Н.Л. Пушкарева

Женщины Древней Руси

Введение

«Галерея знаменитых россиянок» (Древнерусские женщины в политической и культурной жизни общества)

Ольга, жена князя Игоря
Дочери Ярослава Мудрого
Анна-Янка и Евпраксия-Адельгейда Всеволодовны
Внучки Владимира Мономаха
«Полоцкий матриархат»
«Слышаще словеса книжнаа, на сердце си полагаше...»
Русские принцессы на польской земле
Две Ксении
Софья Витовтовна и ее невестка Мария Ярославна
Марфа Борецкая
«Княжна эта была ума весьма горделивого...»
Анна рязанская
«Служебница» Ивана III

«Пойди за мене...» (Женщина в древнерусской семье X—XV вв.)

Заключение и расторжение брака
Женщина в семье: норма и действительность

«А жонки з жонкою присужатъ поле...» (Правовое положение женщины в X-XV вв.)

Права женщин на владение и распоряжение имуществом
Приобретение и реализация земельной собственности
Женщина и суд: преступление и наказание

«Сугуба одеянья сотворя...» (Одежда и украшения древнерусских женщин)
«Теремная затворница» или правомочный член общества? (Историография проблемы)

Представления о социальном положении древнерусских женщин в дореволюционной историографии
Древнерусские женщины в работах советских ученых
Интерес к проблеме в работах зарубежных авторов
Некоторые итоги и перспективы исследования

Примечания, источники и литература

Введение

Кто сколько-нибудь знаком с русской историей X — XV вв. по данным источников или по художественным произведениям, имеет собственное представление о месте и роли в ней женщин. Представления эти в той или иной степени полярны. Воображая начальный период русской государственности, одни мысленно рисуют «теремную затворницу», которая была на подчиненном положении в семье и обладала весьма ограниченными социальными правами. Другие, напротив, видят социально активных личностей в образах отомстившей древлянам за смерть мужа княгини Ольги или новгородской посадницы Марфы Борецкой. Вопрос о том, какими были русские женщины в X—XV вв., весьма важен не только сам по себе, но и для общего представления об отечественной социальной, политической и культурной истории тех шести веков. Ведь, по словам французского социалиста-утописта Ш. Фурье, которые любил цитировать К. Маркс, «общественный прогресс может быть точно измерен по общественному положению прекрасно­го пола»'.

Создание целостной картины положения женщины в семье и обществе Древней Руси позволяет глубоко проникнуть в мир средневекового человека, историю семьи, представить общественный, юридический и се­мейный быт русского общества с X в. до складывания единого Русского государства, проследить постепенную феодализацию быта, изживание доклассовых и догосу-дарственных пережитков или же их трансформацию в новых исторических условиях. Крупные социальные сдвиги, сопровождавшие смену формаций, влекли за собой изменения и в положении женщин. Речь идет не только об усилении классовых различий в положении представительниц различных групп и слоев, но и об изменениях в семейном, правовом, общественном поло­жении всех древнерусских женщин. Вели ли эти измене­ния к «закабалению», «социальному торможению» женщин, или же с развитием общества представительницы «прекрасного пола» приобретали все более высокий социальный статус, новые права? Были ли женщины, подобные знаменитой Марфе Борецкой, явлением исключительным или же, напротив, распространенным? Какими же были современницы Ярослава Мудрого, Александра Невского, Ивана Калиты, Дмитрия Донского и, наконец, великого князя всея Руси Ивана III?

Ответить на эти и другие вопросы о положении древнерусской женщины в семье и обществе нельзя без изучения и анализа многих источников, как опублико­ванных, так и рукописных. Для удобства обзора они систематизированы в две большие группы. Первая груп­па объединяет нормативные акты светского происхожде­ния, смешанной юрисдикции и канонические, содержа­щие нормы, правила, мерила поведения людей в обще­стве, а также те источники, которые лишь условно можно отнести к нормативным: в них требования к чело­веку лишены строгой обязательности, но в то же время являются желательным образцом, идеалом. Светские памятники позволяют с большей определенностью гово­рить о социально-экономических аспектах проблемы права, а церковные яснее характеризуют нормы морали, нравственности, специфику отношений между супругами.

Среди светских нормативных актов ценнейшими источниками являются документы общерусской, а с XIV—XV вв. общегосударственной юрисдикции, прежде всего Русская Правда и Судебник 1497 г.² Правовые нормы этих общерусских законодательных сводов оказа­ли существенное влияние на общественную жизнь Руси и определяли наличие или отсутствие возможности для социальной активности у женщин того времени в зависи­мости от их социально-классовой принадлежности. Нор­мы Русской Правды, которые отразили семейно-бытовые отношения периода раннего феодализма, в том числе имущественные права супругов, получили дальнейшее закрепление в законодательных памятниках феодаль­ных республик, а окончательное завершение — в ст. 60 Судебника 1497 г.

Степень и соотношение взаимодействия общих норм права Русского государства с установлениями, суще­ствовавшими в отдельных княжествах и землях, показы­вает изучение судных грамот Новгорода и Пскова³. Договоры Руси с Византией X в., памятники внешнеполитических сношений Новгорода, Галицко-Волынского княжества и других русских земель в XII — XIII вв.⁴ дополняют сведения общерусских юридических сводов. Ранние договоры помогают найти истоки некоторых норм, касающихся имущественных отношений в семье, поздние — обнаружить появление новых установлений, касающихся защиты общественных прав женщин раз­личных классов. Для сопоставления с общерусскими законами привлечены некоторые «правды» раннефео­дальных обществ Западной Европы, законы погранично­го с Русью Великого княжества Литовского, а также «Эклога» — византийский сборник законов ⁵.

Среди актов смешанной юрисдикции — уставов и уставных грамот XII — XIV вв. — ценным источником является Устав князя Ярослава Владимировича, отра­зивший борьбу церкви с дофеодальными пережитками в семейно-брачных отношениях, а также утверждение христианской морали, согласованной с нормами фео­дального законодательства. Эти памятники русского права проливают свет на историю свадебной обрядности, развитие семейных традиций, формы прекращения и расторжения брака, взаимоотношения родителей и детей в древнерусской семье. Примыкающие к этой группе источников анонимные уставы и уставные записи со­держат информацию о развитии системы денежной пени за оскорбление женщины, о бракоразводных процессах и развитии норм, отражающих социально-правовой ста­тус женщин (узаконение норм развода по вине не только женщины, но и ее мужа и т. п.).

Широкое хождение на Руси имели Кормчие книги — сборники канонических и юридических памятников, содержащих апостольские и соборные правила. Вклю­ченные в них переводные византийские («Прохирон»), южнославянские («Закон Судный людем»), оригиналь­ные древнерусские тексты тоже являются ценными источниками по истории семейного права и быта. Так, «Устав о брацех», часто встречаемый в Кормчих книгах, узаконил запрещение браков между людьми, имеющими кровнородственные связи⁸.

Богатый материал по истории семьи дает исследова­телю покаянная и епитимийная литература — канони­ческие нормативные акты⁹. В них отразились попытки церкви регламентировать жизнь древнерусской семьи: установить приемлемые, с ее точки зрения, нормы пове­дения (в том числе в отношении к женщине) и определить наказание за отступление от этих норм — епи­тимью (усиленный пост, молитвы, поклоны, даже отлу­чение от причастия). Русские епитимийники в виде отдельных сборников почти не встречаются. Чаще всего их можно обнаружить в требниках XIV—XV вв.— па­мятниках частного богослужения, содержащих «требы», т. е. описания священнодействий и молитв, которые совершались по случаю рождения ребенка, бракосочета­ния, болезней людей и т. п. Однако сохранность их как книг, бывших в свое время в постоянном (порой по­вседневном) употреблении, плоха: страницы ветхие, нередко перепутаны и т. п. Да и сами епитимийники не являлись их обязательной составной частью. Ценность же их как источника для составления общей картины развития покаянного права на Руси несомненна, ведь они дают исследователю информацию о двух сторонах древнерусской жизни: официальной, диктовавшейся церковью и формируемым ею «общественным мнением», и реальной, зачастую не совпадавшей с официальной. Ознакомление с десятками требников и иных богослу­жебных сборников, хранящихся в различных архивах °, позволило составить представление как о православной концепции семьи и месте в ней женщины, так и о тради­ционных, дохристианских обычаях и нравах, которые долго сохранялись в семейном быту и шли вразрез с иде­ями, насаждавшимися церковью.

Кроме памятников канонического права «норматив­ную информацию» содержат церковно-учительная лите­ратура и примыкающие к ней источники: сборники для назидательного чтения Прологи и Минеи, сборники-компиляции типа «Пчел», «Измарагдов», «Цветников», патерики, хранящиеся в большинстве своем в архивах ¹¹ Входящие в них учительные тексты отражают не столь­ко черты и детали современной их составителям жизни, сколько требования к этой жизни и, следовательно, по цели и назначению своему являются устанавливающими определенные нормы быта, в том числе семейного. Ми-неи-Четьи и Прологи включают не только краткие жития святых, почитаемых на Руси, но и «слова», поуче­ния традиционного содержания, в том числе «о женах добрых и злых». Последние — ценный источник по исто­рии развития представлений о семье, месте женщины в обществе, истории внедрения христианской нравствен­ности в сферу семейной жизни. Структура «Пчелы» — бытовавшего  на   Руси   примерно  с   XII   в.   сборника-компиляции из изречении л афоризмов, выбранных из Священного писания, патриотической литературы,— предполагала наличие системы поучений, касающихся внутрисемейных отношений.

Важным источником для раскрытия темы, несущим некоторую фактически достоверную информацию (на­пример, о деятельности реально существовавших лиц) и в то же время устанавливающим определенные мерила поведения на основе художественно создаваемых иде­альных образов, является житийная литература, в том числе входящая в перечисленные выше сборники. Рус­ские патерики («патерик» — в точном переводе «отеч-ник») были подражанием одному из видов греческой житийной литературы и объединяли сказания о жизни и «чудесах» святых отцов, иноков определенного мона­стыря. В отличие от иноземных прототипов русские патерики подобны альманахам: в них помимо обычных сказаний о жизни «подвижников веры» немало места уделялось жизни самого монастыря. Они включают и выдержки из летописей, и послания игуменов друг к другу и к частным лицам. Так, в одном из наиболее известных патериков — Киево-Печерском — помимо житий и поучений имеются бесценные свидетельства об участии древнерусских княгинь в политической жизни общества, уровне их образованности и т. п.

Поскольку большинство житий подчиняется опреде­ленному «чину», канону¹², постольку для большинства исследователей интерес представляли лишь выходившие за рамки агиографического стереотипа всевозможные вставки, сделанные древнерусскими монахами-компиля­торами к переводным текстам и характеризующие неко­торые черты традиций и повседневности. Но для раскры­тия темы книги не менее важно было выявить то общее, что переходило из сборника в сборник: однообразно воспроизводимая по заданному шаблону жизнь «святых женщин» должна была служить образцом для мирян, в том числе для женщин различных классов и сословий. Поэтому некоторые свидетельства житийной литерату­ры, используемые в книге для характеристики средневе­ковых представлений в их официальной, закрепленной и освященной церковью версии о семье и месте в ней женщины, относятся автором именно к нормативным источникам ¹³.

Вторая группа источников помогает изучить соотношение нормативов и действительного положения древнерусских женщин в семье и обществе, выявить изменения в этом положении. Она объединяет ненормативные источники, свидетельства живой исторической реально­сти: нарративные, актовые и археолого-эпиграфические памятники.

К первой подгруппе следует отнести главным обра­зом летописные свидетельства ^|4. Трудно переоценить значение конкретно-исторического материала русских летописей, относительно точного в хронологическом от­ношении, для раскрытия роли представительниц класса феодалов на внешнеполитическом поприще, их участия в законодательной и административной деятельности. Правда, определение адекватности летописных по­вествований исторической реальности затруднено ха­рактерной для нарративной традиции средневековья тенденцией к идеализации и стандартному описанию жизни и деятельности знатных женщин. К светским повествовательным памятникам помимо летописных следует отнести и сочинения иностранцев, посетивших Русь в X — XV вв.¹⁵ Их описания дают некоторые сведе­ния о быте людей в средневековую эпоху, о распростра­ненности старых традиций в семейно-брачных отношениях, в свадебной обрядности, что позволяет причислить свидетельства иностранцев, несмотря на их тенденциозность, к необходимым источникам историко-этнографического характера. По происхождению источника к светским нарративным памятникам относятся «Моление» и «Послание» Даниила Заточника ¹⁶. В этих ярких произведениях светской публицистики содержится ин­формация о «злых женах», отражающая современные и известные автору супружеские отношения, возможно даже связанные со вполне конкретными историческими лицами.

Вторая подгруппа включает в себя многочисленные акты феодального землевладения и хозяйства ¹⁷. Хотя актовый материал относится не ко всему исследуемому периоду, а только к XIV — XV вв., необходимость его для освещения социально-экономических аспектов темы и характеристики имущественных отношений в семье и обществе Древней Руси очевидна. Сопоставление актово­го материала с нормативным позволяет не только опре­делить степень распространенности фактов владения и распоряжения недвижимостью знатными женщинами, но и выделить некоторые основные тенденции, характер­ные для развития древнерусского права в целом, провести региональные сопоставления, необходимые для всестороннего изучения имущественных прав женщин. Развитие «женского землевладения» отразили помимо актов и писцовые книги, которые позволяют проследить ход открытой экспроприации феодальными вотчинника­ми «черных» земель Русского Севера и участие крупных земельных собственниц в процессе новгородской коло­низации ¹⁸.

Третья подгруппа — эпиграфический и сфрагисти-ческий материал, дающий дополнительную возможность для изучения реального положения женщины в семье и обществе Древней Руси. Эпиграфические свидетель­ства — это ценнейший памятник материальной и ду­ховной культуры нашего народа XII — XV вв.: в них отразился повседневный семейный, социальный, юриди­ческий быт. Само происхождение такого вида источни­ков, как грамоты на бересте, близких к обычным пись­менным источникам, обусловливает их репрезентатив­ность для освещения реальной жизни средневековых новгородцев. В новгородских грамотах — а их более 600 — можно встретить документы личной переписки между супругами, взаимные хозяйственные распоряже­ния, акты брачных сделок; некоторые грамоты XII — XV вв. отражают дееспособность женщин в области нас­ледственного и опекунского права раннего времени ^|9. Использованные в работе сфрагистические памятники прошлого (актовые печати), а также киевские и новго­родские граффити ²⁰ иллюстрируют административную деятельность древнерусских женщин. Материалы архео­логических раскопок в Новгороде, Пскове, Старой Ряза­ни, Москве и других городах, фрески и книжные миниа­тюры XI — XV вв. являются ценнейшими источниками по истории одежды, обуви, украшений женщин — горо­жанок, крестьянок, знати.

Комплексный подход к письменным источникам X — XV вв. и памятникам материальной культуры Древней Руси открывает возможности для использования при исследовании поставленной проблемы сравнительного метода, который в свою очередь позволяет уточнить, как соотносились с жизнью образцы и нормы поведения, зафиксированные в интересах господствующего класса в юридических памятниках. Однако отрывочность сведе­ний в письменных источниках, пробелы в них, возника­ющие в результате как плохой сохранности, так и умыш­ленных пропусков, часто не позволяют провести прямое сопоставление нормативных и ненормативных (особен­но нарративных) документов. Другой сложностью источниковедческого характера является недостаточная документированность самой темы — истории семьи и положения женщины в ранние эпохи. В большей степе­ни это касается ненормативного материала. Этот пробел могло бы восполнить привлечение фольклорных и лин­гвистических памятников. Но поскольку фактический материал исторического эпоса причудливо перерабаты­вался народом в течение веков и позднейшие напласто­вания скрыли от нас некоторые детали исторической действительности X—XV вв., освещение проблемы на основе фольклорного материала является специальной задачей, которую автор перед собой не ставил.

Время открывает все новые «углы зрения», дает возможность по-иному взглянуть на минувшее. И чем выше и значительнее идеи современности, тем больше мы способны увидеть и понять в прошлом. Вот почему изучение памятников отечественной истории X —XV вв. непреходяще. Оно позволяет бесконечно углубляться в богатство того наследия, которое оставило нам средне­вековье, поднимать новые проблемы «живой истории», и в частности изучить положение женщин в семье и об­ществе Древней Руси.

Книга начинается с богатого политическими событи­ями X века, который решительно отграничил последую­щую феодальную эпоху от догосударственных порядков, и завершается концом XV века, который стал заметным рубежом и в истории России вообще (начало позднего феодализма и создание сословной монархии), и в право­вом положении русских женщин, поскольку тогда за­вершились процессы складывания юридической систе­мы, присущей уже единому Российскому государству.

Книга — результат многолетнего интереса автора к истории русских женщин. Он пробудился еще в сту­денческие годы под влиянием Владимира Терентьевича Пашуто и Валентина Лаврентьевича Янина, и вспомнить о них при завершении работы над книгой автор считает своим приятным долгом. Глубокую признательность за полезные советы в исследовании темы и отдельных ее сюжетов автор выражает Н. С. Борисову, А. Д. Горско­му, И. Грале, В. Б. Кобрину, В. А. Кучкину, Е. Левиной, М. Г. Рабиновичу, О. М. Рапову, А. Н. Сахарову, А. Л. Хорошкевич, Я. Н. Щапову, А. И. Юхту.

«Галерея знаменитых россиянок»

(Древнерусские женщины в политической и культурной жизни общества)

История огромного государства восточных славян, раскинувшегося от Черного до Белого моря, от Дуная и Западной Двины до Волги и Урала и названного Киев­ской Русью, известна как по описаниям летописцев, хронистов, древних географов, так и по расцвеченным эпической фантазией народным легендам. Истоки рус­ской государственности обычно связывают с именами первых славянских князей — Кия, Щека и Хорива — и «сестры их Лыбеди»'.

Подробности о жизни человека в те начальные века отечественной истории — будь то князь или простолю­дин — мало известны, хотя археологические данные, относящиеся к VI—VIII вв., позволяют представить некоторые особенности быта славян, их культуры, реме­сел. В развитии ремесленных специальностей, и осо­бенно традиционно «женских» — прядения, шитья, тка­чества, большую роль играли женщины. Находки архео­логов позволяют утверждать, что среди женщин были в то время даже литейщицы ². Их имена не дошли до нас, как и имена многих других представительниц неприви­легированных слоев древнерусского общества.

Страницы письменных источников XI—XV вв. пестрят именами участников бурных событий истории Древней Руси. И нетрудно заметить, что в истории внеш­ней и внутренней политики древнерусского государства, его экономики и культуры оставили память о себе не только выдающиеся князья и бояре, но и мудрые княги­ни и боярыни; не только мужественные правители-воины, но и дальновидные, образованные правительни­цы. Наряду с именами великих княгинь, само положение которых предполагало их участие в политических событиях, в русских летописях можно встретить немало имен княжеских и боярских жен, сестер, дочерей — участниц междоусобных заговоров, интриг, феодальных войн, а то и просто значительных личностей, преуспевших в меди­цине, математике, астрономии, в культурной жизни русских княжеств, а позднее государства Российского. Далеко не всегда можно восстановить во всей полноте портреты «галереи знаменитых россиянок», к которым мы относим не только русских по происхождению и кня­живших на Руси женщин, но и русских княжон, вы­данных замуж в другие страны, а также, например, «обрусевших» принцесс из других государств. Деятель­ность некоторых из них может быть воссоздана довольно полно, об участии других в политической жизни и борьбе известны только детали. Но все, что дошло до нас из характеристик деловых, нравственных, человеческих качеств древнерусских женщин,— а многие из них проявили мудрость, дипломатичность, истинную любовь к оте­честву — несомненно дополняет наши представления о человеческом содержании истории, о людях давних столетий.

Ольга, жена князя Игоря

Имя великой княгини Ольги упоминается всякий раз, когда речь заходит о выдающихся женщинах Древ­ней Руси. Образ ее встает перед нами с начальных страниц «Повести временных лет». Веками ткалось кружево народных преданий о княгине Ольге как о дея­тельной, мудрой, «вещей» правительнице и защитнице земли Русской. Народные сказания, переплетаясь с историческими фактами, легли в основу появившегося в XIII —XIV вв. агиографического жизнеописания пер­вой княгини-христианки . Оно возникло в период суро­вых испытаний, выпавших на долю русского народа, когда появились и другие жития реальных людей, лю­бивших и защищавших Русскую землю.

Позднейшая легенда (XVI в.) передает сказание о том, как однажды киевский князь Игорь охотился в лесах у Пскова. Здесь он встретил на своем пути реку и, увидев стоявший у берега челн, попросил перевезти его. Перевозчиком оказалась крестьянская девушка Ольга. Игорь был поражен ее умом. Когда же он, «некие глаголы претворяше к ней», получил отпор на свои «стыдные словеса», то, согласно легенде, тогда же и посватался к ней. Сообщения летописи о происхождении Ольги имеют мало общего с бесхитростным народным по­вествованием. По летописной традиции, Ольга была «приведе­на» в Киев в качестве будущей жены Игоря его родственником («от рода ему сущий», сказано в летописи) князем Олегом из «Плескова» (Пскова) ⁴. Вряд ли можно сомневаться в том, что она была псковитянкой из знатной семьи, а не крестьянской девушкой ⁵.

В годы замужества⁶ Ольга обрела ту самую «муд­рость», которая позволила ей выдвинуться после смерти князя Игоря в правительницы Русского государства, пока сын ее и Игоря — Святослав был «детеск». Любо­пытно, что в перечне состава посольства Игоря в Кон­стантинополь в 944 г. третьим послом (вслед за послами Игоря и Святослава) назван Искусеви «Ольги княгини». Наряду с другими «слами» он должен был стремиться «утвердити любовь межю Грекы и Русью».

Искусеви был не единственным посланником от имени знатной женщины в составе этой дипломатической миссии. В тексте договора 944 г. упомянуты «Каницар Перъславин» (Предслава — дочь племянника князя Игоря) и «Шигоберн — Сфандръ, жены Оулебле» (Сфандра, жена Оулеба,— дочь другого Игорева племянника). По мнению А. Н. Сахарова, это было не реальное дипломатическое представительство членов великокняжеского дома, а лишь «обозначение посольской иерархии»⁷.

Осенью 945 г. князь Игорь, «возымя дань» у одного из подвластных Киеву племен — древлян, решил, что она невелика, и снова вернулся за данью «в Дерева». Древляне восстали и убили князя. На основании нормы древнерусского права, согласно которой вдова, если она не выходила вновь замуж, исполняла после смерти мужа его хозяйственные и социальные функции, княгиня Ольга стала полновластной правительницей земли Рус­ской.

Обычай кровной мести, который в столь раннем средневековье был реальностью, заставил Ольгу пока­рать убийц мужа, но наказанию княгиня придала «госу­дарственно-ритуальный характер». Летописный вари­ант — легенда о мести Ольги — начинается рассказом о сватовстве к ней древлянского князя Мала («...муж твой [был] аки волк, въсхыщая и грабя, а наши князи добри суть... Иди за наш князь Мал!») ⁸. Ольга ответила послам, что они могут принести сватов в ладьях к ее терему (передвижение посуху в ладьях имело у вос­точных   славян   двойной   смысл:   и   оказание   почести, и обряд похорон). Наутро доверчивые древляне позволи­ли «понести ся в лодьи», а Ольга приказала их сбросить в яму и живыми закопать. Памятуя о мучительной смер­ти казненного древлянами мужа, княгиня коварно по­интересовалась у обреченных: «Добра ли вам честь?» Послы ей будто бы ответили: «Пуще ны Игоревы смер­ти» (греческий историк Лев Дьякон сообщал, что «Игорь привязан был к двум деревам и разорван на две части»). Второе посольство «мужей нарочитых» было сожжено, а вдова отправилась на землю древлян якобы для того, чтобы «створить трызну мужу своему». Здесь ее «отроки» напали на «упившихся» после тризны древлян и перебили их множество — «иссекоша их 5000», как утверждает летопись⁹.

Сказание о мести Ольги отчасти, вероятно, легенда: в нем легко прослеживается эпическая назидательность. Обман, жестокость, коварство и другие действия княги­ни, мстящей за убийство мужа, прославляются лето­писцем как высший, справедливый суд и отнюдь не осуждаются, будучи привычными, в духе морали того времени. В рассказе летописца есть и черты историче­ской действительности. Так, реальным фактом является поход Ольги на столицу древлян — Искоростень с целью окончательного их подчинения; речь шла даже о том, не станет ли Искоростень, а не Киев столицей Руси. В 946 г. Ольга со своим трехлетним сыном Святославом, «собра вой многи и храбры», осадила город; вскоре же «повеле Ольга воем своим имати град», а те «старейши­ны города ижьже, и прочая люди... изби, а другие работе преда мужем своим...». История похода Ольги, про­должающая сказание о мести, пером летописца обраще­на в «идеологическое оружие»: действия киевской пра­вительницы утверждали непобедимость княжеского до­ма и неизбежность кары, ожидающей всякого, кто в этом усомнится. Княгиня Ольга не ограничилась сожжением Искоростеня и возложила «на нъ дань тяжку», две части которой «идета к Киеву», а третья — Вышгороду, т. е. лично Ольге, «бе бо Вышгород Ольжин город...» ¹⁰.

Далее в летописи идет описание государственной деятельности княгини. В отличие от Игоря, взимавшего дань, «въсхыщая и грабя», Ольга по сути дела провела первую в истории Руси финансовую реформу, установив фиксированный размер дани («урок»), порядок ее сбо­ров и их систематичность. «Иде Вольга по Деревстей земли с сыном своим и с дружиною, уставляющи уставы и уроки...» — отметил летописец. Реформа коснулась не только Древлянской земли, утратившей независимость (племенное княжение было уничтожено «възложением дани»). В 947 г. с целью распространения власти Киева и новых форм организации взимания поборов Ольга отправилась на Приднепровье, Подесенье и в Новгород-ско-Псковскую землю ¹¹.

«Иде Вольга Новугороду, и устави по Мьсте погосты и дани и по Лузе оброки и дани, и ловища ее суть по всей земли, знаменья и места и погосты... и по Днепру переве-сища и по Десне, и есть село ее Ольжичи и доселе...» — сообщает летописец. В этом отрывке из летописи упомя­нуты по сути дела границы территории Киевского государства во время княжения Ольги, отмеченные ре­форматорской деятельностью княгини. Летописец под­черкнул личный, владельческий характер ольгиных установлений: «ее места», «ее ловища», «ее знамения», «ее село». Интересно упоминание об организации Оль­гой становищ и погостов. Возможно, при Игоре сборщи­ки дани пользовались в качестве станов городками местных древлянских князей. Конфликт с древлянами потребовал новых отношений, строительства своих ста­новищ для безопасности сборов будущих полюдий. И Ольга их создала. Как и становища, погосты пред­назначались для сбора дани, но, удаленные от Киева на многие месяцы пути, они основывались Ольгой как своеобразные «крепостицы», защита которых обеспечи­валась «воями». Погосты и становища становились административными центрами и княжеской вотчины, и всего государства ¹².

Деятельность Ольги укрепляла финансовую базу княжеской власти, аппарат княжеского государственно­го управления, расширяла саму княжескую вотчину. Все это укрепляло и власть киевской княгини, оправды­вало ее усилия, направленные на сплочение отдельных земель — «лоскутьев империи Рюриковичей», по словам К. Маркса ¹³,— в сильное государство на Востоке Евро­пы. Не меч, но мудрость и ум служили ей орудием в осуществлении этого замысла. Экономическое укреп­ление Киевского государства, последовавшее за админи­стративными реформами княгини Ольги, способствовало повышению политического веса Киевской Руси в между­народных отношениях.

Созданная княгиней Ольгой система управления объективно нуждалась в новой форме идеологии.  Поскольку, как писал Ф. Энгельс, чувства масс в эпоху средневековья были вскормлены «исключительно религи­озной пищей» ¹⁴, желание Ольги приобщиться к христи­анской вере вполне объяснимо. Княгиня стремилась получить крещение из рук византийского императора и патриарха именно в столице империи — Константино­поле с целью возвышения собственной власти и укрепле­ния международного авторитета своей страны. С пре­стижностью места и обстоятельств крещения Ольга, по-видимому, связывала надежды и на успех в борьбе с языческой оппозицией.

Исторические факты о посещении княгиней-регент­шей Царьграда обросли вымышленными деталями. В летописном варианте описания ее дипломатической миссии явственно проступают различные версии расска­за (их условно называют императорской и патриаршей), а также некоторые легендарные элементы. Вероятнее всего, летописец слил не только две версии, но и два путешествия Ольги в столицу Византии — в 946 и 953/54 гг., поместив историю посещения Ольгой Кон­стантинополя под 955 г. «Иде Ольга в Грекы и приде Цесарюграду» — так начинает летописец описание дип­ломатической миссии, возглавлявшейся княгиней. Пред­ставительное посольство летом 946 г. в соответствии с какой-то предварительной договоренностью прибыло в Суду — Константинопольскую гавань и простояло там около двух месяцев, прежде чем было принято. Впослед­ствии Ольга, принимая византийское посольство в Кие­ве, злопамятно «отъвещала» на эту обиду: «...тако же постоиши у мене в Почайне, яко же аз в Суду...» Перего­воры русской правительницы с византийским императо­ром Константином VII Багрянородным, центральным вопросом которых было, по-видимому, укрепление тор­гово-экономических отношений («дам челядь, и воск, и скору...»), оказались, однако, неудачными: княгиня так стремилась уехать, что едва не бросила караван в порогах, и «вои в помощь», о которых просил импера­тор, по возвращении на Русь посылать не спешила    .

