породил новые ошибки. Однако нам следует вернуться к 20-м годам, ко временам первых успехов.

Однажды доктор Дуглас сравнил свой метод датировки по годичным кольцам деревьев с Розеттским камнем — плитой, со­державшей надписи на трех языках, которая дала ключ к расшиф­ровке египетских иероглифов. Сегодня можно позволить себе такое сравнение. Однако в те времена, когда Дуглас сидел над кусками дерева из пуэбло Бонито, оно имело под собой мало осно­ваний. Ибо тогда он оказался буквально в «подвешенном состоя­нии». Теперь же он начал получать поддержку, поскольку все начинали интересоваться этой новой отраслью науки. Националь­ное географическое общество, которому столь многим обязана археология, Американский музей естественной истории и Институт Карнеги в Вашингтоне были первыми, кто оказал ему поддержку, прежде всего финансовую. Было ясно, что доктору Дугласу необ­ходимы пробы дерева, которые относились бы ко времени между раннеиспанской эпохой и, назовем ее так, эпохой Бонито—Ацтек. С этой целью было организовано не менее трех экспедиций: в 1923, 1928 и 1929 гг.

Еще до конца 1928 г. доктор Дуглас смог составить непре­рывный ряд древесных колец, принадлежавших одной и той же породе деревьев, произраставших в одном и том же районе. Этот непрерывный ряд охватывал период вплоть до 1300 г. н. э. Один из кусков дерева, единственный из всех, уводил этот ряд дальше, чем за 1260 г. Одновременно он составил из обломков дерева, собранных более чем в тридцати развалинах древних поселений, «плавающую хронологию». Она охватывала не менее 585 лет. Слово «плавающая» означает здесь, что ему удалось последова­тельно объединить эти 585 лет в непрерывный ряд. Однако он не знал, к какому периоду христианского летосчисления следует отнести этот отрезок. Он знал лишь, что этот отрезок должен был начинаться где-то до 1260 г. Проблема состояла в том, чтобы за­полнить эту брешь.

И она была решена в 1929 г.

Однако сделать это удалось не без трудностей, которые воз­никли там, где их никто не ожидал.

Дуглас и его помощники, появлявшиеся почти во всех пуэбло со своими бурами, возбудили недоверие у индейцев. Поначалу ученым немного помогали их искусство убеждения, стремление жить среди индейцев, настойчивость, с которой они изучали их язык, и строгое соблюдение всех сложных предписаний индей­ского этикета. Но, положа руку на сердце, нельзя не признать, что, если бы сегодня человек с другим цветом кожи, придерживаю­щийся совершенно чуждых вам обычаев, вошел бы в ваш дом и объявил о своем намерении в интересах науки, которые вам со­вершенно не ясны, заняться высверливанием дыр в заботливо уложенных балках и стенах вашего жилища, вы наверняка ре­шили бы, что он издевается, и выставили бы его вон.

Однажды, когда ему не разрешили пользоваться буром, Дуг­ласу, чтобы пересчитать древесные кольца, пришлось пролежать на животе семь часов подряд с 5 до 12 часов в обвалившемся погребе.

Тогда один из изобретательных сотрудников нашел выход. Совершенно случайно ему удалось установить, что тамошние индейцы ничего так не любили, как лиловый бархат. Археологи немедленно доставили в пуэбло кипы такого бархата. Одаривая индейцев бархатом и строго соблюдая другое условие, состояв­шее в том, чтобы тщательно заделывать каждое сделанное бу­ром отверстие кусочком бирюзы, дабы удержать в нем духов и не позволить им ни войти, ни выйти наружу, участники экспедиции получили возможность бурить, сколько им было угодно

Самое удачное бурение удалось провести в восточной Аризоне в развалинах Шоулоу.  Здесь тогда совсем еще молодой Эмиль В  Хаури обнаружил кусок дерева, который сразу вывел археологию  Юго-Запада  к началу  христианского  летосчисления.   Этот кусок выглядел не слишком привлекательно. Он был наполовину обуглен. Его занесли в каталог под номером НН-39. После того как были проведены анализы этого куска, его номер стал самым знаменитым  в   истории   североамериканской  дендрохронологии. Короче,  он накладывался   на  составленный  к  этому   моменту график древесных колец на отрезке, охватывавшем не менее 23 лет, и позволил определить дату - 1237 г. Тем самым была получена возможность без труда установить и предшествующие даты вплоть, мы говорим об этом заранее, до 700 г. н. э.

При этом выяснилось,  что между «твердой»  хронологией и «плавающей» не было никакой разницы, никакого провала. С самого начала археологи могли бы установить факт «наложения», если бы располагали достаточным материалом. Но  на  раннем этапе раскопок было утрачено огромное количество такого материала   В то время археологи не уделяли никакого внимания небольшим,  нередко  крошившимся  в  руках  кусочкам  дерева, и выбрасывали их как совершенно бесполезные. Можно добавить, что как раз именно этот исторический отрезок характеризовался нарушением нормального развития древесных колец, создавшим значительные трудности для дендрохронологических изследований.   Как можно было теперь установить, между 1276 и 1299 гг. н.  э.    наблюдалась  совершенно  необычная  засуха.   Эта  засуха, длившаяся в течение жизни целого поколения, позже дала объяснение тогда еще остававшимся совершенно непонятными признакам массового переселения племен индейцев пуэбло.  Как бы то ни было  но в декабре 1929 г. доктор Дуглас смог объявить, что ему удалось  создать  непрерывную  дендрохронологическую  таблицу вплоть  до   700   г.   н. э.   («нескончаемое   древо»,   насчитывавшее 1229 лет!) и что   кроме пуэбло Бонито, ему удалось точно датировать развалины еще около сорока других пуэбло!

Пуэбло Бонито                                         919—1130

Ацтек                                                           1110—1121

Меса-Верде                                               1073—1262

«Пещера мумий» («Дом-башня»)         1253—1284

Белый Дом                                                 1060—1275

Ораиби                                                        1370—1800

Кавайкух                                                    1284—1495

Шоулоу                                                      1174—1383

Приведенные цифры дают представление отнюдь не о продол­жительности существования пуэбло. Это становится ясным, если обратить внимание на то, что некоторые даты охватывают корот­кие отрезки времени. Они дают представление лишь о датах, приходящихся на время существования пуэбло, которые удалось совершенно точно установить.

Мы должны отчетливо представлять себе, что это самая точная археологическая датировка, подобную которой при полном от­сутствии письменных источников вряд ли удавалось создать в ка­ком-либо ином уголке мира! Имелись ли и в ней ошибки? И почему в нашем рассказе мы ограничиваемся исключительно районом американского Юго-Запада? Может быть, этот метод был непри­годен для других мест?

Что касается ошибок, то их предусмотрительно суммировал доктор Брайант Баннистер, когда работал над диссертацией посвященной датировке района Чако-Каньона (куда входит и пуэбло Бонито). Он опубликовал ее в 1965 г., когда стал дирек­тором дендрохронологической лаборатории в Тусоне. Источники этих ошибок те же, с которыми вынуждены были считаться спе­циалисты радиоуглеродного метода датировки.

Более того, это такие проблемы, с которыми в большей мере должны иметь дело археологи, обязанные учитывать все обстоя­тельства, чем специалисты по датировке. Сошлемся на такой слу­чай. При исследовании развалин одного из пуэбло удалось доказать, что использованные при его постройке стволы деревьев были доставлены туда индейцами из района, расположенного за 280 км. Поэтому вследствие совершенно иного расположения дре­весных колец они, естественно, никак не вписывались в хроно­логию этих развалин. Или возьмем другой необычный случай, описанный Баннистером. «Дуглас сообщил о случае, когда один из древесных стволов, относившихся к XIV столетию, вероятно, вновь и вновь непрерывно использовался в строительстве до тех пор, пока в 1929 г. он не был обнаружен в совсем недавно покину­той жителями части пуэбло Ораиби»³.

Эти примеры приводят нас к последнему вопросу: почему до сих пор мы ограничивались исключительно сообщениями о Юго-Западе США? Потому, что вначале дендрохронологический метод был применен только на Юго-Западе, потому, что только на Юго-Западе существовали идеальные условия для его приме­нения.

Разработанный Либби метод радиоуглеродной датировки явил­ся подарком Америки археологии всего мира и был сразу же одобрен.

Открытая Дугласом дендрохронология поначалу могла быть использована только американцами. Каждый район предвари­тельно должен составить свой собственный график чередования древесных колец. Поэтому, например, Дуглас не смог применить свой метод, когда он прибыл в неподалеку расположенную Кали­форнию для поисков более древних деревьев и исследования ги­гантских секвой и деревьев Редвуда. Эти деревья прожили пре­дельно долгий срок — до 3000 лет. Но они произрастали в совер­шенно иных климатических условиях, нежели те, в которых росли деревья в Аризоне и Нью-Мексико. Поэтому какое-либо «совме­щение», или «наложение», годичных колец тех и других было не­возможно. Доктор Эдмунд Шульманн, когда-то также работав­ший в Аризонском университете, открыл в 50-х годах еще более старые деревья — щетинистохвойные пинии в Калифорнии, воз­раст которых достигал 4500 лет. Это были старейшие обитатели Земли! Они должны были подтвердить возможность превосходного контроля радиоуглеродной датировки, которая здесь могла дать ошибочные результаты. Используя погибшие деревья, К. В. Фер-гюсон из того же университета сумел составить строго обоснован­ную хронологию, доходящую вплоть до 5200 г. до н. э.

Кроме того, как показал опыт, далеко не все климатические условия и деревья одинаково благоприятны для датировки. То, что Дуглас начал свои работы именно в Аризоне, явилось одной из самых счастливых случайностей, которую только можно было себе представить, поскольку произраставшие там хвойные деревья (сосна, ель, пихта) были самыми подходящими для разработки дендрохронологического метода.

Все же вскоре метод завоевал более широкие географические районы. Дж. Луис Гиддингс — один из наиболее видных иссле­дователей эскимосов, применил метод Дугласа на Аляске. Он составил непрерывную хронологию вплоть до 978 г. н. э. В 1967 г. Чарлз К. Ди Песо сообщил, что во время особенно сложных рас­копок древних слоев обширных руин Лас-Касас в мексиканской провинции Чиуауа он смог благодаря дендрохронологическому методу определить период в несколько сот лет, охватывавших время от 850 до 1336 г. н. э., когда город был сожжен дотла.

В ходе раскопок в Лас-Касас первоначально удалось составить лишь «плавающую» хронологию, охватывавшую 486 лет., прежде чем с помощью счетно-вычислительных машин был найден подход к «бесконечному древу». Следует совершенно четко заявить, что и «плавающая» хронология представляет собой величайшую цен­ность для археологов. Брайант Баннистер доказал это в Турции, другие исследователи — в Скандинавских странах. Она остается ценнейшим приобретением даже в тех случаях, когда нет возмож­ности для ее соотнесения с христианским летосчислением. В выс­шей степени плодотворной является для археолога, к примеру, возможность точно соотнести благодаря ей по времени различные культурные слои определенного археологического объекта. «Пла­вающей» хронологии оказывается вполне достаточно для опреде­ления длительности существования одного или нескольких куль­турных слоев. Ведь даже самое тщательное стратиграфическое исследование дает ему представление лишь о последовательности их чередования.

Что касается ФРГ, то там вскоре после окончания второй мировой войны мюнхенскому ученому-лесоводу профессору Бруно Хуберу удалось составить непрерывный график дат, доходящий до 1300 г., для района, расположенного вблизи Берхтесгадена. Этот же метод стал внедрять также увлеченный любитель, препо­даватель Эрнст Холыптейн из Трира. Сначала, около 1961 г., он занялся им как хобби. Затем продолжал работу при поддержке ученых до тех пор, пока в конце концов она не получила широкого признания. Правительство даже освободило его в этой связи на полтора года от преподавательской работы. Объектом исследова­ний Холыптейна являлись по преимуществу старые дубы в Рейн­ской области. Он, например, определил дату сооружения западной части Трирского собора (1042—1074 гг.), основного здания собора в Шпейере (1045 г.) и скамеек на хорах Кёльнского собора (1308— 1311 гг.)*.

Таким образом, благодаря человеку, которого поначалу инте­ресовали лишь солнечные пятна, из Тусона в штате Аризона на половину земного шара распространился метод «абсолютной» да­тировки археологических объектов.

* Больших успехов в развитии дендрохронологии достигли советские ученые. Особенно важную роль сыграли при этом материалы средневекового Новгорода, где в силу большой влажности почвы прекрасно сохраняется де­рево. Подробнее об этом см.: Б. А. К о л ч и н. Дендрохронология Восточной Европы. М., «Наука», 1965; «Проблемы абсолютного датирования в археоло­гии», М., «Наука», 1972.

Книга третья

Теперь мы имеем возможность непосредственно соотнести с христианским летосчислением историю древнейших жителей Америки, начиная с эпохи баскет-мейкер («корзинщиков») вплоть до высших форм жизни пуэбло. Иными словами, сделать то, чего не мог еще сделать Киддер во время Пекосской конференции 1927 г. В его распоряжении имелась только стратиграфия_а поскольку дендрохронология делала тогда лишь первые шаги. Представленное в виде таблицы, это развитие выглядит следующим образом:

Разумеется, это всего лишь схема. Она сводит воедино общности, внутри каждой из которых могут существовать очень большие различия — различные племена, говорящие на различных языках, а в период существования культуры пуэбло неопытный наблюдатель был бы поражен количеством разновидностей (вариаций) скальных жилищ, пуэбло на плоских горах (меса-пуэбло) и пуэбло речных долин (вэлли-пуэбло). Переходы от одних к другим едва заметны. Поэтому мы даем здесь самую общую характеристику.

Эпоха баскет-мейкер («корзинщиков») I—III. Племена первого периода появляются в окрестностях Фор Корнере в самом начале нашей эры или незадолго до нее. Их существование гипотетично. Мы не можем сказать о них ничего определенного, кроме того, что они должны были бы заложить основы всего, чем так отчетливо выделялось население периода баскет-мейкер II. Это последнее представляло собой племена, о которых мы в состоянии составить себе довольно точную картину. Они жили в пещерах или очень примитивных землянках, являлись земледельцами, уже выращивавшими маис и тыкву. У них были удлиненные черепа, красновато-коричневая кожа и густые черные волосы. Они довели плетение корзин до уровня высокого искусства, которое и сегодня вызывает удивление. Попутно заметим, что они еще не знали гончарного дела. Поэтому корзины служили им для самых различных целей: для транспортировки, хранения припасов и даже для приготовления пищи. Сегодня только тот, кто решил стать следопытом, изучает этот способ приготовления пищи. Естественно, что склеенная смолой и проконопаченная корзина не могла ставиться на огонь. Поэтому процесс варки осуществлялся в обратном порядке. Воду нагревали не снаружи, а изнутри, бросая раскаленные камни в корзину. Корзины, предназначавшиеся для хранения запасов, достигали 260 см в обхвате и нередко были удивительно красиво раскрашены в голубой и красный цвета.

Искусство плетения достигает своих высот в изготовлявшихся ими сандалиях. Здесь с его помощью, а также с помощью кожаных ремней, орнаментов и украшений из перьев они создавали такие высокохудожественные импровизации, постоянно находя все новые и новые формы, что почти невозможно встретить несколько пар одинаковых сандалий. Остается лишь удивляться тому, сколь четко различаются между собой сандалии для повседневного обихода и, если можно так сказать, «праздничные сандалии», предназначавшиеся для праздничных событий.

Они изобрели также первую люльку, носимую на спине, которую и сегодня можно встретить в стране навахо. У любой белой женщины начинает щемить сердце при виде зашнурованного и обреченного на полную неподвижность младенца. Однако исследования показали, что дети от этого вовсе не страдают, а матери всегда выигрывают. Совершенно иначе обстояло дело, когда в обычай вошло шнурование головы, в результате которого удлиненные черепа деформировались в плоские.