Недовольный встречей с Ольгой в 946 г., Константин вторично пригласил ее в 953/54 г. в силу крайней не­обходимости усилить византийскую армию за счет рус­ских «воев». Ольга приняла приглашение императора и отправилась вновь в Константинополь с твердым намерением осуществить поставленные ранее задачи. Волевую княгиню, достигшую в 954 г. 60-летнего возраста, не пугали тяготы длительного путешествия. 9 сен­тября 954 г., в среду, в 4 часа дня, как свидетельствует сам византийский император, состоялась куда более пышная, чем в первый раз, церемония приема русского посольства в императорском дворце. Примечательно, что в составе этого посольства было немало представитель­ниц прекрасного пола: 6 родственниц и 18 прибли­женных дам. Это заметно отличало русскую миссию 954 г. от посольства князя Игоря 944 г., куда входили только мужчины. Церемониал приема подробно описали Константин VII Багрянородный и посол итальянского короля Беренгара при его дворе епископ Лиутпранд.

Княгиня Ольга вошла в тронный зал, где восседал император и присутствовал весь двор, в сопровождении своей многочисленной свиты. «Она шла впереди всех женщин, которые шли позади одна за другой по рангу, и остановилась на том месте, где логофет (распоряди­тель придворного церемониала.— Н. П.) предлагает послам свои обычные вопросы...» От иностранных по­сланников, получивших аудиенцию у императора, требо­вали свершения проскинезы (падения ниц). Поэтому Ольгина свита тотчас упала перед василевсом ниц. Император, принимая правительницу земли Русской, сидел на своем усыпанном драгоценными камнями золо­том троне, а Ольга, беседуя с ним, стояла. Прием и обмен приветствиями с русской правительницей происходил в роскошном зале — Магнавре. Кроме вопросов о здо­ровье правящей семьи были и величания титулами, и благопожелания самой Ольге и ее сыну. Обстановка этого своеобразного «раута» была торжественной и по­мпезной. В тот же день состоялось традиционное для приемов высоких послов торжество — парадный обед, во время которого Ольга сидела между двумя придворными дамами высшего ранга; присутствующих услаждали пе­нием и сценическими представлениями. Великолепие приема свидетельствует о том, что Ольгу причислили к «знаменитым и великим людям». В труде Константина Багрянородного «О церемониях» Ольга названа «игемо-ном и архонтиссой руссов» ¹⁶.

Ольга удостоилась приема и в покоях византийской императрицы. В честь «архонтиссы руссов» был устроен торжественный выход царьградских придворных дам. Состоялась встреча княгини с императорской семьей, что само по себе не имело аналогий в ходе приемов по­слов в Византии. Во время беседы Ольга по приглашению Константина Багрянородного сидела и «высказала то, что желала». Автор миниатюры Радзивилловской летописи, посвященной заключительному акту перегово­ров, изобразил Ольгу и императора Константина сидя­щими на одной скамье, подчеркнув тем самым их равенство ¹⁷. По-видимому, в узком кругу и был затронут тот острый вопрос, ради которого Ольга явилась в Константинополь. О нем в источники просочились лишь намеки, так как переговоры были тайными.

Специально изучавшие этот вопрос исследователи склонны предполагать, что Ольга добивалась установле­ния с византийским императорским домом династиче­ских связей, а предпринятые в этом направлении усилия и породили легенду о «сватовстве» к пожилой вдове женатого византийского императора. «Подобна еси це-сарьствовати в граде сем с нами» — так передает рус­ская летопись обращение василевса к русской княгине. Ольга, согласно преданию, ответила на это: «Аз погана есмь (Я — язычница.—Я. П.). Да аще мя хощеши кръстити, то кръсти мя сам». Наивный император, коим он предстает в легенде, согласился на совершение обряда и «кръсти ю». Ольга же после того спросила: «Како хощеши мя пояти, кръстив мя сам и нарек ся дъщерию?» (Крестный отец по церковным порядкам не мог женить­ся на своей крестнице.) Автор легенды изобразил дело так, будто Ольга заранее задумала крещение как способ избавления от притязаний на ее руку кесаря. Получив ее ответ, василевс, по словам летописи, «удивився разуму ея» и воскликнул: «Переклюкала мя еси, Ольго!» (Пере­хитрила ты меня, Ольга! — Н. П.)

Несмотря на расцвечивание событий фантазией лето­писца, легенда о «сватовстве», вероятно, имеет вполне реальную подоплеку — матримониальные планы Ольги. Возможно, княгиня вела переговоры по поводу брака одной из принцесс императорского дома с молодым Святославом. Она могла даже привезти его самого в Кон­стантинополь с ясным политическим расчетом; в составе русского посольства он мог скрываться под видом «анеп-сия» (родственника княгини), коих перечислено 8 чело­век. Чтобы осуществить подобный план, нужно было как минимум вырваться за пределы «варварского» мира, к коему император византийский, судя по его запискам, причислял хазар, угров и руссов. К этому вел один путь — крещение, которое Ольга и приняла, получив христианское имя Елена в честь матери Константина I Великого, первым из императоров принявшего креще­ние, и титул «дщери» василевса ^|8.

Принимая христианство, Ольга предполагала сде­лать его государственной религией, но, чувствуя, что принятие крещения из рук греков может поставить Русь в политическую зависимость от Византии, направила все усилия на установление равноправных, взаимно выгод­ных отношений с империей. Исходя из этой посылки, некоторые историки допускают, что Ольга могла доби­ваться организации русской церкви с элементами само­стоятельности и отказ императора был причиной даль­нейшей напряженности переговоров. Объектом перего­воров были также вопросы, связанные с реализацией союзного договора 944 г. и изменением его условий, неблагоприятных для русских купцов ¹⁹. Таким образом, вторая поездка княгини Ольги в Константинополь, в 954 г., завершилась успешно. Крещение Ольги в Царь-граде — это не эпизод ее личной жизни, не частный вопрос благочестивой женщины, а далеко рассчитанный политический шаг, победа княгини в политическом пое­динке с главой крупнейшей державы того времени. Ольга была возведена в почетный ранг «дщери» импера­тора, а Константин получил от нее значительную во­енную помощь. На прощание василевс одарил русскую правительницу: «...и дасть ей злато и сребро, паволоки и съсуды различный и отпусти ю...» По словам новгород­ского паломника Добрыни Ядрейковича, посетившего Царьград в 1200 г., Ольга собрала с византийцев «дань». Записывая Византию в «данники» Древней Руси, До-брыня Ядрейкович сильно преувеличил размеры даров, однако можно признать вероятным, что империя повы­сила оплату воинской помощи Руси ²⁰.

Сделав первый шаг к сближению с христианским миром, деятельная княгиня Ольга обратилась к контак­там с ним на Западе. В 959 г. Ольга отправила посоль­ство в Германскую империю для переговоров с воин­ственным Оттоном I. По сути дела это была обычная миссия «мира и дружбы» для установления между государствами взаимно выгодных отношений, предпола­гавших постоянный обмен посольствами, пропуск купе­ческих обозов для торговли, в том числе транзитной. Стремясь к достижению своей цели, Ольга дала согласие на допуск в русские земли немецких миссионеров. Одна­ко присланный вскоре на Русь епископ Адальберт был изгнан из Киева, очевидно, за то, что под прикрытием миссионерской деятельности пытался осуществить какие-то политические притязания Оттона I ²¹.

В эпоху, когда война была главным средством реше­ния политических споров, княгиня Ольга своими внеш­неполитическими инициативами продемонстрировала возможность борьбы за международное признание без применения силы, возможность и даже необходимость существования равноправных межгосударственных со­глашений: Русь в период ее правления не воевала ни с одним из соседних государств. Поэтому осуществление далеко не всех задуманных планов отнюдь не снижает ценности  «дипломатического опыта» княгини Ольги.

В 964 г. Ольга уступила престол совершеннолетнему сыну. Но «възрастъший и възмужавший» Святослав длительное время находился в походах, и во главе госу­дарства по-прежнему оставалась его мать. Так, во время печенежского нашествия на Киев в 968 г. Ольга возгла­вила оборону города. Судя по летописи, Святослав испытывал к матери почтительное уважение до самой ее смерти. Когда она стала совсем больной, по ее просьбе он вернулся из похода и был с матерью до ее последнего часа

Многое из того, что задумала, но не смогла осуще­ствить Ольга, было продолжено ее внуком, «великим Володимером, хрестившим всю землю Русскую». Следу­ет отметить, что Владимир Святославич пытался (прав­да, безуспешно) утвердить на Руси автокефальную церковную организацию, о которой думала княгиня Ольга. Вначале он заключил династический брак с одной из принцесс византийского императорского дома, после чего Русь приняла крещение, сохранив высокую полити­ческую титулатуру,— ни о каком вассалитете между византийской и русской правящими фамилиями не мог­ло быть и речи.

В 988 г. женой Владимира Святославича стала сестра византийского императора Анна Романовна, внучка Константина VII Багрянородного. Более 20 лет прожи­ла Анна Романовна на Русской земле. Хотя мало сведе­ний дошло до нас о ее деятельности на, новой родине, но ряд фактов говорит о том, что дело прославившей себя государственными делами бабки своего мужа — великой княгини Ольги — она продолжила, играя, конечно, бо­лее скромную роль: Анна Романовна была не полновла­стной правительницей, а лишь супругой киевского кня­зя. Однако участие в государственных делах великих княгинь, по-видимому, стало традицией. Об этом свиде­тельствует вступительная статья к Уставу князя Влади­мира Святославича, которая начинается словами: «И по сем съгадал (подумал, решил.— Н. П.) есми с своею княгинею Анною и с своими детьми...» Да и появление самого Устава как документа было невозможно без подписанной княгиней Анной подтвердительной грамо­ты, поскольку Анна действовала от имени византийского духовенства. Сопоставление списков и редакций рас­сматриваемого памятника доказывает, что в XI в. из двух источников пожалования суда в государстве — грече­ского номоканона и совета с княгиней Анной — первый мог отсутствовать, второй — никогда ²³.

О том, что занятие княгинь «законодательством и устроительством» наравне со своими мужьями было нормой, говорят документы и более позднего происхож­дения. Так, Устав новгородского князя Всеволода о цер­ковных судах (XIII—XIV вв.) был создан при участии «княгини Всеволожей». В Уставе она поставлена в ряд с самыми влиятельными лицами в Новгороде того време­ни — старостами и сотскими ²⁴. Участие княгинь в «за­конодательном деле» является, несомненно, показателем высокого уровня развития социально-правовой, куль­турной и государственной системы Древней Руси.

В прошлом «порфирородная принцесса», Анна Рома­новна не могла не получить широкого по тому времени образования. Это позволило ей, будучи уже русской княгиней, принимать посольства. Известны ее диплома­тические контакты в 989—990 гг. с посланником из Германии, где в это время правил Оттон II ²⁵.

Княгиня Анна была не единственной законной («во­димой») женой князя Владимира Святославича. Под 980 г. в русских летописях помещено предание о другой жене этого князя — гордой и своенравной Рогнеде. По преданию, ее отец — полоцкий князь Рогволод спраши­вал ее согласия на брак с Владимиром, но она будто бы ответила отказом: «Не хочу разути робичича...» (Влади­мир был сыном Святослава и рабыни, ключницы княги­ни Ольги Малуши:) Владимир «разгневася о той речи... поемши вой, идоша на Полтеск и победиста Рогволда». Рогнеда была захвачена в плен и «ята» в жены насильно. Правда, Лаврентьевская летопись сообщает, что Влади­мир «воздвигнул ей отчину», «устрой город и да има, и нарече имя городу тому Изяславль» (по имени их первого с Рогнедой сына). Дочь же Рогнеды и Владимиpa — Предслава Владимировна тоже получила «селце Предъславино» ^2б. Упоминания об имущественных владениях женщин княжеской фамилии важны для представления о месте их при дворе.

Дочери Ярослава Мудрого

Много славных женских имен сохранили летописные своды в связи с историей княжения сына князя Влади­мира Святославича Ярослава Владимировича, получив­шего прозвание Мудрого. Активной участницей борьбы за его воцарение на киевском престоле стала в 1015 — 1019 гг. его родная сестра Предслава.

В час смерти отца Ярослав жил и правил в своей отчине — Новгороде. Его основным соперником в борьбе за власть в Киеве стал сын «грекини» Святополк, кото­рый после смерти отца перебил «братью свою» — князей Бориса и Глеба и захватил киевский престол. В «По­вести временных лет» говорится, что Предслава послала в Новгород к брату гонца с известием о событиях в Киеве и о том, что Святополк затевает недоброе против него. Ярослав пошел с дружиной на Киев и в 1016 г. в битве у Любеча разбил Святополка. Бежав к своему тестю, польскому королю Болеславу, Святополк вскоре вместе с ним двинулся на Русь. Предслава активно вступила в борьбу. По свидетельству Киево-Печерского патерика («Житие Антония»), она укрывала у себя противников Святополка, в частности Моисея Угрина. В июле 1018 г. Ярослав потерпел поражение в битве с Болесла­вом и Святополком, и поляки «вниде в Киев». Предслава и ее придворная дружина оказались в руках врагов. Болеслав пытался обменять ее и другую захваченную в плен родню Ярослава на свою дочь, жену Святополка, находившуюся в плену у Ярослава. Последующая судьба Предславы оказалась печальной: она стала наложницей Болеслава ²⁷.

Вокняжение Ярослава Владимировича после слож­ной политической борьбы в 1019 г. сопровождалось расширением международных контактов Руси. Жена Ярослава Ингигерда, в крещении — Ирина, дочь норвеж­ского короля Олафа, принесла в качестве приданого город Альдейгаборг (Старая Ладога). На одной из изве­стных фресок Софии Киевской изображена она сама с мужем, а также вся их семья, сыновья и четыре дочери: Анастасия, Анна, Елизавета и маленькая, неизвестная, рождение которой исследователи обычно относят к 1030 г. Дочери Ярослава Мудрого, как и их отец, мать, братья, воспитывались в атмосфере «книжности»: об их отце летопись сообщает, что Ярослав «насеял книжными словесы» сердца близких ему людей ²⁸. Ярославны сыг­рали видную роль в политической жизни стран Европы, будучи выданными замуж за иностранных королей и принцев.

Наиболее известна романтичная судьба Анны Ярославны. В середине XI в. король Франции Генрих I овдо­вел. Он был немолод, с трудом удерживал бразды правления и надеялся на укрепление престижа страны через матримониальную связь с сильным государством. Французский историк Ф. де Мезере на основании свиде­тельств хронистов писал в XVII в., что до Генриха «дошла слава о прелестях принцессы, именно Анны, дочери Георгия (Ярослава Мудрого.— Н. П.), короля России, ныне Московии, и он был очарован рассказом о ее совершенствах» ²⁹. Брак с Анной Ярославной мог способствовать укреплению власти Генриха I и обеспе­чению надежных союзнических связей.

Но Ярослав Владимирович не сразу дал согласие на брак своей дочери. Известно безуспешное посольство к нему от Генриха I по этому поводу в 1044 г. В. Т. Па-шуто считал достоверным сообщение немецкого хрони­ста Ламберта Ашафенбургского о том, что тогда Ярослав Владимирович пытался заключить династический союз с Германией, предлагая руку Анны немецкому королю Генриху, но получил отказ. Лишь в 1048 г. епископу Готье удалось убедить киевского князя принять предло­жение короля Франции. Этим решилась судьба Анны ³⁰.

В апреле 1051 г. по весенним улицам Парижа проследовал богатый кортеж новобрачной. 19 мая 1051 г. состоялась свадьба Анны Ярославны и Генриха I, а в 1052 г. у них родился сын Филипп, который в семи­летнем возрасте был коронован в Реймсе. Первые годы жизни в Париже не были радостными для Анны. «В ка­кую варварскую страну ты меня послал; здесь жилища мрачны, церкви безобразны и нравы ужасны» — эти строки из письма Анны к отцу в Киев цитируют фран­цузские исследователи ³¹. Но достоверных данных о ее жизни в Париже в 1051 — 1060 гг. нет. К этому времени относится лишь письмо к ней римского папы Николая II (1059 г.), в котором, в частности, говорится: «Слух о ваших добродетелях, восхитительная дева, дошел до наших ушей, и с великой радостью слышим мы, что вы выполняете в этом очень христианском государстве свои королевские обязанности с похвальным рвением и замечательным умом»³².

О растущем авторитете Анны во французском обще­стве говорит и тот факт, что ей было предоставлено право ставить свою подпись на документах государственной важности. Ее четкие, ясные, написанные знакомым «уставом» буквы стоят рядом с крестами неграмотных королевских чиновников, придворных и самого коро­ля — Генриха I. Эта привилегия Анны была уникаль­ным явлением для французского королевского двора XI в. Анна знала латынь — официальный язык того времени, на котором писало и говорило образованное общество в Западной Европе. Кстати, письмо папы к Анне было написано по-латыни. Но коронованная киевлянка, живя вдали от родины, помнила кирилличе­ское правописание, подписывалась и на родном языке. Известны две различные подписи Анны Ярославны: «Anne-regine» и «регина Анна». Их языку и графике посвящены специальные исследования³³, потому что подписи Анны современны самым древним русским письменным памятникам, например Остромирову Евангелию.

В 1060 г. Генрих I умер. Сын Филипп, объявленный королем, был еще несовершеннолетним, в связи с чем на Анну были возложены опекунские полномочия. Она поселилась в Санлисе, небольшом замке к северу от Парижа, который любила за «царствующий там благора-створенный воздух и за прекрасную охоту», к которой «она питала большое расположение». Близ Санлисского замка Анна основала костел и женский монастырь. В XVII в. на перестроенном портике санлисской церкви было воздвигнуто лепное изображение русской княжны во весь рост с маленькой моделью основанного ею храма. Надпись на цоколе гласит: «Анна Русская, королева Франции, основала этот собор в 1060 г.».

Дальнейшая судьба Анны делает ее похожей на героиню рыцарского романа. Два года спустя после смерти Генриха I Анну похитил из Санлисского замка потомок Карла Великого граф Рауль де Крепи де Валуа. В церкви замка Крепи их обвенчал — не без угроз Рау­ля — местный священник. Между тем граф-похититель был женат, и жена его Алинора обратилась с жалобой на мужа к папе Александру II. Папа объявил брак Рауля и Анны недействительным, но супруги этим пренебрег­ли. Более того, Анна Ярославна сохраняла друже­ственные отношения с сыном-королем и даже сопро­вождала его в поездках по стране вместе с новым мужем. Тогда Анна еще активнее приобщилась к делам полити­ческого управления: среди документов, освещающих ее деятельность, немало данных монастырям, хартий, под которыми имя ее стоит или рядом с именем сына («Phi-lippus cum regina mater sua» — Филипп и королева, мать его), или самостоятельно («Anna mater Philippi Re-ges» — Анна, мать короля Филиппа). После смерти гра­фа де Валуа (1074 г.) Анна вернулась ко двору сына и, судя по некоторым источникам, погрузилась в государст­венные дела. Последняя грамота, подписанная уже немолодой экс-королевой Анной, датируется 1075 г.³⁴

Некоторые исследователи истории Франции XI в. склонны считать, что в конце жизни Анна Ярославна вернулась на Русь и, прожив на Родине несколько лет, умерла там. «Анна возвратилась на землю своих пред­ков»,— выбито на подножии ее статуи в Санлисе. Одна­ко летописи об этом молчат. Маловероятно, чтобы такое событие, как возвращение на родину дочери Ярослава Мудрого, прошло для киевлян незамеченным. Возмож­но, Анна ездила в Киев и вернулась обратно во Фран­цию. В XVII в. один монах аббатства Виллье отыскал могилу, как он полагал, «королевы Анны». Гробница над могилой якобы воспроизводила герб Анны: лилии и от­крытые ворота крепости, увенчанные короной. Многие русские и французские исследователи поспешили свя­зать изображение на гербе с киевскими Золотыми воро­тами. Но еще Н. М. Карамзин сомневался в достоверности «находки»³⁵ .

Более доказательно предположение о том, что киев­ская княжна привезла во Францию свою библиотеку. От нее в настоящее время сохранилась лишь часть един­ственной книги, известной среди историков и языкове­дов как Реймсское евангелие. Анализ лингвистических особенностей евангелия привел к заключению: руко­писный памятник создан на Руси в первой половине XI в. На Реймсском евангелии короли Франции приноси­ли присягу при вступлении на престол. Существует предание, что Реймсское славянское евангелие показы­вали Петру I в знак того, что память об «Анне Русской» живет по-прежнему во Франции ³⁶.

Судьба другой дочери Ярослава Мудрого — Елизаветы (Эллисивы) — связана с Норвегией и отразилась в исландских сагах. Будущий муж Елизаветы — нор­вежский принц Гаральд встретился с ней, находясь на службе при дворе Ярослава Мудрого. Однако его по­пытка немедленно получить княжну в жены не увенча­лась успехом: Ярослав отказал ему, так как принц не имел ни богатства, ни престола. Скандинавские хроники сообщают, что викинг, получив отказ, отправился искать счастья по белу свету, чтобы или забыть прекрасную принцессу, или стать достойным ее руки и сердца. Нор­вежский принц оказался не только героем-викингом, но и поэтом. В лучших традициях рыцарской поэзии он сочинил стансы в честь своей возлюбленной — 16 строф песни, восхваляющей гордость и красоту русской княж­ны, которая, как он считал, «им пренебрегла». Гаральд побывал в Византии, на севере Африки и в Сицилии, приобрел славу и огромные богатства, которые неизмен­но пересылал ко двору князя Ярослава, доказывая, что достоин быть его зятем. В 1035 г. Елизавета была отдана ему в жены, и Гаральд вернулся в Норвегию. По-видимо­му, здесь сыграло роль не столько то, что Елизавета наконец-то оценила достоинства Гаральда, сколько же­лание самого Ярослава Мудрого укрепить союзнические отношения со странами Северо-Запада. Однако Елизаве­та по неизвестным причинам осталась на Руси. В древне­скандинавской рукописи «Hauksbok» есть сведения о том, что Елизавета Ярославна посылала мужу дары (часть своей казны) и приветственные послания. Изве­стно также посещение ею Шотландских островов. После смерти Гаральда III Елизавета Ярославна вышла замуж за датского принца ³⁷.

Те же цели укрепления международных контактов Руси преследовал и брак Анастасии Ярославны с венгер­ским королем Андреем I в 1046 г. С именем Анастасии-Агмунды (это имя она получила при обращении в като­лическую веру) связывают основание двух православ­ных монастырей — в Вышеграде и Тормове. Пребыва­ние Анастасии на венгерском престоле после смерти мужа совпало с крупным политическим конфликтом — борьбой за власть, начавшейся между ее сыном Шаламо-ном и Белой I (1061 г.), и она вынуждена была бежать от преследования в Германию ³⁸. Последующая судьба ее неизвестна.

Залогом мира и взаимопомощи двух европейских держав был и брак польского князя Казимира Восстановителя с сестрой просвещенного киевского князя Ярос­лава Мудрого Марией Добронегой в 1039 г. По сообще­нию западных хронистов Галла и Длугоша, приданое, полученное Марией, было столь велико, что можно было говорить об «обогащении королевства благодаря такому блестящему браку и укреплении его добрососедства». Славу о деяниях Марии Добронеги в годы ее вдовства донесли до нас многие источники. Известно, что русская княгиня вместе с сыновьями вершила государственные дела. Так, в 70-е годы XI в., когда Геза I, король Вен­грии, бежал с братьями в Польшу, принимала его там и снабжала всем необходимым «мать правящего короля Болеслава Щедрого, вдова Казимира королева Добронега вместе с младшим сыном». Имеются данные и о религиознои деятельности княгини    .

История жизни русских женщин Предславы и Марии Добронеги Владимировны, Анны, Елизаветы и Анастасии Ярославен лишь небольшой сюжет в масштабном полотне, запечатлевшем внутреннюю и внешнюю поли­тику Руси XI в. Но эти дочери и сестры могущественного Ярослава достойны остаться в нашей памяти уже за то, что вложили посильную лепту в упрочение международного престижа своей Родины.

Анна-Янка и Евпраксия-Адельгейда Всеволодовны

Чем пространнее излагаются события в летописях, тем чаще встречаются на их страницах имена предста­вительниц русских княжеских династий, оставивших своей деятельностью след в отечественной истории. Внучка Ярослава Мудрого, дочь великого князя киевского Всеволода Ярославича Анна (Янка) в 1089 г. самосто­ятельно «правила посольство» в Византию за новым митрополитом Иоанном П. Правда, оказался «сей муж не книжен, но умом прост и просторек» и не приобрел на Руси того веса, на который рассчитывала Анна вместе с отцом. Тем не менее ее причастность к делам Киевско­го государства очевидна. Личная жизнь Анны сложи­лась неудачно: по версии Н. Баумгартена, она была помолвлена с византийским царевичем Константином Дукой Старшим, но брак не состоялся, так как жениха насильно постригли в монахи. Поэтому и она, вероятно, большую часть жизни посвятила монастырским делам: имя Янки встречается во многих летописях в связи с основанием ею Андреевского монастыря в Киеве ⁴⁰.

При киевском Андреевском монастыре Анна Всево­лодовна основала первую известную в истории Руси школу для девочек. В «Истории» В. Н. Татищева в связи с этим фактом приводится выдержка из не сохранившей­ся до наших дней летописи о том, что Янка, «собравши младых девиц, неколико обучала писанию, тако ж ре­меслам, пению, швению и иным полезным им занятиям. Да от юности навыкнут разумети закон божий и трудо­любие, а любострастие в юности воздержанием умер­твят...». Тягу к «просветительской» деятельности Анна унаследовала от отца, который, «дома седя, изумеяше пять язык», а также от матери — бывшей византийской принцессы ^4|. Традиции женского образования в Ви­зантии, с которой Русь пока еще поддерживала тесные контакты, благотворно влияли на общий уровень культу­ры и распространение грамотности среди женщин кня­жеского дома.

Между тем деятельность Анны-Янки не была на Руси явлением уникальным. В XII —XIII вв. нередко возникали монастырские школы, основателями которых были женщины княжеского сословия или имевшие ду­ховный сан (например, игуменьи). Факт распростране­ния грамотности среди женщин в духовной среде отме­чен и житийной литературой: многие русские княгини, «приимши мниший чин», занимались списыванием книг. Известно, что дочь полоцкого князя Святослава Всеславича Предслава Святославна (ум. в 1173 г.), по­стригшись в монахини под именем Евфросиньи, «на­чат книги писати своими руками». В открытой ею при полоцком Софийском соборе школе — как сообщают поздние источники — она обучала грамоте «младых де­виц», в том числе сестер Городиславу и Звениславу ⁴².

Конечно, эти отрывочные сведения не говорят о скла­дывании на Руси в XII —XIII вв. системы школьного образования. Обучение княжеских детей, в том числе девочек, происходило главным образом в домашних условиях. И тем не менее уровень их образованности был достаточно высоким для средневековья. Княжон учили так же, как и княжичей: не только грамоте, но и матема­тике, азам философии, «врачебной хитрости», календар­ной астрономии, «ритории», «глаголению инемними языками» ⁴³. Обучение иногда велось по «елиньскым книгам», т. е. на греческом языке, и начиналось с раннего возраста. Об этом свидетельствует, например, изобра­жение дочери киевского великого князя Святослава Ярославича с пергаментным списком в руках на одной из миниатюр в Изборнике Святослава 1073 г. Подтвер­ждают раннее обучение княжеских детей грамоте и жи­тия, например Евфросиньи суздальской ⁴⁴.

Многие образованные женщины в XI—XIII вв. имели свои домашние «библиотеки». Жена старшего сына Ярослава Мудрого Изяслава — польская княжна Гертруда, в православии — Олисава (Елизавета), обладала знаменитой Трирской псалтырью («Кодекс Гертруды») с миниатюрами, выполненными по ее заказу и изобража­ющими ее и сына Ярополка. Псалтырь была подарена Олисавой своей дочери Сбыславе, выданной в 1102 г. за­муж за польского князя, и впоследствии передавалась по женской линии рода ⁴⁵.

Гертруда вышла замуж за Изяслава в 1043 г., в 1050 г. роди­ла сына Ярополка, а в 1073 г. была вынуждена бежать вместе с ними на родину, так как братья мужа Святослав и Всеволод изгнали его с великого княжения. Из Польши княжеская семья отправилась в Саксонию, где Олисава вернулась в «ла-тынскую веру». По совету матери Ярополк обратился к папе Григорию VII с просьбой о поддержке. В 1077 г. Изяслав Ярос-лавич овладел Киевом и воскняжил там. Олисава с сыном вернулись на Русь и перекрестились в православие. Последую­щие 20 лет Олисава провела в уделе своего сына — Владимире-на-Волыни, где проявила себя в делах государственного управ­ления, имея атрибут государственной власти — личные печати (хранятся в Отделе археологии Института общественных наук АН УССР во Львове) ⁴⁶.

Грамотность женщин привилегированного сословия современники, вероятно, считали делом обычным. Дьякон Григорий, переписавший Остромирово еванге­лие (XI в.), в предисловии пишет, что преподносит его не только новгородскому посаднику Остромиру, но и его «подружиям», не только чадам, но и «подружиям чад» (их невесткам). Известно также, что жена одного новго­родского аристократа сделала заказ писцам на списыва­ние книг для церкви Иоанна Предтечи на Опоках, а волынская княгиня Ольга Романовна «переписала» для себя Кормчую. Сведения о заказах женщин на спи­сывание книг можно почерпнуть из жития Евфросиньи полоцкой и Псалтыри 1296 г., переписанной по заказу некой Марины. «До излиха вкусившими мудрости книж­ной» были жена смоленского князя Романа Ростиславича (конец XII в.) и Феодулия-Евфросинья суздальская, что «не в Афинех учися, но афинейские премудрости изучи» ⁴⁷.