Оружием «корзинщикам» служили каменные ножи, деревянные дубины, а против мелких зверей применялись метательные снаряды из дерева. Но они так и не изобрели настоящего бумеранга. Самым важным оружием был атлатль — копьеметалка, которую они переняли от древних охотников (точное описание этого первого чудо-оружия человека дается нами вместе с рисунком в разделе 21). Точно установить зону обитания населения периода баскет-мейкер II не представляется возможным, поскольку важнейшие из его предметов обихода, в том числе плетеные изделия, были очень недолговечны. Тем не менее можно говорить о том, что племена «корзинщиков» были расселены на территории, простиравшейся от Фор Корнере вдоль нынешней границы между штатами Юта и Аризона далеко на Запад, вплоть до территории штата Невада включительно.

Создатели культуры периода баскет-мейкер III четко отличаются от своих предков известной изобретательностью или способностью быстро усваивать и перерабатывать чужие влияния и открытия. После 450 г. н. э. развивается гончарное дело. Несколько позже атлатль заменяется стрелой и луком. Набор пищевых продуктов становится богаче, в него включаются бобы. Дендрохронология дала нам возможность определить первые типичные для той эпохи дома. Они относятся к 475 г. н. э. Это землянки, имевшие форму круга или овала. Иногда они бывали ограждены или обложены снаружи камнями. Как правило, они сооружались на глубине от 30 см до 1,5 м ниже поверхности земли и имел и диаметр от 2,70 до 7_й60м. Нередко их стены были тщательно отделаны штукатуркой.

Птица, рыба, собака, медведь и олень. Выполненные в черно-белых цветах, они украшали керамику мимбрес (штат Нью-Мексико).

В нижних слоях могил и «мусорных куч», относящихся к этой эпохе, были найдены в больших количествах глиняные горшки самой различной формы. Обожженные и необожженные, с отчетливо различимыми изменениями в орнаменте, они позволили определить порядок чередования слоев. Были найдены и первые глиняные фигурки, всегда изображавшие женщин.

Примерно около 700 г. н. э., за 100 лет до провозглашения в Европе Карла Великого императором, за 300 лет до того, как первые викинги высадились в Америке, жители землянок превращаются в строителей «городов». Начинается культура пуэбло.

Приведем еще одно пояснение в том виде, как оно было дано Пекосской конференцией. Период баскет-мейкер II являлся «ступенью, которой было присуще земледелие и копьеметалка, но еще не было гончарного производства». Период баскет-мейкер III представлял собой, «ступень, на которой сооружались землянки или жилые постройки из каменных плит и изготовлялась керамика. Керамика в целом характеризовалась грубыми линиями, примитивным узором, многочисленными орнаментами, воспроизводящими плетение, и отдельными неуклюже выполненными натуралистическими изображениями. Для нее характерны также относительно грубый состав глины и шарообразная форма сосудов». В конце этого периода в обиход входят лук и стрелы (некоторые исследователи относят это событие к следующему периоду).

Относительно периода пуэбло !• та же классификация сообщает: «Это первая ступень, на которой начинает практиковаться искусственная деформация черепов, появляются «глиняные сосуды с рифленым горлышком» и (в некоторых районах) возникают поселения с каменными -строениями, имеющими прямоугольную форму и сооруженными в соответствии с правилами настоящего строительного искусства» ¹.

Таким образом, эти основные черты культуры пуэбло возникли в период пуэбло I, иными словами, между 700 и 900 г. н. э. На этот раз население распространялось в юго-восточном направлении на территорию нынешнего штата Нью-Мексико и на Запад, возможно, вплоть до Гранд-Каньона.

В эпоху пуэбло II продолжают строиться настоящие пуэбло или группы домов. Это означало огромное уплотнение населения, концентрацию семей в семейные группы и образование первых обществ. Последние имели иерархический, определявшийся священнослужителями порядок. Их центрами становятся кивы, которые, как когда-то землянки, строились наполовину или целиком под землей, словно бы для сохранения таинственности. Совершенно непонятным до сих пор остается неожиданное появление обычая деформировать голову с помощью жестких плоских досок колыбели.

Возникновение керамики, украшенной черно-белым узором, позволяет нам почти точно отнести начало периода пуэбло II к 900 г. н. э. Затем возникают первые глиняные кувшины с настоящими ручками. Такие мелочи имеют большое значение в процессе развития. Они сразу облегчают многие стороны жизни, подобно тому как изобретение спичек облегчило быт людей XIX столетия. Распространение различных типов керамики позволяет сделать вывод о существовании устойчивых связей между пуэбло даже в тех случаях, когда крупные группы жителей уходили дальше к югу или востоку вплоть до реки Пекос. Опираясь на многочисленные данные дендрохронологии и соответствующие формы керамики, мы можем довольно точно отнести конец периода пуэбло II примерно к 1160 г. н. э. По чистой случайности эти события так точно совпадают, хотя и не год в год, с круглыми датами нашего христианского календаря.

Затем следуют приблизительно двести лет, которые мы схематично называем периодом пуэбло III, или «временем расцвета пуэбло» и даже «золотой эпохой пуэбло». В этот период возникли некоторые многоэтажные, подобные пчелиным сотам постройки, рассчитанные уже на сотни семей. Они представляют собой состоящие из блоков своего рода жилые комплексы, которые издали очень напоминают ультрасовременные многоквартирные жилые дома, украшавшие Всемирную выставку в Монреале. Существуют, правда, не очень точные указания на то, что строительство велось до высоты шести и даже семи этажей. Белые американцы впервые построили семиэтажный жилой дом лишь в 1869 г. в Нью-Йорке. Это вызвало удивление во всем мире как дерзкий эксперимент. В этот период совершенствуются ремесла. К плетению добавились первые многоцветные, в данном случае четырехцветные, керамические изделия совершенной художественной формы. Самой удивительной среди них является керамика культуры мимбрес. Для нее типичен свободный переход от геометрических узоров к неожиданному появлению насекомых, рыб и птиц, характерные черты которых усилены фантазией до символов. В то же время среди них можно встретить и глубоко реалистические орнаменты, например изображение кузнечика, выписанное до мельчайших деталей. В целом это керамика, «во многих отношениях лучшая из всех, производившихся когда-либо в самые различные периоды, с явным общим упадком рифленых (гофрированных) типов» ².

Число находок чудесной керамики, доступной сегодня любому посетителю в крупных американских музеях, исчисляется миллионами. То, что сверх этого хранится в частных собраниях, вообще не поддается учету. Вполне естественно, что эти предметы искусства переходили из рук в руки. Несомненно, имела место меновая торговля. Не все пуэбло возникали в одно и то же время. Нередко население растущего пуэбло, возможно, прямо перенимало и продолжало ранее возникшую традицию, обогащая ее тончайшими вариантами. К тому же определенные формы древнего быта вовсе не исчезали бесследно. До того как все это было правильно понято, археологи нередко бывали ошеломлены, например, тем, что во времена высшего расцвета гигантского пуэбло Бонито в той же самой местности продолжали строиться землянки.

В этом обществе не могла не существовать специализация. Вряд ли любой человек мог изготовить такие изделия, как высокохудожественная инкрустация из бирюзы, маленькие медные колокольчики, резные статуэтки зверей и птиц из камня или ожерелье, состоящее из пяти тысяч семисот раковинных бус, каждая из которых просверлена сверлом из твердого дерева. К сожалению, мы мало знаем о том, как одевались эти люди. Нам известны лишь жалкие остатки их одежд, которые тем не менее свидетельствуют о высоком уровне развития ткачества. Все остальное разрушило время.

Турист, который сегодня путешествует по просторам Аризоны и Нью-Мексико от одних развалин к другим, бродит среди призраков XII и XIII столетий, то есть времени разгара в Старом Свете крестовых походов. К концу XIII столетия наступила Великая засуха. Около 1300 года «золотая эпоха» миновала. «Города» были оставлены и пришли в упадок. В долине Рио-Гранде у Пекоса, на западе в районах хопи и зуньи культура еще продолжала существовать некоторое время. Таким образом, мы подходим к периоду пуэбло IV, ко времени, которое, как мы сегодня считаем, заканчивается в тот день 1540 г., когда Коронадо захватил первые пуэбло, так называемые «семь городов Сиболы». Ослепленная погоней за сокровищами, которыми никогда не обладали пуэбло, солдатня многое разрушала на своем пути, а вскоре миссионеры начали «искажать» сложную религию людей пуэбло с помощью христианства. Пуэбло V мы называем период с 1600 г. вплоть до сегодняшнего дня, который вопреки испанцам и вопреки позже устремившимся на Запад пионерам, за которыми следовали спекулянты земельными участками, сумели пережить многочисленные пуэбло.

25 августа 1916 г. была учреждена Служба национальных парков («Нэйшнл парк сервис»). Этому предшествовал закон 1906 г., так называемый Закон о древностях. Он разрешал вмешательство федерального правительства в тех случаях, когда дело касалось охраны от разрушения памятников исторического прошлого Америки. Вплоть до сегодняшнего дня могущественные группы, представляющие частные интересы, под предлогом хозяйственной необходимости постоянно предпринимают попытки проникновения в те области, где сооружение плотин в целях получения электроэнергии не только нанесло бы невосполнимый ущерб окружающему ландшафту, но и привело бы к дальнейшему ущемлению прав индейцев, к разрушению всех сохранившихся памятников культуры. Проекты последних лет, направленные на сооружение плотин в Гранд-Каньоне и Глен-Каньоне, вызвали бурные протесты американской общественности.

Закон о Службе национальных парков в напыщенных официальных выражениях формулировал требование «добиваться использования некоторых территорий федерации, которые известны как национальные парки, памятники или резервации и перечислены в данном законе, с помощью средств, полностью согласующихся и совпадающих с установленными законом целями этих парков, памятников и резерваций. Эти цели состоят в следующем: добиваться сохранения ландшафта, природных и исторических Объектов, а также фауны, проявлять заботу об их сохранности в такой форме и такими средствами, которые способствовали бы поставленным целям и обеспечивали сохранность этих объектов в неприкосновенности в назидание будущим поколениям».

Нас интересует здесь археологический аспект. В этой сфере Служба национальных парков, которая, как и Бюро по делам индейцев, непосредственно подчинена департаменту внутренних дел, провела в жизнь немало чрезвычайно полезных начинаний. С того момента как местность, имеющая историческое значение, объявляется национальным памятником, она не только подлежит особой охране со стороны правительства. Служба парков заботится' также о поддержании руин в сохранности и одновременно о возможности доступа туда посетителей, их охране и обеспечении знающими гидами. При ее содействии повсюду открываются маленькие музеи, стоящие вдоль улиц.

Приветливые смотрители этих карликовых музеев в большинстве своем являются начинающими археологами, не имеющими ничего общего с египетскими драгоманами, изводящими посетителей настойчивыми требованиями бакшиша. В их стенах зачастую хранятся очаровательные маленькие выставки — находки из этих мест. Благодаря им посетитель получает возможность составить себе общее представление и проследить связь между каменными орудиями, наконечниками стрел, украшениями, черепками и руинами, расположенными у самых дверей музея. Здесь же можно приобрести литературу об этой местности, специально подготовленную специалистами, доступную по содержанию., хорошо иллюстрированную и дешевую ³.

В небольших киосках, которые обычно являются частью музея, можно купить цветные диапозитивы гораздо лучшего качества, чем те, что делаешь самостоятельно даже в тех случаях, если заблаговременно наметишь места, откуда в определенное время дня можно получить наиболее эффектные снимки. В этих киосках продаются также тщательно выполненные копии с найденных в тех местах древностей и очень немного дешевых подделок, обычно предлагаемых в магазинах для туристов.

Кроме того, широко используются диорамы, которые очень редко можно встретить в европейских музеях. В них абстрактная информация из книг и брошюр, которую нередко непосвященный человек находит трудной для восприятия,, переведена в ряд живых реалистических картин: «маленький театр из жизни доисторических времен». Он видит живую жизнь пуэбло и древних краснокожих людей, например сцены охоты на бизона, которого они пытаются копьями столкнуть со скалы. Это уменьшенные копии огромных диорам, которые демонстрируются в крупных музеях, прежде всего в Музее естественной истории в Нью-Йорке. И не удивительно, что американские музеи заполнены толпами детей и подростков. Сотрудники европейских музеев, взирающие на их обычно пустующие залы, могут только мечтать о таком наплыве посетителей.

Служба парков проводит также имеющие большое познавательное значение выставки. Неподалеку от Кайенты в Северной Аризоне в Национальном заповеднике навахо («Навахо нэшнл моньюмент») расположены три крупные группы развалин: Бетатакин,, Кит Сиил и Инскрипшн Хаус. В 1661 г. испанцы оставили в нем, к сожалению, теперь уже не поддающуюся прочтению надпись. Бетатакин — одно из самых впечатляющих скальных жилищ Юго-Запада. Он выстроен на дне каньона в огромной созданной самой природой полупещере. Эта полупещера расположена в скале из красного песчаника, имеющей огромную высоту и раскрашенной во все вообразимые цвета веками струившимися потоками воды. Там между 1242 и 1300 гг., вплоть до времен Великой засухи, жил в многоэтажных домах и башнях один из народов пуэбло. В пещере можно насчитать 150 строений, в тон числе 6 кив и 13 открытых двориков-патио. Бетатакин, название которого означает «Дом на склоне горы», был в 1909 г_. заново открыт Байроном Каминнгсом и Джоном Уэзериллом, а в 1917 г. заботливо восстановлен Нейлом М. Джуддом.

Спуск в каньон к руинам, проходящий между соснами Дугласа, пиньонов и можжевельника, длится ровно полтора часа. Более короткая дорога ведет к точке, с которой открывается величественный вид на весь пещерный ансамбль. Его постройки, находящиеся на достаточном удалении, в меняющемся свете солнца выглядят на редкость живописно.

Вдоль дороги Службой парков высажены растения, когда-то облегчавшие жизнь индейцев и просто делавшие ее возможной. Таким путем каждый посетитель получает наглядный ответ на вопрос о том, в какой мере эти «анасази», что в переводе означает «старики», умели использовать природу. Вот некоторые примеры.

Шалфей большой метельчатый (Artemisia tridentala). Плотный серо-зеленый кустарник высотой немногим выше метра, с .очень сильным запахом и мелкими листьями, которые, будучи отварены, помогают от ревматизма и простуды. Индейцы хопи жуют это растение.

Скальная роза (Cowania stamburiana). Серо-зеленый кустарник высотой с человека. Отвар применяется для промывания ран. В настоящее время используется в качестве корма для крупного рогатого скота и овец.

Можжевельник односемянный (мексиканский кедр или Juniperus monosperma). Древесина используется в качестве строительного материала и дров. Ягоды съедобны. Из коры и ягод добывается зеленая краска для тканей.

Юкка узколистая (Yucca angustissima). Одно из важнейших полезных растений доисторических индейцев. Высота до колена человека. Имеет длинные ланцетовидные листья, используемые для плетения сандалий и корзин. Ее листья дают волокна, применяемые для самых различных целей. Ее шипы использовались в качестве иголок. Плоды съедобны. Из корней варилось мыло. Этот способ сохранился до наших дней; его применяют индейцы хопи и навахо.

Пиньон (Pinus edulis). Дерево, имеющее очень питательные и долго сохраняющиеся орехи продолговатой формы. Дает смолу, используемую для конопачения корзин, а также черную краску для шерстяной одежды.

Буйволова ягода (Sepherdia rotundifolia). Крупный серебристый кустарник со съедобными ягодами. Индейцы навахо готовят из вареных ягод мазь для овец, глаза которых пострадали от песчаных бурь.

Колючая груша (Opuntia erinacea). Невысокий дископодобный кактус, из плодов которого приготовляется желе, а после удаления длинных игол плоды высушивают на солнце и едят. Может храниться долгое время.

Сегодня существует множество возможностей для знакомства с миром развалин штатов Аризона, Нью-Мексико и района Фор Корнере. Наша книга вовсе не путеводитель. Поэтому мы ограничимся здесь самым беглым описанием одного-двух мест этого района с тем, чтобы затем подробно остановиться на руинах Меса-Верде, поскольку история открытий, составляющая главную тему нашей книги, выглядит здесь в высшей степени необычно.

Городок Тусон в южной части штата Аризона, не имевший никакого значения при жизни прошлого поколения, сегодня центр, где деловая жизнь бьет ключом. Здесь находятся основанный еще в 1891 г. Аризонский университет и Музей штата Аризона. Его антрополого-археологическое отделение на протяжении последних 30 лет развивалось под сильным влиянием личности Эмиля В. Хаури — крупного педагога и исследователя, руководителя «полевой школы» практической археологии, проводившего раскопки пещеры Вентана. Сюда же входят радиоуглеродная лаборатория и лаборатория дендрохронологии, в которой трудился основатель метода датировки по годичным кольцам деревьев доктор Дуглас.

Коллекции музея находятся в идеальном состоянии. Знакомство с ними представляет собой лучшую форму подготовки к поездке на Север.

По дороге на Феникс (111 км севернее Тусона) впервые встречаются руины. Это развалины Каса-Гранде — глиняно-желтой, напоминающей колоду постройки, когда-то насчитывавшей четыре этажа, которая является центром поселка, процветавшего 600 лет назад.

Путь, ведущий из Феникса до Флагстаффа, проходит сегодня по прекрасным дорогам, расположенным в двух типичных и прекраснейших ландшафтах Аризоны. Сначала он пролегает через пустыню, в которой, подобно многорожковым канделябрам, возвышаются только кактусы Сачуаро (требуется 70 лет, чтобы у него выросла одна ветвь). Дальше путь ведет в край фантастических, сверкающих красной и желтой краской скал. Перед Флагстаффом расположен «Замок Монтесумы» — одно из наиболее сохранившихся скальных жилищ. Он буквально висит — и это очень непривычно видеть — в расположенной на равном расстоянии от подножия и вершины скалы гигантской пещере. Мертвые, пустые окна смотрят на дорогу. Туда можно добраться только по приставным лестницам. Заботливый смотритель развалин поместил рядом с ними объявление: «Кто хотел бы иметь счастье видеть гремучую змею, пусть обратится к смотрителю».

Около 1450 г. город был покинут. Разумеется, этот «Замок Монтесумы» не имеет ничего общего с последним ацтекским царем, который был побежден Кортесом в 1520 г., а затем побит камнями собственным народом*. Он имеет так же мало общего с Монтесу-мой, как и расположенный вблизи «Источник Монтесумы»—круглое озеро, представляющее собой таинственную водную поверхность, возникшую, видимо, на месте падения метеорита₁ которая взирает на вас, словно глаз из земных глубин. Здесь индейцы строили труднодоступные скальные жилища в каменных стенах.

* Последним самостоятельным правителем ацтеков был Куаутемок, племянник Монтесумы II, взятый в плен испанцами в 1521 г. и казненный Кортесом в 1525 г. по ложному обвинению в измене.

Музей Северной Аризоны во Флагстаффе, построенный много лет назад Эдвардом Б. Дансоном, является центром многочисленных антропологических, археологических, геологических, этнологических и биологических исследований. Музей построен на средства мецената и ученого Гарольда С. Колтона. О нем стоит сказать несколько слов. Колтон был сыном банкира из Филадельфии. Он родился в 1881 г. Сначала изучал зоологию и химию и стал профессором Пенсильванского университета. В 1912 г. он впервые приехал во Флагстафф, который насчитывал в то время 2000 жителей. В 1916 г. Колтон отправился в свои первые археологические экспедиции в окрестностях города₁ используя для этого лошадей и мулов.

В 1926 г. он поселился во Флагстаффе и основал музей, директором которого был на протяжении 32 лет. Им были разработаны детальнейшие планы застройки города. В соответствии с ними Колтон строил из серо-коричневого базальта здания в стиле, который создал во Флагстаффе, и только там, целую архитектурную школу. Этот высокий, худой джентльмен с орлиным носом и тщательно ухоженными усами к моменту нашей первой встречи был уже 84-летним стариком, отличавшимся неистощимой энергией, бодростью духа и подвижностью. Однажды после обеда он повез меня за сотню миль к «своим» руинам.

Ему удалось выявить 156 пунктов, связанных с древнейшей историей Америки, опубликовать более 200 работ по самым различным вопросам, классифицировать 400 типов керамики Юго-Запада. Научные заслуги Колтона столь велики и многочисленны, что американский биографический словарь «Кто есть кто» уделил ему двадцать строчек. Их пришлось сплошь заполнить сокращениями, чтобы перечислить его заслуги. Колтон уже при жизни стал почти мифической фигурой археологии штата Аризона, и таким он останется навсегда.

Одна из его наиболее популярных и содержащих богатейшую информацию книг о доисторической эпохе северной Аризоны называется «Черный песок». Она посвящена главным образом последствиям катастрофы, имевшей место в 1064—1065 гг. н. э. северо-восточнее нынешнего Флагстаффа. Речь идет об извержении вулкана — Кратера заходящего солнца (Сансет Крейтер). В результате извержения ближайшие к вулкану земли на площади более 800 км² были засыпаны черным пеплом, уничтожившим там всякую жизнь. В этой связи можно было бы вести речь об американских Помпеях. Но племя синагуас, обитавшее в тех краях, ютилось в примитивных землянках. Поэтому черные пески не погребли под собой никаких дворцов. Кроме того, «черная смерть» явилась началом новой жизни. Покрытая пеплом земля стала плодороднее, чем когда-либо в прошлом. Индейцы, которые вовремя покинули зону катастрофы, поспешили возвратиться. Молва о чуде плодородия распространялась все шире и вызвала небывалый приток на черные земли. Особенно мощный наплыв индейских семей наблюдался с Юга. Следует подчеркнуть — и это является самым важным,— что они принесли с собой новые идеи, новый жизненный опыт, новую, более высокую культуру. Страна и ее население изменились. После извержения вулкана поколение прежних обитателей землянок жило уже в трехкомнатных домах!

Когда сегодня индеец хопи смотрит на кратер, он уверен, что на него взирают оттуда некоторые из 250 качинас — обитающих там добрых и злых духов. Там же, в ущелье, прорытом в лаве, обитает могучий бог ветра Йапонча! И разве не он спустя полтора столетия после «счастливой» катастрофы медленно, но настойчиво сдул оттуда всю плодородную землю? В первой половине XIII столетия урожаи маиса становились все более скудными. Поля все больше пересыхали. В результате люди снова покинули эти места ⁴.

В 29 км севернее Кратера заходящего солнца (Сансет Крейтер) расположены четырехэтажные развалины Вупатки,, а в 34 км южнее — развалины Уолнат-Каньона.

В Вупатки также жили синагуас (испанское «син» означает «без»; «агуа» — «вода»). Их название, связанное с именем Колто-ва_г несет в себе отзвук тяжелых условий жизни этих индейцев. Внутри Национального заповедника Вупатки («Вупатки нэпшл моньюмент») находится 800 развалин. Собственно Вупатки был заселен с 1120 по 1210 г. н. э.— на протяжении 90 лет. Это были годы, напоминающие библейское описание трагической судьбы Ниневии*. С той лишь разницей, что в Вупатки стояли жилые дома, а не дворцы, вместо храмов — кивы, а сам город был покинут, а не стерт с лица земли. Однако еще и сегодня там можно видеть две постройки, совсем необычные и имеющие большое значение для Юго-Запада.

* Ниневия — древний город, расположенный на северо-западе Ирака, на окраине современного города Мосула. С конца VIII в. до н. э.—столица могущественного Ассирийского государства. В 612 г. до н. э. была захвачена и до основания разрушена объединенной армией мидийцев и вавилонян.

Образцы многоцветной керамики из окрестностей Кайенты, штат Аризона.

Вторая постройка представляет собой площадку для игры в мяч. Она не является единственным сооружением такого рода. Однако это самое северное из них. Площадка наглядно свидетельствует, сколь далеко распространились с юга элементы духовной и материальной культуры, игры и танцы. Ведь эти «корты» для игры в мяч ведут свое происхождение из Мексики. Первыми их увидели испанские солдаты. Они же оказались первыми, кто получил возможность взять в руки удивительные эластичные мячи, которыми на этих площадках играли индейцы. Это были первые каучуковые мячи, которые увидел белый человек. Два экземпляра таких мячей было найдено в Аризоне.

Мы уже не сможем вырваться из мира руин и еще заселенных пуэбло после того, как, заехав в Синагуаские скальные жилища Уолнат-Каньона, снова двинемся на север и у Туба-Сити свернем с шоссе на восток. Здесь в стране хопи первым нам встретится Ораиби — старейший из обитаемых городов Соединенных Штатов. Люди живут в нем непрерывно с XII в. Следовательно, он старше Берлина и является таким же древним, как Москва.

Орнамент на керамических изделиях из Чако-Каньона, штат Нью-Мексико.

От Туба-Сити к северо-востоку ведет «навахо трейл» (индейская тропа). Сегодня она уже не является «тропой», а представляет собой шоссе, идущее до Кайенты. Президенту «Тедди» Рузвельту, который был страстным охотником, требовалось затратить несколько дней, чтобы добраться верхом до этого участка. Он ночевал в Кайенте на одинокой ферме одного из братьев Уэзериллов и находил такие путешествия достаточно увлекательными, чтобы писать о них газетные статьи. Еще десять лет назад Кайенту вряд-ли посещало более дюжины путешественников в месяц (если, разумеется, не считать участников экспедиции, проводившей раскопки в расположенных неподалеку оттуда руинах Бетатакина). Сегодня и там стоят роскошные мотели.

Дальше мы продвигаемся по Каньону Шелли в направлении Нью-Мексико, где на протяжении долгих лет вели раскопки супруги Моррис. Сделав крюк, чтобы посетить Фор Корнере, мы продолжаем путь по головокружительному серпантину дороги, ведущей на Меса-Верде (штат Колорадо). И вновь попадаем в пределы штата Нью-Мексико. Проехав через Фармингтон к югу, мы увидим в стороне от дороги № 44 пуэбло Бонито. Этот огромный комплекс с самого начала представлял наибольший интерес с археологической точки зрения. Именно обнаруженные там слои, черепки и годичные кольца деревьев впервые дали возможность археологам проследить ход истории.

Восемьсот помещений, достигающих высоты четырех-пяти этажей, покоятся на мощных, сложенных из камня стенах. В построенном между 919 и ИЗО гг. н. э. пуэбло (там имеются многочисленные остатки более древних построек), по приблизительным оценкам, жило до 1200 человек. Начиная с 1897 г., когда там были проведены первые раскопки Джорджем Н. Пеппером, продолженные затем Нейлом М. Джуддом, пуэбло вновь и вновь подвергался детальнейшим исследованиям. Около 100 000 т песка было перемещено с помощью лопат, кирок и ручных тачек. Первые бульдозеры, которые в те времена назывались «паровая лопата», было опасно использовать для раскопок. По словам Энн Моррис, как-то один из водителей был крайне возмущен тем, что найденная им половина мумии не вызвала никакого интереса у ученых.

Пуэбло занимает такую же площадь, как и здание Капитолия в Вашингтоне. В отдаленных окрестностях пуэбло на расстоянии от семи до сорока миль лежат еще пятнадцать развалин. В Бонито были найдены самые красивые украшения из бирюзы, среди них ожерелье, составленное из 2500 бирюзовых шариков!

Дальше в штате Нью-Мексико в обширной долине реки Рио-Гранде между городами Альбукерк и Санта-Фе руины и заселенные пуэбло тянутся вперемежку друг с другом вплоть до Таоса. Очарование Санта-Фе, городка, сохранившего в архитектуре вплоть до сегодняшнего дня все характерные черты его индейско-испанского прошлого, заслуживает отдельного рассказа. Музеи в Альбукерке и в старинном губернаторском дворце в Санта-Фе чрезвычайно достопримечательны. В 1948 г. впервые была начата планомерная аэрофотосъемка и получены первые снимки с воздуха двадцати пяти пуэбло, расположенных от Акомы на юге до Таоса на севере. Сравнив эти снимки с измерениями^ проводившимися на земле, Стенли А. Стаббс прокомментировал и опубликовал их в 1950 г. в своем труде «Пуэбло с птичьего полета»?.

Таос, вероятно, наиболее посещаемый из всех пуэбло. В то же время на него наложила наиболее сильный отпечаток индустрия туризма и связанные с ней отрасли деятельности. Ему 600 лет. Он был основан племенами, бежавшими от засухи из долины реки Сан-Хуан. Позже здесь находился центр уже упоминавшегося восстания индейцев пуэбло против испанского господства, разразившегося в 1680 г. под руководством лекаря Попе. Сегодня в Таосе проживает около 1200 человек. Самым выдающимся посетителем тех мест был, вне всякого сомнения, швейцарский психолог К. Г. Юнг, хотя этот факт и прошел почти не замеченным в специальной литературе. Этот известный психолог и автор классификации психологических типов в 1921—1925 гг. встречался здесь с индейским вождем Очвиайем Биано. Он называет его так₁ хотя пуэбло никогда не имели вождей. В наши дни они имеют официального «губернатора», который представляет их во всех делах с белыми. Кроме того, они имеют гораздо более влиятельных и располагающих внутри пуэбло гораздо большей властью касиков*, избираемых тайными сообществами и по сей день абсолютно неизвестных белым властям. Человек по имени Биано высказал Юнгу свое весьма невысокое мнение обо всех белых, закончив его следующими словами: «Мы считаем,, что все они сумасшедшие». На вопрос Юнга, почему они так считают,, Биано ответил: «Потому, что они говорят, что думают головой». «Но ведь это естественно,— ответил Юнг и спросил:— А чем думаешь ты?» «Мы думаем вот чем», — сказал индеец и показал на сердце. От неожиданности Юнг лишился дара речи. «Я погрузился в длительное раздумье... Этот индеец коснулся нашей уязвимой точки и затронул нечто такое, что мы не воспринимаем по своей душевной слепоте».

* Касик (исп.) — начальник, вождь.

Несколько дней спустя он сидел на крыше пятого этажа пуэбло и вел новый разговор с Очвиайем. В результате этой беседы ему удалось (здесь все излагается по его дневнику) проникуть в таинства оккультных наук и внезапно понять некоторые бывшие ему неясными места из сочинений Павсания* и Геродота⁶.

Другой психолог сумел сделать более точные наблюдения и высказать суждения, отличавшиеся большей глубиной. Но он был поэтом, который долгое время прожил в Нью-Мексико. Это был не кто иной, как Д. X. Лоуренс. Следует прочитать три его коротких наброска: «Индейцы и зрелища», «Танец прорастающего маиса» и «Змеиный танец хопи» ^г.

Общественные и религиозные традиции, сохранившиеся в пуэбло до наших дней, уходят своими корнями в глубины доколумбовой эпохи. Например, их общественные обычаи.

«Женщины пользуются в обществе пуэбло большой властью. Им принадлежат дома и все, что находится внутри их. Женщина может как само собой разумеющееся сказать: «Это мой дом, а там, снаружи, находится дом моей бабушки!» Даже когда мужчина возвращается нагруженный убитой им дичью с охоты домой, в тот самый момент, как только он поднимет дичь над порогом дома, она становится собственностью его жены... Муж живет с женой в ее доме. Когда он женится на женщине из другой деревни, то уходит жить туда. Вдовец возвращается в дом своей матери.