Но вернемся к дочерям Всеволода Ярославича. В 1082 г. 12-летняя сводная сестра Анны Всеволодов­ны — Евпраксия Всеволодовна была сосватана за марк­графа Генриха Штаденского Длинного. Всеволод был заинтересован в союзе с могущественным и богатым домом Саксонии. В 1083 г. Евпраксия с огромным прида­ным, пышным посольством и верблюдами, «нагружен­ными роскошными одеждами, драгоценностями и во­обще несметным богатством», была отправлена в Саксо­нию, в дом жениха, где, по обычаю того времени, она должна была находиться до брака, усваивать немецкий язык, привыкать к новому быту. Вскоре русскую княж­ну поместили в Кведлингбургский монастырь, в котором получали образование дочери знатных особ, а игумень­ями были принцессы только королевской крови. Здесь Евпраксия под наблюдением игуменьи — сестры импе­ратора Генриха IV Адельгейды обучилась немецкому и латинскому языкам и иным книжным премудростям. Перед свадьбой, в 1086 г., она перешла в католичество и получила новое имя — Adelheid (Адельгейда) ⁴⁸. Но через год Генрих Штаденский умер, детей у них не было.

Еще до замужества Евпраксия-Адельгейда обратила на себя внимание германского императора Генриха IV. После смерти маркграфа и своей жены Генрих IV решил жениться на его вдове. С 1087 г. Евпраксия открыто считалась невестой императора. Коронация состоялась в 1088 г., венчание — летом 1089 г. В Киев были посланы официальные извещения. Генрих IV надеялся, что но­вый брак усилит его позиции в борьбе с папством и Русь поддержит его в этой борьбе ⁴⁹. Да и новая императрица Адельгейда склонна была принимать участие в полити­ческих делах. Но брак не был одобрен киевским двором: по-видимому, отрицательную роль сыграла церковь. Ви­зантия тогда прервала сношения с Генрихом IV, и импе­ратор Иоанн II стремился удержать Русь в русле проводимой им политики ⁵⁰.

В 1090 г. Евпраксия-Адельгейда уехала с мужем в Верону, где развертывались военные действия между войсками Генриха IV и папы Урбана II. Судя по событи­ям 1093 г., в жизни Генриха и Евпраксии наступил разлад. М. Кирхнер и Т. Эдигер связывали возникшую неприязнь Генриха IV к жене с ее «недостаточно целомудренным поведением» («a proprio marito prostituta est»). С. П. Розанов пытался оправдать «внутреннюю свободу и непосредственность» Евпраксии-Адельгейды. В. Т. Пашуто считал определяющим в конфликте импе­ратора с женой принадлежность Генриха IV к секте николаитов с их тайными оргиями, участвовать в кото­рых император принуждал свою русскую жену⁵¹.

Однако во всех этих доводах сбрасывается со счета участие Евпраксии-Адельгейды в политической борьбе. Два факта стоят рядом: в 1093 г. сын императора Кон­рад, приехавший в Верону вместе с коронованной четой, неожиданно предал отца и перешел на сторону его про­тивников во главе с баварским герцогом Вельфом, связанным с папой Урбаном II, и в том же году, по свиде­тельству хронистов, Генрих IV «из ненависти к жене заточил ее в Вероне» ⁵². Не было ли это вызвано тем, что император не без основания опасался политической измены Евпраксии, которая могла выдать некоторые политические и военные планы сторонников Генриха IV, не говоря уже об огласке подробностей семейной жизни? Возможно, немалую роль сыграло изменение политиче­ской ориентации киевских князей: к этому времени Всеволод Ярославич умер, а его преемник князь Свято-полк Изяславич (двоюродный брат Евпраксии) стал ориентироваться на Вельфов ⁵³.

Так или иначе, но водоворот политической жизни все более затягивал Евпраксию. Во время переезда импера­торского двора из Вероны в Лангабардию она бежала от Генриха IV и направилась в Каноссу, где торжественно была встречена своим пасынком Конрадом. Переход на сторону противников мужа был, по-видимому, принци­пиальным шагом для Евпраксии, которая хотела, чтобы судьба германской короны решилась в интересах Руси. Вероятно, не без сговора с Конрадом она подала на церковный собор в Пьяченце буллу с жалобой на мужа, подвергавшего ее унижениям и жестокостям, т. е. преда­ла огласке подробности своей семейной жизни. По нормам средневековой морали, поступок Евпраксии был равносилен гражданскому самоубийству и требовал не­малого мужества (хотя в средневековой истории анало­гичные случаи известны: с буллой на имя папы обраща­лась, например, Элеонора Аквитанская). Впоследствии поступок Евпраксии резко осуждался немецкими историками ⁵⁴. Генрих IV был судим папским судом, отре­шен  от  престола   и умер в  бесславии.   По  окончании процесса Евпраксия покинула Германию. Вначале она перешла под покровительство своей тетки — венгерской королевы Анастасии Ярославны, но, преследуемая клев­ретами Генриха IV, вскоре уехала в Киев, где по­стриглась в монахини в монастыре своей сестры Янки ⁵⁵. Вскоре в Киеве поползли слухи о выступлении Евпраксии-Адельгейды против мужа на церковном собо­ре, что вызвало резкое осуждение прежде всего у духо­венства и, видимо, повлияло на отношение к ней в были­нах и легендах, где к имени Евпраксии прочно прикре­пился эпитет «волочайка» (потаскуха) ⁵⁶. Историческая справедливость не вяжется с «очернением» Евпраксии и «обелением» Генриха IV немецкими историками. Она требует отметить сильные черты Евпраксии, которые характеризуют ее как независимую личность, отстаи­вавшую свою линию поведения. К сожалению, пока остаются в тени связи Евпраксии-Адельгейды в быт­ность ее за рубежом с Киевской Русью.

Внучки Владимира Мономаха

Когда внимание определенных кругов европейских государств было привлечено к политическому скандалу, в центре которого оказалась Евпраксия-Адельгейда, ее мать — жена князя Всеволода Ярославича Анна высту­пила в Киеве с миротворческой миссией в межкняже­ском споре внуков Ярослава Мудрого. В 1097 г. Влади­мир Мономах заявил о притязании на киевский престол и выступил с войском против Святополка Изяславича, который занял великое княжение по приглашению киев­ского боярства, а не по праву наследования. Союзниками Владимира Мономаха стали другие внуки Ярослава Мудрого — Олег и Давыд Святославичи, а также ослеп­ленный правнук Ярослава Мудрого Василько Ростисла-вич. Никогда еще Владимир Мономах не был так близок к «злату столу». Но вторжение его дружины в Киев означало разгром и опустошение, потому-то «княгиня Всеволожая» вместе с митрополитом и прибыла в стан осаждающих. Летопись вложила в ее уста призыв к еди­нению — «блюсти земли русские», а «брань имети» лишь с «погаными». Переяславский князь Владимир Мономах прислушался к словам княгини Анны: как говорит летопись, «чтяшеть ю акы матерь» ⁵⁷.

Только в 1113 г., уже будучи 60-летним, Владимир Мономах стал великим князем. При нем Киевская Русь представляла единую державу, продолжалась и традиция матримониальных связей с Западной Европой. Накануне занятия престола Владимир Мономах выдал «в Угры за короля» Коломана (Кальмана) свою дочь Евфимию, но через год этот династический брак распал­ся. Венгерский двор демонстративно отослал Евфимию Владимировну на Русь ⁵⁸. В. Т. Пашуто полагал, что королева пала жертвой осложнившихся политических отношений между Венгрией и Киевской Русью, посколь­ку Мономах в то время не скрывал своей враждебности к союзной Венгрии Византии. Довод не лишен оснований, так как в 1118 г. и внучка Мономаха, дочь Мстисла­ва Владимировича, выданная замуж за владимиро-волынского князя Ярослава Святополковича, тесно свя­занного с венгерским двором, тоже была отослана мужем обратно в Киев. Как видим, незавидная судьба обеих русских княжон зависела от политических перипетий и интриг. Но в ряде аналогичных случаев родственники русских княжон выступали на их защиту. Так, Ярослав Святополкович поплатился за свой поступок в отноше­нии жены вынужденным бегством в Польшу ⁵⁹.

Вторая Мстиславна — Добродея-Евпраксия-Зоя бы­ла дочерью Мстислава Владимировича и Христины Шведской и родилась в начале XII в. В летописи под 1122 г. сообщается: «Ведена Мстиславна в греки за царь». Ее супругом стал старший племянник византий­ского императора Алексей Комнин. В. Н. Татищев и Н. М. Карамзин утверждали, что эту Мстиславну называли Добродеей. Такое имя известно в славянском имянослове. Греческим именем Евпраксия, что в пере­воде означает «добро-деяние», называли русскую княж­ну в Византии, где при коронации ей дали второе имя — Зоя, которое означает «жизнь» и тоже было по-своему символично: византийский двор надеялся, что русская княжна даст вскоре жизнь наследнику ⁶⁰.

Но детей у Евпраксии-Зои долго не было. Многие годы она провела в обществе образованной принцессы Анны Комнины, известной византийской хронистки, написавшей биографию своего отца, а также севастокри-ториссы (придворная должность) Ирины, которая по­кровительствовала ученым и особенно интересовалась историей. В 1129 г. Евпраксия-Зоя родила дочь. При­мерно в то же время в Царьград прибыло посольство из далекой Руси, и, вероятно, в числе родственников Зои прибыла ее сестра Ксения, бывшая замужем за полоцким князем Брячиславом. Однако наследник так и не родился; муж Евпраксии-Зои вскоре умер, а императо­ром Византии стал Мануил, его брат. Зоя долго носила траур и, по мнению придворных, все более походила на монахиню ⁶¹. Византийский хронист Вальсамон утвер­ждал, что «врачи отказались от ее излечения» по причине ее «мании к колдовству и знахарству». Поводом к такому обвинению послужило то, что Евпраксия-Зоя сама умела лечить травами и обобщила свои знания по «врачебной хытрости» в написанном по-гречески трак­тате «Алимма» («Мази»). Этот интересный труд дошел до нас в неполном виде и хранится в библиотеке Медичи во Флоренции (Италия). Никаких заведомо «чародей­ных» средств лечения он не содержит ^б2.

Трактат состоит из пяти частей, в которых рассматрива­ются общие вопросы гигиены, содержатся краткие сведения по микропедиатрии, дерматологии, внутренним болезням. В пер­вой части, посвященной размышлениям об общей гигиене человека, есть зачатки средневекового учения о темперамен­тах: сангвиническом, холерическом, флегматическом, мелан­холическом. Вторая часть трактата посвящена гигиене брака, беременности и новорожденного, третья — гигиене питания. Интересно, что все пищевые продукты делятся здесь на две группы: имеющие «холодные» свойства (миртовое масло и т. п.) и «теплые» (вино, мед, мясо и т. п.). Здесь же приво­дятся рецепты диетического питания. Четвертая часть — «Наружные болезни» — содержит рекомендации по натира­нию мазями при «парше», болезнях зубов, кожи. В пятой части излагаются некоторые приемы массажа при сердечных и желу­дочных болезнях.

Четвертая дочь Мстислава Владимировича — Мал-фрид Мстиславна была выдана замуж за норвежского короля, а пятая — Ингеборг Мстиславна — за сына дат­ского принца, короля бодричей (одного из крупнейших племен полабских славян) Кнута Лаварда. Эти сестры Добродеи-Евпраксии-Зои были столь же образованными и незаурядными личностями. Они знали языки, прини­мали участие в политической и культурной жизни. «История датских королей» («Кнутлингасага» XIII в.) и хроника Гельмольда, восхваляя княжну Ингеборг, подчеркивают, что она всегда была в курсе политических дел и являлась «советницей» мужа ⁶³.

Еще одна сестра Добродеи-Зои — Евфросинья Мстиславна была королевой Венгрии, супругой Гезы II. Участвуя в приемах послов и дипломатических миссий, она произвела благоприятное впечатление на французского короля Людовика VII, который стал крестным отцом ее первенца. Умная и энергичная, Евфросинья способствовала возобновлению тесных связей Венгрии с Киевской Русью, где великим князем стал ее брат Изяслав. В 1148 г. венгерские полки помогли ему одер­жать победу над Ольговичами и Давыдовичами. В 50-е годы XII в. в ходе междоусобной войны за великое кня­жение, в которой принимали участие Юрий Долгорукий и галицкий князь Владимирко, Изяслав пользовался поддержкой Гезы II лишь благодаря сестре. Разбитый венграми Владимирко, очевидно, знал о влиянии Евфро-синьи на мужа, так как, обращаясь к «королю угорско­му» с мольбой «о мире», просил Гезу II «пощадить его и не исполнять желание королевы». Евфросинья, по-видимому, требовала его казни. Геза II даровал галича­нину жизнь при условии возвращения отвоеванных им городов, но Владимирко, получив свободу, нарушил обещание. В итоге Евфросинья Мстиславна оказалась прозорливее мужа ⁶⁴.

Со смертью Изяслава Мстиславича в 1154 г. связи Венгрии и Руси несколько ослабли. Правда, в 1155 г. в Венгрии побывала мать Евфросиньи; король Геза II в знак уважения к супруге оказал честь теще, дав ей «много имения» (богатые дары). Геза II вскоре умер. После его смерти Евфросинья взяла правление в свои руки. Став регентшей, она направила все усилия на защиту интересов сына. С целью укрепления позиций Иштвана III она задумала женить его на дочери галиц-кого князя Ярослава Осмомысла, которая в 1164 г. при­езжала по ее приглашению в Венгрию, но брак не состоялся. В"том же году регентша и ее союзники пыта­лись найти поддержку в Чехии, в связи с чем Евфро­синья с сыном приняли чешского короля Владислава II и богато одарили его. Отстаивая права сына на венгер­ский престол, Евфросинья Мстиславна объективно ста­новилась поборницей политического единства Венгрии. В этом причина высокой оценки ее деятельности в исто­рической литературе ⁶⁵.

Но партия приверженцев молодого короля, которую возглавляла его мать, унаследовавшая от деда — Влади­мира Мономаха талант политической борьбы, оказалась в конечном счете слабее своих противников — прови-зантийской группировки, опиравшейся на войска импе­ратора Мануила. Осознав невозможность удержать позиции,  Евфросинья в   1172  г.  бежала  с  Иштваном в Австрию. В стране произошел переворот, и у вла­сти оказался другой сын Евфросиньи — Бела III. В 1186 г. он заключил свою мать в крепость Браничево, а впоследствии вообще отослал ее в Византию, где Ев-фросинья постриглась в монахини ⁶⁶. Противники энер­гичной русской по происхождению королевы, видимо, посчитали монастырь единственным местом, способным «погасить» ее политические амбиции.

«Полоцкий матриархат»

История русских земель с середины XII в., когда, по образному выражению летописца, «раздрася вся земля Русьская», отражена в Киевской, Ипатьевской, Новго­родской и других местных летописях. И в каждой из них упоминается много имен княгинь и боярынь, участво­вавших в политической жизни отдельных княжеств и даже осуществлявших единоличное правление.

С 1125 г., когда умер Владимир Мономах и полоцкие князья перестали считаться с его преемником — Мстис­лавом Владимировичем, началась феодальная усобица, длившаяся до 1129 г. Она закончилась тем, что отец «Мстиславен» расправился с полоцкими князьями, ли­шив их престолов, имущества, пленив и «поточи» (со­слав) их «в Греки», в Царьград. Полоцкое княжество оказалось без верховного правителя. Тогда-то на полити­ческую арену и вступили княгини, взявшие на довольно продолжительный срок верховное правление в свои ру­ки. Период 30—50-х годов XII в. в истории Полоцкого княжества В. Л. Янин назвал «полоцким матриархатом». В числе княгинь-правительниц были представительницы семьи князя Святослава Всеславича, а так­же жена некоего князя Михаила, имя которой оста­лось неизвестным ⁶⁷.

При раскопках Полоцка и древнего Кукейноса, пра­витель которого находился в вассальной зависимости от полоцкого князя, были найдены три личные княжеские женские печати. Пока старшие члены княжеской по­лоцкой династии не вернулись из ссылки ⁶⁸, оформлени­ем официальных документов, к которым привешивались личные печати, вероятнее всего занималась в Полоцке жена Святослава-Георгия Всеволодовича княгиня Со­фья. Затем эту миссию взяла на себя ее дочь Предслава, которая хотя и была пострижена в монахини под именем Евфросиньи,  но от светских дел  не  отошла.  Личная печать Евфросиньи полоцкой (на печати — ее погрудное изображение) — единственная в русской сфрагистике, не располагавшей до ее находки монашескими и мона­стырскими буллами (подвесными печатями) XI — XIV вв. По мнению В. Л. Янина, Евфросинья и по принятии схимы значительное время сохраняла всю полноту светской власти. При Евфросинье в Полоцке было основано два монастыря (1161 г.) и две церкви; вкладом в один из монастырей был крест Евфросиньи — памятник прикладного искусства XII в. Имеется певче­ский цикл об Евфросинье. Третья найденная женская печать Полоцка не атрибутирована ⁶⁹.

В связи с «полоцким матриархатом» встает вопрос о типичности такого явления, как женские печати. Сфра-гистические материалы подсказывают, что владение печатями для утверждения официальных документов и, следовательно, выполнение административных функций в своей земле были привилегией не одних полочанок. Личные печати имели мать Янки и Владимира Монома­ха (В. Л. Янин считает, что имя ее — Мария; ум. в 1067 г.); жена великого князя киевского Святополка Изяславича (1093—1113 гг.) Ирина; Олисава-Гертру-да — владелица Трирской псалтыри (1078—1086 гг.); жена великого князя Мстислава Владимировича Хри­стина (мать деятельных Добродеи, Ингеборг, Евфро­синьи; 20-е годы XII в.); жена великого князя Всеволода Ольговича Мария (1126—1139 гг.) и др.⁷⁰

«Слышаще словеса книжнаа, на сердце си полагаше...»

В период обособления русских княжеств в XII — начале XIII в. княгини и боярыни нередко принимали участие во внутриполитических конфликтах, межкня­жеских усобицах, раздорах и заговорах на стороне тех или иных боярских группировок. Некая Улита Кучковна (Н. Н. Воронин полагал, что она была женой владимир­ского князя Андрея Боголюбского) входила в группу заговорщиков, совершивших убийство ее мужа в 1155 г. Наложница князя Ярослава Осмомысла Настаска обвинялась галицкими боярами в ворожбе, якобы повли­явшей на осложнение внутриполитической ситуации в этом княжестве (1173 г.). Под 1180 г. летопись сообщает, что именно по совету своей жены черниговский князь Святослав Всеволодович начал усобную войну с князем смоленским Давыдом Ростиславичем («не поведа того мужем своим лепшим доумы») ⁷¹.

В истории Галицко-Волынского княжества в начале XIII в. известную роль сыграла жена князя Романа Мстиславича Анна («княгиня Романова»), светское имя которой не дошло до нас (часто упоминаемое в литерату­ре имя Анна она приняла после пострижения). После смерти мужа ее поддерживала часть волынского бояр­ства, обязанная ему своим возвышением, а также города, выступавшие за мир и процветание торговли. Как опе­кунша малолетних сыновей и единственная правитель­ница «княгиня Романова» была официально признана Венгрией и Польшей. С Великим княжеством Литов­ским Анна заключила союзный договор («божиим пове­лением прислаша князи литовский к великой княгине Романовой...»). После политического переворота в Га-лицко-Волынском княжестве Анна бежала «дырою град-ною» в Польшу, но не прекратила борьбу за престол, которая вылилась в 40-летиюю войну.

Анна старалась заручиться поддержкой венгерского и польского королей, убеждая их «идти» и «вземши предать» ей «отечьство» ее. Но иноземные правители меньше всего заботились о правах княгини. Они хотели расширить свои «отечьства», воспользовавшись подхо­дящей обстановкой. Единственной силой, способной восстановить независимость княжества, оказались горо­да и их ополчения — «вой». Опираясь на них, княгиня сумела добиться передачи ей во владение волынских земель (Берестья, Белзи) и возвращения на галицкий престол своего сына. Княгиня Анна прибыла в Галич, надеясь снова вернуться к власти, но бояре и городская знать, дав «стол» Данилу Романовичу, собирались пра­вить при малолетнем княжиче по своему усмотрению. Тем не менее Анна рискнула претендовать на единовла­стие, заявив о несогласии на совместное с боярами правление («хотяще бо княжити сама»). В ответ га-лицкие бояре «выгнаши Данилову матерь из Галича». Тогда княгиня обратилась за помощью в Венгрию. Ко­роль Андрей II, «не забыв любви своея первыя», «сожа-лиси» — явился в Галицию с войском. Галич был занят, сторонники боярского полновластия схвачены, часть их имущества конфискована, а права княгини восстановле­ны. Предприимчивая галицкая княгиня немедленно добилась передачи во владение своим сыновьям городов Тихомль,  Перемышль,  а около  1214  г.  и  Владимира Волынского ⁷ .

Летописи, патерики и другие источники рассказыва­ют массу историй об участии русских княгинь и боярынь в борьбе за выдвижение тех или иных политических деятелей. В XII—XIII вв. знатные женщины содейство­вали, как правило, продвижению тех, кто проводил политику укрепления княжеств. Такие надежды возла­гала, вероятно, княгиня Верхуслава (Анастасия), дочь владимирского князя Всеволода III Юрьевича (двою­родная сестра знаменитой Ярославны из «Слова о полку Игореве»), на своего ставленника Поликарпа. Она хло­потала о предоставлении ему епископской кафедры и в письме владимирскому и суздальскому епископу Симону заверяла его: «...не пожалею и тысячи гривен серебра для тебя и для Поликарпа». Другие «мудрые» княгини, например Ольга Романовна, дочь брянского князя, участвовали в ведении «государственных дел» своего княжества, принимая посольства, управляя оставленными им по завещанию вотчинами. Немало добрых слов сказано в летописи об Ольге: отец любил ее «паче инех», брат мужа чтил ее «акы матерь», да и сам муж — волынский князь Владимир Василькович — по­зволял своей «княгине милой Ольге» поступать «како ей любо», как «восхощет» ⁷³.

Памятники письменности XII—XIV вв. свидетель­ствуют о росте уровня образованности женщин из среды господствующего класса. Это прослеживается в «Поуче­нии», написанном матерью Верху славы княгиней Ма­рией «Всеволожей». Она, как утверждает летописец, проникала в глубину содержания читаемых ею книг: «...слышаще словеса книжнаа, на сердце си полагаше...» В круг женского чтения входила учительная, церковная литература. Аналогии, к которым прибегает княгиня в своем поучении сыновьям, обнаруживают прекрасное знание ею учительных текстов «святого Иоанна еуанге-листа», Иоанна Златоуста. Да и летописец говорит о том, что она «в поучении книжнем възрасти и наказа дети...». Широкое хождение получили и апокрифические сборни­ки. «Книги отреченныя читывала еси?»—интересова­лись у женщин их «отцы духовные», назначая при этом соответствующую епитимью ⁷⁴.

Житие Евфросиньи суздальской (в миру Феодулии Михайловны черниговской) отмечает знание ею антич­ной литературы: «Она познала все книги Вергилийскь и Витийски, сведуща была в книгах Аскилоповых и Га­леновых, Аристотелевых, и Омировых, и Платоновых...» В этом перечне — философы Аристотель, Платон, поэты Вергилий, Гомер, медики Гален, Эскулап. Учил Феоду-лию и ее отец черниговский князь Михаил Всеволодо­вич, и его боярин, также образованный «от философов». Впрочем, образование могли давать и матери. Так, вос­питательницей, научившей «книгам и всякой премудро­сти» тверского князя Михаила Ярославича, была его мать Ксения Юрьевна. Другая дочь черниговского князя Михаила Всеволодовича — Мария Михайловна, по-ви­димому, получила в семье такое же образование, что и Феодулия. В январе 1227 г. Марию выдали замуж за правнука Юрия Долгорукого Василька Константинови­ча ростовского. Летопись скупо сообщает о ее семейной жизни, известно лишь о рождении сыновей Бориса и Глеба ⁷⁵. Когда младшему из них исполнился год, на русские земли пришло время суровых испытаний.

В декабре 1237 г. орды Батыя осадили Рязань и после пятидневной осады взяли и сожгли город. По приказу Батыя «княгиню Агриппину, мать великого князя, со снохами и прочими княгинями посекли мечами»; убили и рязанского князя Федора Юрьевича. Жена Федора Евпраксия, узнав о смерти мужа и не желая надруга­тельств над собой, отвергая рабью долю, «ис превысоко-го храма» с сыном на руках «ринулась» на землю и «заразися до смерти». Поступок Евпраксии породил легенду и дал название одному из городов Рязанской земли — Зарайску. Так же, как и рязанская княгиня, погибла жена черниговского князя Домникея. В годы нашествия Батыя русские женщины, чтобы не попасть в руки врагов, довольно часто кончали жизнь самоубий­ством, которое в ряде случаев было формой протеста ^7б.

Трагические подробности взятия русских городов ордынскими варварами быстро дошли до Ростовского княжества. Муж княгини Марии Василько Константи­нович в марте 1238 г. сложил голову у реки Сить, защищая родную землю. Летопись донесла до нас его предсмертную молитву за детей и «жену мою Марью». По обычаю, княгиня могла принять пострижение по смерти мужа, но на руках у нее оставались малолетние сыновья. Семилетний Борис стал князем Ростова, а кня­гиня Марья приняла на себя регентские функции. При жизни Василька Константиновича Мария Михайловна присутствовала при освящении церквей; став вдовою, она основала свой монастырь у озера Неро. В 1259 г. кня­гиня принимала в Ростове двоюродного брата мужа — великого князя Александра Ярославича Невского ⁷⁷.

В конце 40-х годов XIII в. на долю Марии Михай­ловны выпало новое тяжелое испытание. В 1246 г. в Ор­ду к Батыю был вызван ее отец, князь черниговский Михаил. Его сопровождал сын княгини Борис. В Батые-вом стане князя Михаила за отказ выполнить унизитель­ное распоряжение хана (поклониться их идолам) под­вергли жестокой расправе на глазах у внука, который и поведал матери подробности гибели деда.

По словам епископа Иоанна де Плано Карпини, Батый «послал одного телохранителя, который бил князя пяткой в живот против сердца так долго, пока тот не скончался. После этого ему отрезали голову ножом...». Убийство отца Марии Михайловны было совершено по политическим причинам. В устранении Михаила черниговского были заинтересованы как сами ордынцы (их посольство он ранее велел уничтожить с целью спровоцировать конфликт с Ордой своего соперника на получение великокняжеского ярлыка владимирского князя Всеволода Ярославича), так и владимирские князья⁷⁸.

Вскоре при участии Марии Михайловны было со­ставлено «Житие» Михаила черниговского. История жизни и смерти в Орде могущественного и гордого рус­ского князя потрясла тогда Русь. Это «Житие» было, по-видимому, не единственным литературным произведе­нием княгини Марии. Когда после разгрома Батыем Владимира в 1238 г. центр русского летописания пере­местился в уцелевший Ростов, оно велось под непосред­ственным наблюдением ростовской княгини. На мысль о прямом отношении Марии Михайловны к летописным ростовским сводам наводят настойчивые упоминания ее имени в тексте летописи, а также подробное описание похода на Калку, в котором активно участвовал ее муж. При этом обращает на себя внимание довольно эмоцио­нально выраженная радость по поводу того, что князь Василько не дошел до реки и остался невредим; проявле­ние такого чувства для летописца казалось бы неуме­стным, но оно вполне понятно, если принять во внима­ние, что это пишет жена князя. На страницах ростовских летописей большое место отведено воссозданию порт­рета Василька Константиновича и по сути панегирику ему, «гораздо» все умевшему, «хороброму паче меры», умному, честному («правда же и истина с ним ходя-ста»). С горечью описаны смерть князя Василька в битве на Сити, взятие ордынской ратью родного для Марии Чернигова, а под 1246 г.— мученическая смерть отца княгини. Под влиянием Марии имя ее отца стало в лето­писи символом мужества, непреклонности, патриотизма русского князя и воина ⁷⁹.

Но при всей эмоционально-нравственной окраске вследствие «женского восприятия» «летописание Марьи» (термин Д. С. Лихачева) не носит узколичного характера. Летописный свод княгини Марии проникнут идеей патриотизма, восстановления независимости по­руганной захватчиками родной земли: «...избави бог от лютого томления бусурменского люди Ростовския зем­ли; вложи ярость в сердца крестьяном...» Здесь нет, да и не могло быть прямых призывов к борьбе с ордынским игом, так как сама борьба воспринималась тогда как задача не столько политическая, сколько нравственно-религиозная. Но и идея мученичества за веру, прослежи­ваемая в летописи ростовской княгини в условиях, когда, по словам летописца, «хлеб не шел в рот от стра­ха», была полна глубокого значения. Жизнеописания князей, написанные эмоционально, со всей болью серд­ца, перерастали рамки обычных сухих некрологов, рождали в душах современников стойкость и уверен­ность, что «не все потеряно, что внешней силе завоевате­ля можно противопоставить силу духа» ⁸⁰. Мария Михайловна умерла в 1271 г. В 70-х годах XIII в. систематические записи ростовского летописца прекратились.

Ордынское иго принесло неисчислимые бедствия всей Русской земле, отрицательно сказалось на ее меж­дународном статусе. В середине XIII—XIV в. резко сократились династические контакты русских земель и княжеств с другими странами, почти не прослежива­ется деятельность за рубежом русских княгинь. Исклю­чение составляет лишь история средневековой Польши.