* Павсаний (II в. н. э.) — древнегреческий писатель, автор труда «Описание Эллады» в 10 книгах. Это своего рода путеводитель по наиболее примечательным памятникам архитектуры и искусства Средней Греции и Пелопоннеса. Павсаний сообщает также ценнейшие сведения по греческой мифологии, истории культов и политической истории страны. См.: Павсаний. Описание Эллады. Перевод и вводная статья С. П. Кондратьева. Т. 1—2, М.~ Л., 1938-1940,

Ребенок часто носит фамилию матери. Мальчик принадлежит к клану матери. Этот клан всегда иной, чем клан отца, ибо лица, принадлежащие к одному клану, не могут вступать в брак между собой. Самую важную роль в жизни юноши играет дядя с материнской стороны — брат матери. Он вводит юношу в свой клан и является его крестным, когда тот вступает в религиозное сообщество. Определенные виды работ выполняются женщинами, другие — мужчинами. Помимо множества работ по строительству и ремонту домов, женщины ухаживают за садами, выполняют легкие полевые работы, готовят пищу, изготовляют керамические изделия и корзины. Мужчины охотятся, выполняют тяжелые работы в поле и ткут. Каждый жених хопи должен выткать для своей невесты полный свадебный гардероб, включающий в себя одежды и одеяла.

Такое общество, где люди ведут свое происхождение от матерей, называется матриархатом. Когда женщина хочет развестись с мужчиной, она просто кладет перед дверью его одеяло и обувь. Это показывает, что его не желают больше видеть» ⁸.

В этом описании автор намеренно чрезвычайно упрощает данные отношения. В действительности они настолько сложны и в большинстве случаев имеют такую едва различимую глубокую религиозную основу, что со времен Моргана и Банделье появились буквально тысячи публикаций, посвященных только одной этой проблеме.

За 2000 лет, если считать от эпохи «корзинщиков», индейцы пуэбло не открыли ни колеса, ни плуга и не знали железа. Они не имели ни лошадей, ни крупного рогатого скота, ни овец, ни свиней и сумели приручить только собаку и индюка. Они не сумели изобрести никакой письменности, не говоря об алфавите. Тысячи изображенных на скалах пиктографов (это слово означает «рисуночное письмо») как средство передачи информации имеют очень ограниченное значение. Единственная реальная индейская письменность была изобретена и составлена немощным, но духовно богатым индейцем-чироком Секвойей, который родился около 1760 г. в Теннесси и умер в 1843 г. в Мексике. За двенадцать лет он составил разновидность алфавита с тем, чтобы развить способности своих соплеменников и тем самым сделать их равными по способностям с белыми людьми. Это была настоящая письменность, которую можно было учить, с помощью которой можно было читать и писать, но которая тем не менее не смогла пробить себе дорогу,

И несмотря на все это, достижение высшего уровня развития культуры было возможно. Это блестяще доказали майя и ацтеки в Мексике, инки в Южной Америке. Они создали сложнейшую государственную организацию, возводили монументальные постройки, делали ошеломляющие открытия в астрономии и математике (майя создали самый точный в мире календарь и открыли ноль). Племенам пуэбло было очень далеко до того, чтобы подняться на эту ступень высшей культуры. Чего же им не хватало из того, чем располагали народы Центральной Америки? Что помешало им сделать этот шаг?

Вспомним, что говорил Киддер в 1924 г.: «Лишь очень немногие народы так близко подошли к цивилизации, как индейцы пуэбло, сумев сохранить при этом в неприкосновенности столь необходимую демократию первобытной жизни... У них не было ни бедных, ни богатых. Все семьи жили в одинаковых жилищах и питались одинаковой пищей. Главенствующее положение в общественной или религиозной жизни достигалось исключительно благодаря индивидуальным способностям и являлось вознаграждением за оказанные общине услуги» ⁹.

Почему они не воспринимали более интенсивное влияние, исходившее с юга? Диапазон этого влияния до сегодняшнего дня продолжает оставаться предметом споров. Может быть, они упорно желали жить в условиях описанной Киддером ранней демократии, где чувствовали себя почти счастливыми?

В 50-х годах английский археолог Жакетта Хоукс со своим мужем — драматургом Дж. Б. Пристли побывала среди пуэбло. Она была потрясена увиденным: «Неужели все увиденное нами действительно возникло не под влиянием искры, попавшей сюда из Старого Света? Если это действительно так, то это весьма важно. Тогда человек предстает существом, которому присуще глубокое внутреннее стремление к городской цивилизации, к возведению алтарей, храмов и дворцов. Если бы я была американским археологом, я бы не думала ни о чем другом, кроме поисков ответа на вопрос, где же здесь находится истина» ¹⁰ .

В свою очередь Д. X. Лоуренс писал о пуэбло: «То, что они не разрушились, остается тайной. То, что эти четырехэтажные кучи глины продолжают стоять многие сотни лет, в то время как греческий мрамор рассыпается в прах и рушатся соборы, остается чудом. Простая человеческая рука с комком свежей мягкой глины оказывается более быстрой и более могучей, чем время, чем столетия» ¹¹.

После стольких фактов мы завершаем главу романтической историей, которая могла бы быть названа «Потерянный город Лукачукай».

Заблуждается тот, кто думает, будто исследования пуэбло и скальных жилищ завершены. Сотни пещер и развалин пока еще не открыты. А потому они молчат, храня свои тайны. Они еще ждут своих исследователей. Сегодня почти полностью исчезла мечта, возбуждавшая людей 30-х годов, мечта об открытии сказочного города_г возможно, новой Сиболы. Но ведь еще Моррис всерьез относился к такого рода слухам₁ а именно к слухам о «потерянном городе Лукачукай».

Насколько нам известно, эти слухи совсем не такие старые. Создается впечатление, что они возникли лишь в начале нынешнего столетия. По этому поводу Энн Моррис писала с иронией: «Детали этой необычной истории знаем я и Эрл... Это как раз один из тех случаев, когда мы знаем человека, который знал одного индейца, в свою очередь знавшего другого индейца...» ^1а

Эти слухи, как и положено настоящим слухам, вели в неизвестность. В данном случае — в тогда еще недостаточно исследованный район, расположенный южнее Фор Корнере, где, например, целая горная цепь под названием Чуска, или Тунича, изображается на картах то высокой, то низкой, а то и вовсе исчезает. Сегодня туда ведет шоссейная дорога № 666, проходящая чуть восточнее вдоль всей этой области.

В соответствии со слухами речь шла об одной местности, которую индейцы навахо называли «Лу-ка-чу-кай», что означает «место с зарослями белого тростника». Если собрать воедино все сведения, то получится, что эта местность должна была находиться внутри ареала площадью более 50 км². Его следовало обязательно найти!

Однако сделать это было совсем непросто, имея в виду природу данного района, который отличается необычной дикостью! Полное отсутствие дорог, нагромождения скал, расселины, по которым в сезон дождей несутся бурные потоки воды, сдерживали любое исследование.

Наряду со всякого рода слухами имелось точное, заслуживавшее доверия сообщение. В 1909 г. два францисканских монаха — отцы Финтан и Ансельм — бродили вдоль и поперек по дикой горной местности. Однажды в полдень они добрались до высокого утеса и решили отдохнуть. Их проводник, молодой индеец навахо, неожиданно исчез. Вскоре он появился вновь. Он принес с собой «олью» — необычайно большой, украшенный чудесным орнаментом глиняный кувшин для воды. И совершенно целый!

Оказалось очень кстати, что отец Финтан когда-то помогал в создании коллекции керамики Бруклинского музея. Он опознал редкость и тут же спросил проводника: «Где ты это взял?» В ответ навахо сделал широкий жест, охватывавший весь горизонт и скрывавший всякую возможность точно определить место.

Тем не менее он рассказал, что там, откуда он принес кувшин, находилось бесчисленное множество других таких же сосудов. Как? Просто так, на поверхности земли? И совершенно неповрежденных? Конечно, ответил юноша. Кроме того, там находятся большие дома и высокая, высокая башня. И все совершенно целое? Да, и притом многие кувшины стоят наполненные зернами маиса. Рядом с ними — многочисленные «метатес», небольшие, тщательно оформленные каменные плиты для растирания зерна, множество очень красивых одеял и чудесных сандалий. Очевидно, сказал индеец, анасази (древние люди) вынуждены были покинуть свои жилища совершенно неожиданно — ив один прекрасный день они наверняка туда вернутся.

Преподобные отцы описали внешний вид кувшина супругам Моррис, которые пришли к выводу, что он принадлежал, вероятно, к периоду пуэбло III, времени расцвета Юго-Запада. Еще больше в этом убеждали высокие дома и башня. Если все там действительно уцелело, то археологов ожидала бы необычайная удача.

Естественно, что преподобные отцы хотели купить олью. Но тут молодой навахо заупрямился. Ни деньги, ни слова не могли сломить его упорство. Он объяснил, что эта вещь принадлежала анасази и он только взял ее взаймы, чтобы показать своим друзьям. Потому он, вполне естественно, должен вернуть ее обратно! Здесь на память одному из монахов пришла история с неким мистером Кеннеди. На протяжении многих лет он украл из Музея естественной истории в Нью-Йорке один за другим не менее 400 предметов древнеиндейского обихода. Причем он делал это отнюдь не ради собственного обогащения или удовлетворения страсти к коллекционированию, а чтобы возвратить эти предметы индейцам!

Точно так же поступил индеец. Через полчаса он возвратился обратно, и три путника продолжили свой путь. Преподобные отцы встретили Морриса и рассказали ему о происшествии. Они обещали когда-нибудь вернуться на место привала. По их словам, это место было нетрудно найти, а «потерянный город» должен был находиться в 15 минутах ходьбы оттуда и именно там его следовало искать.

Но здесь они заблуждались. Эрл и Энн Моррис располагали точным описанием места. Однако, несмотря на неоднократные утомительные попытки, им так и не удалось его обнаружить. В 1927 г. Эмиль В. Хаури провел половину лета в этом районе каньонов, исследуя многочисленные руины, но ни одни из них не соответствовали сказочному «потерянному городу». С мифом покончено. Ни в одном современном труде по археологии название Лукачукай больше не упоминается. Несколько лет назад я встретил на шоссе № 666 индейцев навахо, которые еще носили твердые шляпы и короткие косы уходящего в прошлое старого поколения. Когда я начал настойчиво расспрашивать их о Лукачукай, они ответили, что никогда не слышали такого названия.

Они были плохо информированы. По другую сторону границы — в штате Аризона в тени огромного, высотой в 2700 м, пика Метьюза—расположен небольшой поселок, носящий звучное и таинственное название Лукачукай.

11. Любопытные братья из Меса-Верде

Однажды в жаркое послеполуденное время два всадника ехали по выжженной местности вблизи Чако-Каньона. Это были фермер Ричард Уэзерилл и его пастух Билл Финн. Они хотели выяснить, кто убил любимую лошадь дочери Уэзерилла — Элизабет. Приблизившись к руслу реки, фермер и пастух столкнулись с группой индейцев навахо, часть которых была вооружена.

То, что произошло потом, так и не было точно установлено, несмотря на усилия властей. По словам оставшегося в живых Финна, к ним приблизился знакомый им обоим индеец навахо Чис-чиллинг-бегей и вступил с ними в разговор. Затем они расстались. Солнце слепило, поэтому никто не мог точно видеть, что произошло потом. Раздался выстрел. Пуля просвистела над головой Финна. Еще один выстрел. Пуля попала ему в грудь и сбросила с лошади. Уэзерилл был убит на месте.

В 1910 г. такие события не являлись чем-то необычным. И у нас не было бы основания рассказывать эту трагическую историю, если бы не Ричард Уэзерилл, возможно последний искатель приключений в стране навахо и самый необычный археолог-любитель из всех, когда-либо живших на Юго-Западе.

Его судьба типична для судеб многих других любителей в науке. Специалисты признали его против своей воли и тут же принялись его порочить: его объявили человеком, способным на любой проступок во имя наживы, человеком, который обогатился на торговле с индейцами навахо, похитителем скота, «четырежды представавшим перед судом». Вот как в действительности выглядело его «обогащение» за счет индейцев. Когда Уэзерилл погиб, вдова нашла на банковском счете 74 долл. 23 цента. В то же время долговые обязательства индейцев навахо Уэзерил-лу составляли несколько тысяч долларов!

Мы должны быть признательны издателю одной небольшой газеты в штате Массачусетс Френку Мак-Нитту. Во время многочисленных поездок на Юго-Запад с упорством, граничившим с фанатизмом, он собирал факты о Ричарде Уэзерилле и сумел отстоять его честь в книге «Ричард Уэзерилл — Анасази». Благодаря Мак-Нитту мы знаем сегодня (в подтверждение своих выводов он приводит огромное количество документов), сколь значительную роль сыграли этот простой фермер и его братья в археологии Юго-Запада.

Их было пять братьев: Ричард, Бенджамин, Джон, Клейтон и Уинслоу. Мы не имеем возможности описывать здесь во всех подробностях жизнь пионеров, которую вели эти пятеро квакеров. Нас интересует прежде всего история открытия Меса-Верде.

Само собой разумеется, они были любителями. Но они отнюдь не были неграмотными людьми. Они рисовали, фотографировали, пробирались в самые дикие места и недоступные каньоны. Они сообщили первые обоснованные сведения о «корзинщиках» и скальных жилищах Меса-Верде.

Меса-Верде, как это следует из самого названия, представляет собой большую, покрытую зеленью плоскую гору площадью 24 на 32 км, поднимающуюся в юго-западном углу штата Колорадо на 600 м над окружающей местностью.

Схема 6, еще одни с возвышавшейся четырехугольной башней, получившие поэтому название «Руины четырехугольной башни».

С тем чтобы меня не заподозрили в излишней предвзятости и преувеличениях, когда речь идет о том, что можно увидеть в Меса-Верде, я предоставляю слово свидетелю, стоящему вне всяких подозрений — английскому археологу Жакетте Хоукс. К моменту первого приезда в Меса-Верде она вдоволь насмотрелась на самые различные чудеса Старого Света. Тем не менее она писала:

«Мы мчались с захватывающей дух скоростью через низкий лес. Все казалось спокойным и однотонным. Совершенно ровное плато без каких-либо подъемов и спусков. Как вдруг мы оказались у края глубокого каньона. Земля перед нами разверзлась. Отвесные стены верхней части обрыва были сложены из желтых и коричневых слоев песчаника. Внизу они отступали крутыми скатами, темными от покрывавшей их растительности. Эта так неожиданно открывшаяся величественная картина была сама по себе восхитительна. Но там на противоположной стороне каньона к тому же находился висящий в воздухе город. Маленький, бледно-золотистый город с башнями и домами, который открывала нам широкая овальная пещера в скалах. Темные вершины пихт поднимались к самому подножию домов. Густая тень пещеры оттеняла город огромной дугой. Но фасады домов и башен стояли, залитые ярким солнечным светом. Их мельчайшие уголки были высвечены, а двери и окна выступали словно черные как смоль четырехугольники. Обрыв каньона походил на камень с тончайшим изображением, врезанным в скошенную овальную поверхность. Известняки вздымались отвесно вверх — к лесу, к бескрайней синеве неба. Там, по ту сторону обрыва, золотистый город выглядел таким бесконечно далеким, таким прозрачным и мирным в своей каменной оправе, что воспринимался как сон или мираж, возникший в пустыне» ¹.

Точно так же Меса-Верде должна была действовать и на тех, кто первым увидел руины. Скорее всего, это был капитан Дж. Н. Макомб в 1859 г. (в 1776 г. священник Франсиско Атанасио разбил свой лагерь, но лишь вблизи от этого места) ².

Однажды прохладным декабрьским утром 1888 г. на сцену выступил Ричард Уэзерилл. Со своим двоюродным братом Чарли Мейсоном он разыскивал пропавший скот. Собственно говоря, он уже раньше открыл руины невдалеке от родительской фермы. Около этих развалин как раз в 1885 г. ночевала необычайно предприимчивая девица, некая Виргиния Донейхью, которая вопреки настоятельным советам и предложениям побыстрее убираться домой занималась вместе с братьями Уэзериллами поисками наконечников стрел и древней керамики. Она возвратилась на следующий год, и 6 октября 1886 г. они вместе, судя по всему, открыли самые впечатляющие развалины — так называемый «Дом с балконом». Однако самое значительное открытие удалось сделать Ричарду и его кузену. Это был так называемый «Скальный дворец» — самый крупный из скальных жилищ, насчитывающий 200 жилых построек и 23 кивы. Здесь же 18 декабря 1888 г. были открыты «Развалины у елей»_л а на следующий день — Анасази — так называли людей, которые жили здесь в до-колумбову эпоху, и Анасази стало почетным прозвищем Ричарда_л данным ему индейцами. Уэзериллы были неутомимы в продолжении поисков. Они охотно помогали другим. Для любого, кто приезжал туда и проявлял горячий интерес они были крайне необходимы в качестве проводников. Тем, что в 1893 г. шведский археолог Густав Норденскёльд смог издать первое научное сообщение «Скальные жилища Меса-Верде>\ он не в последнюю очередь был обязан любопытным братьям, и больше всех Ричарду.

Сегодня мы знаем, что история Меса-Верде началась около 500 г. н. э. и, подобно истории многих других пуэбло и скальных жилищ на этой территории завершилась около 1300 г. н. э.

«На глубине немногим меньше одного метра под самым нижним слоем останков жителей скального «города» мы обнаружили следы совершенно другого племени. Разница отчетливо прослеживалась по форме головы, которая от природы была удлиненной, или долихоцефальной. Обитатели скального «города» в том виде, как мы их обнаружили, имели на задней части головы вертикальную отлогость, которая искусственно превращала их в брахицефалов. Мы извлекли из пещеры девяносто два скелета. Они находились на глубине от метра сорока до двух метров десяти сантиметров. Останки трех жителей скального «города» мы обнаружили на глубине от шестидесяти до девяноста сантиметров. В центральной части пещеры скелеты лежали так плотно рядом, что соприкасались друг с другом» *.

Первые фотографии на Запад привез Уильям Генри Джексон около 1874 г. Джексон, фотограф американского Запада и его эпохи пионеров, изготовил даже глиняные модели скальных «городов», которые демонстрировались в Филадельфии на выставке, посвященной столетию американской революции. До этого в Северной Америке никто абсолютно ничего не слышал о такого рода скальных постройках. Эти модели и фотографии произвели такую сенсацию, что время от времени отвлекали посетителей от главного экспоната выставки — от изобретенного А. Грехемом Беллом телефона 5.

Не имеет смысла пытаться и дальше описывать развалины Меса-Верде. Часть этой территории сегодня носит имя Уэзерилла: Меса-Уэзерилл. В ноябре 1959 г. и в феврале 1964г. проводившиеся в этом районе раскопки были подробнейшим образом описаны «Нэйшнл джиогрэфик мэгэзин» («Национальным географическим журналом»). Эти материалы представляют большой интерес для неспециалистов ^в.

В наше время, два поколения спустя после Уэзерилла, мы располагаем двумя красноречивыми цифрами. С тех пор как в 80-х годах братья открыли Меса-Верде, она превратилась в место массового паломничества. В 1966 г. развалины посетило в общей сложности 423 366 человек. За одно лишь следующее лето — 322 444 человека. Я не знаю ничего, что нагляднее свидетельствовало бы об интересе американцев к истории. Тем более что подъем на Меса-Верде вдоль бездонных каньонов требует крепкого здоровья.

После того как Меса-Верде уже длительное время была объявлена национальным парком (Дж. Фьюкс осуществил первую археологическую организацию этого заповедника; сегодня же там находится постоянная археологическая станция с богатейшим музеем), американская общественность несколько лет назад была встревожена сообщением, что над прекраснейшими индейскими «городами» нависла величайшая угроза. Самолеты военно-воздушных сил США, проносящиеся со сверхзвуковой скоростью над скальными жилищами, вызвали неожиданное появление трещин в древних постройках, которые на протяжении многих веков твердо противостояли любым невзгодам. В 1967 г. этой проблемой было вынуждено заняться правительство. «Нью-Йорк тайме» публиковала по этому поводу пространные сообщения. В. них, например, приводились слова индейца навахо по имени Гай Йаззи Теллер, который был очевидцем того, как после пролета реактивного истребителя обрушились скалы и погребли под обломками одну из древних развалин ⁸.

Сохранилась лаконичная запись Альфреда В. Киддера, который много десятилетий спустя после описаний, сделанных Уэзе-риллом, вновь проехал через Меса-Верде. Эта запись гласит:

«Много лет назад я и Джесси Нусбаум исследовали скальные жилища на западном склоне Меса-Верде. Мы увидели одно из них висящим высоко над нами на противоположной стене каньона и решили рассмотреть его поближе. Однако подъем по отвесной стене и через узкий выступ скалы с глубоким обрывом под ним оказался чрезвычайно трудным. В конце концов мы его одолели. Полные воодушевления по поводу нашего открытия и успешного восхождения, мы смотрели через расщелину в скалах на развалины. Как раз там перед нашими глазами находилась поставленная на ребро каменная плита. На ней мы прочли следующие слова; «Что за глупцы эти смертные. Р. Уэзерилл» ⁹. Итак, «простой фермер» Уэзерилл знал Шекспира. «Что за глупцы эти смертные» — это слова, с которыми Пек обращается к Оберону в комедии «Сон в летнюю ночь»!

12. Индейцы культур Кочисе, Могольон и Хохокам — «исчезнувшие бесследно»

«От культуры кочисе возникла культура могольон; последняя дала жизнь культуре хохокам, чтобы затем, пройдя эпоху баскет-мейкеров («корзинщиков»), превратиться в культуру пуэбло» ^х.

Как это произошло? Может быть, археологи внезапно открыли всю цепь исторического развития, о которой еще никто не знал в тот период, когда изучение истории индейцев пуэбло шло уже полным ходом? Может быть, культура североамериканских индейцев имеет более глубокие корни, а самое главное, может быть, она распространялась гораздо дальше на юг?

Мы привели цитату из работы Мак-Грегора 1965 г., и она лишний раз подтверждает мнение Гарольда С. Гладвина и Эмиля В. Хаури, высказанное ими еще тридцать лет назад и подтвержденное Хаури в 1943 г. ².

Однако через двадцать семь лет Хаури уже не говорил об этом столь категорично. Как и прежде, он полагал, что культура могольон произошла от культуры кочисе (при культурном воздействии из Мексики); индейцы же культуры хохокам были иммигрантами, принесшими с собой на Юго-Запад совершенно новую культуру, что, впрочем, не исключало, как мы увидим, более позднего мексиканского влияния.

Если не принимать во внимание сравнительно отсталую культуру патайан, то можно сказать, что культуры кочисе и могольон, занимавшие южную Аризону и называемые также «культурами пустыни», совпадают друг с другом. По поводу культуры могольон П. С. Мартин, специально занимавшийся ею, сказал в 1959 г.: «Термин «могольон» выбрали для того, чтобы назвать культуру племен, занимавшихся земледелием, умевших строить дома и изготовлять керамические изделия... Этот термин относится к одной из самых продолжительных и непрерывных традиций культурного развития в Северной Америке, корни которой уходят в шестое тысячелетие до н. э. ...», и затем неожиданно продолжает: «... ее стволы, ветви и листья растут и в наши дни. Таким образом₁ культура эта охватывает период приблизительно в 8000 лет» ³.

Что же касается времени зарождения этих культур₁ то ученые сейчас не столь щедро приписывают им глубокую древность. Чтобы дать правильное представление о времени, мы составили таблицу_г основанную на новейших исследованиях:

Культура хохокам                                     Культура моголъон

В этой таблице учтены исследования Мак-Грегора, опиравшегося при классификации памятников хохокам на Г. Гладвина (1936 г.), а при составлении схемы развития культуры могольон на Дж. Уита (1955 г.)

Что же касается культуры хохокам₁ то она может быть теперь датирована гораздо точнее с помощью нового метода, примененного Робертом Л. Дюбуа из Аризонского университета. В качестве исходного материала он взял остатки древних очагов. Метод называется «археомагнетизмом» и основан на том, что делает исторические выводы из географических фактов, и на том, что игла компаса никогда не указывает точно на север, и в разные периоды времени отклоняется по-разному. В начале н. э. она указывала не туда, куда указывала во времена Колумба или указывает теперь ⁴.

Метод радиоуглеродной датировки позволил установить время остатков древесного угля в кострищах периода хохокам с точностью ±100 лет — 425 г. до н. э. Новым же методом было отнесено к 300 г. до н. э. самое древнее из обнаруженных кострищ.

Фактически развитие культуры хохокам происходило между 500 и 1100—1200 гг. н. э., после чего она стала постепенно исчезать. Но четыре более ранних этапа могут быть выделены достаточно четко и даже точнее, чем на опубликованной выше странице. Таким образом, всего в истории этого «исчезнувшего» народа было не менее семи этапов культурного развития, этапов, в течение которых произошло много различных изменений и нововведений. И лишь одно оставалось неизменным — архитектура.

Создатели культуры хохокам с самого начала занимали особое положение, и мы хотим им посвятить эту главу, ибо «синтез требует не только обобщения, но и строгого отбора» 5.

Слово «хохокам» на языке индейцев пима означает «исчезнувшие бесследно», и очень долгое время это определение казалось оправданным ^в.

В 1927 г. Гарольд С. Гладвин, инициатор и руководитель экспедиции Археологического фонда Хила-Пуэбло из г. Глоб в Аризоне, впервые наткнулся на явные следы этого народа, но ему потребовались годы для определения местонахождения тысяч доисторических поселений, пока ему удалось открыть в 45 км южнее г. Феникса Снейктаун — вероятный центр культуры хохокам. С самого начала не было недостатка вводящих в заблуждение открытий. Например, Киддер и Гладвин спорили о том, относятся ли величественные многоэтажные руины «Каса-Гранде» («Большого Дома») к памятникам культуры хохокам; Гладвин с этим не был согласен. Когда же он во время пробных раскопок наткнулся на маунд 3 м высотой и 50 м в диаметре и открыл твердый и явно обработанный каменный блок, он решил пересмотреть свое отношение к точке зрения Киддера. Но затем Гладвин углубил свой раскоп и обнаружил, что «древний» блок был сделан из бетона с вцементированной в него железной трубой — он оказался межевым знаком землеустроительного управления США ⁷. Во всяком случае, в 1934 г. в Снейктауне, индейском поселке, насчитывавшем около 50 жителей, археологи разбили свой первый лагерь; в нем с самого начала был целый штат специалистов, а также многочисленные помощники—индейцы из племени пима. Начальником экспедиции был тридцатилетний Эмиль Уолтер Хаури. Как оказалось, он организовал образцовые раскопки. (Заметим, что он попутно провел и археологические исследования культуры могольон, отчет о которых «и в наши дни является важной вехой для археологических работ на Юго-Западе» — так об этом пишет Мартин.) ⁸

Турист, знакомый с археологией, прибывший около 1966 г. в Снейктаун и увидевший широкое поле, где уже дважды производились раскопки (ибо в 1964 г. Хаури углубил раскопы), был бы, вероятно, разочарован, хотя 3 апреля 1965 г. Служба национальных парков объявила поселок историческим заповедником, охраняемым законом. Это произошло на торжественной церемонии, в которой приняли участие не менее пятисот индейцев пима и марикопа, которые, возможно, являются потомками индейцев хохокам.

Природа здесь убога, повсюду высохшая пыльная растительность, но, когда идет дождь, что бывает очень редко, почва становится топкой и непроходимой. Реки Хила, когда-то орошавшей здесь плодородные поля, нигде не видно; только за дымкой горизонта проглядываются расплывчатые цепи гор. Несколько кустарников на солончаках да полузасохшие мескитные деревца усугубляют впечатление от этой сухости, напоминая путешественнику африканскую полупустыню. И как ни странно, единственное большое дерево на этой пыльной равнине, причудливый силуэт которого так для нее типичен, действительно африканское дерево — тамариск, его много лет назад привез из Африки и посадил с опытной целью один биолог; оно здесь хорошо принялось.

Эти места уже в начале нашей эры были заселены людьми, которые могли обитать в этой пустыне только потому, что с помощью почти невероятных затрат труда превратили ее в плодородную землю.

Высокий, худой, спокойный Хаури учился в Аризонском университете (где позже стал самым известным преподавателем археологии), получил ученую степень доктора наук в Гарвардском университете, еще в 1929 г., будучи научным ассистентом, принимал участие в разработке метода датировки по кольцам деревьев и уже занимался раскопками, по поводу которых Глад-вин, инициатор раскопок в Снейктауне, отдавая должное Хаури и своему второму ценному сотруднику Э. Б. Сэйлесу, написал в 1937 г. в предисловии к своему заключительному отчету (и, что давно  известно,  это  не  было  преувеличением):

«Проведенный Хаури анализ произведений искусства и его методика распределения древних напластований по периодам, тщательность и умение, проявленные Сэйлесом при раскопках... все это, по нашему мнению., и сегодня является образцом американской методики» ⁹.

Рассказывая об удивительных индейцах хохокам, мы обобщаем результаты раскопок 1934—1935 и 1964—1965 гг.

Самое же удивительное в истории открытия хохокам то, что в 1887—1888 гг. Френк Гамильтон Кашинг, о котором мы уже говорили в третьем разделе и назвали «Целебным Цветком»,, собрал не менее 5000 предметов, относящихся к культуре хохокам, о чем Хаури говорит: «Исследуя руины, Кашинг пришел к выводу, что пустыня была родиной гораздо более многочисленного и, видимо, гораздо более развитого древнего народа, чем жившие дальше к северу индейцы пуэбло» ¹⁰. Как мы увидим, это было в какой-то мере преувеличением. И всё же это было удивительное предсказание, основанное тогда на совсем незначительном материале.

В свое время было много причин, по которым культура хохокам так долго оставалась вне внимания археологов. Во-первых, они сжигали своих умерших, чего не делали другие народы Юго-Запада; до сих пор было найдено всего несколько сильно разрушенных обломков костей и черепов, и мы не имеем понятия, как выглядели эти люди. Другая их особенность еще более удивительна; они часто умышленно уничтожали свою самую красивую, самую искусную керамику, как будто намеренно пытаясь стереть свои следы от глаз грядущих поколений.

Кроме того, они не оставили сколько-нибудь значительных следов архитектурных построек. А их действительно величайшее достижение, отличающее) их от всех,—оросительная система, охватывавшая много квадратных километров, стала по большей части добычей природы. Гонимый ветром, песок засыпал каналы, хотя кое-где и в наши дни можно увидеть некоторых из оставшихся 6000 индейцев пима, работающих около одного из оросительных каналов двухты-сячелетней давности. Они продолжают дело своих предков — выращивают кукурузу, тыкву, бобы, хлопок и табак.

Люди хохокам были не только охотниками и собирателями диких плодов, но и земледельцами. Но что же заставило их прийти и поселиться в пустыне? Это остается тайной.