Русские принцессы на польской земле

История матримониальных союзов русских женщин с представителями польской династии Пястов в XII — XIII вв.— яркая страница деятельности русских кня­гинь в Европе. Одна из них — Мария Святополковна, родная сестра Сбыславы, жены правившего в то время в Польше Болеслава Кривоустого. В 1117 г., перекрестившись «в латынскую веру», она вышла замуж за знаменитого силезского магната Петра Властовича. После смерти сестры она взяла на воспитание княжеского первенца Владислава. Можно полагать, что именно в ее семье поддерживались честолюбивые амбиции будущего князя, до конца дней рассчитывавшего стать единовластным правителем. Когда муж Марии попал в опалу и бежал на Русь, она разделила с ним участь отвержен­ного, а по возвращении в Польшу развернула деятель­ность по основанию монастырей и костелов. И Мария, и ее муж оставили заметный след в польской архитектуре: не случайно их считают основателями польской романской культуры XII в. Связи с Русью, которыми Петр пользовался благодаря жене, были настолько прочными, что исследователи доныне колеблются, не был ли Петр русским ^8|.

Пространные отзывы польских хронистов получила и Елена (ум. в 1206 г.), дочь перемышльского князя Ро­стислава Владимировича. В 1194 г. она возглавила «кра­ковский стол» на правах регентши малолетнего сына Казимира II Справедливого. В условиях борьбы за власть между сторонниками Мешко Старого (законного претендента на престол) и малолетнего сына Казими­ра II Лешека Елена Ростиславна постаралась обрести надежного союзника. Им стал волынский князь Роман Мстиславич, которого хронист называет ее «верным помощником». Впоследствии Елена Ростиславна честно его отблагодарила: она дала ему «воев в помощь», когда Роман вел борьбу за объединение Волыни и Галичины, а после смерти князя Романа его вдова, «княгиня Рома­нова», развернувшая бурную деятельность в Галицко-Волынской Руси, в 1202 г. получила убежище от врагов при ее дворе ⁸².

Стремясь к закреплению дружественных отношений Кракова с родной землей, Елена Ростиславна побудила своих сыновей, старшего — Лешека Вялого и младше­го — Конрада Мазовецкого, к женитьбе на русских княжнах.

Старший сын женился на Гремиславе, дочери луц-кого князя Ингваря Ярославича. Долгожданный на­следник — сын Болеслав — родился у них через 15 лет. В 1227 г., когда ему исполнился год, его отец Лешек Вялый погиб. Тогда же Гремислава была провозглашена регентшей при сыне и приказала выбить печать с соб­ственным изображением. Эта печать дошла до наших дней. На ней Гремислава изображена на польском троне с жезлом в руке и венцом на голове — такое «королевское изображение», наверное, льстило честолюбию ре­гентши ⁸³.

Гремислава стремилась возможно дольше удержать­ся в правах самовластной правительницы, но ее соперни­ки — Владислав Ласконогий и Генрих Бородатый — настойчиво заявляли о своих правах на «краковский стол ».

На помощь русских князей и их войска рассчиты­вать было трудно: в Галицко-Волынском княжестве шли непрерывные междоусобные войны. Брат Гремиславы Ярослав Ингваревич находился в плену у сына Романа Мстиславича Данила Романовича; несмотря на это, с Да-нилом Романовичем Гремислава продолжала поддержи­вать дружественные соседские отношения, основу кото­рых заложила еще ее свекровь Елена Ростиславна. Гремислава выслала войско в поддержку отрядов Дани­ла Романовича и тем самым фактически освободила из плена брата, который получил в «держание» один из городков Галицко-Волынской Руси и больше не участво­вал в феодальных распрях ⁸⁴.

Между тем право на опекунство над Болеславом Гремиславе пришлось уступить. Новые опекуны — Ласконогий и Бородатый — отняли у нее сначала кра­ковские земли, а затем и сандомирские. Однако, когда политическая конъюнктура изменилась (1232 г.), она поспешила вновь заявить о своих и сыновьих правах и с этими претензиями прибыла на княжеский съезд, но была схвачена и отправлена под стражу. Дальнейшие события ее жизни разворачивались с увлекательностью, присущей разве что детективному роману. Темной ночью, подкупив стражу, Гремислава сумела выбраться из плена и бежать. Используя последнюю возможность, она обратилась с просьбой о поддержке к папе римскому. Папа издал буллу, в которой осудил учиненное над Гремиславой насилие и потребовал возвращения ей и сыну краковских и сандомирских земель. Вплоть до своей смерти в 1258 г. Гремислава оставалась при кра­ковском дворе ⁸⁵.

Польская хроника называет Гремиславу «пани знат­ного происхождения»; понятие «знатность» для хрони­ста в то время было синонимично образованности и уму. Проявив неуемную энергию и дипломатический талант, Гремислава закрепила за сыном полагавшееся ему зе­мельное наследство. Болеслава впоследствии именовали Стыдливым, Скромным. И в самом деле, на фоне деятельности его решительной матери роль самого королевича представляется незаметной. Болеслав давно уже был совершеннолетним полновластным правителем, но имя его матери продолжало упоминаться почти во всех официальных документах («chanssima», «serenissima matre »)

Иное отношение в польских хрониках к другой бывшей русской княжне — жене Конрада I, младшего брата Лешека Вялого, Агафье, дочери северского кня­зя Святослава Игоревича. Любопытно, что Агафья при­ходилась внучкой знаменитой Ярославне и князю Иго­рю Святославичу — героям «Слова о полку Игореве». Ее брак с Конрадом был заключен в 1210 г. Под­держивая мужа в его борьбе за краковский престол, Агафья обратилась за помощью к крестоносцам, за что заслужила восхваление в немецких хрониках, но была осуждена в польских. Последние приписывали ей по­ощрение грабежей на завоеванных землях. Но для сколько-нибудь объективной оценки деятельности Агафьи Святославны сведений слишком мало. В чем не приходится сомневаться, так это в энергичности ее действий: известно, например, что Агафья Святославна полновластно распоряжалась своими земельными владе­ниями, жаловала крупные суммы костелам и монасты­рям, принимала участие в 1239—1241 гг. в княжеских съездах ⁸⁷.

Сыновья Агафьи и Конрада I — Болеслав и Земовит не без участия матери стали мужьями русских кня­жон — Анастасии Александровны и Переяславы Дани­ловны. Их роль в польской политической жизни середи­ны XIII в. почти не прослеживается в источниках, хотя известно, что дочь галицкого князя Данила Романовича Переяслава в 50-е годы XIII в. была регентшей при двухлетнем сыне; имеются подписанные ею некоторые акты дарений монастырям ⁸⁸.

В исторической литературе высоко оценивается дея­тельность русских «принцесс» на польской земле в пе­риод ордынского нашествия на Русь ⁸⁹. Направленная на укрепление позиций «славянского мира», связей рус­ских удельных княжеств с Польшей, она способствовала решению международных проблем государств этого региона в едином ключе.

Две Ксении

Ордынское иго изменило общую картину социально-правового положения женщин в русских удельных княжествах. В русских летописях середины XIII в. почти не встречаются сведения об активных женщинах; жены и дочери русских князей упоминаются как лица «страдательные», как объект захвата,  «полона», насилия

Исключение составляет лишь рассказ о княгине Ксении, жене ярославского князя Василия Всеволодовича. После смерти мужа в 1279 г. эта княгиня вместе «с дщерию» Марией оказалась на княжеском престоле — «седяще на Ярославли». Хотя Мария Васильевна с 1261 г. была замужем за можайским князем Федором Ростиславичем, Ксения отнюдь не уступила зятю полно­ты прав на вотчину: он «тако восприят град Ярославль», что вынужден был «княжити в нем с тещею своею» ⁹¹.

В Степенной книге под 1288 г. помещена — по-видимому, имеющая фактическую основу — легенда о поездке Федора Ростиславича к ордынскому хану. Нахо­дясь в его стане, он «уязвил» своей красотой сердце дочери хана, но якобы отказался от женитьбы на ней, мотивируя свой отказ тем, что уже женат и в Ярославле есть у него сын. Между тем ярославская княгиня с до­черью ловко воспользовались долговременным отсут­ствием зятя и мужа и провозгласили хозяином земли Ярославской малолетнего внука и сына Михаила, сде­лавшись регентшами при нем. Вернувшись в свое ярос­лавское княжение, Федор Ростиславич нашел ворота запертыми. Теща Ксения «с боляры» не пустили его и «нелепый словеса глаголаши из града женским умыш-лением: «Мы таковаго обычая не имамы, еже от инуду пришедша прияти. Довлеет нам отечеству наследник князь наш Михаил, сын твой»». Имея поддержку бояр­ской верхушки, княгиня с дочерью были уверены в про­чности своих позиций. Оказавшись в незавидном поло­жении, Федор Ростиславич вынужден был вернуться в Орду, где хан женил своего «улусника и служебника» на влюбленной в него дочери, получившей в крещении имя Анна. У Федора Ростиславича появились и два наследника — Давыд и Константин, но возвращение ему и его новой семье именно ярославских земель стало возможным лишь после смерти княгини Ксении, Марии Васильевны  и  Михаила  Федоровича   (между   1289   и 1292 г.). До того ярославцы не обращали внимания на угрозы ханских послов и признали Федора Ростиславича своим князем лишь в 90-е годы XIII в. ⁹²

Преодоление феодальной раздробленности началось в XIV в. и происходило в условиях, с одной стороны, ожесточенного соперничества за общерусский приоритет между Московским и Тверским княжествами, а с дру­гой — усиления борьбы за национальную независи­мость, важнейшей вехой которой была победа над полчи­щами Мамая на поле Куликовом. На фоне этих истори­ческих событий выделяются и новые женские имена. В их числе еще одна княгиня Ксения — дочь новгород­ского боярина Юрия Михайловича, выданная замуж за тверского князя Ярослава Ярославича в 1263 г. В ле­тописи особо подчеркивается ее участие в управлении княжеством, а также в воспитании сына — будущего великого князя Михаила Ярославича. Ксения Юрьевна значительно пережила своего мужа, умершего в 1271 г., и долго участвовала в управлении Тверским княже­ством.

Так, когда в начале XIV в. возник конфликт меж­ду Москвой и Тверью, митрополит Максим, пытаясь удержать московского князя Юрия Даниловича от по­ездки в Орду за ярлыком на владимирский великокня­жеский стол, предложил Юрию вначале связаться с «ве­ликою княгинею Оксиньею» в надежде на то, что она «чего восхощешь изо отчины вашея, то ти дасть». Види­мо, митрополит рассчитывал с помощью княгини Ксе­нии погасить междоусобицу мирным путем ⁹³.

Но спор за великое княжение зашел слишком далеко. Княгиня Ксения и ее невестка, ростовская княжна Анна Дмитриевна, тщетно пытались убедить сына и мужа Михаила Ярославича уступить ярлык. В отместку про­тивники тверского князя спровоцировали убийство же­ны московского князя Юрия Агафьи-Кончаки, обвинили в нем Михаила Ярославича и донесли об этом ее отцу хану. Вскоре тверского князя вызвали на расправу в Орду и там убили    .

Даже этот весьма скупо представленный в источни­ках эпизод показывает, что в период ордынского ига в политические интриги и конфликты между князьями за великокняжеский ярлык были вовлечены в силу своего положения и женщины привилегированных слоев общества.

Есть и другие примеры того, как они пытались прекратить междоусобицу с помощью не только дипломатии, но и силы. Так, княгиня Ульяна Александровна, сестра великого князя тверского Михаила, выданная замуж за литовского князя Ольгерда, пыталась склонить мужа помочь своему брату в его безуспешной борьбе за великое княжение владимирское с московским князем Дмитрием Ивановичем ради покоя в тверской земле. За «покой» в уделе мужа — серпуховского князя Владимира Андреевича Храброго — ратовала его жена княгиня Елена, дочь Ольгерда литовского и Ульяны Алексан­дровны ⁹⁵.

Видную роль в истории Московского княжества сыграла суздальская княжна Евдокия, жена Дмитрия Ивановича Донского. Она была осведомлена о многих его политических планах и замыслах, участвовала в заложе­нии церквей и присутствовала при их освящении. «Ска­зание о Мамаевом побоище» донесло до нас и речь великой княгини Евдокии, с которой она обратилась к «княгиням, боярыням, женам воеводским и женам служних». В уста княгини вложен не традиционный плач «проводы деющих», а мольба-требование «побе­дить супротивных супостатов»: «Не сотвори, господи, так же, как раньше, когда великая битва русских князей на Калках с погаными татарами...» ⁹⁶

С историей Куликовской битвы связан любопытный легендарный факт, который содержится в выписках А. Артынова из Хлебниковского летописца, сгоревшего в середине XIX в. ⁹⁷ Речь в них идет о двух княгинях — Феодоре Ивановне Пужбольской и Дарье Андреевне, дочери стародубского князя Андрея Федоровича, якобы принимавших участие (переодетыми в мужское платье) в сражении с Мамаем. Однако пока не удалось отыскать ни этих имен в иных повествовательных памятниках, отразивших Куликовское сражение, ни подобных преце­дентов в истории других битв того времени ⁹⁸.

Куликовская битва ускорила процесс политического объединения Руси, восстановление разрушенной веко­вой зависимостью от ордынцев экономики удельных княжеств, активизировала их внешние связи. На истори­ческой арене вновь появляются жены великих князей, оказавшиеся втянутыми в борьбу, которая сопровождала образование единого Русского государства.

Софья Витовтовна и ее невестка Мария Ярославна

В 1389 г. сын Дмитрия Ивановича Донского Василий по совету матери послал к литовскому князю Витовту (бывшему тогда изгнанником и жившему в Пруссии) сватов-бояр, рассчитывая получить в жены его дочь Софью. В Москву «из-за моря, от немцев» прибыла невеста: Софья Витовтовна жила вместе с отцом вдали от родины ⁹⁹. 1 декабря 1390 г. была отпразднована пышная свадьба.

Выдавая дочь замуж за московского князя, Витовт Кейстутович, вероятно, рассчитывал на то, что в союзе Литва — Москва последняя будет играть роль второй скрипки. Но Василий Дмитриевич, отстаивая интересы своего государства, вел политическую линию, независи­мую от Литвы, в чем ему немало способствовала и Софья Витовтовна, принявшая сторону мужа ¹⁰⁰.

На смертном одре Василий Дмитриевич завещал престол своему малолетнему сыну Василию, а жене своей отписал в полную собственность крупные земель­ные владения. Вскоре после смерти мужа, когда Васи­лию II было лишь 10 лет, Софья Витовтовна созвала бояр и призвала их «крепко стоять» за ее сына. В период малолетства Василия II власть в Москве фактически перешла к боярскому правительству во главе с митропо­литом Фотием, но Софья Витовтовна принимала весьма деятельное участие в государственных делах. В 20-х го­дах XV в. ею был утвержден новый Судебник. «...А учинила то княгиня великая Софья»,— записано в тек­сте этого памятника ¹⁰¹. Изменения в области судопро­изводства отвечали интересам удельных князей, так как великокняжеские наместники, согласно Судебнику, ли­шались судебной прерогативы. Вероятно, указанные изменения были внесены под нажимом боярской оппози­ции во главе с боярином И. Д. Всеволожским, поскольку сама княгиня настойчиво выступала за сильную вели­кокняжескую власть. Вот почему вскоре Судебник был отменен как несовместимый с политикой централиза­ции.

В 1431 г. в Орде возникла тяжба между претендента­ми на великокняжеский ярлык — 16-летним Василием Васильевичем и его дядей Юрием Дмитриевичем звени­городским. Софья Витовтовна послала в помощь сыну боярина  И. Д.  Всеволожского,  обещав ему в случае успеха его миссии женить сына на его дочери. Боярин сумел убедить хана, и Василий Васильевич получил статус великого князя всея Руси. Однако Софья Ви-товтовна не спешила выполнить данное Всеволожскому обещание и женила сына на внучке Елены Ольгердов-ны — серпуховской княжне Марии Ярославне. В февра­ле 1433 г. на свадебном пиру в Москве Софья Витовтовна, по словам летописца, увидела на сыне звенигородского князя Юрия Дмитриевича — Василии Косом золотой пояс, якобы похищенный в свое время из великокняже­ской казны московским тысяцким Василием Вельяминовым. Софья Витовтовна публично сорвала пояс с Васи­лия Косого, который, «раззлобившеся», немедленно уехал из Москвы.

Рассказ, приведенный в летописи, имеет реальную основу и ясный политический смысл: летописец стре­мился обосновать с позиций великокняжеской власти незаконность присвоения удельными князьями не при­надлежавших им регалий. Золотой пояс, снятый на пиру Софьей Витовтовной, выступает как некий символ, ана­логичный бармам и другим отличительным знакам вели­кокняжеского убора. Поступок Софьи Витовтовны имел далеко идущие последствия. Дальнейшая ее жизнь была наполнена не только крутыми переломами, трагически­ми событиями, но и смелыми решениями, постоянной борьбой. «Се пишем того ради, понеже много зла с того почалося»,— мрачно констатирует летописец.

Началась феодальная война за великокняжеский престол с звенигородско-галичскими князьями. Юрий Дмитриевич двинулся на Москву, разбил Василия II, занял столицу, но московское боярство отказало ему в поддержке, и он покинул город. В 1446 г. его сын Дмит­рий Шемяка вновь овладел Москвой, захватил в плен Василия II, ослепил его и сослал в Углич. Это был обыч­ный для средневековья прием устранения противника с политической арены. Все феодальные войны, по словам Ф. Энгельса, сопровождались «бесконечной, непрерывно продолжающейся» вереницей «предательских убийств, отравлений, коварных интриг и всяческих низостей, какие только можно вообразить...» '⁰³.

Во всех этих перипетиях Софья Витовтовна испила сполна горькую чашу. Ей пришлось пережить и ослепле­ние сына, и заточение — вначале в Звенигород, а потом в Чухлому, где она находилась до 1447 г. Лишь полная победа сына Василия, получившего после ослепления прозвище Темный, над Косым и Шемякой, утверждение его на московском престоле позволили Софье Витовтов-не вернуться в Москву и продолжить деятельность, объективно способствовавшую укреплению централизо­ванной власти. Она стала участвовать в заложении церквей и монастырей, занималась административной деятельностью в собственной отчине. В 1451 г. почти 80-летняя Софья Витовтовна сумела «организовать обо­рону» Москвы во время набега отрядов ханского цареви­ча Мазовши: Василий II находился тогда на Волге, где и получил извещение о благополучном исходе дела. Во время осады города ордынцами Софья Витовтовна напи­сала завещание, «управление чиня о своей душе», по которому непропорционально большую по сравнению с другими наследниками часть ее «купль» и наследст­венных владений, а также «святостей» (драгоценных крестов и т. п.) получил ее внук Юрий Васильевич — единственный из родственников, оставшийся с ней в осажденном городе ¹⁰⁴.

Мать Юрия Васильевича — невестка Софьи Витов-товны, княгиня Мария Ярославна — вместе с мужем Василием II и сыновьями деятельно участвовала в уп­равлении землей Московской. В 1471 г. ей «бил челом» новгородский посол с целью выхлопотать «опасные» (охранные) грамоты для приезда в Москву новгородского архиепископа Феофила, и по ее просьбе великий князь выдал ему эти грамоты. Вскоре Марии Ярославне при­шлось вмешаться в спор между сыновьями по поводу наследства Юрия Васильевича и предотвратить назре­вавшую братоубийственную войну. Юрий Васильевич умер бездетным и почти все свои ценности завещал сестре — рязанской княгине Анне, не сделав при этом распоряжения относительно крупных городов, щедро отданных ему бабушкой — Софьей Витовтовной ¹⁰⁵.

Мария Ярославна всемерно способствовала проведе­нию в жизнь объединительной политики. Плодами ее деятельности и побед Василия II в феодальной войне в полной мере воспользовался их сын — Иван III Ва­сильевич. Дьяк Стефан Бородатый, служивший при дворе Марии Ярославны и хорошо осведомленный в тонкостях новгородско-московских отношений, в 1471 г. был послан ею сопровождать сына в походе на Новгород Великий. Верный княгинин дьяк изложил Ивану III все прошлые «измены» новгородцев великому князю и обосновал «право» московского князя на новгородскую «отчину». В 1480 г. великая княгиня благосло­вила сына и на борьбу с ханом Ахматом, итогом которой, как известно, было свержение ненавистного ига. Уча­ствовала московская княгиня и в других внешнеполити­ческих актах ¹⁰⁶. Статус великой княгини позволил ей сделать многочисленные пожалования монастырям и частным лицам. К княгине Марии Ярославне, как свидетельствуют документы, обращались крестьяне по поводу своих дел.

Марфа Борецкая

На северо-западе русских земель — в Новгородской и Псковской феодальных республиках — в XIV — XV вв. продолжался рост феодального землевладения, ремесел, внутренней и внешней торговли, государствен­ный аппарат развивался в сторону усиления в политиче­ской жизни роли боярской аристократии, в том числе и богатых вотчинниц. Для новгородских боярынь было характерно участие в различного рода «сговорах», кото­рыми полна история феодальных республик того време­ни. Например, в 1418 г. одна из новгородок («жена некая»), «вземши мужскую крепость», участвовала в расправе над боярином Божиным, ставшей началом «народной смуты». В 1485 г. «в заговоре больших и житьих людей» участвовала «богатая Настасья» (боярыня Анастасия Григорьева), которую велено было схватить наряду с другими сеятелями смуты. О роли женщин в политической истории Новгорода говорит и тот факт, что к крестному целованию на верность великому князю московскому в 1478 г. были приведены не только бояре, житьи люди, купцы, но и жены и вдовы боярские ¹⁰⁸.

Колоритной фигурой Великого Новгорода в послед­ний период его самостоятельности была знатная новго­родская боярыня Марфа Борецкая. Эта «злохитрева жена», как называет ее летописец, происходила из рода бояр Лошинских. Вторым мужем Марфы был посадник Исак Андреевич Борецкий, принадлежавший к изве­стной в Новгороде семье, которая имела в XV в. обшир­ные «боярщины», а на арене политической борьбы и ранее проявляла себя как враг великого княжества Московского ^|09.

Похоронив обоих мужей, Марфа Борецкая осталась самостоятельной хозяйкой со значительными земельными угодьями, которые в дальнейшем увеличила за счет собственных «прикупов» и земель, колонизированных с ее ведома или по ее распоряжению представителями вотчинной администрации. К 70-м годам XV в. по разме­рам своих владений Марфа являлась единственной в своем роде вотчинницей, не сравнимой с другими новгородскими боярами (Есиповыми, Овиновыми и др.). Считают, что по величине собственности Марфа к концу XV в. была третьей после новгородского владыки и мона­стырей. В описи ее владений можно увидеть пушнину в тысячах шкурок, и полотно в сотнях локтей, и хлеб в сотнях коробей, и мясо в сотнях туш, масло, кур, лебе­дей и многое другое, а главное — деньги: в вотчине Борецкой денежный оброк составлял 51 % владельче­ского дохода. Собственный дом Марфы в Новгороде на улице Великой (Неревский конец города) представлял собой каменные палаты в два этажа, что выделяло его среди других боярских домов ¹¹⁰.

Благодаря огромным богатствам Марфа Борецкая обрела значительный политический вес. В памяти на­родной долго сохранялся ее образ — властной прави­тельницы, карающей самодержицы. Легенда рассказы­вает, что, узнав о гибели сыновей от первого брака в Заонежье, Марфа приказала сжечь там ряд дере­вень ¹¹¹.В летописях Борецкая предстает непримиримой стяжательницей с мертвой хваткой. В середине XV в., когда Соловецкий монастырь начал борьбу с новгород­ским боярством за обладание Обонежьем, с ходатайством перед посадниками о передаче островов во владение Соловецкому монастырю выступил соловецкий игумен Зосима. Но он был выгнан «единой от славнейших и пер­вых града сего» — посадницей Марфой со словами: «Отчизну нашу отъемлет от нас!» Марфа безжалостно уничтожала своих противников. «Житие Варлаама Важ-ского» рассказывает, что будто бы некий Василий Своеземцев, спасаясь от интриг посадницы, вынужден был бежать со своим семейством из Новгорода в имение на Ваге, а боярин Мирославский поплатился за тяжбу с Марфой заключением в подземелье ¹¹².

Во второй половине 60-х годов XV в. деятельная вотчинница возглавила боярскую группировку, открыто выступившую против московской объединительной по­литики. В 1471 г. вместе с несколькими влиятельными новгородцами, в числе которых были боярыни Анаста­сия, вдова Ивана Григорьева, и Евфимия, вдова посадника Есипа Андреевича Горшкова, Марфа Борецкая вы­двинула «своего» кандидата для посвящения в сан архиепископа — некоего Пимена. Будучи приближен­ным к прежнему архиепископу Ионе, он имел доступ к Софийской казне и передал Борецким немало средств на поддержку их «партии». Однако архиепископом был провозглашен Феофил, для которого, как мы помним, вышеупомянутая великая княгиня Марья Ярославна выхлопотала «опасные» грамоты. Вернувшийся из Москвы новгородский посол сообщил, что великий князь московский в своей речи назвал Новгород «своею отчи­ною». Марфа использовала это известие как повод к решительным действиям. Ее дом стал местом бурных политических собраний, а сама она — их вдохновитель­ницей. «Многие люди на сонмище к ней приходили и много послушали прелестных и богоотметных ее слов, не зная о том, что было им на пагубу»,— отмечал позднее летописец, сокрушаясь, что «многие из народа» смутились «соблазном» слов посадницы ^пз.

В планы новгородской аристократии входили созда­ние в Новгороде православного наместничества, зависи­мого от Литовского государства, а также брак будущего наместника из числа литовских панов с самой богатой новгородской собственницей — Марфой Борецкой, кото­рая «хотячи пойти замужь за литовского же пана за королева, да... мыслячи привести его к себе в Великий Новград, да с ним хотячи владети от короля всею Новго­родскою землею». В 1471 г. Марфа вместе с сыновьями выступила на вече против подчинения Новгорода Ива­ну III: «Тою отчаянною мыслью нача прелыцати весь на­род православия, Великий Новгород». С. М. Соловьев, давая оценку действиям Марфы, писал, что она «вынуди­ла» согласие веча на отложение от Москвы: «Наемники Борецкой являлись на площади и вопили о притеснени­ях Москвы, о золотой воле под покровительством Кази­мира литовского, камнями заставляли молчать москов­ских приверженцев...» Осуждая Марфу и противопо­ставляя ее Ивану III, «окруженному всем величием правды», известный историк шел вслед за составителем московского летописного свода, называвшего Марфу Иезавелью, бесноватой Иродиадой, царицей Евдоксией, Далидой * и подкреплявшего эти свои филиппики изречениями о «злых женах» ¹¹⁴. Однако Марфа применяла в политической борьбе те же средства, что и ее современники.

Сторонники Марфы подкупили «смердов, шилышков и других безыменных мужиков», которые в нужный момент зазвонили в колокола, крича: «За короля хо­тим!» Несмотря на то что среди новгородцев имелись противники планов Борецкой, ее «партия» пересилила приверженцев великого князя московского: послы нов­городского боярства отправились с дарами к литовскому королю. Узнав об этом, Иван III 20 июня 1471 г. высту­пил с войском из Москвы. После битвы на реке Шелони антимосковская группировка в Новгороде вынуждена была признать свое поражение. Сын Марфы Дмитрий Исакович сложил голову на плахе. Для «замирения» с великим князем новый посадник Фома Андреевич поднес ему 1000 серебряных рублей. Иван III «не отри­нул челобитья, взял тяжкую пеню за проступок»      .

В декабре 1475 г. Иван III посетил дома крупных новгородских бояр: Коробова, Казимира, а также бога­той боярыни Анастасии Григорьевой. Лишь дом Марфы Борецкой не был удостоен этой чести: Иван III про­должал опасаться новых действий с ее стороны. В февра­ле 1488 г. он распорядился захватить Марфу с внуком Василием Федоровичем, отослать их в заточение и «тако конечне укроти Великий Новгород». Огромные владения Борецкой были отписаны на Ивана III ¹¹⁶. Марфа была казнена, не доехав до Москвы, в небольшом селе Тверского княжества Млёве ¹¹⁷.

Сильная, незаурядная личность Марфы Борецкой неоднократно привлекала к себе внимание историков и писателей. Н. М. Карамзин склонен был идеализиро­вать «величавую республиканку» Марфу и, по выраже­нию А. И. Герцена, «возлагать иммортели на могилу Новгородской республики», последней защитницей ко­торой она являлась. В предисловии к своей исторической повести о Марфе-посаднице Н. М. Карамзин выразил надежду, что имя ее будет вписано в «галерею знаменитых россиянок»

«Княжна эта была ума весьма горделивого...»

Длинный ряд выдающихся женщин, проявивших себя в политической жизни и борьбе как в русских кня­жествах, так и за рубежом в X—XV вв., был бы не полон без социальных портретов великой княгини московской Софьи Фоминичны, ее современницы великой княгини тверской Елены Стефановны и рязанской княгини Анны Васильевны.

Софья Фоминична (Зоя Палеолог) была племянницей последнего византийского императора из династии Палеологов и дочерью «морейского деспота» (властите­ля Пелопоннеса) Фомы. Она воспитывалась в Риме при дворе папы Сикста IV; папский двор рассчитывал с по­мощью ее брака с овдовевшим Иваном III втянуть Русь в русло своей политики. Возможно, не без влияния своего высокого покровителя Зоя отказала ранее сва­тавшимся к ней французскому и миланскому герцогам и благосклонно приняла свата от Ивана III — Ивана Фрязина, посланного специально в Рим, чтобы царскую «невесту видети». Фрязин вернулся в Москву с при­мерным портретом невесты: была она «на иконе писа­на» ¹¹⁹. В мае 1472 г. Иван III отправил в Рим второе посольство к папе с просьбой отдать Зою «за Ивана князя».

Почти четыре месяца невеста великого князя москов­ского добиралась из Рима в Москву в сопровождении свиты и обоза с приданым и свадебными подарками, отпущенными папской казной за обещание обратить Ивана III в римскую веру. Однако посланнице папы римского не помогли в этом деле «ум и хитрость» — черты, которыми наделили ее историки более позднего времени: попытки «святейшего престола» потерпели неудачу. Иван III добивался брака с Софьей для укреп­ления международного статуса Руси и использовал его для провозглашения Руси преемницей Византийской империи, что позволило ему рассматривать и самого себя как преемника державных прав византийского импера­тора Константина XI. В свою очередь для Зои Палеолог положение при русском дворе, после того как она стала женой Ивана III, открыло свободу действий, так как великий князь дорожил и браком с ней, и ее советами как умной и образованной женщины     .

Личность Софьи Палеолог неоднократно привлекала к себе внимание современников — летописцев, путешественников из других стран, а впоследствии и историквв. О Софье писали австрийский посол при дворе Ивана IV Сигизмунд Герберштейн, польский историк XVI в. Рей­нгольд Гейденштейн, английский поэт Джон Мильтон, автор трактата «Московия» (XVII в.), и др. Одна из основных причин такого внимания, видимо, в том, что Софья Палеолог оказалась в центре политической борь­бы в период складывания единого Русского государ­ства.

Патрицианка Клариса Орсини, знавшая Софью до замужества, находила ее «красивой». По отзыву италь­янских хронистов, Софья была невысокого роста, обла­дала удивительно красивыми глазами и «несравненной» белизны кожей. Строгое воспитание в папском пансионе научило ее рукоделию. Известна пелена 1494 г. Троицко-Сергиевой лавры, вышитая Софьей несомненно по ри­сунку придворного мастера, может быть и Дионисия. Став великой княгиней, она стремилась привлечь в Московское княжество деятелей культуры, врачей из Италии. Во время ее пребывания на московском престо­ле русское правительство пять раз отправляло в Италию посланников, с которыми выезжали на Русь лучшие итальянские мастера. При ней началось строительство замечательных памятников архитектуры, до нас дошли изделия художественных ремесел ¹²¹.

Участие в государственных делах было смыслом жизни московской княгини. Она давала аудиенции иностранцам, имела свой круг дипломатов, к которым принадлежали, например, приехавшие в ее свите и став­шие известными дипломатами Юрий и Дмитрий Траха-ниоты. В 1476 г. венецианский посланник Контарини отметил в своих записках, что был представлен москов­ской княгине и она приняла его «весьма величаво и ласково». В 1490 г. Софья Фоминична принимала в своей «повалуше» цесарского посла Делатора ¹²². Все более или менее крупные события в Великом княжестве Московском второй половины XV в. так или иначе связа­ны с ее именем. Приезд Софьи Палеолог совпал с по­следним периодом борьбы за окончательное свержение ордынского ига на Руси и укреплением власти Ивана III как результата крупных успехов его централизаторской политики. «...В России,— писал Ф. Энгельс,— покоре­ние удельных князей шло рука об руку с освобождением от татарского ига, что было окончательно закреплено Иваном III» ¹²³. Софья Фоминична примкнула к сто­ронникам активной борьбы с Большой Ордой.

Джон Мильтон представляет Софью чуть ли не главой «антитатарского курса». «Княжна эта, будучи ума весьма горделивого, часто жаловалась, что вступила в брак с татар­ским присяжным»,— замечает Мильтон и далее излагает такую легенду. Хан якобы имел в Москве своих прокураторов, которые жили в Кремле и наблюдали за государственными делами княжества. Софья же, родив сына, будто бы пригласила хана на крестины и просила отдать ей дом, где жили его пове­ренные, так как ей было «небесное знамение» и она должна была построить храм святому Николаю на том же самом месте. Получив дом, Софья срыла его до основания, удалила ханских надзирателей из Кремля и постепенно отняла у них все, чем они владели в княжестве ¹²⁴. В этой легенде, вероятно, много выдумки, но она тем не менее передает общий настрой великой княгини в отношении главного вопроса, волновавшего тогда русское общество. Хотя с 1478 г. Русь фактически прекратила выплату дани Большой Орде, формально даннические отноше­ния еще существовали.

Летом 1480 г. хан Ахмат задумал вновь собрать дань и отправился на.Русь, но в войну с ним вступил не кон­гломерат удельных княжеств, а осознавшая свое един­ство и национальную задачу Русь.

Когда Москва готовилась к обороне, Софья Фоми­нична решила покинуть столицу и уехала на Белоозеро. Она возвратилась только после того, как военное поло­жение прояснилось и хан Ахмат, встретив упорное «стояние» московских ратников на Угре, обратился в бегство, а Иван III вернулся в Москву. Заслуживает ли этот поступок Софьи Фоминичны осуждения? А. Л. Хо-рошкевич считает, что ее «бегство из столицы в момент общего подъема» на борьбу с ханом было равносильно предательству. Думается, что речь может идти лишь о проявленном в критической ситуации малодушии: когда Софья покидала Москву, там не было ни мужа, ни войска. Летописцы не скрывают своего неодобрительно­го отношения к поступку Софьи и противопоставляют ей «мати князя великого» — княгиню Марию Ярославну, которая «не оставила Москвы-града». Софья же, по насмешливым словам летописца, «бегала за Белоозеро», «не гонима никим же» ¹²⁵     .

Последующее участие Софьи Фоминичны в полити­ческой борьбе связано с ее желанием утвердить на русском престоле своего сына Василия Ивановича. К этому она стремилась с завидной  настойчивостью: упрочивала свой авторитет в уделах, подчиненных Москве, и обретала там своих сторонников, что не обхо­дилось без конфликтов. Так, в 1483/84 г. Софья подари­ла своей племяннице — невесте Василия Михайловича, сына верейского князя, на свадьбу «саженье» (оже­релье), принадлежавшее первой жене ее мужа, Марии Борисовне, урожденной княжне тверской, и предназна­ченное Иваном III жене ее сына Ивана Младого, Елене Стефановне. Требование великого князя вернуть в казну ожерелье не встретило «понимания» у Василия Михай­ловича, и он бежал в Литву. Вообще Софья Фоминична довольно своевольно обращалась с княжеской казной, что, по словам летописца, нередко шло вразрез с намере­ниями мужа. Но эти «растраты» она делала отнюдь не по недоразумению, а преднамеренно, создавая себе опору среди князей и бояр ¹²⁶.

С начала 80-х годов XV в. не было в Московском княжестве почти ни одного крупного политического события или конфликта, в котором не была бы замешана Софья Фоминична. В 1525 г. опальный думный человек Василия III Берсень-Беклемишев в беседе с Максимом Греком в запальчивости говорил: «Земля наша Русская жила в тиши и в миру. Как пришла сюда мать великая княгиня София с вашими греками, так наша земля и замешалася, и пришли к нам нестроения великия...» «Нестроения» (конфликты) выразились, в частности, в том, что «старые обычаи князь великий переменил», удалился от бояр и «ныне... запершыся сам третей, у постели всякие дела делает...». Осуждал вмешатель­ство в дела престола Софьи Фоминичны и Андрей Курбский, писавший, что «в предобрый русских князей род всеял диавол злые нравы, наипаче же женами их злыми и чародейницами», среди которых «наипервей­шей» считал Софью Палеолог — «греческую бабу-чаро-дейницу» ¹²⁷.

В 1490 г., после смерти старшего сына Ивана III, Ивана Ивановича Младого, первого претендента на московский престол, Софья Фоминична усилила нажим на Ивана III за передачу престола не царевичу Дмит­рию, сыну Ивана Ивановича и внуку Ивана III, а сыну самой Софьи и Ивана III — Василию Ивановичу. В 1497 г. она организовала даже заговор против мужа и оппозицию великому князю, склонявшемуся к переда­че престола Дмитрию Ивановичу. Во главе оппозиции встал сын боярский Владимир  Елизарович  Гусев.  По плану Софьи, Василий Иванович должен был решитель­но порвать с отцом и «отъехать от него»; замышлялось захватить Вологду, Белоозеро и убить Дмитрия. Узнав о заговоре, Иван III казнил В. Е. Гусева и многих заго­ворщиков, а жену и сына подверг опале. В 1498 г. Дмит­рий был коронован в Успенском соборе в качестве князя и соправителя деда. Но вскоре — очевидно, не без влия­ния Софьи — Иван III круто изменил к ней отношение: опалу ее и сына Василия признал «дьяволим действом» и «наваждением» по «лихих людей совету», противни­ков Софьи и Василия подверг расправе за «крамолу» и «измену», «а с нею от тех мест начат жити в бреже-нии...». В 1499 г. Иван III назначил Василия великим князем Новгорода и Пскова, а в 1502 г. передал ему титул московско-владимирского князя. После победы Василия над Дмитрием-внуком Софья Фоминична веле­ла вышить пелену и назвать себя на ней «царевна царьгородская великая княгиня московская Софья вели­кого князя московского» ¹²⁸. В 1505 г. смерть Ивана III сделала Василия III полновластным «государем всея Руси».

Недоброжелательное отношение к Софье Фоминичне сторонников тверской группировки придворной знати, которая активно поддерживала притязания на престол Дмитрия-внука, понятно: в их глазах она стала сим­волом «самовластья», ограничивавшего их удельные вольности. Свои надежды на возврат «старых обычаев» они связывали с матерью Дмитрия Ивановича, великой княгиней тверской Еленой Стефановной Волошанкой, дочерью молдавского господаря Стефана II. Это ей собирался подарить Иван III знаменитое «саженье» своей первой жены. Елена Стефановна не менее Софьи Фоминичны была осведомлена в делах внешней полити­ки. Она имела личные контакты с польским королем Казимиром; возглавляла борьбу за автокефалию русской церкви и пыталась установить связи с Сербией; в 1488 г. отправила послом в Венгрию своего соотече­ственника Штибора. В 1495 г. при ее дворе возник летописный свод, отразивший характерные черты поли-тики ее группировки ¹²⁹    .

Разумеется, решение многих внутриполитических вопросов также не обходилось без участия великой княгини тверской. Сложившаяся в 90-е годы XV в. внут­риполитическая ситуация (конфликт между внуком и сыном Ивана III) наводит на мысль, что не случайной была и поездка в Тверь в 1497 г. сестры Ивана III, рязан­ской княгини Анны Васильевны, возможно пытавшейся о чем-то договориться с ней. Хотя Елену Стефановну поддерживали многие знатные фамилии удельных кня­зей, она оказалась проигравшей стороной. В противобор­стве двух властных женщин отразились не только противоречия различных придворных группировок, на которые они опирались, но и борьба воинствующих церковников с вольномыслием. Софья Фоминична по­кровительствовала близким к иосифлянам церковным ортодоксам, а Елена Стефановна в некоторой степени — вольнодумцам-еретикам, выступавшим против духовной диктатуры церкви. В апреле 1502 г. Иван III не только «положил» на Елену Стефановну и Дмитрия-внука «опалу», но и посадил мать с сыном «за приставы», запретив поминать их на ектениях. Елена Стефановна умерла в заточении в январе 1505 г., вскоре после смерти Софьи Фоминичны ¹³⁰.

Анна рязанская

В политических интригах удельных княжеств того времени участвовала и младшая дочь великого князя Василия II Васильевича Темного, рязанская княгиня Анна Васильевна.

В 1456 г. рязанский князь Иван Федорович по завещанию передал московскому князю «на соблюде­ние» дочь и восьмилетнего сына Василия на время его малолетства. В 1464 г. Иван III Васильевич и «мати его» женили рязанского княжича на 13-летней московской княжне, сестре Ивана III Анне Васильевне. О последую­щем 20-летии ее жизни, как и о правлении в Рязани ее мужа Василия Ивановича, документов не сохранилось. Известно только, что в 1483 г. князем рязанским был провозглашен после смерти отца его малолетний сын Иван, а регентшей при нем стала Анна Васильевна ¹³¹.

Рязанская княгиня была активной поборницей со­хранения в своем уделе тенденций к сепаратизму. За время ее фактического правления Рязанское княжество расширило пределы за счет присоединения Пронска, а также «рязанской украйны», исстари бывшей поводом для споров между Москвой и Рязанью. Будучи отре­занным от этих земель территорией Рязанского княже­ства, московский князь пытался договорами обязать Рязань   не   расширять    границы.   Имеется   документ 1483 г., в котором рязанцам предписывается «не всту­пать в Елеч и во вся Елецкая места...». Но земли «украй-ны», в том числе в районе Ельца, Рязань продолжала колонизировать весьма интенсивно. Последнее пожало­вание Анны рязанской (незадолго до ее смерти в 1501 г.) было сделано на земли значительно южнее Ельца, по левому берегу Дона, а многочисленные дарения боя­рам — в устье Воронежа, в районе Задонска ¹³².

Все это не могло не беспокоить стремившегося к «самовластью» Ивана III. В 1496 г. он заключил дого­вор с Рязанью. В его тексте встречается формула «яз... и мати наша», поэтому можно предположить, что он составлялся с согласия и, возможно, при участии Анны Васильевны; непосредственно с оформлением договора связан и визит Анны к брату в Москву. На этот договор, регулировавший взаимоотношения Москвы и удельных рязанских земель, ссылалась невестка Анны Василь­евны — Агрофена Васильевна, ставшая регентшей и правительницей Рязани после смерти свекрови и мужа («и тоя грамоты свекрови своей Анны княгини Огрофе-на рушить не велела») ¹³³.

Но со смертью Анны Васильевны «партия рязанской самостоятельности» ослабела. «Наказ» 1502 г. Ивана III новой рязанской княгине — Агриппине означал ее фак­тическое подчинение московскому князю, а спустя 10 лет Рязанское княжество было присоединено к Москве. Память о полновластной и независимой рязан­ской правительнице Анне сохраняли лишь подписанные ею документы да заложенные при ее правлении церкви: Иоанна Златоуста в Переяславле Рязанском и неболь­шой храм в Солотчинском монастыре ¹³⁴.

«Служебница» Ивана III

Окончательное освобождение русских земель от власти ордынских ханов, образование единого Русского государства незамедлительно сказались на восстановле­нии его международного престижа. С конца XV в. начало расти и число династических брачных союзов. Один из примеров тому — брак дочери Ивана III Елены с Алек­сандром Ягеллончиком, великим князем литовским.

Княгиня Елена родилась весной 1476 г. и была третьей дочерью Ивана III и Софьи Фоминичны. Выйдя замуж в 1496 г. за литовского князя, она навсегда поки­нула родную Москву, но осталась в «греческом законе», т. е. православной. «И хоти будет тебе, дочка, про то и до крови пострадати, и ты бы пострадала, а того бы еси (измены православию.— Н. П.) не учинила»,— наказывал Иван III Елене перед ее отъездом в Литву, Обраще­ние Елены Ивановны в католическую веру привело бы к ослаблению ее связей с Москвой, что не входило в пла­ны Ивана III. По договору, заключенному одновременно с бракосочетанием, в Литву вместе с княгиней Еленой прибыли некоторые знатные бояре и боярыни, но они вскоре были высланы в Вильно. Русская княгиня оказа­лась в Литве почти в полном одиночестве. Сближению с литовской аристократией мешало различие в вероиспо­ведании, поменять которое Елена не хотела, помня о наказе отца. «Нолны меня в животе не будет, то и отца своего наказ забуду»,— писала она отцу в одном из писем ¹³⁵. Елена Ивановна сумела поставить себя в новой среде с тактом, присущим истинному политику, и с до­стоинством, соответствующим ее высокому рангу.

Для того чтобы не отдалиться от московского двора, Елена Ивановна установила регулярную личную пере­писку и посылку «посольств» на родину, а «великий князь всея Руси» Иван III сообщал дочери о своих пла­нах («тобе то да ведомо было»). Осенью 1497 г. Елена пожаловалась отцу, что муж не наделил ее желаемыми волостями и ей пришлось на собственные, полученные в приданое деньги покупать имение Жагоры. Иван III рекомендовал дочери быть настойчивее в своих просьбах к мужу, касающихся земельного имущества («и ты говорила бы с ним от себя, а не моею речью»), и требовал от нее точной информации о результатах этого дела («мне бы еси во всем отказывала») ¹³⁶.

«Служебница и девка» Ивана III, как Елена Ива­новна сама себя первоначально называла в письмах и посольских речах, оставила о себе память как об умном политике и в русских актах, и в литовских метриках. Переписка литовского и московского дворов 90-х годов XV в. позволяет говорить о влиянии Елены Ивановны на решение важных для России внешнеполитических во­просов в нужном для Ивана III направлении. Она стала как бы центром притяжения православного населения Литовского княжества, выступала в роли дипломатиче­ского посредника между группировками русской (пра­вославной) и литовской (католической) знати, оказыва­ла покровительство первой и умело сопротивлялась обращению в католичество, хотя литовский двор и сам муж настойчиво добивались этого. По требованию род­ственников мужа Елена Ивановна отправила в Москву письмо о том, что ее «не нудят» в «римский закон», что живет она «в чести, жаловании и в любви», но на словах просила сообщить, что нуждается в специальной завери-тельной грамоте о «нерушимости вероисповедания», поскольку терпит несомненное принуждение перейти в «римский закон». Иван Васильевич потребовал новых письменных подтверждений (отослал особые «речи») от Александра Ягеллончиьа в том, что это не повторится. Попытка обращения Елены Ивановны в католичество таким образом не удалась ¹³⁷.

В условиях военного конфликта Москвы с Литвой и разрыва отношений между ними (1498—1503 гг.) Елену Ивановну попытался обратить в «римский закон» сам папа римский, о чем свидетельствует распоряди­тельная грамота от 26 октября 1501 г. польскому карди­налу Фридриху. В ней папа угрожал Елене Ивановне крайними мерами вплоть до развода, но она с честью вынесла и этот «психологический прессинг», оставшись по-прежнему православной ¹³⁸. Стремясь ускорить вос­становление дружеских отношений между Москвой и Литвой, Елена Ивановна попыталась склонить отца первым пойти на заключение мира и «остановить кро-вонролитье». Она писала в одном из писем: «Король его милость и матка его, вси надеялися, что со мною з Москвы в Литву пришло все доброе, вечный мир, любовь кровнаа, дружба, помочь на поганство; ино нынечи, государю отче, видят вси, что со мною все лихо им вышло

Мир, за который ратовала Елена Ивановна, был восстановлен в 1503 г. Переписка Ивана III с дочерью стала интенсивнее, но в эпистолярных обращениях Еле­ны к отцу произошла разительная перемена: «служебни-ца и девка», не смевшая ранее шару ступить самостоя­тельно, не спросясь совета отца, боявшаяся без его благословения даже «переменить одежду», постепенно превратилась в уверенную в себе королеву. Искусство ее обхождения с кардиналами и прелатами во время посе­щения ею Европы отмечено в документах. Иван III признал и оценил становление Елены как политика. Его послы все чаще стали обращать к ней свои особые «тай­ные речи» о «делах политических», прислушиваться к ее мнению о состоянии внешнеполитической конъ­юнктуры. Так, Иван III спрашивал у Елены совета, «где бы пригоже . женити» ее брата, будущего царя Василия Ивановича. Елена Ивановна советовалась с отцом по поводу приобретения новых земельных владений, своих прав на наследование по линии свекрови и ряда других дел ¹⁴⁰.

Однако со смертью мужа и приходом к власти Сигизмунда I («Жыдимонта») права королевы Литвы Елены были урезаны. Вдова передавала с посланным ею на родину Микулой Ангеловым, которого она называла «человек мой добрый», что «Жыдимонт» ее «не в чти... держит», «да сила от короля и панов рады ей, королеве, чинится великая, города и волости выпустошили, а вое­вода виленский Радивил земли отъимает...». Елена Ивановна начала было переговоры с родственниками о возвращении в Москву, но была отравлена на пиру¹⁴¹.

Портрет Елены Ивановны завершает нашу «гале­рею» русских женщин, прославившихся самостоятель­ной политической деятельностью в X —XV вв. как у себя на родине, так и в государствах Западной и Восточной Европы,— «галерею», в которой стоят более 50 достой­ных, на наш взгляд, внимания имен княгинь, княжон, боярынь, цариц и королев. Сведения о них дают воз­можность представить отдаленные исторические эпохи, в которые они проявляли себя на политическом, дипло­матическом и культурном поприщах Эти женщины жили в разных княжествах Русской земли. Некоторые из них, по происхождению иноземки, выйдя замуж за русских князей, обрели на Руси вторую родину. Другие были выданы замуж за рубеж, но не порвали связей со своей Родиной. Все они принадлежали к привилегиро­ванному сословию. Иначе и быть не могло: авторы древнерусских исторических памятников выполняли своеобразный социальный заказ имущих классов. И бо­лее или менее законченные, и только намеченные порт­реты нашей «галереи» объединяет одно: в нее входят социально активные личности. Среди них — полноправ­ные правительницы в своем княжестве или вотчине" обладательницы личных печатей, символизировавших их власть в княжествах и королевствах, регентши и опе­кунши.

В раннефеодальной русской истории имеется немало примеров, когда находившиеся у власти женщины ста­новились зачинателями крупных реформ. В их числе прежде всего великая княгиня Ольга, решившая при­общить Древнюю Русь к христианской вере и тем самым уравнять ее с другими крупнейшими государствами Европы. Она же провела и первую из известных в отече­ственной истории финансовую реформу. Великая княги­ня Ольга в Киевской Руси, Гремислава Ингваровна и Агафья Святославна в Польше выделяются своей энергичной административной деятельностью. На всем протяжении рассматриваемого периода в летописи в свя­зи с составлением сводов законов встречаются женские имена: Анна Романова, жена Владимира Святославича, в X в.; Всеволожая в Новгороде в XIII—XIV вв.; Софья Витовтовна, жена Василия II, в XV в. На равных стоят подписи рязанской княгини Анны и Ивана III под до­говором Москвы с Рязанью 1496 г.

Масштабы государственной деятельности, социаль­ной активности древнерусских женщин простирались значительно дальше границ их собственных отчин. Рус­ские княжны, выданные замуж за иностранных принцев и королей, сыграли свою роль в государственной и куль­турной жизни Франции, Германии, Византии, Швеции, Норвегии, Дании, Польши, Венгрии. Будучи высоко­образованными по тому времени людьми, они свободно чувствовали себя на политической арене, а в случае возникновения конфликтных ситуаций могли обратить­ся за поддержкой к самому папе римскому, выступить на церковном соборе в Ватикане.

Русские княгини и боярыни направляли собственных посланников в иностранные государства, а в начальный период Киевской Руси сами «правили посольства». Обычным делом для русских княгинь было вести пере­говоры с иностранными послами, которые им «били че­лом» не менее усердно, чем самим князьям. Огромный материал свидетельствует об участии древнерусских женщин в различных группировках и заговорах на арене внутриполитической борьбы с целью возвести на престол своих родственников, добиться единовластного правле­ния или предоставления епископских кафедр своим ставленникам. Имена древнерусских женщин встреча­ются в источниках и в связи с борьбой за укрепление и единство их собственных земель как на Руси, так и за рубежом.

Особенно решительно выступали княгини за выдви­жение на престол своих сыновей. Теми же мотивами руководствовались многие опекунши и регентши, не менее рьяно отстаивавшие позиции своих детей в слож­ных политических ситуациях.

Многие стороны жизни древнерусских женщин остались по тем или иным причинам за пределами настоящей главы. Далеко не всегда удавалось восстановить полностью картину удивительно многоплановой соци­альной их деятельности, определить истинную долю участия в политических событиях того или иного княже­ства, государства или королевства. Но собранные воеди­но отдельные детали биографий древнерусских женщин на протяжении длинного — в шесть веков — периода позволяют увидеть, что большинству из них были свой­ственны миротворческие миссии, причем в то время, когда история нашей страны была полна войн и других кровопролитий. С миссией «дружбы и сотрудничества» правила свои посольства в Византию и немецкие земли великая княгиня Ольга. За прекращение междоусобных кровопролитных конфликтов выступали княгиня Анна Всеволожая, тверская княгиня Ксения и ее невестка ростовская княгиня Анна Дмитриевна, дочь Ивана III Елена Ивановна и многие другие.

Сообщая факты, свидетельствующие о преданности русских людей своему Отечеству, летописные своды нередко отмечают и патриотизм древнерусских женщин. У многих княжон, выданных замуж в другие государ­ства, он проявлялся на чужбине в стремлении сохранить и упрочить связи с Родиной. Но особенно ярко предан­ность Отечеству высветили годины лихих испытаний, борьба с ордынским нашествием. Испокон веков борьба с врагами была уделом мужской части населения, но источники тем не менее содержат отрывочные сведения о непосредственном участии русских женщин даже в во­енных походах, в обороне городов от набегов ханских полчищ.

В нашей «галерее» представлены женщины умные, энергичные, смелые, мужественные, решительные, не­преклонные, сильные — одним словом, незаурядные личности. Водоворот политических событий феодальной эпохи, полных коварства и жестокости, не мог их не коснуться. Судьбы многих женщин зависели от различ­ных перипетий политической борьбы и вражеских на­шествий на Русскую землю. Так, печальная судьба постигла Предславу Владимировну. Воины Батыя «по­секли мечами» княгиню Агриппину, мать рязанского князя Федора Юрьевича, а жена его Евпраксия, чтобы не попасть в руки к врагам, бросилась вместе с малолетним сыном с высокой башни. На полях брани в борьбе с врагами Русской земли, в междоусобных войнах и столкновениях удельных князей складывали свои головы отцы, мужья и сыновья древнерусских женщин. Ростовская княгиня Марья, пережив смерть отца и мужа, поведала о зверствах татар всей Руси. Княгиня Софья Витовтовна перенесла и ссылку, и ослепление сына.

Суровая эпоха требовала таких же ответных дей­ствий и от находившихся у власти женщин; порой они сами применяли жестокие средства отмщения — вспом­ним великую княгиню Ольгу или Марфу Борецкую. Но не эти черты характеризовали в конечном счете древне­русских женщин. Не случайно источники содержат много добрых слов любви и уважения, обращенных к матерям, женам и дочерям, которым многие князья и бояре предоставляли в своих уделах равные права, позволяли поступать «како им любо», как «восхощет» мать или жена, уповая на их «мудрость». Ум, образо­ванность русских княжон и княгинь восхваляют и зару­бежные источники, написанные иностранцами,— «История датских королей», «Хроника Гельмольда», «Записки о московских делах» С. Герберштейна и др. Европейские принцы и короли признавали обаяние рус­ских женщин, посвящали им поэтические произведе­ния.

Женщин привилегированного сословия на Руси от­личала высокая для того времени степень культуры, что и делало возможным их участие в государственных делах, в управлении своими землями. По мере развития раннефеодального государства вместе с общим прогрес­сом общества росла образованность русских женщин привилегированного сословия. Многие из них знали не только родной язык, но и греческий, а также другие иностранные языки, математику, средневековую фило­софию, астрономию, обучались риторике и «врачебным хитростям». Русские по происхождению королевы по грамотности и образованности могли соперничать со своими мужьями в других государствах. Известно, что отдельные княгини, боярыни, монахини занимались не только рукоделием, но и переписыванием книг, а некото­рые княгини имели и собственные библиотеки, как Анна Ярославна. Конечно, такие факты, как написание соб­ственного медицинского трактата, литературного про­изведения или «Поучения» своим детям,— случаи исключительные, но круг приобщенных к литературе женщин знатного происхождения был на Руси достаточно широк. Участвуя в государственных делах, выдаю­щиеся русские женщины становились носителями ши­роких культурных традиций. Многие из них, видимо, были связаны и с архитектурой, особенно когда дело касалось строительства церквей и монастырей.

Разумеется, далеко не все женщины даже высокого социального статуса принимали наравне с мужчинами участие в политической, административной, дипломати­ческой и культурной деятельности. На них в обществе лежали главным образом традиционно женские функ­ции и обязанности: церковная идеология в целом неодобрительно относилась к женской активности, само же общество отнюдь не ограничивало их деятельность. Показательно, что оказавшиеся на Руси в результате брачных союзов иностранные принцессы, став русскими княгинями, причастными к управлению государством, включались в политическую и культурную жизнь стра­ны.

Социальная деятельность древнерусских женщин, вошедших в нашу «галерею», вполне соответствовала их семейному и имущественному положению, подкрепля­лась политическими правами, зафиксированными в за­конодательстве. Именно могущественное древнерусское государство и породило в конечном счете знаменитых своих дочерей, прославивших русский народ и оста­вивших светлую память по себе в веках.

«Пойди за мене...»

(Женщина в древнерусской семье X—XV вв.)

Заключение и расторжение брака

Чтобы представить себе облик человека русского средневековья, мало знать историю политических бурь, дипломатических конфликтов и военных столкновений, поскольку жизнь общества не исчерпывалась ими. Боль­шую часть жизни женщина X—XV вв. проводила в семье. Между тем о многих сторонах семейной жизни, привычных нуждах и заботах, представлениях руссов мы знаем пока недостаточно. Как, например, понимал человек раннего средневековья нравственные нормы? Каков был брачный ритуал, семейный быт? Как склады­вались отношения между супругами, родителями и деть­ми?

Летописный рассказ о древлянах, радимичах и вяти­чах в «Повести временных лет» позволяет предполо­жить, что архаичные формы брака («умыкание у во­ды»), хотя и преобладали до принятия христианства у большинства племен, в X в. стали пережитком. Описа­ние умыкания в древнейших летописных сводах отража­ет проявление согласования интересов сторон в матри­мониальных делах и, следовательно, свободной воли женщины в этом вопросе («и ту умыкаху жены собе, съ нею же кто съвещашеся»'). Обряд похищения невесты «у воды» совершался на праздниках в честь богини «женитвы» Лады, которые начинались ранней весной, «на Красную горку», и продолжались до середины лета — дня Ивана Купалы. У зависимого населения («на простых людех») этот обряд сохранялся долго: следы его прослеживаются в былинах, песнях и даже в церковных документах XIII — XV вв.²

Другая древняя форма закрепления брачных уз, сосуществовавшая в раннефеодальной Руси с умыканием,— «брак-приведение» с   договорными   элементами («поляне... брачные обычаи имяху: не хожаше зять по невесту, но приводяху вечер, а завтра приношаху по ней, что вдадуче» ) — свидетельствует уже о частичной утрате женщинами права на проявление свободной воли при выборе супруга и преимущественной роли в этом деле родственников или родителей невесты.