И тем не менее мы можем сделать кое-какие выводы: зная, что Хаури собрал более полутора миллионов глиняных черепков и другие древние изделия, что уже десятки тысяч черепков отмыли, рассортировали, занесли в каталоги, и они готовы для дальнейших исследований, зная, какие ключи к пониманию прошлого дает нам керамика, мы можем сказать, что имеем какое-то представление о «народе, исчезнувшем бесследно»; мы даже знаем о существенной черте его характера — он был миролюбивым народом.

Когда Хаури, после окончания второго сезона раскопок, поднялся в вертолете над Скоаквиком (это слово на языке индейцев пима означает «Снейктаун», или «Змеиное место»: там действительно много гремучих змей), он впервые увидел всю огромную площадь этого «городского» поселения. Оно занимало около 120 га, то есть более миллиона квадратных метров. Археологи раскопали там 167 домов. Сколько же их было всего?

Если в Снейктауне сгорал дом или его сметал ураган пустыни,, хозяин строил новый дом на обломках старого, а иногда и рядом. Эти жилища уже не были   землянками, они уходили в землю только на 30 см.  В  грунт забивали столбы, на них сверху клали бревна, поддерживавшие крышу и стены из сучьев, обмазанных глиной (этот метод строительства не изменился почти до наших дней; в 1935 г. Хаури сфотографировал последний дом подобного типа, который построил и обживал индеец пима). С течением времени верхняя часть дома полностью разрушилась ветром. Оставались только куски дерева в ямах, в которых когда-то стояли столбы, или сами ямы. Ученые установили, что наилучшим инструментом для обнаружения таких домов, был не глаз, а ухо. «Совок, когда им скребут по плотно утрамбованной земле, издает звук, который меняется от соприкосновения с более мягкой землей, заполняющей ямы для столба» ^и.

Таким образом, ученые смогли приблизительно вычислить плотность застройки Скоаквика (Снейктауна). Одновременно в поселке находилось около ста домов; каждый такой дом мог простоять приблизительно 25 лет. Опираясь на статистику, можно сделать вывод, что каждое столетие строили 400 домов — и так в течение 1200 лет (по подсчетам Хаури). Следовательно, взгляд Хаури мог охватить с борта вертолета следы более 5000 жилых строений.

Между домами возвышались необычные холмы — маунды. Исследования показали: те, что поменьше, были кучами мусора, а это означает, что рассудительные домашние хозяйки хохокам не выбрасывали отбросы прямо за дверь, как это делало большинство доисторических народов. Другие маунды, вероятно, насыпали специально. На самом большом из них находилась платформа диаметром более 15 м. Самый высокий маунд № 29 содержал семь упомянутых выше этапов — пластов культуры хохокам и благодаря этому позволил осуществить ее точное датирование. В пятом слое ученые нашли керамические изделия, уже известные им по другим памятникам.

Это была керамика из северных пуэбло. И так точно датированная, как будто каждый глиняный осколок нес на себе штемпель с датой его изготовления. В данном случае это был 500 г. н. э. Эта находка имела большое значение и по другой причине. Она свидетельствовала о том, что создатели культуры хохокам поддерживали с Севером торговые отношения! А может быть, они торговали и с Югом?

Саме существование маундов с платформой определенно указывало на влияние Мексики. Но археологи нашли и более убедительное свидетельство — площадку для игры в мяч! Без сомнения, это было сооружение, построенное под влиянием Юга, о чем мы уже рассказали, упомянув о руинах Вупатки. Игра в мяч была традиционным видом спорта у этих народов. Мы знаем, что в нее играли с помощью каучукового мяча, который нужно было забросить в кольцо, закрепленное на высокой боковой стене (материал для мяча получали, вероятно, из кустарника гваюла *, из которого получают гваюловый каучук). Не имеет смысла ломать голову по поводу правил игры. Сведения о ней, полученные от испанцев, очень скупы. Все же сохранилось одно курьезное описание и рисунок пером, сделанные немцем, гравером и путешественником ' Кристофом Вейдицем в начале XVI столетия:

«Индейцы играют на особый манер; они бьют по надутому мячу спиной, бедрами и руками, стоя на четвереньках» ¹². Рисунок подтверждает эти удивительные правила игры. Два игрока становятся в упомянутую позу, а мяч летает между ними. Для этого нужна, конечно, удивительная ловкость.

* Кустарник Parthenium argentatum, произрастающий в Техасе и на севере Мексики и являющийся источником натурального каучука.

Эти странные индейцы хохокам поддерживали торговые отношения не только с Севером и Югом, но и с Западом. Были обнаружены морские раковины, которые могли попасть к местным индейцам только с побережья Калифорнийского залива. С этими раковинами связано особое обстоятельство.

О том, что редко счастье и случай, а в основном же постоянная и терпеливая работа «в поле», основанная на научном планировании, может привести к находкам и открытиям, свидетельствует одна занятная история.

Когда Хаури отправился на раскопки, студенты подарили ему талисман — маленький серебряный мастерок (лопатку), на котором была выгравирована цитата из «Юлия Цезаря» Шекспира: «Вы не дерево, вы не камни, а люди!» Классическое определение того, как археолог должен рассматривать свои находки.

То ли шутки ради, то ли из суеверия, пытаясь добиться благосклонности у «бесследно исчезнувшего народа», Хаури вышел со своим 72-летним давним другом индейцем пима Вильямсом приблизительно на середину поля, где предстояло вести работы, и кинул свой мастерок вверх. Сверкнув на солнце как молния он упал. Именно на этом месте Вильяме и начал копать. Мы должны разочаровать наших читателей, верящих в магические заклинания: данное место по количеству находок оказалось самым неудачным!

Но вернемся к раковинам. К тем удивительным открытиям, к которым они привели. На эти раковины были нанесены узоры, выполненные с таким изяществом, что было совершенно непонятно, как могли их сделать индейцы на столь хрупком материале. Там были жабы, змеи и различные геометрические фигуры. Следует заметить, что эти фигуры и орнаменты (их датировали около 1000г. н. э.) не были нарисованы или вырезаны контурными штрихами, а сделаны слегка рельефными. Глядя на них, ученый понял, что рисунки вытравлены. Но откуда же в пустыне могли оказаться травящие химикалии? И их обнаружили. Это был ферментированный сок плода кактуса сагуаро, имеющий слабо выраженные травящие свойства. Может быть, кто-либо из индейцев случайно сделал это открытие и использовал его в эстетических созидательных целях?

Это означало бы, что индеец фактически изобрел целый процесс. Но он должен был найти и материал, противостоящий травлению, и он появился: это были смола или асфальт. Индеец делал смолой рисунок на раковине, погружал ее в травящий раствор, незащищенные части протравлялись, и смолу осторожно соскребали, и оставался выпуклый рисунок.

Без сомнения, это было настоящее изобретение. Самое же удивительное то, что это был первый процесс художественного травления в истории., какой мы знаем. Индеец дохокам изобрел его около 1000 г. н. э., а это значит — приблизительно за 450 лет до того, как европейские оружейники стали применять этот процесс, и более чем за 500 лет до Альбрехта Дюрера, немецкого живописца и графика, который в 1515 г. в Нюрнберге применил этот способ для увеличения возможностей изобразительного искусства.

Доказано ли это? Да! В1965 г. Хаури нашел раковину, на внутренней стороне которой черной смолой был нанесен рисунок четвероногого зверя. Эта раковина была заготовкой и по необъяснимой причине не попала в кислотную ванну.

Но эти создатели культуры хохокам, не вышедшие в области жилой архитектуры за рамки примитивных хижин, в которых они ютились, проявили и другие художественные способности. Мы не коснемся здесь трогательных маленьких медных колокольчиков, ибо их происхождение не ясно *^г.

Во многих музеях есть древние египетские дощечки, на которых изящные дамы двора фараона смешивали краски для грима. У людей хохокам они были тоже. Это художественно украшенные, вырезанные из камня плитки до 15 см длиной, часто помещенные на спине животного или птицы, иногда это рогатая жаба, ящерица или змея. (Возможно, эти изобразительные сюжеты завезли с Юга, особенно змею во всех ее разновидностях, хотя, конечно, вокруг поселений культуры хохокам было достаточно живых змей, чтобы индейцы сами пришли к этому сюжету. Змея и птица до сих пор сохранились на мексиканском флаге.) У индейцев хохокам гримировались не женщины, а мужчины перед исполнением религиозных танцев. Керамика культуры хохокам разнообразно, богато и красочно орнаментирована.

Удивительно повезло Джеймсу Ланкастеру, опровергшему наше высказывание по поводу соотношения между трудом и везением. Специалист, он все свои раскопки проводил в районах плоскогорий или каньонов и никогда до этого — в пустыне. Именно ему и привалило счастье новичка.

Один за другим он откопал восемнадцать толстостенных глиняных сосудов, вероятно, горшков для благовоний, в которых во время религиозных церемоний сжигались ароматические или одурманивающие вещества; этот обычай широко распространен по всему миру и сохранился до наших дней в католической церкви.

Когда он немного позже осторожно выкопал небольшую яму глубиной 60 см, то обнаружил керамическое сокровище: целое стадо из девятнадцати маленьких оленей высотой 12,5 см, поднявших головки и внимательно прислушивающихся. Рядом с ними лежали три сосуда в форме человеческих фигур, сорок глиняных черепков, браслеты из раковин и другие предметы.

Счастье не покидало его. «Как будто его связывали кровные узы с этим древним племенем»,— заметил Хаури. Он нашел пятьдесят сосудов, вырезанных из мягкого камня, они изображали животное с чашей на спине₁ двух мужчин, державших горшок, трех жаб, карабкающихся по краю такого же горшка... И именно эти самые красивые изделия хохокамского искусства все были разбиты. Возможно, это были ритуальные предметы, которые после употребления надлежало «умертвить»?

Это племя, такое искусное в мело-чахд в большом тоже было велико. Мы имеем в виду их систему каналов, которые позволяли вести интенсивное земледелие и прежде всего дававшую необходимое количество воды для выращивания маиса, являвшегося основой всех культур североамериканских индейцев.

Эта система многокилометровых каналов возникла постепенно, в результате труда многих поколений. Один пятикилометровый канал был вырыт вручную примитивными деревянными и каменными инструментами до начала нашей эры, во времена, когда местные жители еще были далеки от своих наивысших художественных достижений. Каналы нужно было приспособить к условиям местности (как они делали это без каких-либо оптических геодезических приборов?), за каналами постоянно нужно было следить, улучшать, ремонтировать, необходимо было построить сооружения, регулирующие поступление воды, и все это на протяжении многих столетий.

Природа же была против людей. Уровень реки Хила все время менялся, количество осадков не мог предсказать и самый лучший колдун. Катастрофы были неизбежны. Тщательно изучив расположение древних каналов, Хаури воссоздал следующую картину:

«В один из жарких дней середины лета кучевые облака над Аризоной сбились в черные грозовые тучи. Гонимые ветром пустыни, они пролились кое-где ливнями. Такой дождь как-то в 900-х годах н. э. обрушился на верхнюю террасу. Бушевавший поток в считанные минуты переполнил канал и, прорвав береговую насыпь около верхнего шлюза, обрушился на нижнюю террасу, оставив в земле глубокое русло. Следы этой катастрофы наглядно свидетельствуют, сколько труда нужно было вложить людям хохокам, чтобы заставить воду течь по каналам. Люди побеждали пустыню долгим и упорным трудом» ¹⁴.

Каков был конец этого удивительного народа?

По непонятным причинам «город» Снейктаун около 1100 г. н. э. «умер». (Это новейшее предположение Хаури, взятое из его письма от 12 января 1970 г. автору этой книги.) «Умер» город, но не люди. В различных местах долины маленькие группы продолжали строить каналы. Они же основали несколько небольших поселков. В XIV в. последовало вторжение других племен — с севера и востока. Это было мирное вторжение, да и сами создатели культуры хохокам в течение тысячелетия не вели войн. Сюда пришли индейцы культур могольон и анасази. Очевидно, их было немало (обо всем этом нам рассказала керамика). Именно в это время возник напоминающий бастион четырехэтажный «Каса-Гранде» («Большой Дом»).

Но Хаури полагает, что потомки создателей культуры хохокам выжили — их кровь течет в жилах индейцев пима. Слишком похожи образ жизни, дома, керамика и система орошения у тех и у других, чтобы быть просто совпадением. Правда, в наши дни пима тоже ездят на своих «фордах». Но индейцы, помогавшие Хаури вести раскопки, во время работ все больше и больше приходили к убеждению, что они копают на земле своих предков. Когда же работы завершились, индейские помощники из чувства благодарности устроили археологам праздник. Они принесли подарки — удивительно красиво сплетенные корзины, а затем выступил шестиголосый мужской хор. Он исполнил христианские гимны на языке пима!

Прежде чем мы перейдем к маису, который мы столь часто упоминали и который послужил экономической базой для всех этих культур, давайте спросим: не научили ли люди хохокам нас и еще чему-нибудь, и в этой связи несколько слов из философского окончания популярной статьи, написанной Хаури для «Нэйшнл джиографик мэгэзин».

«После многих лет занятий историей исчезнувших племен хохокам я пришел к убеждению, что их труд поучителен и для нас. Тайна их успехов проста. Они боролись с природой, но не насиловали ее. Они стали одной из составных частей экологической системы, вместо того чтобы ее нарушать. Они приняли тяжелые условия своего существования в окружающем мире и просуществовали более тысячи лет. Для нашего поколения с его отравленными реками и загрязненным воздухом, его огромными и быстрыми изменениями в окружающей среде, его нехваткой пресной воды и все увеличивающимся сокращением необработанной земли достижения жителей Снейктауна имеют глубокий назидательный смысл» ^1?.

13. История маиса

В наше время никто не оспаривает утверждения историков, что земледелие является необходимой предпосылкой любой высокой культуры.

Сегодня мы знаем, что древнейшие формы земледелия появились впервые в Месопотамии. Здесь также после долгого бесписьменного и полусонного существования примитивных племен внезапно возникли из неизвестности первые цивилизации человечества. Эти цивилизации родились с быстротой, которая абсолютно непонятна, если учесть те сотни тысяч лет, которые им предшествовали, и отсутствие объяснимых причин. В долине Тигра и Евфрата первыми появились шумеры, затем вавилоняне и ассирийцы. Примерно в то же время египтяне создали свою культуру в долине Нила, индийцы — в долине Инда, а китайцы — вдоль своих крупных рек. Создатели этих культур освоили для своих нужд многие виды растений и животных. Они изобрели колесо, рычаг и плуг, а вскоре и письменность.

Ничего подобного нельзя сказать о культурах Северной Америки и даже о культурах инков в Андах, майя в Центральной Америке и ацтеков в Мексике, которые мы также рассматриваем обычно как высокоразвитые (таковыми их считают Тойнби и Шпенглер). Американские индейцы не изобрели ни колесных повозок (в Центральной Америке колесо было представлено только на глиняных детских игрушках в виде фигурок животных), ни плуга, ни алфавитной системы письма. Существенным недостатком является и то, что местные индейцы одомашнили очень мало животных и растений Северной Америки.

Слово йотезисиз пришло из латыни и означает «домашний», «принадлежащий дому». Доместикация, или одомашнивание,— это окультуривание диких растений и приручение диких животных, их выращивание и уход за ними для постоянного использования человеком.

Наша современная слишком высокая оценка изобретений, сопровождавших развитие человека на заре цивилизации, хорошо иллюстрируется списком пятнадцати достижений, которые один американский автор считает самыми важными и полезными. Он в таком порядке перечисляет семь первых изобретений ¹;

1) колесо            3) клин            5) выплавка металла

2) рычаг             4) винт            6) письменность

7) ткацкое ремесло

Это чисто техническая оценка. С культурно-исторической точки зрения она совершенно бессмысленна. Знаменательно, что технический ум этого ученого совершенно не принял во внимание важность доместикации. Так, например, изобретение колеса вряд ли имело смысл, если бы не было животных, которых могли запрячь в повозку (как ни странно, но тачка наших времен очень позднее изобретение). Также удивляет и то, что винт «выскочил» на четвертое место; винт вряд ли был нужен до открытия обработки металлов, которую автор поместил в список под номером пять. Ткацкое же ремесло и искусство плетения появились намного раньше, чем обработка металлов, так же как и гончарное ремесло, о котором он не упомянул и которое для каждой ранней культуры имело решающее значение. И наконец, хронологически неправильно ставить письменность раньше ткацкого ремесла.