Слова «приводить», «вести» за кого-то неоднократно упот­ребляются летописцем при описании брачных союзов князей («Игореви взрастъшю, и хожаше по Олзе и слушаше его; и приведоша ему жену от Плескова, именем Ольгу»; «у Яро-полка же жена Грекиня бе, и бяше черницею, бе бо привел отец его Святослав»), а также в тех случаях, когда подчеркивалась несамостоятельность женщины как субъекта в матримониаль­ных делах, выражаемая в безличной форме «ведена бысть» («ведена бысть дщи Святополча Сбыслава въ Ляхы за Болесла­ва»; «ведена дщи Володарева за царевичь Олексиничь, Царю-городу») ⁴.

Спорным по сей день является вопрос, существовала ли в древнейшей Руси «купля жен», известная как брачный обряд многим славянским народам и описанная арабскими авторами⁵. Но и сам термин «вено» понима­ется двояко. Традиционным для русской историко-юридической литературы является толкование его как платы, суммы выкупа за невесту⁶. В то же время ряд свидетельств позволяет рассматривать термин «вено» как синоним «приданого» в древнерусском юридическом быте, что исключает существование «купли» в истории русского права («...убо муж да възратит жене и вено, аще възят что от нея ино»; «и дасть Корсунь царема за вено»⁷).

С 988 г., с крещения Руси и присвоения церковью монопольного права утверждения брака⁸, начали скла­дываться нормы брачного права, включавшего в себя и определенные свадебные ритуалы. Процесс этот шел двумя путями: через трансформацию древних семейно-брачных обрядов в правовой обычай и через узаконение решений органов церковной власти, опиравшейся в сво­их действиях на византийское брачное право ⁹. О влия­нии давних брачных традиций на нормы семейного права свидетельствуют русские памятники X—XI вв., упоминающие предварительный брачный сговор, кото­рому предшествовала своеобразная помолвка. Однако она не была заимствованием элемента византийского обряда: известно, что в X в. сватов к великой княгине Ольге слал древлянский князь Мал. По русскому обычаю, помолвке сопутствовала трапеза у родителей невесты. Ели пирог-каравай, кашу и сыр. Разрезание сыра закрепляло помолвку, а отказ жениха от невесты после этой процедуры как оскорбление чести женщины карался штрафом: «...за сыр гривну, а сором ей три гривны, и а что потеряно, за то ей заплатити...» ¹⁰

Брачный сговор (ряд) был следующим элементом установления супружеского союза на Руси. Родители договаривались о размерах приданого и предполагаемом дне свадьбы, если, конечно, устанавливалось согласие самих молодоженов, в том числе невесты. В русских Кормчих получение согласия вступающих в семейный союз определяется как важнейший элемент брачного процесса ¹¹.

Отсутствие права свободного выбора женщиной же­ниха рассматривается как серьезный аргумент в пользу тезиса о приниженном социально-правовом положении русских женщин в X — XV вв.¹² Поскольку брачный сговор имел прежде всего характер имущественной сдел­ки, заключительное решение действительно принима­лось родителями или родственниками невесты. Однако это не являлось ограничением прав именно женщин: брачные дела сыновей, как правило, тоже вершили родители: «Всеволод [Ольгович] ожени сына своего Святослава Василковною...»; в 1115 г. «повеле Дюрги [Владимирович] Мьстиславу, сынови своему, Новегоро-де женитися...». В источниках есть свидетельства того, что на Руси — в отличие, например, от Чехии и Литвы — интересы вступающей в брак женщины все же учитывались ее родственниками. Летописный рассказ о полоцкой княжне Рогнеде, не пожелавшей выйти замуж за князя Владимира, несмотря на свой легендар­ный характер, тем не менее факт ¹³. О юридическом закреплении прав женщин на изъявление собственной воли в делах о замужестве свидетельствуют статьи Уста­ва князя Ярослава Владимировича о денежных пенях, налагавшихся на родителей не только в экстремальных ситуациях (самоубийство из-за брака поневоле), но и в тех случаях, «аще девка восхощет замуж, а отец и мати не дадять». В чешском и литовском праве наказы­вались не родители, а девушка за самовольный выход замуж (она лишалась своей доли имущества, приданого и пр.) ¹⁴.

Надо полагать, что в среде зависимого населения на ранних   этапах   развития   древнерусского   государства брачные отношения тем более складывались под влияни­ем личной склонности. На это указывает статья Русской Правды (РП) о трех источниках обельного холопства, среди которых назван и брак свободного с рабой, не оговоренный условиями. Примечательно, что не только в РП, но и в поздних актовых и законодательных па­мятниках нет указаний на то, что свободная женщина, выйдя замуж за холопа, теряла свой более высокий социальный статус. До нас дошла, например, грамота конца XIV в.— духовная Остафия Ананьевича, в кото­рой большинство жен холопов и их дочери названы свободными, хотя сыновья от этих браков остались ра­бами, поступив в собственность холоповладельца. Заме­тим, что западноевропейское средневековье знало лишь обратную ситуацию: например, женщина во франкской деревне, выйдя замуж за человека более низкого социального статуса, оказывалась «запятнанной» браком с ним ¹⁵.

Изменения в положении жен древнерусских холопов произошли, по-видимому, лишь в конце XIV — XV в. и были связаны с общим усилением крепостничества. Судебник 1497 г., называя в ст. 66 те же три источника обельного холопства, что и РП, дает кардинально другую трактовку похолопления через брак: «по рабе холоп, по холопе раба»'⁶. Напрашивается предположение, что ст. 66 Судебника лишь закрепила установившееся в то время положение вещей, когда жены холопов считались свободными только юридически, а фактически находи­лись в полной зависимости от холоповладельца. После издания Судебника 1497 г. появились грамоты, отража­ющие претворение его норм в жизнь: в докладной записи Ивана Федоровича Новокщенова (1497 —1505 гг.) со­общается, что «Авдотья Иванова дочь Костыгина», «девка вольная», пошла «за холопа Захарцу, а по его холопи далась ему в робы...». Но в записи «О разлуче­нии» (конец XV в.), мало привлекавшей внимание историков, жене предоставляется право расторжения брака, если муж скрыл свое холопство, а мужу анало­гичное право не дается: не потому ли, что формула «по холопе раба» в XV в. не сразу стала привычной, входила в практику с трудом и «вольные» женщины стремились по-прежнему оставаться свободными при мужьях-холо-иах? О существовавшем противодействии формуле «по холопе раба» говорят и соответствующие грамоты XVI в. Так или иначе Судебник 1589 г. вернулся к нормам РП: «А по государеву указу по рабе холоп, а по холопе робы нет»¹⁷.

Заключение «вольными» женщинами в XV в. браков с представителями непривилегированных сословий яв­ляется неоспоримым свидетельством самостоятельного решения ими этих вопросов. При заключении таких браков ограничения исходили со стороны не родственни­ков, а феодала-холоповладельца. Так, в берестяной грамоте № 402 свободный торг зависимыми людьми проступает довольно отчетливо: «Поклон о г[оспоже]. Жонку ту дала за своего паро[бка] ». Для актов XV в. эта ситуация достаточно обычна. Например, в 1459 г. Есип Дмитриев Окинфов получил «в приданые» «паропка да девочку», которых и женил по своему усмотрению. Более того, церковные поучения XV в. требуют даже наказания для господина, «аще рабы не дасть замуж». В среде свободного населения дееспособными лицами, заключавшими брачную сделку, были сами будущие супруги '⁸.

К концу XIII в. согласие сторон на брак стало фиксироваться в брачном договоре, или ряде, составле­нием которого после сговора занимались сваты или родственники. Элементы этой традиции встречаются в Уставе Ярослава Владимировича в статьях о «сва­дебном» и «сгородном», но сам институт брачного договора получил развитие позже; рядная грамота Те-шаты и Якима — одна из первых по давности — датиру­ется концом XIII в. К этому времени относится и грамо­та на бересте (№ 377): «...от Микиты ко Ульянице. Пойди за мене. Яз тебе хоцю, а ты мене. А на то послухо Игнато...»¹⁹

Заключительной частью брачного сговора в XIV — XV вв. являлось церковное обручение, ставшее закреп­ленным общественной моралью обязательством женить­ся на девушке: «...аще кто девицу обручену нужою поиметь, не леть же ему иное пояти, но ту имети жену». Даже в случае, если обрученную «инь некто прельстит и осквернит», жениться на ней закон повелевал обру­ченному жениху ²⁰.

Члены литовского посольства 1492 г., прибывшие для переговоров о сватовстве Александра Казимировича к дочери Ивана III Елене Ивановне, «ели у великого князя», «говорили о любви и о докончании». Через два года при повторной по­пытке сватовства была представлена «грамота верющая» кня­зю Ивану III, «абы дал за нас дочь свою». От названия деталей обряда произошли и синонимы слова «невеста» — «суженая» (о ней судили сваты) и «обрученная» (в результате сговора били рука об руку). В. И. Даль допускал возможность толкова­ния обручения от слова «обруч» (браслет). При обручении могли присутствовать, по-видимому, лишь те, кто не был дваж­ды женат (замужем). Так, при обручении Александра и Елены Ивановны был отстранен от участия в обряде один из послов по причине вторичной женитьбы. Обручение подтверждалось гра­мотой. Как обряд оно получило распространение не сразу и поначалу лишь в среде свободного населения, господствую­щего класса. «Чин, обрученье девице и мужю, царем и про­чим» (XIII в.), опубликованный М. Горчаковым в XIX в., предписывает следующие обрядовые действия: «...предстанет же хотящая обручиться перед святыми дверми олтаря и поло­жить на десней стране трапезы перьстня два, злот и железен. Железный убо надесно, златый же налево близь собе и пере­крестить трижды...»²¹

Представителям клира было необходимо заставить своих «сынов» и «дщерей» смотреть на заключение брачных уз как на акт религиозный, но церемония заключения брака, быто­вавшая в рассматриваемое время, свидетельствует о тщетности этих стремлений. Брак оставался гражданским актом, лишь освящаемым благословением церкви. Детали предсвадебной церемонии свидетельствуют, что брак по способу заключения (брачный сговор, ряд) сразу стал неким особым видом граж­данского договора. Живучесть свадебного пиршества как тра­диции выражает тот факт, что на Руси придавалось большое значение общественному признанию брака.

Для вступления в сам венчальный брак от женщин на Руси требовалось выполнение многих условий. Одним из них был брачный возраст: 13—14 лет, в XIV —XV вв.— от 12 до 18—20 лет. Правда, зачастую условие это не соблюдалось, особенно когда вплетались политические мотивы: княжна Верхуслава Всеволодовна, когда ее «выдавали замуж», была «млада суще осьми лет»; Иван III был обручен, точнее, «опутан красною деви­цею» пяти лет от роду стараниями тверского князя Бориса Александровича. Однако такие браки соверша­лись лишь в среде господствующего класса. В дальней­шем ранние браки были ограничены запретом митрополита Фотия венчать  «девичок меньши двунадцати лет»

Русская церковь препятствовала заключению браков с иноверцами: «Иже дщерь благоверного князя даяти замужь в ину страну, иде же служат опреснок и съквер-ноедению не отметаются, недостойно зело и неподобно правоверным сотворити своим детем сочетание: божественныи устав и мирскый закон тоя же веры благоверство повелевает поимати»²³. За преступную связь с ино­верцем «русска» (так называет женщину Устав князя Ярослава) наказывалась насильным пострижением в монашество; позже в ряде земель наказание ограничива­лось штрафом²⁴. Этот запрет не распространялся на великих княжон, многие из которых были выданы замуж за иностранных королей.

Представители клира старались не допускать в браке смешения социальных и классовых различий: кресть­янка и холопка в лучшем случае считались «меньшица-ми», т. е. вторыми женами; в худшем — свободный должен был или отказаться от притязаний на законное закрепление подобных отношений, или согласиться во имя брака стать холопом. Не случайны и в поучениях «Пчелы» (XIV—XV вв.) слова «от раб ведома есть жена зла и неистова»; они свидетельствуют о стремлении церковников устрашить посягнувшего на заключение брака с женщиной более низкого социального статуса ²⁵.

Ограничивалось и число замужеств: нормы христи­анской морали позволяли не более двух, ибо «бог совокупи — человек не разлучает». В феодальных рес­публиках был разрешен и третий брак по смерти второго супруга и в случае, «аще кто будет млад, а детей не будет у него от перваго брака ни от втораго». Если брак заклю­чался в четвертый раз, четвероженца немедленно «раз-лоучали» и лишали причастия, «донельже разрешится беззаконного брака», ибо «первый брак — закон, второй — прощение, третий — законопреступление, четвертый — нечестие: понеже свиньское есть житие»²⁶.

Древнерусской женщине любого сословия запреща­лось вступление в брак с лицами, близкими ей не только по крови, но и по свойству, а также по родству возможно­му или будущему. В «Уставе о брацех» говорится о запретах близкородственных брачных отношений до шестого «колена» (степени родства). За нарушение этого предписания по византийскому закону наказывали плетьми, на Руси карали денежными штрафами ²⁷.

Сохранение невинности до брака закон не рассмат­ривал как условие для его заключения. Девственности церковный закон требовал лишь от будущих жен пред­ставителей клира, а с людей мирских предписывал лишь взимать штраф в том случае, если «замуж пошла нечиста». Ведь главной целью церковников было вен­чать  и  венчать,   утверждая  церковную  форму  брака вместо  умыканий   на   игрищах:   «Понужайте,   убо   да веньчаются и живут законно»²⁸.

Древнерусская церковь опиралась еще на дохристи­анские представления и традиции ответственности роди­телей за устройство семейной жизни детей (греческий закон подобных мер не предусматривал). Пять гривен золота штрафу должны были выплачивать «великие бояре» (гривна бралась с «меньших») лишь за то, что они не выдали вовремя дочерей замуж. В поучениях духовенству есть соответствующее указание: «...а кото­рые девицы поспели, и вы их давайте замуж, а так бы лихих дел не делали. А которые вдовицы живут неза­конно, а замужь не идуть, и вы их замужь давайте...» В этом вопросе церковный закон не делал исключения для холопок: «Господин, аще не оженить раба своего или рабы не дасть замужь, ведый, яко блуд творит...» Ведь цель была одна — венчальный брак, ибо «без венчания женитва   беззаконна   есть   и   неблагословенна   и   нечиста...»   .

Древнерусские источники X—XV вв. почти не содержат полного описания элементов церковного венчания.

Краткое описание молитв и церковных обрядовых действий есть лишь в соответствующих «уставах» и «чинах» требников XV в.

Венчание происходило обычно «межи Рожеством и крещением», венчали после обедни либо вечером. Венчать мог любой священнослужитель — не монах. В ходе венчания жених становился по правую руку священника, невеста — по левую, оба получали «по единой свещи горящей». После надевания «пер­стней» (золотого — мужчиной, железного — женщиной) но­вобрачные «сплетали десныя рукы», священник же кадил на них «фимиам» и молился «велми гласно»; обратившись па восток, благословлял брак, «жизнь мирну и долголетну», желал «имети чада и внучата, наполнения дому благодатью и красотою»³⁰.

Большинство описаний свадебного ритуала было составлено также не ранее XVI в. Но ряд обрядов оста­вался почти без изменений на протяжении столетий; не случайно автор свадебной записи о бракосочетании Василия Ивановича с Еленой Глинской (1526 г.) под­черкнул, что все свершалось «как велось исстари, при князе великом Симеоне Ивановиче», т. е. в XIV в. В день свадьбы невеста находилась вначале в  «хоромех»  отдельно от жениха, что символизировало ее неизвестность будущему супругу (отсюда и само название «невеста», т. е. «неизвестная»). «Афоризмы» древнерусской «Пче­лы» тоже косвенно свидетельствуют о бытовании тради­ции неизвестности невесты жениху до свадьбы: «В мут-не воде не видети дна, а в невесте не разумети истины». Впрочем, принцип неизвестности существовал, по-види­мому, не везде, что дало основание Н. И. Костомарову упомянуть об одной новгородской свадьбе XV в., когда перед поездкой к венцу дружка кричал: «Мы не фату приехали смотреть, а невесту!.. И жених видел свою суженую»³¹.

В день свадьбы в «среднюю» палату первой входила невеста. Перед ней несли каравай с деньгами — к сытой и богатой жизни будущей семьи. Примечательно, что такое пожелание относилось именно к ней: в невесте видели, возможно, будущую распорядительницу домаш­ним бюджетом. Перед венчанием жениху и невесте «голову чесали»; обычай этот сохранился в обряде с до­христианских времен, но дошел до нас лишь в описании рукописи XVII в.: «Да у жениха и невесты... гребнем голову чешут; да иные вражьи есть затеи...» Как видим, обряд «чесания» к XVII в. превратился уже во «вражью затею» и даже «бесовское действо», однако в рассматри­ваемое нами время он был широко распространен, ибо предшествовал надеванию кики и повойника с фатой — отличительных головных уборов замужних женщин на Руси ³².

Перед поездкой к венцу невесту осыпали хмелем — «к веселью» ³³, вносили ритуальные предметы: шубы (к богатству), незашитые соломенные тюфяки и да­же просто снопы (к легким родам) и т. п. Желанием сохранить любовь мужа объясняется существование обычая «баенной воды». Еще в XII в. черноризец Кирик спрашивал у новгородского епископа Нифонта разреше­ния налагать недельную епитимью на тех невест, кото­рые устраивали перед венцом ритуальную баню, «мыль­ню», а воду после нее давали пить будущим мужьям, чтобы те их любили. Обрядовые действия, связанные с «мыльней», упоминаются и в свадебных записях XV в.³⁴

Среди свадебных и венчальных ритуалов XIV — XV вв существовал обычай «вскрывания» невесты, определения ее «почестности» — едва ли не единствен­ный, унижающий женщину, в системе свадебных обрядов, бытовавших в то время. «Действо» это не было частью народного обычая, являясь следствием распространения церковного венчального брака и связанного с ним требования сохранения невестой целомудренности до него: «...не причащайте, женивши, а девицам потому же, которая замужь пошла нечиста ..»³⁵

Что касается других обрядовых действий, отразив­ших социальный статус и права древнерусских женщин, то их толкование может быть различным. Например, широко известен в этнографической науке обрядовый эпизод разувания женой мужа, упомянутый еще Несто­ром (полоцкая княжна Рогнеда отказывается «розути робичича»). В летописях более позднего времени и в ак­товом материале других свидетельств бытования этою обряда нет, что позволило некоторым исследователям увидеть его отмирание³⁶ Между тем в сказаниях иностранцев, посетивших Россию в XVI—XVII вв , есть эпизод разувания, правда в форме обрядовой игры за будущее место жены в семье и за ее права: «Молодой кладет в один из своих сапог деньги, золотые и серебря­ные... Молодая должна снять один сапог по своему усмотрению. Если ей удается снять тот сапог, в котором деньги, она не только получает их, но и впредь с того дня не обязана снимать с мужа сапоги...» Аналогичный смысл имело и обрядовое разбивание кубка, упомянутое в свадебной записи XV в. Если прежде велось «бить скляницы» только на счастье, то в середине XV в тот же эпизод обряда, выраженный в игровой форме, имел уже иной смысл — борьбы за приоритет в семье: «кто из них (жених или невеста,— Н. П.) первый наступит, того и победа, и тот всегда будет господином»³⁷. Даже такие подарки жениха невесте, как иголки (казалось бы, символ домашней работы) или плеть, могли выражать в X—XV вв. прежнее обрядовое значение, а не только патриархальную власть мужчины в доме, которая к XVI в. была действительно законодательно закреплена и освящена церковью. В условиях долгого бытовапия до­христианских ритуалов, борьба с которыми отнюдь не завершается и в XVI в., указанным предметам в XV в. мог придаваться старый, магический смысл, не своди­мый к унижению и подчиненности женщины ³⁸. С рас­пространением и утверждением в XVI—XVII вв. цер­ковного учения о патриархальном владычестве в семье, зафиксированном «Домостроем», происходило своеоб­разное слияние традиционной предметной символики в старых обрядах с новыми и возникающими обрядами. Взятые в целом, они отражали противоречивые измене­ния в социальном и семейном положении древнерусских женщин.

Древнерусское бракоразводное право также возникло вместе с принятием христианства и распространением венчального брака, и, хотя светские власти неоднократно вмешивались в эту сферу деятельности церкви («звлаща (особенно.— Н. П.) в справе разводув мальженьских»), именно церковь являлась монопольным регулятором его развития³⁹ . В отличие от византийского законодательства в русском юридическом быте были иные поводы к признанию брака недействительным ⁴⁰, а основанием к его прекращению считалась лишь смерть одного из супругов. Церковники принимали развод лишь как уступку человеческой слабости, и вся церковная литера­тура была буквально пронизана идеей о божественности происхождения, а потому нерасторжимости брака («не мозите жен у мужей отимати, яко тем же законом со-въкупишася и на том же судищи стати имуть...») ⁴¹. Тем не менее уже в эпоху Устава князя Ярослава Владими­ровича русская церковная практика располагала широ­ким перечнем поводов к разводу.

Основным поводом к разводу с древнейших времен считалось прелюбодеяние, по-разному определявшееся для каждого из супругов. Муж признавался прелюбодеем лишь в том случае, если имел на стороне не только наложницу, но и детей от нее ⁴². Подобная ситуация, судя по епитимийным памятникам, встречалась нередко в древнерусском быте, причем в церковных поучениях и летописных свидетельствах особенно часто упоминается такое двоеженство, когда «меньшицей» была женщина более низкого социального статуса, в том числе раба⁴³. Замужняя женщина считалась совершившей прелюбодеяние уже тогда, когда вступала в связь с посторонним мужчиной ⁴⁴. Прелюбодеяние, совершенное в результате насилия, не считалось изменой (подтверждение тому — канонические ответы митрополита Иоанна II⁴⁵). Разнились и наказания за прелюбодеяние. Женщина вначале не обладала правом развода по причине неверности мужа: виновный супруг лишь наказывался годом епитимьи и денежным штрафом («лепше иного человека въскупити, абы ся и другая на том казнила» , т. е. чтобы и другим неповадно было). Муж же имел право развода с женой, которая ему изменила; священнослужители, жены которых допустили адюльтер, не только имели право, но и были обязаны развестись, в противном случае «без священьства есть». «Аще ли прелюбы сътворила от него, то видит ю своими очима, а не оклеветает ближняго своего, то да пустит ю»,— требовали нормы греческого семейного права, имевшие в XIII — XIV вв. большое распространение на Руси. И даже больше: муж, узнавший о неверности супруги и «волю давший ей», т. е. простивший ей измену и не разведшийся с ней, должен был понести особое наказание⁴⁶.

Муж имел право развода с женой и по ряду других поводов, приравнивавшихся к прелюбодеянию: «...аще подумаеть жена на своего мужа зелием, или иными людьми, а она иметь ведати, что мужа ея хотят убити...; аще жена без мужня слова иметь с чюждими людьми ходити или пити или ясти, или опроче дому своего спати, а о том уведает муж ⁴⁷; аще ли жена иметь, опроче мужа своего воле ходити по игрищам... а мужь иметь съчивати, а она не послушает...; аще жена на мужа наведеть та­ти...» и т. д.⁴⁸ Изучение юридических норм XIV — XV вв. в сопоставлении с процитированным выше Уставом князя Ярослава Владимировича позволяет заметить, что на Руси бытовали византийские нормы, утверждавшие снисходительное отношение к поведению женщины. На­пример, Устав считал поводом к «разлоучению» разгово­ры женщины с посторонним мужчиной; в XIII — XIV вв. положение уже иное: «...аще [муж] в ином месте обрящет таковаго с своею женою беседующе или у цер-кве... волостелю да предаст... или яко же хощеть, вины объявливати по закону и доводити...» ⁴⁹ С развитием феодального права женщина получила даже право раз­вода по причине неверности супруга (XV в.) ⁵⁰.

Правами на развод по физиологическим причинам обладали равным образом оба супруга. Этот повод к раз­воду был официально признан уже в XII в. В случае разлучения по этой причине женщина уходила из семьи со всем своим имуществом:   «...и приданое с нею все въследует жене, и отдасть ей все муж, еже аще приял будет...» К XV в. относится разрешение митрополита Фотия «поимети» третью жену, «аже детей не будет ни от перваго брака, ни ото втораго» ⁵¹.

Право на развод по материальным причинам за­креплялось за каждым из супругов: «...аще жена на мужа наведет тати, велит покрасти двор мужа своего... про то их разлучити...»; «велми зло будет, яко... не мочи держати (содержать.— Н. П.) жене мужа». Епископ Нифонт специально остановился на случаях, когда жена «долг мног у мужа застанет» и когда супруг «порты ее начнет грабити». В соловецкой Кормчей 1493 г., как и в более раннем памятнике — Уставе князя Ярослава, за кражу женой у мужа последнему дозволялось только «казнить» жену, а развод воспрещался, ибо церковь стремилась сократить число поводов к разводу ⁵².

В памятниках канонического происхождения есть указания на некоторые особые поводы к разводу. Правом разлучения по ряду из них обладали оба супруга, напри­мер в случае принятия монашества мужем или женой. Расторгать таким образом законные браки призывали женщин еретики. Церковный же закон в качестве ответ­ной меры оговорил этот повод к разводу обязательным согласием другого супруга на разлучение и постриже­ние. Соглашение такого рода изложено летописцем под 1228 г.: «Святослав отпусти княгиню свою по свету, всхотевши ей в монастырь, и дасть ей наделок мног» ⁵³.

Памятники XV в. свидетельствуют о том, что право на развод на Руси могло быть и односторонним; были поводы к разводу, правами на который обладала только женщина. Так, жена имела право развестись, если муж скрыл свое холопство или продался в него без ее ведома: «...чии холоп, утаився, поймет жену, а жена та не восхо-щет с ним в робе быти, тех разлучити». Данная запись могла появиться лишь после фиксации правила «по рабе холоп, по холопу раба» в Судебнике 1497 г. Жена могла развестись с мужем («не виновата, идучи от него») и в случае, «аже муж не лазитъ на жену свою без совета» (т. е. является импотентом). Право на развод жена пчела и в случае бездоказательного обвинения супругом в «злом деле» («аще муж на целомудрие своея жены коромолит»). Интересно, что при разводе по такому поводу при наличии детей муж должен был оставить «свое стяжанье» семье ⁵⁴.

Правом   развода  по  ряду   поводов  обладал только мужчина. Муж мог потребовать разлучения под предлогом «порчи жены», как великий князь Семен Иванович, или в случае несогласий между ним и родственниками со стороны жены. Так, Ярослав Святославич, готовясь к войне с Владимиром Мономахом, «умыслил с женою своею, Владимировою внукою, без всякой причины от нея развестись...»; волынский князь Роман Мстиславич, начиная войну с Рюриком Ростиславичем, намеревался «пустить» жену свою, дочь Рюрика, принудив ее к пострижению ⁵⁵.

«Роспуст», или самовольный развод, о котором идет речь в последнем летописном свидетельстве, был объектом борьбы как церкви, так и княжеской власти. Примечательно, что самовольный уход из семьи практиковался на Руси и мужчинами, и женщинами. Если против «роспустов», совершенных мужьями, выступал еще Устав князя Ярослава, вставая на защиту «старых», или законных, жен и требуя «казнию казнити» непостоянство мужчин, то в XIII — XV вв. представители клира вели борьбу уже против аналогичных проступков со стороны женщин («аще жена, оставя мужа, за иныи пойдет...»). Так, новгородский епископ Феодосии наказывал священникам не венчать тех «пущенниц», которые «за иные мужья посягают беззаконно, мятущись...» ^5б. Нередкими в древнерусском семейном и юридическом быте были случаи «оставления» супруга и венчания с другим по причине долгого отсутствия мужа. Стремясь утвердить постоянство в семейной жизни, церковный закон запрещал «поймать жену иного мужа», ушедшего воевать, в течение как минимум трех лет («лета три звращения ждати мужже»). После этого срока священники смотрели лояльно на новый брак. Примечательно, что, когда жена самовольно уходила к другому мужу, «финансово ответственным лицом» за этот проступок считалась не она, а ее новый муж, который и платил митрополиту «продажу»  (штраф) ⁵⁷.

Нормативные документы, отразившие наказания за «роспусты» без ведома церковных властей, указывают на пристальное внимание представителей клира к нрав­ственной стороне брачных отношений. Во всяком случае при самовольном уходе мужа от жены с него кроме штрафа в пользу церкви взималась большая сумма как своеобразная компенсация за «сором» (моральный ущерб). Размер пени зависел от статуса и достатка распадающейся семьи: «Аще пустит боярин жену великих бояр, за сором ей 300 гривен, а митрополиту пять гривен золота; меньших бояр — гривна золота, а митро­политу гривна золота; нарочитых людей — 2 рубля, а митрополиту 2 рубля; простой чади — 12 гривен (как за убийство представителя этой социальной группы по РП! —И. П.), а митрополиту 12 гривен...» В случае развода по инициативе мужа — без законных на то оснований! — денежный штраф налагался, по-видимо­му, лишь на него самого: «...аще муж с женою по своей воле распустится, епископу 12 гривен» ⁵⁸.

В XIV — XV вв. возможности такого «добровольно­го» развода все более ограничивались и отчетливее становилось стремление церкви сократить количество законных поводов к разводу. Так, митрополит Даниил в конце XV в. требовал узаконить лишь один из них: «...не подобает мужу от жены разлучатися, разве блуд­ные вины». Сохранялся как повод к разводу постриг одного из супругов. Разводные грамоты, дошедшие до нас от более позднего времени, свидетельствуют, что муж в случае выхода из семьи должен был помимо штра­фа возвратить жене не только ее имущество, приданое и т. п., но и часть совместно нажитого: кудель, рожь и пр.; жена же обязывалась не предъявлять имуще­ственных претензий ⁵⁹. В грамоте обязательно указыва­лось, что «роспуст» совершен добровольно.

В церковных нормативах оговариваются и случаи, которые ни при каких обстоятельствах не могли быть поводом к разводу. Так, в XII — XIII вв. брак налагал на супружескую чету обязанности по взаимному уходу и содержанию в случае болезни. Даже если у жены или мужа обнаруживалась «слепота ли долгаа болезнь», «лихий недуг», «про то нельзя их пустити, тако же и му­жа». Правда, с течением времени это правило исчезло из канонических сборников, и «Правосудие митрополичье» (XIV в.) зафиксировало уже обратную статью («про то отпустити ея, тако же и мужа») По-видимому, несоглас­ная жизнь супругов или взаимная неприязнь, т. е. при­чины нравственно-психологического порядка, также не считались достаточно веским поводом к «разлоуче-нию» ⁶⁰.

Итак, элементы традиционного ритуала закрепления семейных уз трансформировались за несколько столетий в предсвадебные и свадебные обряды, типичные для венчального брака, освященного церковью. Узаконивая венчальный брак, церковь выступала в качестве регулятора в решении матримониальных дел: церковные зако­ны устанавливали определенные наказания за насильную или несвоевременную выдачу замуж, за моральное оскорбление, наносимое возможным отказом жениха от невесты, или за несоблюдение других условий, необхо­димых для заключения брака, что в конечном счете отвечало интересам женщины. Узаконение канониче­скими памятниками различных поводов к разводу, правом на который в древнерусском государстве обладали женщины разных сословий, также свидетельствует об относительно высоком для средневековья юридическом статусе древнерусских женщин. Вместе с тем именно христианская церковь стремилась утвердить мораль «со­циального торможения», покорности и подчиненности женщины. Поэтому она не препятствовала проникнове­нию в «священное таинство» брака элементов граждан­ского договора, сделки, которую устраивают родители ⁶¹, стремясь подчинить женщину вначале, при за­ключении брака, воле родителей, а после свадьбы — мужу.

Женщина в семье: норма и действительность

Все стороны изучения социального статуса женщины в средневековом обществе так или иначе связаны с семьей — важнейшей ячейкой древнерусского феодаль­ного общества XI — XV вв., а для освещения статуса женщины в семье очевидна необходимость, с одной стороны, изучения церковного учения о семье и месте в ней женщины, а с другой — восприятия церковно-юридических норм современниками, преломления в их сознании связанных с ними проблем. Воссоздание этой «живой истории» невозможно без обращения к нарра­тивным памятникам, литературной традиции и агиогра­фии, которые позволяют представить весь жизненный путь древнерусской женщины, от отроческого возраста до вдовства, многие житейские ситуации, связанные с рождением и воспитанием детей в семье, взаимоотно­шениями между ее членами.

Развитие семейно-брачных отношений от больших семей VI — VII вв. к экономически и юридически само­стоятельным малым семьям XI — XII вв. не вызывает сомнения  у большинства исследователей⁶².  Характер семейных связей, присущих индивидуальной семье, бы­товавшей в рассматриваемый период, подтверждается и по археологическим ⁶³, и по письменным источникам. О малом типе как княжеских и боярских семей ⁶⁴, так и семей новгородских своеземцев ⁶⁵, свободных общин­ников и полузависимых крестьян⁶⁶ свидетельствует нарративная литература. Преобладание индивидуаль­ной семьи зафиксировано памятниками права и в среде холопов ⁶⁷. Аналогично и юридические нормы, относя­щиеся к гражданскому праву, свидетельствуют о прове­дении принципа индивидуальной, а не большесемей-ной ⁶⁸ ответственности. Постепенное расширение соци­альных и имущественно-наследственных прав женщин различных классов также является показателем отмира­ния пережитков большесемейных отношений уже в XII -XIII вв.  (см. гл. III).

Структура индивидуальной семьи в эпоху средневе­ковья и ее внутренняя организация складывались под воздействием развивающегося христианства, и поэтому развитие семейно-брачных отношений и статус женщи­ны в семье регулировались в значительной степени нормами христианской морали^б9. Основу церковной концепции семьи составлял тезис о святости супруже­ства ⁷⁰. При этом сам брак рассматривался как непреодо­лимое и неизбежное для простого мирянина «зло» («женитва человека обычно зло есть»). «Едино есть бедно избыти в человецех — хотения женьска...» ⁷¹ — сетовал компилятор «Пчелы». По той же логике для лиц духовных — будь то мужчина или женщина — рекомен­довался целибат или же как обязательное условие целомудренная жизнь («целомудрие есть умаление по­хоти...»). Целомудрие рассматривалось как путь к спа­сению души ⁷². Таким образом, внедрение нравственных начал в семейную жизнь древнерусского человека исхо­дило из провозглашаемых церковью принципов. В теоло­гической концепции семьи аскеза стала постепенно неким идеалом («пречюдна в девах непорочная чисто­та...»), доступным лишь избранным ⁷³. В первую очередь это относится к агиографическим образам ⁷⁴.

Проблема выбора между целомудрием, девственно­стью и супружеством была для средневекового человека проблемой соотношения идеала и действительности: «...много убо наипаче почтено есть девство. Брака убо вышши есть, и много честнейши девство, убо неоже-нившийся вышши есть женившегося». Таков был идеал.

Однако даже сами распространители подобного тезиса оговаривались: «девьственным таковым аще мощно бы-ти», напоминая, что «честен бо брак и ложе нескверно», и ссылались при этом на Священное писание ( «не токмо не скверно, ино честно ложе») ⁷⁵. Исходя из тех же христианских представлений о нравственности, церков­ники осуждали второй и третий браки, заключенные даже в случае смерти одного из супругов: «Второй брак начало бывает рати и крамоле. Муж бо, за трапезою седя, первую жену вспомянув, прослезится, вторая же взъярится...» ⁷⁶ (Какая великолепная бытовая зарисов­ка, свидетельствующая о чувстве глубокой супружеской любви!)

Черпая обоснование подобных моральных норм в творениях отцов церкви, церковники призывали сохра­нять верность супругу даже в случае аморальных про­ступков с его стороны  («да спасеши ей и себе...» ⁷⁷).

Расхождение между проповедью христианского аске­тизма вплоть до целибата и признанием святости супру­жеских уз отражало противоречивость церковной идео­логии периода становления и эволюции феодальной формации. Теологам было необходимо, с одной стороны, утверждать идею бренности земного бытия, бессилия человеческой личности («а се грех, еже уповать на ся или иного кого разве бога», «ничтож от человек бысть» ⁷⁸), ас другой — подчеркивать значение «зем­ных» дел, в том числе в семейной жизни основной женской роли — рождения «чад», но при подчинении их «главным» ценностям: любви к богу, самоотречению во имя его и т. д. ⁷⁹ Неполноценность женщины выводилась уже из известного библейского сюжета («от мужа взята еси и тът тобою да обладает...» ⁸⁰). Власть мужа над женой трактовалась церковниками как закон, соответ­ствующий иерархичности построения сословного госу­дарства: «женам глава муж, мужу — князь, а князю — бог». Назидательно-моралистическая литература, обле­каясь в одежды то художественного вымысла, то ритори­ки или поучения, то притчи, создавала идейную основу семейной иерархии. «Жене старейшиною быти не даст вещей закон»,— читаем в «Пчеле» XIV в.⁸¹ Женщина в идеальной супружеской чете, рисуемой церковниками, неизменно была «покоривой», «тихой», «смиренной», «безмолвной» ⁸².

Вне зависимости от того, был ли основан брак на отношениях взаимной склонности, или же в основе его лежала экономическая сделка родителей, прочность семейных уз охранялась церковным законом. Поэтому основное внимание церковных сборников не случайно было обращено на проблемы сексуальной этики. Интимнейшие стороны внутрисемейных отношений оказывались отраженными в покаянии («прелюбодей и блудница, поведайте всякие грехи мне без срама...») и подконтрольными церкви. В случае совершения «греха», т. е. отступления от норм, установленных церковью, назначалась епитимья — средневековая универсальная оценка поведения человека, позволявшая церкви регламентировать даже физиологическую сторону внутрисемейных отношений («дни запретов»). В определенной мере это способствовало развитию культуры сексуальной жизни в браке и объективно содействовало охране здоровья женщины. Проповедь аскетического идеала, отрицавшего стихию чувственности и нравственную распущенность, служила своего рода методом «социального контроля в сфере семейных и половых отношений» ⁹⁹. Но в целом, предпочитая целомудрие и девственность браку, церковь исходила из концепции о порочности сексуальной жизни: «грех с женами имети приближенье», ежели «не чадородия ради, но слабости ради» ¹⁰°.

Главной проблемой сексуальной этики епитимийни-ков являлось осуждение сексуальных связей вне рамок брака, равно как и всех извращений естественной сексуальности ¹⁰¹. В особенности эти запреты касались женщин, поскольку лишение девственности церковь считала самым большим прегрешением ¹⁰². Здесь же лежат истоки концепции о греховности не только поступка, но и самого помысла: «...всяк, възрев на жену, яко же похотети ей, то уже прелюбодейство створил с нею в сер­дце своем...»; «и воззрение убо грех есть...» ¹⁰³ Настаи­вая на обязательной исповеди, требуя постоянного кон­такта между священником-исповедником и «покаяльны-ми детьми» («мужеви с женою достоит каятися у единого отца...» ¹⁰⁴), церковь получила возможность нравственного воздействия на древнерусского человека, контроля всех сторон его жизни, поступков, помыслов.

Церковь налагала многочисленные запреты в отношении поведения женщины в семье и вне дома: «ногу на ногу возложив, седети грех есть»; «пьяньство жен отлу­чает от мужь» и др. ¹⁰⁶ Однако на Руси, как подсказыва­ют свидетельства эпиграфики и нарративных источни­ков, жены князей, бояр, а также представителей во­тчинной администрации были в то время отнюдь не «теремными затворницами», а, например, участницами праздничных пиров. Летописи рассказывают, что в 1143 г. «Всеволод, князь киевский, приде и с женою, и с всеми бояры на сватьбу...»; в 1187 г. «посла князь Рюрик шюрина своего с женою, Славна тысяцкого с женою, иныи многи бояре с женами по Верхуславу за Ростислава». Позже княгиня Агафья Ростиславна, дочь великого князя Ростислава-Михаила Мстиславича, уже сама в 1167 г. устраивала пир в Чечерске, а «славная богатая Настасья», жена новгородца Ивана Григорьева, угощала самого великого князя 28 декабря 1476 г. ¹⁰⁶ Новгородец Кирик отмечал, что и «в манастырях часто пиры творятъ, съзывають вкупе мужа с жены, и в тех пирех друг другу преспевають...». И это при том, что еще Устав князя Ярослава в XII в. запретил женщине без супруга ходить в гости, «к чюждим людям» и карал за это разводом: «...аще жена без мужня слова иметь ходити с чюждими людьми, или пити, или ясти...» Но реальная жизнь брала свое. Интересную ситуацию рисует приписка в одном из Прологов XV в.: «Плечи болят. Похмелен. Пошел бы в торг, да кун нет. Попадья ушла в гости...»   (ее автор, по-видимому, сам поп) ¹⁰⁷.

Общение женщины вне дома с мужчинами, не являвшимися ее родственниками или членами ее семьи, также осуждалось церковниками. «Паче же с женами не умножай речей»,— требовали «отцы духовные». На таких «разлоучников» они налагали денежные штрафы и церковные наказания. «Не играйте игрою шутливою с чужими женами», поскольку «виденье женское — стрела есть. Беги повести женьских, яко хощещи целомудр быти, не дажь дерзновение тем зрети на тя. Преже глаго­лят тихо и очи долу имуть. Вторые улыскают, паче же абие рассмешашася. Третье — красящеся паче меры, и являются светли видом, и бровь взводят, и обращаются оци. И сим пленяюще тя в погыбель» — такую картину «устреляния» сердца простодушного мужчины женщи­ной-соблазнительницей нарисовали «Пчела» XV— XVI вв. и Пролог XV в.¹⁰⁸ Карались и те, кто попусти­тельствовал супружеской неверности ¹⁰⁹. Мера наказания определялась социальным статусом (чем он был выше, тем строже был штраф), а также тем, в какой степени здесь присутствовало спонтанное проявление чувства или же преднамеренность (преднамеренное оскорбление считалось предосудительнее) ¹¹⁰.

Церковники методично формировали представления о морали и нравственности в семейной жизни: «Аще кому угодится добра жена, то за чужей не ходи», «не буди прелюбодеи...»; «аще которая жена отшеде мужу ея и не ждет его, за иного посягнеть любодеица есть» ¹¹¹. Церковь активно боролась и против всех пережитков дохристианской морали, одним из которых было много­женство, живо представленное в летописном материале. Простой люд не знал многоженства. Это явление, не став на Руси повсеместным, охватывало лишь некоторые высшие слои господствующего класса. Среди князей, имевших вторых жен и побочные семьи, отмечены Свя­тослав, Владимир, Ярослав галицкий ¹¹². Имеется упо­минание об этом и в эпиграфическом материале: одна из берестяных грамот XII в. содержит жалобу на то, что муж отдал предпочтение незаконной семье ¹¹³. В любом покаяльном сборнике можно найти епитимьи «невенчал-ным» женам¹¹⁴ . Проблема искоренения многоженства не была ликвидирована даже к концу XVI в.

Отмеченные церковными памятниками внебрачные связи были явлением довольно распространенным, хотя многочисленные приписки, сделанные на полях церков­ных сборников самими переписчиками из среды клира или читателями этих текстов, говорят о несомненном усвоении людьми христианских норм нравственности и понимании противозаконности внесупружеских связей

Утверждение проповедуемых церковью моральных начал в семейной и социальной жизни привело к появле­нию в древнерусской литературе образа целомудренной и верной супруги (например, Феврония в «Повести о Петре и Февронии»; жена князя Михаила черниговского Агафья и ее дочь Феодулия; Евпраксия, супруга рязан­ского князя Федора ¹¹⁶). Нельзя оставить без внимания и летописный рассказ о жене вяземского князя Семена Мстиславича Иулиании, которую смоленский князь Юрий Святославич, пользуясь вассальной подчиненно­стью ее мужа, хотел «принудить с ним жити, она же сего не хотяще». Верность и любовь к мужу стоила Иулиании жизни — Юрий Святославич велел утопить ее.

Рассмотренная система религиозных морально-нрав­ственных норм заставляет прийти к выводу о противоре­чивости многих церковных постулатов. По мнению церковников, сексуальные связи греховны и порочны, а путь к избежанию женщиной этого «порока» виделся лишь один —частое рождение «чад», ибо «велико зло есть, аще не родятся дети, сугуба брань». От известного тезиса «слава девичеству, яже вврема матерству, а ввеки девству» отталкиваются все предписания, регулирую­щие матримониальную реальность. И хотя православ­ные проповедники заставляли умиляться агиографиче­ским чудесам, непорочному зачатию и рождению от одного «общания» (на этом основывается и культ бого­родицы), они тем не менее не забывали напомнить, что обычному деторождению предшествует грехопадение ¹¹⁸.

Женщина в соответствии с этим постулатом объявлялась существом «нечистым»      , что не мешало церковникам придавать достаточно большое значение социальным функциям женщины-матери. Среди обращений к пастве в памятниках церковно-учительной литературы можно найти немало тому примеров: «Жена бо человеку дана плода деля»; «Для единой потреби мужу жена сотворена бысть — детородства ради» ¹²⁰     .

Согласно православной концепции, величайшим «благом» для семьи были дети («сладка есть беседа родившему дети своих»), рождение же дочери — буду­щей матери — считалось «честью дому» ¹²¹. Поощряя «многочадие», православная церковь выполняла важ­ную социальную задачу. В учении православных идеоло­гов многодетность выступала как категория «обще­ственной необходимости», имманентно присущая семье; она обеспечивала возможность приобретения семьей но­вой собственности, в том числе недвижимой ¹²². На протяжении веков церковь упорно формировала идеал женщины — многодетной матери. «Щасливый то чело­век,—утверждалось в средневековой «Пчеле»,— кото-рий жену себе добрую меет, и добро ему будет, жена его яко лоза доброплоднаа будет, а синове из себе изродит... и сядут [они] коло столу твоего, албо около дому твоего домами своими... и тако благословит тебе господь». О том же писали и проложные жития.

Суровые наказания налагались церковью за детоубийство, попытки избежать беременности или прервать ее. Драматические ситуации рисуют древнерусские пенитенциалии, упоминая   о  случаях   удушения  детей,заклада их и даже продажи ¹²⁴. Устав князя Ярослава Владимировича сурово наказывал женщин, которые «при муже детяти погубить», грозя им пострижением в монашество ¹²⁵. Многолетний пост назначался тем женщинам, которые «не зачати тыцились», использова­ли всяческие «зелия», наветы и наговоры: «Всяка жена, скажающа в себе отроча, душегубица наречется»; «жены паче убийства творят: и се всприах окаяные, иже на всяк месяц убийство некаком зелием творити... Испытать, колико убиша детей» '²⁶. Исповедники назначали епи­тимью от «трьмя или двема летома» вплоть до 11 лет поста, поскольку «то чрес естьства створено быша». Еще строже карались аборты: «ино аще животное (живое.— Н. П.) —15 лет, аще образ есть —7 лет, а зарод еще — 5 лет» поста. Преждевременные роды, случившиеся от выполнения непосильной работы, епитимьей не кара­лись: ««Аже жены делаюче что-либо страдоу и вережа-ються и изметають?» Он же (епископ Нифонт.— Н. П.) рече: «Аже не зельем вережають, нету за то опи-темья»...» Учитывалось также и то, должен ли был ребенок родиться в браке или внебрачным; в последнем случае церковный закон карал как за двойной грех ¹²⁷.

Ряд церковных постановлений предусматривал за­щиту здоровья беременной, роженицы и ее ребенка: «Егда в утробе какая жена носить младенець, то не вели кланятися ей до пояса, аще и в великий пост. Мнози бо вережаются, до земли кланяяся...» ¹²⁸ Суровое наказа­ние — приравненное к каре за детоубийство — ждало мужа, «аще он риняся пьян на свою жену, вередит в ней детя» ¹²⁹.

Эта определенно положительная сторона деятельно­сти древнерусских церковников сочеталась с решитель­ным вытравлением церковью всех пережитков языче­ских культов, связанных с деторождением. Архаические обряды, связанные с чадородием, смысл которых тесно переплетался с извечными человеческими чувствами, оказались очень живучими. Бытование их прослежива­ется по памятникам покаянной дисциплины вплоть до XV в.

«Бабы-идоломолицы» и «бабы богомерзкий», устра­ивавшие «рожаничные трапезы», в кои входили имев­шие символическое значение «хлебы, и сыры, и мед», а также каша, были хранительницами многих народ­ных традиций и обрядов ¹³⁰. Их описания можно встретить в апокрифических молитвах «Аще коли жена детятем болит»   и «Аще жена начнет детя родити не в борзе» ¹³¹.

Поскольку женщины «еще бо не бяху ся утвердили верою», именно к женскому полу были обращены про­клятия ворожбы и чародейства в обличительных церков­ных поучениях ¹³². Печать решительного осуждения церковью знахарства и чародейства несут особые статьи в исповедальниках и покаянных сборниках, касающиеся языческих («чародейных») способов «приворожения» супруга ¹³³. В исповедных вопросах перечислялись жен­ское молоко, мед, «любовное коренье», пот и пр. как средства, которыми женщины потчевали мужей, чтобы обрести их привязанность и расположение ¹³⁴.

В епитимийниках раскрывается еще одна интересная сторона мира древнерусской женщины — роль «чароде-иниц» в народном врачевании, в сохранении и передаче опыта народной медицины. Новгородец Кирик жало­вался, что, «еже дети возболят», матери их к «вълхвам * несут, а не к попови на молитву». В деревнях именно знахарки выступали как повивальные бабки (акушер­ки), они же «у жен плод отъимали» (делали аборты), лечили от бесплодия («детей деля») ¹³⁵. Исповедальные вопросы донесли до нас информацию о некоторых «ради­кальных средствах», которые использовали народные «чародеиницы». Это «детская пупорезина» (пуповина), «ложе детиное» (плацента) и ряд других аналогичных средств, которым суеверно придавалась магическая си­ла ¹³⁶. (Впрочем, плацента используется и современной медициной для создания препаратов, усиливающих де­тородные функции и способствующих омоложению орга­нов.) Древнерусские женщины врачевали не только как знахарки и «чародеиницы». «Целити недуги» умели и образованные княгини; их методы и средства лечения вошли в историю мировой медицины ¹³⁷ .

Определяя рождение и воспитание детей как уста­новленное богом и освященное традицией «назначение» каждой женщины-матери, идеологам церкви удалось направить социальную активность женщины в сферу личной, семейной жизни, где «главой» жене и детям должен был быть мужчина. «Аще ли вино растворено, аще ли больша часть воды прилито в нь, но обаче вино наречеться,— читаем в одном из поучений XV в. в «Пче­ле».— Тако же имение и дом мужьскыи, и дети от мужа досточно нарицатися, а не от жены, аще ли жена боле пристраиваеть...» ¹³⁸ Ситуации же, в которых жена «бо­ле пристраивала», оказываясь распорядительницей де­нежных средств и семейного имущества, были нередки­ми. Участие женщин в организации домашнего хозяй­ства, по свидетельству актового, эпиграфического, нарративного материалов, было в то время весьма значи­тельным. Новгородские грамоты на бересте дают, напри­мер, весьма подробную и широкую картину участия жен новгородских своеземцев, простых и знатных горожанок в организации домашнего хозяйства и всего семейного быта. Новгородские женщины соучаствовали в распоря­жении семейным бюджетом («баба Маремьяна» из грамоты № 578 XV в.; Анна с дочерью из грамоты № 531 XIII в.), зависимыми людьми и слугами (Ксения из грамоты № 411 XIII в.) и конечно же решали все хозяйственные вопросы, связанные с покупкой и заготовкои продуктов, домашней утвари и т. д.

Мы нередко сетуем на то, что древнерусские женщи­ны были ограничены «узким кругом домашних интере­сов», но забываем, что это восприятие сегодняшнего дня. В условиях же средневековья с характерным для него господством личного, натурального хозяйства именно дом был основным жизненным пространством человека. Здесь под влиянием женщины-матери формировались взгляды подрастающего поколения, и потому адресатом многих поучений церковников, касающихся воспитания «чад», являлась именно мать.

В древнерусских учительных сборниках женщина выступала как воспитательница целомудренности и по­слушания. По мнению авторов церковных сборников, именно ей подобало «нрав детиный исправливати», «блюсти чад своих». Испокон веков внутри семьи скла­дывались такие человеческие отношения, о которых упоминает «Пчела» XV в.: «Матери боле любят сыны, яко же могут помогати им, а отци дщерь, зане потребуют помощи от отец...» '⁴⁰ В этом постулате добрых семей­ных отношений матери отводится равная с отцом роль. Церковные поучения требовали от детей уважения к ма­тери: «...вечно матери своей не забудь, вспомяни, яко тою родил еси»; «...не забывай материя труда, еже о ча-дех печаль и болезнь. Можеши о ней поболети, яко же она о тебе. Тем же страхом раболепным послужи ей» (Прологи XIV—XVвв.). Почтение к матери объявлялось делом «богоугодным» («Пчела» XV в.), а пренебреже­ние и забвение памяти родителей («пакы насмехался отцю и укоряюще старость материю...») резко осужда­лось: «...и возплачется тогда, и господь не услышит его...» ¹⁴¹ Обобщением истин, выработанных вековой на­родной культурой, являются поучения «Пчелы»: «Какы чести принесешь ты своим родителям, такых и ты чаи от своих детии на старость». Требование: «Аще бо охудеет разумом в старости отец ваш или мати ваша, то не безчествуйте их, не укоряйте» — глубоко гуманно в своей сути.

Церковь стремилась проникнуть во все поры обще­ства, сказать свое слово по любому поводу во всех сложных и конфликтных ситуациях, в том числе и в воз­никающих перед матерью и хозяйкой дома. Трудно не заметить многочисленных поучений о наказании «дще­рей», т. е. наставлении их, чтобы не стали они «срамом и безчестьем роду», «смехоми срамом дому» ¹⁴³. Церков­ники предлагали матери систему наказаний детей с целью добиться от них послушания и уважения к стар­шим в семье. «Младу отрочати перед старым молча-ти»,— рекомендовала «Пчела» XV в. «Непокоривость» детей матери строго осуждалась церковью. «Матерь свою кляла ли еси, ил била, ил лаяла? »; «ил лаяла еси, а прощения не взяла до слнчнаго захода?»; «...ли досади­ла еси матери?» — сыпались исповедные вопросы, под­тверждая таким образом, что подобные факты, увы, бывали. За проступки назначалась епитимья до 15 дней. Суровым возмездием угрожала «непокоривым» чадам, «съгрешившим злосердием к родителям», и учительная литература: «Аще ли кто злословит родители своя — проклят, есть от бога и от людей»; «а иже кто бьет матерь, от церкви да отлучится, и лютою смертью да умрет... писано бо есть: материна клятва искоренит» ¹⁴⁴. Но и от самих воспитателей учительные сборники требо­вали разумной строгости: «...не озлобляй, наказуя, дети»; в них осуждались те матери, что детей  «кляли»

С поучением «Пчелы»: «Родителя присно с богом чти равно» — перекликаются свидетельства актов и лето­писей, которые также содержат упоминания о взаимо­отношениях в семье матери и детей. Князь Константин Всеволодович (начало XIII в.), чье «Наставление о детях» дошло до нас в изложении В. Н. Татищева, так обращается к своим «чадам»: «Почитайте мать вашу, сохраните повеления ея, учредите покой ей и довольство, чтоб не терпела недостатка...» Роль мудрого благосло­вения матери неоднократно подчеркивали летописцы при описании многих значительных поступков в жизни князей, бояр и других видных представителей господ­ствующего класса ¹⁴⁷. Судя по описанным в летописях древнерусским семьям, характерными чертами внутри­семейного микроклимата были доброта, внимание, забо­та к женщинам (ласковые имена, которыми звались дочери ¹⁴⁸). Почтительное отношение к матери — отли­чительная черта древнерусского фольклора¹⁴⁹ . Объек­том большой любви и заботы родителей могли быть внебрачные дети (тому есть летописные подтвержде­ния¹⁵⁰ ) и даже «примачки», т. е. приемыши. Последний случай ярко отразился в данной грамоте митрополита Киприана вдове Феодосье (1404 г.) на усыновление «примачка» Тимошки, которого вдова «взяла за детяти место» ¹⁵¹.

Однако все это отнюдь не исключало возможности конфликтных ситуаций между матерью и детьми в древ­нерусских семьях. Летописные известия и в большей мере судебные акты, среди которых есть и написанный на бересте, демонстрируют подобные случаи, указывая на их распространенность ¹⁵². Однако на сторону матери сразу же вставал закон. Так, митрополит Иона в своем послании детям Софьи Витовтовны, «не повинующимся матери» (1455 г.), писал: «Била мне челом, сынове, на вас мати ваша... нечто по грехом, оплошением ли вы своим, или дьяволивым навождением, или молодостию живете, с ней не държите, да еще деи и обидите ее во всемъ... И благословляю вас, сынове, чтобы есте собе у нее прощение взяли и честь бы есте к ней прошлую родителскую имели во всем...» В случае неповиновения митрополит Иона пригрозил: «...возложити мне тогда на вас духовная тягость церковнаа и свое неблагословление и прочих священников и в си век и в будущий, докеле же в чювство приидете...»    ¹⁵³

Особую часть христианского учения о семье и месте в ней женщины занимает вопрос об отношении к «вдови­цам». Церковь исходила из того, что со смертью мужа жена теряла своего опекуна, и поэтому рекомендовала оказывать вдовам снисхождение ¹⁵⁴. Нередко завещатель специально   оговаривал   «передачу»   жены   под  опеку ближайшего родственника по мужской линии или ду­ховного лица, что было духовенству выгодно ¹⁵⁵. Приме­ром может служить духовная новгородца Климента 1270 г. Климент умирал бездетным («не было у меня сыну»); при жизни он находился в сложных отношени­ях с монастырем: последний был его кредитором. Отно­шения феодального патроната заставили Климента пе­репоручить свою вдову монастырю. Завещая передачу монастырю своей земли, Климент «приказывает» свою жену игумену Варлааму, велит постричься ей в монахи­ни и требует: «...выдайте ей четверть, оть не будеть голодна, или того на въслушаеть, а нечто меньшее дади­те ей» ¹⁵⁶.

В большинстве случаев, как подтверждают многие источники, древнерусские женщины, став вдовами, не только не попадали под власть родственников-опекунов (в отличие от западноевропейского юридического быта), но и обладали полнотой власти в отношении завещанно­го имущества В духовных грамотах князей и великих князей есть немало свидетельств передачи женам права старшинства в семье (ведь и РП рекомендовала в случае вдовства «детям воли не дати»). Дмитрий Донской в своем завещании наказывал великой княгине Евдокии «укреплять чада»: «...а приказал есмь дети свои своей княгине. А вы, дети мои, слушайте своее матери во всем, из ее воли не выступаитеся ни в чем. А который сын мои не имет слушати своее матери, а не будет в ее воли, на том не будет моего благословления...» «Чтить и слу­шать матерь свою» наказывал детям князь серпуховской и боровский Владимир Андреевич, тоже «приказавший» детей жене. Держать «матерь свою во чти и в матерстве» требует и духовная великого князя Василия Дмитриеви­ча. Великий князь Василий Васильевич специально указал, что главой после его смерти в семье должна остаться княгиня: «...в мое, своего отца, место...» Не «выматься из воли» матери приказал своим детям в ду­ховной и волоцкий князь Борис Васильевич ^15?.