Если рассматривать этот список в связи с американскими культурами, то можно увидеть, что большинство из них обходилось без первых шести важных достижений, седьмым же владели все; здесь также необходимо упомянуть о почти одновременном появлении гончарного ремесла.

Но самым важным, чего добился человек древних времен, была доместикация животных и растений: ее нельзя отделить от поступательного развития к каждой более высокой форме человеческого бытия. Доместикация означала независимость от охотничьего счастья и успешного сбора плодов благодаря приручению диких животных и выращиванию ранее диких растений для получения более богатого и постоянного урожая. Итак, независимость благодаря открытию, что животных и растения можно подчинить и планомерно использовать на благо человека.

Примечательно, что библейская история о сотворении мира утверждает, будто этот колоссальный скачок в развитии человечества произошел при жизни одного поколения. Адам и Ева жили в раю, прежде чем их обрекли на труд в поле. Их дети Каин и Авель имели в своем распоряжении домашних животных и культурные растения. Авель был пастухом, Каин — землепашцем! Вероятно, авторы Библии уже не представляли себе человеческого бытия без домашних животных и культурных растений и считали, что с самого начала это было дано богом.

В действительности же прошли тысячи поколений, прежде чем людям удалось это первое самое значительное подчинение природы; вероятно, это имело место в различных районах земли, но Месопотамию следует рассматривать в качестве первого центра. Почему эти главные доместикации произошли повсюду приблизительно в одно и то же время и почему они были закончены между 3000 и 2000 гг. до н. э., не продолжаясь до XIX столетия н. э., остается одной из нерешенных загадок (только в XIX столетии произошло небывалое увеличение вариантов существующих одомашненных видов; еще позже появились новые одомашненные животные: норка, чернобурая лиса, шиншилла; и только в наши дни этот процесс распространился на микрокосм — с доместика-цией морских водорослей и микробов). Сразу же следует добавить, что вопрос о том, как произошло первичное «приручение» животных и растений, является все еще не разгаданной тайной — уже около 50 лет наука каждое десятилетие дарит нам новую теорию по этому вопросу. Отдельные теории даже допускают возможность, что кое-где произошло самоодомашнивание. Ученые полагают, что животное могло добровольно подчиниться человеку, как это произошло с собакой, которая в Старом Свете была первым из всех прирученных животных (уже в X тысячелетии до н. э.). Примечательно, что в этом аспекте чрезвычайно интересный пример приводит нам Северная Америка, где были одомашнены только собака и индюк; на удивление ничтожное достижение при богатстве животного мира. (Не исключено, правда, что собаку уже одомашненной привели через Берингов пролив пришельцы из Сибири.)

Здесь особо примечателен индюк. Во-первых, его приручили индейцы большинства племен совсем не для того, чтобы употреблять в пищу, а из-за перьев, необходимых для украшений. Во-вторых, возможно, что индюк действительно является примером самоодомашнивания. Если это так и было, а собака также могла обладать этой способностью, то значит, что североамериканские народы вообще не осуществили настоящей доместикации — случай беспрецедентный в развитии культуры. С растениями, как мы увидим, обстояло совсем иначе.

В пользу гипотезы самоодомашнивания индюка говорит эксперимент, описанный в 1965 г. с большим юмором Джин Пинклей в статье под названием: «Индейцы пуэбло и индюк. Кто кого одомашнил» ².

Основная мысль выражена уже в первых строках. «Утверждать, что индеец одомашнил индюка,— значит ставить телегу перед лошадью. У индейца не было выбора, индюк одомашнил его. Эксперимент начался в 1944 г., когда сотрудники Службы национальных парков предприняли немало усилий, чтобы возродить фауну, которая исчезла в данной области в исторический период. Вместе с Департаментом по охоте и рыболовству штата Колорадо они. поместили в Меса-Верде_г в каньоне, на крайнем юго-западе штата Колорадо, где находится больше всего руин, первых индюков и индеек — не более трех индюков и семи индеек в течение трех месяцев.

Зоологи и биологи предполагали, что птицам, сначала плохо ориентировавшимся в новом районе, нужно помочь, особенно в зимнее время, и они стали их кормить. С этого и начались беды.

Несколько лет все шло хорошо, были признаки того, что индюки выжили. Затем, когда выпустили следующую партию птиц, картина резко изменилась. То, что произошло позже, в 50-х годах, можно было сравнить с рассказом Джеймса Турбера, если брать комическую сторону, или со знаменитым фильмом Хичкока «Птицы», поскольку это напоминало кошмар.

То, что сообщали очевидцы, звучит почти неправдоподобно. Птицы быстро превратились во всеобщее бедствие. В течение нескольких лет они привыкли к шуму людей и автомашин, приезжавших в Меса-Верде. Они разгуливали по дорогам и вынуждали водителей автомашин совершать опасные маневры. Птицы обнаружили, что террасы домов и веранды, защищенные металлической сеткой от москитов, представляли собой великолепное убежище в дождливые дни. Они забирались внутрь и отказывались выходить обратно. Индюки были ненасытны и с абсолютной уверенностью в безнаказанности использовали любую возможность для кражи продуктов, причем они, так сказать, «заключили договор о взаимопомощи» с сойками: те первыми обнаруживали съестное, а затем пронзительным криком сообщали о месте находки. Поскольку индюки — большие птицы, они оставляли невероятное количество экскрементов, так что по тропинкам, где они ходили, нельзя было пройти в легкой летней обуви (правда, это нельзя сравнить с тем, что сделали нежные голуби с венецианской площадью Св. Марка). Дети больше не могли играть спокойно: экскременты величиной с кулак падали на их головы. Птицы нападали на женщин, развешивавших белье, и пачкали его. Все двери было необходимо держать закрытыми, ибо индюки «инспектировали» жилые помещения и устраивали в них величайшее безобразие».

По непонятной причине дирекция заповедника в 1957 г. выпустила еще группу индюков. Им не потребовалось время на адаптацию; птицы сразу подружились со старыми, более опытными. Вскоре жизнь заповедника вышла из-под контроля смотрителей: из-за птиц произошли первые несчастные случаи.

Необходимо было срочно что-то предпринять. «Наши газоны, веранды, крыши, пешеходные тропинки и проезжие дороги выглядели как крестьянские дворы. Птицы стали наглыми, шумными, грязными вредителями, и для их собственного блага, а также чтобы самим не сойти с ума, мы решили предпринять необходимые шаги — прогнать их в чащу и заставить вновь стать «дикими индюками» *.

После конференции с зоологами и биологами смотрители парка взяли ружья — была зима и туристы отсутствовали,— дождались, когда птицы собрались группами, и открыли стрельбу поверх их голов. Испуганные индюки вспорхнули, отлетели на расстояние до ста метров и вновь собрались. Смотрители подошли ближе и вновь открыли огонь. На этот раз птицы, как и прежде, поднялись и, по-видимому, немного встревоженные, отлетели только на 50 м. Смотрители дали залп в третий раз и поняли, что их атака захлебнулась: индюки гневно хлопали крыльями, поскольку им мешали, но, увидя, что опасность не угрожает, своих позиций не сдали.

Что оставалось делать? Биологи посоветовали прибегнуть на этот раз к помощи «бомб черри» — в неумелых руках это отнюдь не безопасное средство, нечто среднее между ракетой для фейерверка и ручной гранатой. Когда бомбы стали взрываться среди скопищ этих больших птиц, они несколько мгновений, как одержимые, носились вприпрыжку, но оставались там, где их застало нападение. Смотрители в отчаянии швыряли бомбы, причем однажды упавшая бомба сразу не разорвалась, и один из обжор успел клюнуть ее. Он без промедления взлетел на воздух. Как же это подействовало на остальных птиц? Да никак.

Тогда смотрители пустились во все тяжкие. В каждом удобном месте они соорудили каменные пирамиды, и с этих высот стали бомбардировать птиц снарядами ближнего и дальнего действия. Птицы при прямом попадании злобно кричали, но оставались на своих местах и играли с метательными снарядами. Тогда смотрители взялись за брандспойты и стали поливать птиц водой — индюкам это очень понравилось. Мужчины до изнеможения гонялись за ними с палками, садились в джипы и, включив сирены, с воем мчались по дорогам — птицы с восторгом участвовали в этой игре. «Чем больше мы старались, тем больше удовольствия доставляли индюкам... Если бы у индюков не было воробьиного мозга, то я бы предположила, что они специально выходили фотографироваться на лужайки, чтобы вдоволь посмеяться над позами двуногих существ, которых называют людьми» ⁴.

Но хватит подробностей. Каким-то образом через длительное время сотрудникам парка все-таки удалось справиться с этим бедствием. Какой же вывод сделали из этого необычного эксперимента?

Вполне вероятно, что нечто подобное случалось и прежде. Когда индейцы, создавшие культуру периода баскет-мейкер II перешли к земледелию и стали обрабатывать первые маленькие участки, они вскоре поняли, что необходимо постоянно оставлять 2—3 человек для охраны созревавшего урожая. В районе Меса-Верде, где нет постоянных рек, птицы, высиживавшие яйца, и люди, возделывавшие поля, были привязаны к одним и тем же местам, где была вода. Так птицы привыкли к людям, их поведению и шуму. И вполне вероятно предположение, что индюки во время сбора урожая (древние землепашцы в значительной степени зависели от наличия дикорастущих: орехов, ягод и разного рода семян) не покидали места расселения людей, что прожорливость заставляла их не только нападать на поля, возделанные индейцами, но и бесстыдно красть корм там, где его не приходилось собирать,— в корзинах и пещерах, в которых люди хранили запасы. Современный эксперимент доказал, что индейцы вряд-ли справились бы с птицами, даже если бы им пришли на помощь их многочисленные дети.

Положение индейцев, вероятно, еще более ухудшилось во время периода баскет-мейкер III, когда они стали более оседлыми, поселившись небольшими колониями, состоящими из землянок. Птицам стали точно известны места, где можно было достать пищу, после того как была завершена уборка урожая и когда опасная зима стучалась в двери.

Каково же следствие? «Индейцам ничего не оставалось, как загонять индюков на ночь за деревянный забор, а затем пасти их целый день» I.

Удивительно, что индейцы не перебили всех индюков, прежде чем поняли, как полезны их мясо, кости и перья. Они открыли это и одомашнили индюка, точнее — он самоодомашнился, как мы сейчас можем сказать с полным основанием. Это принесло народам Меса-Верде величайшую пользу. Они употребляли индюков в пищу (чего, как уже было сказано, не делало большинство других племен), из костей изготавливали инструменты и украшения, а из перьев наряды и одеяла ^в. Но это было уже вторым этапом развития. По поводу первого этапа свидетельница современного эксперимента в Меса-Верде заметила: «Мои симпатии принадлежат индейцам — их в самом деле эксплуатировали» ⁷.

К этому можно добавить и другую цитату. Иван Л. Шоен описал в 1969 г. в журнале «Начюрел хисто-ри», в статье под названием «Свидание с каменным веком», свое пребывание в племени вама на северо-востоке Южной Америки: «Единственными птицами^ которых мы увидели в деревне, были четыре еще молодых диких индюка, повсюду следовавших за своей хозяйкой. Индейцы сказали нам_х чтобы мы их не трогали».

Совершенно иначе в Северной Америке обстояло дело с до-местикацией растений. Но и здесь сравнение с достижениями Старого Света вряд ли уместно.

Виктор Р. Босвелл, эксперт по садоводству из Департамента земледелия США, рассказал по этому поводу забавную историю об одном своем друге, которым внезапно овладел зуд познания садоводческой науки. Он был городским жителем и захотел увидеть, как растут растения, которые он ел всю жизнь: он разбил на заднем дворе огород и однажды в разгар цветения показал его Босвеллу. «Пока,— сказал он,— я посадил только американские полезные растения. В следующем году я собираюсь заняться иностранными» ⁸.

Глаза Босвелла неторопливо скользнули по сочной зелени, он обдумывал то, что увидел, и наконец возразил: «Эти помидоры, зеленая фасоль, чилийский перец, бобы-лима и картофель — действительно единственные американские растения, посаженные вами. Все остальные: лук, редька, салат, шпинат, красная свекла, капуста, кормовая капуста, морковь, петрушка, белая брюква, горох, спаржа, соевые бобы, горчица, баклажаны и много других — привезены из-за границы. Количество иностранных растений в вашем саду соотносится с числом местных приблизительно пять к одному».

Он мог бы еще уточнить, что североамериканским является только один сорт фасоли; помидоры, стручковый перец и картофель пришли из Центральной и Южной Америки.

Усердный огородник-горожанин забыл о двух действительно американских полезных растениях, а именно о тыкве и наиболее важном из всех растений, которое действительно сделало возможным существование большинства североамериканских культур,— о маисе. Но для маиса и тыквы нужно пространство, а такого пространства у него не было.

Маис как продукт питания по своему значению занимает место непосредственно за рисом, который кормит еще большее количество людей. Колумб лично отослал домой пару золотистых початков; хотя они тогда едва ли были столь же золотистыми, как некоторые из наших любимых сортов сладкой кукурузы. Во времена Колумба существовало уже бесчисленное множество ее разновидностей, включая и те, которые были совсем маленькими и невзрачными, но они были окрашены почти во все цвета радуги. До сих пор Центральная Америка дает больше разновидностей маиса, чем США в целом.

Вскоре маис под различными названиями — маис, кукуруза, турецкая пшеница или велыпкорн — завоевал многие страны Европы. В Италии из него готовят поленту, в Румынии мамалыгу. Только в Германии он долгое время употреблялся в основном как корм для скота. Со времен колонизации американцы использовали маис для изготовления такого количества блюд, что в этом их превзошли только мексиканцы. Впрочем, повсюду употребительные в Америке названия «корн» (кукуруза) или «индиан корн» не точны, поскольку являются слишком общим определением, но первоначальное индейское слово «маис», кажется, вновь обретает права гражданства.

Великие культуры Старого Света построили свою экономику на пшенице и ржи, ячмене, овсе, просе и гречихе, но прежде всего — на пшенице и ржи, ибо из них можно печь хлеб, с которым были знакомы еще в Древнем Египте; хлеб, чью историю так увлекательно описал Генрих Эдуард Якоб в своем великолепном произведении «Хлебу 6000 лет» ⁹.

Когда человек начал селиться в определенных местах, чтобы образовать крупные общины и основать свои первые города, он нуждался в зерне как в экономическом фундаменте для своей уже специализированной общественной жизни. Повсюду без исключения. И везде, где лопаты ученых углублялись в прошлое, они наталкивались на остатки этого важнейшего продукта питания. Самое волнующее открытие было сделано, вероятно, в Помпеях, где археологи, проводившие раскопки, после удаления метровых слоев пепла и пенистой лавы, извергнутых Везувием в 79 г. н. э. на этот богатый город, обнаружили в печах испеченный хлеб.

В первый момент может показаться странным, почему археологи, старающиеся, по мнению обывателя, прежде всего найти сокровища, предметы искусства и письменные источники, все больше интересуются остатками пищи древних людей. Ответ прост. Если удастся проследить, откуда привезли зерно, где дикое растение ввели в культуру, то можно определить местность, в которой могли возникнуть первые крупные общества.

Изучение происхождения большинства зерновых культур увенчалось успехом. Родиной почти всех диких форм было Восточное Средиземноморье. Зачастую не ясно, по каким путям растения распространялись и как быстро.

Позже начали вывозить полезные растения и из Америки. Южноамериканский картофель был привезен английской королеве Елизавете I пиратом Френсисом Дрейком и вскоре завоевал весь Европейский континент, но в Северную Америку он попал много позже под названием «ирландский картофель». Европейцы — особенно итальянцы — с удовольствием поедали южноамериканские помидоры, в то время как в Северной Америке еще сто лет назад их считали ядовитыми. Только любитель экспериментировать президент Джефферсон посадил несколько экземпляров в своем саду в Монтичелло; в Салем (штат Массачусетс) их впервые ввез в 1802 г. один итальянский художник, а в Нью-Орлеане они появились лишь в 1812 г.

При определении родины тыквы и фасоли особых трудностей не возникало. Культурные растения так похожи на дикие, что даже некомпетентный человек не усомнится в их происхождении.

Однако вплоть до последнего времени абсолютно загадочным был вопрос о происхождении маиса. Казалось, он был сотворен богом и не претерпел никаких изменений, так как, несмотря на розыски, организованные ботаниками и охватившие весь континент до глубинных частей Южной Америки, не удавалось обнаружить дикое растение, от которого он произошел. Вернее, от которого он мог произойти, поскольку маис — единственная разновидность зерновых, целиком зависящая от человека: от выращивания и ухода, от постоянного наблюдения и прополки. Маис не размножается сам, он должен быть посеян руками человека. Если поле предоставить самому себе, то перезрелые зерна упадут на землю и прорастут., причем их будет так много, что растения погубят друг друга.

Откуда же тогда он появился? Совершенно ясно, что ни одному ботанику не пришла в голову идея искать растение в Северной Канаде или на юге Огненной Земли. Маису нужно тепло и минимум 38 см осадков ежегодно. Итак, поиски начали там, где климат был самым приемлемым и где высокая цивилизация позволяла предполагать долгую традицию культивирования: в южной Мексике, на Юкатане и в Гватемале, то есть в непосредственной близости от самой высокой цивилизации, которую породила древняя Америка,— цивилизации майя.

После долгих поисков обнаружили траву под названием теосинте, которая казалась родственной маису. Спор по поводу теосинте длился годами, пока с сожалением не пришли к единому мнению, что о прямом родстве маиса и теосинте не может быть и речи, поскольку некоторые ботаники не без оснований утверждали, что для превращения теосинте в маис с тяжелым початком потребовалось бы не менее 20 000 лет!

Возможно ли вообще предвосхищение конечного продукта, который никоим образом нельзя себе зрительно представить? Нет. До Дарвина, Менделя и Бербанка, первыми понявших законы генетики, систематизировавших их и показавших, как они могут быть использованы на практике, результаты селекции в выращивании скота и культивации растений носили чисто случайный характер. Итак, полностью абсурдно представление, что первые земледельцы Америки могли подумать о том, что, если они достаточно часто и определенным образом будут отбирать семена этой травы и как-то особо за ней ухаживать, тогда через несколько столетий у нее появится тяжелый початок. Следовательно должно было существовать дикое растение, свойства которого с самого начала предсказывали перспективное будущее.

Спор продолжался. Он приобрел очень курьезный оттенок, когда исследователи занялись изучением «окаменелого» початка маиса, обнаруженного в лавке древностей города Куско в Перу и позже попавшего в Смитсоновский институт в Вашингтоне, где он чуть не затерялся среди 50 млн. экспонатов. Эта «окаменелость» производила впечатление очень древней; она до мельчайших подробностей напоминала початок маиса наших дней, что озадачило некоторых ученых. После долгого раздумья решились на необычное мероприятие. «Ископаемое» разломили на две части, чтобы по внутренней структуре получить объяснение его происхождения. Результат был ошеломляющим. «Ископаемое» было изготовлено из обожженной глины. В его середине было пустое пространство, где катались три обожженных глиняных шарика. По этому поводу Хиббен лаконично заметил: «Какой-то изобретательный перуанец много лет назад изготовил для своего бэби погремушку в виде окаменевшего початка кукурузы» ¹⁰.

В конце концов этим вопросом занялся великий Лютер Бербанк, в течение пятидесяти лет выводивший новые сорта овощей, плодов и цветов. Он начал свои эксперименты с теосинте и через восемнадцать поколений заботливого выращивания ему удалось вывести примитивную форму кукурузы, а затем обнаружить, что он по ошибке начал с гибрида теосинте с маисом. Он умер в 1926 г., так и не разрешив проблемы.

Изучение этого вопроса вступило в новую стадию в 1948 г., когда сотрудник Музея Пибоди Гарвардского университета Герберт Дик сделал удивительную находку в пещере Бат-Кейв в штате Нью-Мексико. Проводя раскопки (они были возможны здесь только в масках от пыли), он в разных по глубине залегания слоях открыл различные виды маиса, которые наглядно свидетельствовали об эволюции этого растения. В нижнем слое, на глубине около двух метров, находились самые маленькие початки, в 2—3 см, но, без сомнения, это были полностью сформировавшиеся початки. Датирование с помощью С¹* показало удивительный возраст — 3600 г. до н. э. Изучением биологического аспекта проблемы занялся Пол С. Мангельсдорф из Гарварда, а археологического — Ричард Мак-Нейш, сотрудник Фонда Пибоди в Андовере.

Нет смысла рассказывать здесь об этих многолетних и глубоких исследованиях. Мак-Нейш облазил в Техуакане в Мексике тридцать восемь пещер и только в тридцать девятой обнаружил то, что разыскивал.

Достаточно сказать, что проблема, представлявшаяся еще несколько лет назад загадочной, в наши дни биологами, ботаниками и археологами представляется решенной до конца. Три исследователя: Мангельсдорф, Мак-Нейш и Галинат — опубликовали совместный отчет, оканчивающийся следующим выводом:

«Остатки доисторического маиса — среди них были все части растения — нашли в пяти пещерах в долине Техуакан, в южной Мексике. Древнейшие остатки растения относились к 5200—3400гг. до н. э. и почти наверняка являлись остатками еще недоместицированного маиса. Более поздние остатки включали возделываемый маис и отчетливо отражали путь развития, окончившийся различными существующими в наши дни мексиканскими сортами маиса. Несмотря на очевидное увеличение размеров и урожайности, которые дала доместикация, способствовавшая тому, чтобы маис стал основным продуктом питания индейцев в доколумбовой Америке, основные ботанические признаки растения в течение 7000 лет не претерпели коренных изменений»".

Так нашли ожидавшееся доказательство. Доместикация маиса произошла в Мексике, и поэтому там могла развиться одна из первых американских высоких культур. Североамериканские индейцы переняли это культурное растение, распространявшееся в течение столетий на север, а близкие к отчаянию отцы-пилигримы, высадившиеся в 1620 г. в Массачусетсе, обнаружили спрятанные индейцами запасы маиса, они и помогли им пережить первую ужасную зиму.

«Люби и цени свой маис так, как ты любишь и ценишь свою жену»,— говорят индейцы племени зуньи в штате Нью-Мексико еще и сегодня; их предки, вероятно, говорили это же тысячи лет назад.

Книга четвертая

14.  Открытие маундов

Некоторые из этих холмов похожи на пирамиды.

При этом слове перед глазами встают величайшие каменные постройки всех времен, и прежде всего три египетские колоссаль­ные пирамиды в Гизе под Каиром.

С ними можно сравнить только храмовые пирамиды майя и ацтеков в Мексике и Центральной Америке. Североамериканские искусственные холмы не являются пирамидами в математическом смысле слова и сложены не из камня, они представляют собой иногда небольшие, иногда же колоссальные насыпи из земли, так сказать, искусственные горы, причем величайшая из них за­нимает площадь большую, чем пирамида Хеопса.

Каковы бы ни были различия, просто удивительно и необъяснимо, как малоизвестен факт, что в США находится более 100000 таких насыпей. Всех их, непохожих на пирамиды и имеющих фантастические формы, называют собирательным словом «маунд». Неясно происхождение этого слова. Оно не обязательно означает холм над могилой или фундамент храма. Скорее, это общий тер­мин, в конечном счете появившийся для того, чтобы быть связан­ным с предположительно существовавшим народом, о котором известно очень немногое, а именно со «строителями маундов».

Вычислили, что в маунде недалеко от Майамисбурга, в штате Огайо, не меньше 8816 м³ земли; другая насыпь — в округе Росс, также в штате Огайо (только в этом округе находится около 500 маундов), насыпана из такого количества земли, на погрузку которой, по оценке одного фермера, потребовалось бы 20 000 ва­гонов. Но у индейцев вместо вагонов были только руки, корзины и мешки из шкур! Если кто-либо не поверит фермеру, то пусть ознакомится с мнением двух современных археологов, сделав­ших сообщение о маунде в Поверти-Пойнт, на севере штата Луизиана, после его внимательного изучения, фотографирования с воздуха и тщательных обмеров. Джеймс А. Форд и К. X. Уэбб  пришли в 1956 г. к выводу, что в нем находится приблизительно 405 000 м³ земли. По поводу самого крупного маунда Форд говорит: «...можно предположить, что на его строительство ушло свыше трех миллионов часов рабочего времени»*.

Если взять все североамериканские маунды, число которых несравненно больше, чем египетских пирамид, то мы можем себе представить затрату организованного труда «примитивного» народа, которая в совокупности намного превышает труд населения Египта. Ясно, что именно эти памятники, встреченные первыми переселенцами по пути на запад, должны были вдохновить их на самые смелые фантазии.

«Сквозь бои, сквозь поражения, все вперед и без задержки, пионеры! Пионеры!» — воспевал Уолт Уитмен этих людей, ко­торые наверняка и не думали об археологических исследованиях, а просто боролись за свою жизнь. Конечно, им и в голову никогда не могло прийти связывать данные постройки с дикими, бродячи­ми племенами краснокожих — с лихими наездниками сиу, апа-чей и других индейцев, как бы они ни назывались, у которых, по-видимому, были на уме лишь война и охота и которые чувствова­ли глубокое презрение к любой разновидности подневольного труда.

Первые ученые мужи, появившиеся вскоре в этих местах, не могли ответить на вопрос о происхождении маундов. Может быть, их воздвиг какой-нибудь мифический древний народ очень высокой цивилизации? Курьезно, что научное изучение северо­американского востока началось почти на сто лет раньше, чем Юго-Запада, последним занялся Банделье в 1880 г., а первым — еще в 1780 г. Томас Джефферсон. И с уважением следует отметить, что еще 19 ноября 1812 г. в одном из кафе Бостона было основано Американское антикварное общество, причем учредители заявили: «Его особой целью являются поиски древностей на нашем конти­ненте, доставка на определенное и постоянное место таких остатков американской древности и их сохранение, если их можно перевез­ти и сохранить».

Подобные заявления не помешали научным и ненаучным спо­рам о строителях маундов продолжаться в течение целого столе­тия.

В 1827 г. в германском городе Гейдельберге вышла книга под названием «Сообщения о древних жителях Северной Америки и их памятниках». Ее автор — Фридрих Вильгельм Ассаль, по про­фессии горняк, прибыл в Соединенные Штаты в 1818 г., девять месяцев прослужил в армии и поселился в Огайо, а затем в Пен­сильвании, где стал директором шахты. В 1823 г. он посетил Гер­манию и рассказал гейдельбергскому профессору Францу Иоси­фу Моне об удивительных индейских сооружениях, которые он особенно часто встречал в Огайо. Моне очень заинтересовался этим вопросом, поскольку уже в 1820 г. Геттингенский универси­тет объявил конкурс на лучшую научную работу, содержавшую критическое сравнение американских и азиатских памятников. Он настоятельно попросил Ассаля изложить свои впечатления в письменной форме.

Ассаль выполнил эту просьбу и попутно просмотрел всю до­ступную по данному вопросу литературу, чтобы сравнить ее со своими наблюдениями, и зачастую его наблюдения были богаче и лучше обоснованы географически и этнологически, чем его пред­шественников. Его книга упомянута здесь потому, что она была первым трудом в Европе, обратившим внимание немецких ученых на памятники старины в Северной Америке, которые он критически проанализировал, высказал предположения о возрасте маундов и создавшем их народе, и это все в то время, когда в самой Амери­ке только начиналось изучение этого вопроса (работа Калеба Этуотера «Описание» появилась за семь лет до этого труда). Мы упомянули о книге Ассаля и потому, что на нее до сих пор совсем не обратили внимания американские ученые, занимавшиеся исто­рией строителей маундов. По счастливой случайности мне в руки попал сильно истрепанный том, содержавший 160 страниц; в США я не нашел упоминания о нем ни в одной библиографии по археоло­гии, даже в Библиотеке конгресса нет ни одного экземпляра.

Как мы уже сообщали в предисловии к нашей книге, еще в 1781 г. Томас Джефферсон произвел первые стратиграфические раскопки одного маунда в штате Виргиния. Примечательно, что он был не единственным президентом Соединенных Штатов, про­явившим живой интерес к строителям маундов. Другим президен­том, интересовавшимся археологией, стал человек, вошедший в американскую военную историю в качестве Старого Типпекано, героя многочисленных боев с индейцами, включая борьбу с их легендарным вождем Текумсе, восстание которого в 1810 г. он подавил в битве на реке Типпекано. Речь идет об Уильяме Ген­ри Гариссоне, родившемся, как и Джефферсон, в штате Виргиния, сделавшем военную и политическую карьеру, но всю свою жизнь слывшем очень простым человеком, что дало ему победу на выбо­рах с необычайно большим преимуществом. Он стал девятым президентом США! Но пробыл в этом качестве только в течение месяца — с 4 марта по 4 апреля 1841 г. (до самой смерти).

Он заинтересовался строителями маундов еще в 1829 г. В 1838 г. он опубликовал «Разыскания относительно аборигенов долины Огайо». Но в отличие от широко образованного Джефферсона он видел строителей маундов только в романтическом свете. Ему, старому воину, один из маундов показался крепостью, в его во­ображении возникли батальные сцены. На маунде, принятом им эа святилище, он представил себе жуткие сцены принесения чело­веческих жертв и поднимавшиеся к небу столбы дыма. Но тем не менее он одним из первых совершенно четко определил, что стро­ители маундов были земледельцами.

Как ни странно, но самые ранние описания маундов мы полу­чили не от восточных колонистов, а от испанских конкистадоров, пришедших с юга. В 1539 г. Эрнандо де Сото высадился во Флориде и по дороге на север видел многочисленные маунды. Древние и новые! Мы приведем несколько цитат из старых источников³.

«Губернатор (де Сото) обнаружил в лесах большой храм, где были погребены вожди страны, и забрал из него много жемчуга...»

«У касиков этой страны существует обычай сооружать непо­далеку от поселения очень высокие холмы, на которых они ино­гда строят свои дома».

«Индейцы стараются располагать свои деревни на возвышен­ных местах, но, поскольку во Флориде таких мест не очень много, они сооружают искусственные холмы...»

«Дом вождя находился недалеко от берега на очень высоком холме, насыпанном человеческими руками и предназначавшемся для обороны».

«...Город из четырехсот домов и с большой площадью, посреди которой на искусственном холме-маунде стоял дом вождя».

Если бы археологи XIX столетия были бы образованными историками и могли бы познакомиться с испанскими источниками, то у них не возникло бы столь мифических представлений о стро­ителях маундов. Испанцам не приходило в голову придумывать мифическую древнюю расу, ибо они видели, хотя и не очень часто, строителей маундов за работой.

Поэтому больше всего предположений появилось на Востоке. Через двести лет после Эрнандо де Сото серьезные ученые предпо­лагали, что ма