Получив права опеки, женщины вполне успешно управляли своим «добытком». Среди таких опекунш — великая княгиня Ольга и, например, мать Феодосия Печерского, историю которой донес до нас Киевский патерик («любяше сына паче инех», она стремилась вырастить из него прежде всего умелого и рачительного хозяина — под стать себе, «дабы не приносиши уко­ризну себе и роду своему»), ярославская княгиня Ксения и др. В «галерее знаменитых россиянок» немало упоминаний об активной деятельности женщин в период исполнения ими опекунских функций ¹⁵⁸.

Противоречие реальной жизни и проповедей церков­ников о предназначении женщины отразилось в изве­стных притчах о «злых женах», кочевавших в течение нескольких веков из одного церковного произведения в другое (Изборник 1076 г., «Моление» и «Послание» Даниила Заточника, «Пчелы», Четьи-Минеи, Прологи). Они оставались тем не менее удивительно постоянными, хотя сама тема женоненавистничества, столь популяр­ная в Византии, в результате обработки православными церковниками трансформировалась. «Женофобекие фи­липпики», сопоставление жен «добрых» и «злых» тема, характерная для многих мировых литератур Поскольку сама культура средневековья была бинарна, постольку противопоставление «земного» и «небесно­го», «божьего» и «дьявольского» (а именно их отобра­жением является антиномия «доброй» и «злой» жены) было фактом первостепенного значения. Закономер­ность появления доброй жены как образа, воплощающе­го возможность совершенства, как фиксации мыслимых представлений об идеальном, но в то же время доступном относительно понятна. Развитие же темы женоненави­стничества в древнерусской литературе — это, по-види­мому, определенный показатель, с одной стороны, усвое­ния древнерусским человеком церковной аскетической традиции, а с другой — сопротивления и противопо­ставления ей социальной активности женщин во всех ее проявлениях.

Обратимся к схеме описания жен добрых и злых в связи с их поведением в семье и обществе. Их доброде­тели и пороки излагаются авторами церковных поучений с точки зрения: категорий христианской нравственности (блудницы — девственницы; «жена прелюбодейна и упьянчива» и «жена верная — честь земная» ¹⁶⁰); се­мейного уклада жизни (злые жены «дом свой не берегут», они — «разорение дому»; добрые же — хорошие хозяйки, они «чинят медоточное житие в дому», «многие користи дому чинят», «чада и челядь питают» ¹⁶¹); производственных процессов (злая жена, «не работав, работит», сама она «пороздная» (праздная) и муж ее — «потаковник ее лености»; добрая — «заутро встает», она «страдолюбива» ¹⁶²); определенных эстетических представлений и ценностей (злые жены «мажутся и красятся паче меры», будучи обладательницами «прелестных удиц»; добрые же не красивы, но «умом светлы», им «красота не злато, но ум и тихость» ¹⁶³). Аналогично фиксируется положение «двух типов женщин» в системе: регламентированных ролей в семье (злые жены «не убоятся мужа», «владеют мужем»; добрые — «добры и покорливы» мужу ¹⁶⁴); их отношения к религии (злая жена «ни священника чтит, ни бога ся боит, ни закона божия знает», в церкви «смеется», она «глуха на спасение»; добрая же, напротив, «богобоязливна», «бояшаяся бога»; не случайно злая жена дается за «грехи человеку праведному», а добрая — «во спасение» ¹⁶⁵); участия в социальной жизни (в отличие от добрых жен, послушно превратившихся в чадородительниц, домохозяек, полурабынь, злые жены, по мнению церковников, «меют дерзновение глаголить имати, без мужий мнятся нечто», «никого не усумнятся», но «все корят, вся осуждают и вся хулят» ^1б6).

Известное по церковным памятникам понятие «до­брая жена» служило утверждению христианских пред­ставлений о месте и роли женщины в семье и обществе, являясь тем самым орудием воспитания богобоязненно­сти, законопослушания, консервации иерархической структуры семьи и самого сословного государства. Но и образ «злой жены» в концепции православных теоло­гов, как свидетельствует комплексное изучение данных церковных и светских памятников, не был абстракцией, а являлся скорее реакцией на события и явления вполне реальные, заметно проступающие сквозь назидательную ткань предписаний.

«Злая жена» в древнерусской семье — это право­мочный член ее, независимая домохозяйка, обладающая определенными правами и авторитетом; к «злым женам» с особой нетерпимостью относились церковники. Осуж­дая «злую жену» как небогобоязненную, немолчаливую, непокорную мужу и закону, они не могли не признать, что такие или подобные им «жены» не только не были редкостью, но и встречались значительно чаще «до­брых» («жене добре не удобь обрести...»), что в действи­тельности было немало социально активных женщин, «непокоривых» мужу и властям («ни закона зна­ют...») ' . Для проповедников патриархальной замкну­тости женщины в семье такие «жены» представляли реальную угрозу их «автократии»: «уста незаперта» «злой жены» рождали несогласие с ущемленным положением женщины в семье и обществе, т. е. тот самый «мятешь», и «велику пакость», и опасные «великие исправленяа» ¹⁶⁸, которые были сродни проявлению социального или антирелигиозного протеста. Может быть, не случайно и «злой муж» хотя и редко, но встречаемый в церковных текстах,— это прежде всего «праздноглаголящий» ¹⁶⁹? Не потому ли церковь запрещала женщине «глаголить» при людях, что боялась ее «въпрашаний», «дерзновений», превращавших «послушьство ее в словесы» ¹⁷⁰?

Б. А. Романов, специально изучавший особенности внутрисемейного быта и нравов Древней Руси, выдвинул гипотезу о том, что часто встречающийся в древнерус­ской литературе образ «злой жены» возник в связи с распространенностью случаев брака по расчету и свое­образной экономической  самостоятельности  женщины  в семье ¹⁷¹ . Изучение учительной и проложнои литерату­ры, епитимийников и других разновидностей церковных сборников подтверждает это предположение. «Злые жены» под пером проповедников христианских этических норм становились главными виновницами не только нравственных пороков семьи и общества; на них, чуж­дых распространяемому идеалу смирения, «укрощения плоти и гордыни» (служившему освящению и «наиболее общей санкции существующего феодального строя» ¹⁷²), было легко в случае необходимости «свалить вину» и за социальные пороки. В лице же таких наиболее активных женщин, как, например, Марфа Борецкая, «злые жены» получали ярко выраженную политическую окраску.

Как видим, сопоставление церковной концепции семьи и социального предназначения женщины с факта­ми, характеризующими конкретно-историческую реаль­ность русского общества X—XV вв., дает представление о культурных, юридических и моральных нормах отно­шения к женщине в древнерусском обществе. В целом картина жизни русской семьи этого времени и положе­ния в ней женщины вовсе не столь уж мрачна, как мы нередко привыкли себе представлять, говоря о патри­архальном быте с деспотической властью «главы дома». Религия и церковь, хотя и играли важную роль в жизни средневековой Руси, не охватывали всех сторон духовно­го мира человека той эпохи. На представления людей о роли женщины в семье влияли тогда и реалии окружа­ющего мира, и народные традиции, и взгляды, унаследо­ванные с дохристианских времен. Об этом свидетельствуют рассмотренные свадебные обычаи и семейные обряды той эпохи, отношения между супругами, родите­лями и детьми, действительные семейные нравы, раскрывающие роль женщины-матери и хранительницы домашнего очага. Поскольку на Руси X—XV вв. еще не полностью утвердилась церковная доктрина семьи, при­нижавшая женщину, полностью подчинявшая ее и детей властелину в доме — мужчине, постольку сами женщи­ны пытались преодолеть навязываемые церковниками нормы «молчания» и «послушания», утвердить самосто­ятельное положение в браке, как экономическое, так и личностно-психологическое.

«А жонки з жонкою присужатъ поле...»

(Правовое положение женщины в X-XV вв.)

Положение женщины в русском феодальном обще­стве X—XV вв. не может быть обрисовано с достаточной полнотой без исследования дееспособности представи­тельниц различных классов и социальных групп в иму­щественно-правовой сфере. Эта проблема не только связана с историей развития древнерусского права в це­лом и семейного в частности, но и помогает найти ответы на такие важнейшие вопросы, как, например, истоки неравноправия женщин, их имущественные права в со­отношении с проблемой феодальной стратификации, сопоставление нормативов древнерусского феодального законодательства и реального социального положения женщин, возможности и широта имущественно-право­вой и социальной самостоятельности представительниц господствующего класса и т. п.

Права женщин на владение и распоряжение имуществом

Законодательные нормы, касавшиеся имущественного статуса представительниц разных классов и социальных групп и действовавшие в период от Русской Правды (РП) до первого общерусского Судебника, уходят корнями в глубокую древность, в эпоху складывания феодальных отношений. Первое упоминание о полномочиях женщин на владение определенным имуществом содержит уже один из наиболее ранних юридических памятников — Договор 911 г. Олега с Византией, утвердивший право женщины сохранить за собой часть обще­го с мужем имущества даже в случае, если муж совершил убийство и предстал перед законом: «Аще ли убежить сотворивый убийство, а и жена убившего да имееть, толицем же, пребудеть по закону...» Иными словами, в том имуществе, которое получала жена преступника «по закону», имелся и ее собственный выдел, «часть», отдельная от мужниной (ибо в статье речь идет об отдаче «его части», т. е. части мужа, родственникам). Понятие «часть», на которую имела право и которой располагала женщина, вошло в юридический быт вместе с первой кодификацией законов. О ней упоминается в статьях Пространной Правды (ПП) об имущественных правах женщин в семьях смердов, «свободных мужей» и привилегированного сословия '. О том, что и «робы» могли обладать какой-либо собственностью, норматив­ные источники столь раннего времени ничего не сообща­ют.

Женское имущественное владение, именуемое в РП «частью», вероятно, включало приданое и не входящее в его состав некоторое парафернальное имущество — собственность жены, которой она могла распоряжаться по своему усмотрению. Впоследствии парафернальное имущество жены передавалось мужу только на основе доверенности, а обеспечением добросовестности управ­ления им служила законная ипотека на имуществе мужа в пользу жены ².

Существование приданого в древнейший период истории Руси доказано еще в XIX в., хотя и РП, и другие нормативные акты того времени не знают данного тер­мина. «Аже будет сестра в дому, то той задницы (всего наследства.— Н. П.) не имати, но отдадять ю замуж братья, како си могуть»,— говорится в РП. Свидетель­ство летописца («...а завтра приношаху за ней, что вдадуче») указывает на существование такого придано­го еще в древнем обычном праве, что позволяет усом­ниться в правильности утверждения о том, что институт приданого был заимствованием византийских юридиче­ских норм ³. Владение приданым, по РП, присуще людям из среды почти всех классов и социальных групп феодального общества, в том числе и смердам. Сам тер­мин «приданое» появляется в актах не ранее конца XV в. (в Судебнике 1497 г. есть упоминание о «приданом холопе») ⁴. Первые рядные договоры о назначении при­даного встречаются лишь в середине XVI в. Что касается свидетельств ненормативного характера о назначении приданого, то от рассматриваемого времени (до конца XV в.) их до нас дошло очень мало   .

Сложнее вопрос о том, владела ли женщина чем-либо помимо приданого. О существовании парафернального имущества жены в первом браке нет прямых сведений в русских памятниках. Правда, следует обратить внимание на определенное Уставом князя Ярослава взыскание за покражу «свадебного» и «огородного» ⁶. Первый термин относительно ясен: это то, что получала невеста при свадьбе. «Огородное» — термин менее понятный. Он по-разному написан в различных списках Устава и не объяснен до сих пор ⁷. Существование в русском юридическом быте брачного сговора (о котором шла речь в гл. II) позволяет предположить, что «сговорное» («огородное») являлось либо одной из составляющих приданого, либо частью или даже самим парафернальным имуществом, приносимым женой в дом мужа.

Более понятной представляется структура «части», которой владела женщина в связи со вторичным замуже­ством («что на ню мужъ възложилъ», «что дал мужь»). По-видимому, это прежде всего то же приданое, по отно­шению к которому древнерусские женщины обладали правом не только владения, но и распоряжения. Иначе было бы необъяснимым появление самостоятельной соб­ственности женщины в браке, а между тем уже Устав князя Владимира считает принципиально возможной «прю между мужем и женою о животе», т. е. спор по поводу имущества. Тот же Устав предполагает возмож­ность конфликта вдовы с братьями, снохой, свекровью и собственными детьми по поводу «живота» ⁸. Трудно согласиться с тем, что это установление было введено с целью ограничить дееспособность женщин путем пере­дачи вопросов об имуществе в ведение церковной юрис­дикции, действовавшей на основании аналогичных казу­сов в византийских законах, ограничивавших права женщин ⁹. Предпочтительнее попытаться найти свиде­тельства развития имущественных прав женщин, состо­явших в браке ^!0. И они имеются.

Во-первых, тот факт, что кредиторы мужа обращали свое взыскание против жены (как в «Вопрошании Кири-ка»), подтверждает наличие у жены определенного имущества. Во-вторых, в Уставе князя Ярослава муж предстает посягателем на имущество супруги ". В-третьих, ст. 36 Псковской судной грамоты (ПСГ) также свидетельствует о том, что «женка» могла являть­ся истцом в деле взыскания долга по неформальным документам («доскам») ¹². В-четвертых, договор Новго­рода с немцами  1269—1270 гг. подчеркнул не только отсутствие общности имущества супругов, но и наличие тайной ипотеки на имуществе жены, т.е. невозможность использования ее имущества под залог имущественных сделок мужа. (Материальную ответственность за долги мужа жена несла лишь в случае его смерти, став на­следницей его движимости и недвижимости.) ¹³

Отметим, что тенденция имущественной неответственности супруги не сразу утвердилась в русском законодательстве. Несмотря на то что русско-византий­ский договор X в. ввел ее в одну из своих статей, РП (а позже и нормативный акт Смоленского княжества) еще требовала отдачи имущества жены на «разграбле­ние» в случае совершения преступления мужем ¹⁴. Одна­ко новгородское право XIII в. вновь возвратилось к системе тайной ипотеки на имуществе жены, т. е. при­знало невозможность его залога, что отвечало экономи­ческим изменениям, связанным с усилением феодализа­ции общества.

Таким образом, законодательные памятники X — XV вв. дают возможность утверждать, что женщина со­циально свободная, принадлежавшая к привилегирован­ному сословию и выходившая замуж вторично, могла обладать помимо приданого и некоторым параферналь-ным имуществом, которое могло появиться у нее за годы либо супружеской жизни (как следствие свободного распоряжения своим приданым), либо вдовства при выполнении опекунских функций.

Русская буржуазная наука в целом преуменьшала уровень развития правовой мысли на Руси по сравнению с Западной Европой ⁱ⁵, но ею высказывались весьма убедительные доводы против византийского происхож­дения статей РП и других источников об опеке ^1б. О развитости норм опекунского права говорит уже наличие в Древней Руси института женского опекунства, которого тогда еще не знало западноевропейское средневековье ¹⁷. Сходство же институтов опеки в Византии и Древней Руси определялось близостью систем общественно-экономического строя, а не заимствованием правовых норм.

Усиление феодализации общества, преобладание территориального принципа над родовым, рост социального неравенства способствовали развитию процесса приобре­тения знатными женщинами прав на владение и распо­ряжение собственностью. По нормативным актам XI — XII вв. русские женщины предстают владелицами и рас­порядительницами движимого имущества. Основную часть его, как уже отмечалось, составляло приданое в совокупности с парафернальным имуществом. В слу­чае смерти супруга женщины привилегированного со­словия наследовали, получая «часть», и не рассчитыва­ли на осуществление права собственности по отношению ко всему наследству — «заднице», под которой следует понимать непременно всю совокупность движимости и недвижимости семьи.

Вопрос о понимании структуры «задницы» имеет принципиальное значение, между тем досоветская и со­временная наука мало обращалась к нему. Если под «задницей» понимать только наследуемую вдовой соб­ственность мужа («задница мужня»), то придется согласиться с положением о том, что древнерусские женщины не имели наследственных прав , поскольку РП четко и определенно решает эту проблему: «...а задница ей мужня не надобе». Если же под «задницей» иметь в виду всю совокупность собственности, т. е. при­даное, парафернальное имущество жены, отдельную собственность мужа, совместно нажитую движимость и недвижимость , то нельзя не признать, что женщины в рассматриваемое время уже обладали некоторым кру­гом наследственных прав. Они не были и не могли быть в случае наследования по закону собственницами всего совокупного имущества семьи, хотя и пользовались им до совершеннолетия детей на правах опекунства и систе­мы семейной иерархии.

Можно даже предположить, что запрещение наследо­вать всю «задницу» и свидетельствует как раз о том, что женщины, становившиеся полновластными хозяйками имущества после смерти супруга, стремились закрепить свои права на все наследство, хотя по закону могли наследовать лишь его часть. Логично предположить, что на втором этапе эволюции имущественных прав наследу­емой частью была только движимость. Во времена РП под  «частью»  разумелась известная  сумма средств²⁷, но некий выдел на содержание, находившийся в полной собственности женщин. В пропорциональном отноше­нии «часть» матери вряд ли была меньше «части» каждого из детей: если бы существовало неравенство в количественном отношении, оно было бы специально оговорено в законе. Жена же причисляется к первому ряду наследников, ее права оговариваются в первую очередь ²⁸. Лишь в ст. 92 РП идет речь только о детях-десцедентах, во всех остальных упомянута и мать.

Особый интерес представляет ст. 94 РП, по которой переживший свою жену супруг не получал наследственной доли в имуществе покойной, а только управлял этим имуществом ²⁹. На «часть» первой жены имели пра­во только ее дети, даже если отец передал эту «часть» («възложил») своей второй жене, т. е. мачехе этих детей. Отметим, что в русской буржуазной науке бытова­ла несколько иная точка зрения насчет толкования этой статьи РП. «Из содержания статьи,— писал, например, специалист по истории наследственного права В. А. Рязановский,— с большой вероятностью можно вывести заключение, что муж после смерти жены остается главой семьи, владеет и распоряжается имуществом, оставшим­ся после умершей, пожизненно» . Это утверждение справедливо отчасти, ибо трудно согласиться с тем, что ст. 94 РП обосновывает не только право владения иму­ществом жены, но и право распоряжения им. Разница между этими понятиями очевидна. Правом владения «задницей» располагали и женщины на правах опекун­ства, но превратить общее семейное имущество в едино­личную собственность не могли, как и мужья по отноше­нию к женскому парафернальному имуществу. Не случайно при растрате имущества первой жены муж (а в случае его смерти — сводный сын) должен был, как утверждается в некоторых списках РП, возместить убыток ³¹.

Таким образом, сравнение положения вдовы и вдовца в русском законе позволяет говорить о равенстве их прав.

Еще более интересна ст. 106 РП, устанавливающая наличие у древнерусских женщин не только наследственных прав, но и права женщины в отличие от своего мужа выбирать, кому из детей передать свое наследство. По этой статье предпочтение отдавалось тому, кто проявил больше внимания к матери: «...аже и вси сынове ей будут лиси (черствые, «лихие».—Я. П.), а дочери может дати, кто ю кормить». Впоследствии это правило было зафиксировано и в ПСГ ³².

Что касается прав братьев и сестер на этом, втором этапе эволюции имущественных отношений, то они не были одинаковыми. Сестры, например, не получали всего наследства («задницы не имали»), если братья выдавали их замуж. Но если бы дочь вообще не была наследницей, то РП употребила бы именно термин «дочь», а не «сестра» (сравни ст. 90 и 91) ³³. Следова­тельно, в принципе дочери являлись наследницами («части», «задницы»), а специальное акцентирование того факта, что сестра при наличии братьев не являлась наследницей, как раз не исключает распространенности в быту наследования имущества дочерьми, а говорит о тех случаях, когда брат являлся старшим в семье и мог заменить родителей.

Последний, третий этап эволюции имущественных прав знатных женщин — утверждение возможности владения недвижимостью: землей, «отчиной». Этот этап зафиксирован лишь в поздних источниках. Так, суд Пскова, разбирая наследование без завещания («ряда»), т. е. по закону, утверждает, что, если после смерти «кото­рого человека» останется «отчина», жене пользоваться ею пожизненно, если только она не выйдет замуж. Такое же требование предъявляется и к мужу умершей жены, после которой тоже может остаться недвижимое имуще­ство («а у ней останется отчина»!). Доказательства прав знатных женщин на владение недвижимостью (землей) имеются, на наш взгляд, и в тех статьях ПСГ, которые подчеркивают определенные ограничения прав женщин в судебном процессе. Так, в ст. 17 и 18 говорится: «А це­ловать боярину, и житьему, и купцю как за свою землю, так и за женню»; «а позовут боярина, и житьего, и купца в его земле или в женне, ино ему отвечать или ответчика послать в свое место и в женне по тому крестному цело­ванию» ³⁴. Подчеркнутое в данных статьях ограничение процессуальных полномочий женщин в случае судебных тяжб по поводу недвижимости является лишним свиде­тельством законодательного закрепления прав женщин на владение землей.

В конце XIII в. утверждается правило, касающееся дочерей: они получают часть «имения», «равнаа с бра­тии» ³⁵, и тем самым закрепляются равные права братьев и сестер на недвижимость, хотя Судебник 1497 г. (ст. 60) оставил приоритетное право за братьями. Показательно, что в конце XIII в. даже незаконная жена могла претендовать на «прелюбодейную часть» в имуществе умершего, чтобы прокормить общих с ним детей, и даже вести тяжбу с его законной женой (и даже с ним самим при его жизни!), требуя  «дати урочнаа чясть на оскуду» ³⁶.

Таков процесс эволюции приобретения представительницами господствующего класса имущественных, в частности наследственных, прав, который нашел отра­жение в нормативных актах X — XV вв. Само расшире­ние имущественных прав женщин, получение ими прав на владение недвижимой собственностью органически связано с общими экономическими и социально-классо­выми изменениями, характерными для государства, развивающегося по феодальному пути и преодолевшему к началу XVI в.— по крайней мере в праве — рецидивы дофеодальных структур. Представленная условная схе­ма рассматриваемого процесса и хронологически, и по существу отлична от аналогичной, выработанной досо­ветской историко-юридической наукой. Мнение об иму­щественной подчиненности древнерусской женщины своему супругу, схематично обобщенное М. Ф. Влади-мирским-Будановым («до XIV в. имущество жены нахо­дится в собственности мужа, от XIV и по XVII в.— общность имущества и с XVIII в.— раздельность») ³⁷, серьезно корректируется данными самих нормативных актов. Точка зрения буржуазной науки объясняется тем, что она не пыталась дать социально-экономическое обос­нование процессу развития права. Попытке создать иную, более адекватную, приближенную к действитель­ности картину положения русской женщины способ­ствует рассмотрение вопроса об эволюции имуществен­ных прав женщин в X—XV вв. в связи с общими пробле­мами развития феодальной собственности на землю.

Приобретение и реализация земельной собственности

Широкие возможности изучить реальное имущественное положение древнерусских женщин предоставляют новгородские грамоты на бересте. В них, как и в нормативных документах раннефеодальной эпохи, четко выражен второй этап эволюции владельческих прав женщин — период обладания и пользования дви­жимым имуществом, и прежде всего денежными средствами. Например, новгородская грамота № 228 (XII в.) перечисляет должников, среди которых названа «Ярошковая» (жена Ярошки, Ярослава), задолжавшая 9 резан. Грамота № 449 (тоже XII в.) говорит о безы­мянной «дъложьнице»: «...у ней 6 гривен в дъложе-ницъ». Среди грамот, найденных в Старой Руссе (конец XII в.), имеется письмо жены Ивана должнику Фоме, в котором она требует отдачи ей денег за проданную соль, угрожая повышением цены на нее, т. е. ростовщи­ческого процента ³⁸.

Интересную житейскую ситуацию представляет гра­мота № 531. Суть ее в том, что некая Анна с дочерью (видимо, из мелких феодалов) давала в отсутствие мужа Федора занятые им у некоего Константина деньги в рост, получая с этого немалый доход. Теперь же она вместе с дочерью просит защиты у своего брата Климента от разгневанного мужа и отца. Подобная ситуация (дача одним из супругов без ведома другого денег в долг) не вызвала бы удивления, датируйся грамота XIV — XV вв. Но стратиграфический анализ показал, что находка относится к XII в.! Это свидетельствует о значительной самостоятельности женщин в денежно-ростовщических операциях уже в XII в., о раздельности имущества суп­ругов (доход-то от процентов шел явно в личную соб­ственность женщин, а не в общую семейную — иначе чего бы гневаться мужу Федору?). Женщины-заимо­давцы XII в., как показывают грамоты, проявляли отличную осведомленность о нормах тогдашнего ростов­щичества, зафиксированных еще ПП и позже ПС Г ³⁹.

Новгородская I летопись сообщает о строительстве церквей знатными женщинами, что предполагало нали­чие у них значительных денежных средств. Среди таких женщин и жительница Новгорода «Жирошкина дъчи» Полюжая Городщиница (XII в.), и «дщи князя Чешь-ского» Мария Всеволодовна, субсидировавшая строительство церкви во Владимире (XII в.). В Ипатьевской летописи можно найти и более ранние свидетельства. Так, Мария (Мстиславна?), жена великого князя Всево­лода, основала Кирилловскую церковь в Киеве (XII в.), где и была похоронена. В Лаврентьевской летописи (XIII в.) упомянуты монастырь Святой Богородицы, «юже бе создала великая княгиня и блаженая Всеволо-жа» (дочь Всеволода III Юрьевича Елена Всеволодовна), и церковь Спаса Преображения в Твери, которую зало­жила Ксения Юрьевна, жена тверского князя Ярослава Ярославича. Имеются свидетельства ХШ в. о совместном с мужьями и сыновьями основании знатными женщинами монастырей ⁴⁰. Летопись упоминает о раздаче денежной милостыни монастырям княгиней, женой Святополка Окаянного: «...много раздала богатьство мо­настырем и попом, и убогим...» ⁴¹ Неоднократно отмечают летописцы и получение дорогих даров дочерьми от родителей ⁴².

Конец XIII в. оставил нам возможность судить о женском движимом имуществе по уникальной рядной грамоте псковичей Тешаты и Якима. Эта грамота — договор о взаимных расчетах в связи с женитьбой Якима на дочери Тешаты. Тешата, судя по этим расчетам,— вдова, приданое за дочерью дает серебром, а взамен берет у дочери (впоследствии — жены Якима) свое монисто ⁴³. Примеры могут быть умножены. Так, приданое в виде движимости завещал своей дочери Фетинье в XIV в. и Иван Калита: «А что золото княгини моее Оленино; а то есмь дал дочери своей Фетиньи, 14 обручи и ожерелье матери ее, монисто новое, что есмь сковал...» Новгородские берестяные грамоты конца XIII — начала XV в. (№ 129, 293, 328, 358, 363, 389 и др.) также дают исследователю немало свидетельств участия жен­щин в денежных операциях на основе лично им при­надлежавшей движимости. Помимо денег в имуществе женщин называются изба, подклеть. Женщины побогаче могли иметь в Новгороде и собственных людей, и рабынь ⁴⁴.

Среди актов XV в. встретилась следующая любо­пытная ситуация: некий Мина Васильев сын описывает в купчей на землю сделку с Никоном Филимоновым сыном. В документе говорится: «...а сию землю купил Миня на женни куны, опришьно отца и братии свои». Здесь налицо раздельность денежных средств в семье Мины Васильевича ⁴⁵. Указание на деньги жены в соче­тании с подчеркнутым «опришьно отца и братии свои» имеет целью сохранить вотчину за женой и лишить в дальнейшем своих родственников права на родовой выкуп.

Последний этап эволюции имущественных прав жен­щин привилегированного сословия — это свободное рас­поряжение и пользование ими недвижимым имуще­ством. Уже в берестяных грамотах конца XII —XIII в. упоминаются женщины, владевшие недвижимым иму­ществом. Так, по грамоте № 227 (конец XII—XIII в. можно установить, что жена и сын главы большого семейного клана были должны удовлетворить земельные и денежные претензии к ним в связи с кончиной по­следнего. При этом претензии по поводу земельного участка выставляли не только братья покойного, но и (что примечательно!) их жены — Радоковая и Давы-жая. Новгородская грамота № 55 (XIII в.) свидетель­ствует о продаже целого двора в Новгороде женой некоего Фомы, проживавшего в Акосове ⁴⁶.

Известно женское землевладение и в княжествах. Уже в XII в. в одном из граффити Софии Киевской упомянута княгиня Всеволожая как покупатель «земли Бояновой», за которую она заплатила «семьсот гривен собольих» ⁴⁷. По «рукописанию» (завещанию) князя Владимира Васильевича его жена получила: город Коб-рынь «и с людьми, и з данью, како мне даяли», села Городел «и с мытом», Садовое, Сомино, Березовичи (недавно купленное село), монастырь «св. Апостолы». При этом сам князь утверждал: «...а княгини моей, по моем животе, аже восхочеть в черниче пойти, пойдет; аже не восхочеть иш, а како ей любо, мне не воставши смотреть, что кто иметь чинити по моем животе» ⁴⁸.

В памятниках XIV—XV вв. число сведений о распо­ряжении земельным имуществом женщинами резко увеличивается. Немало упоминаний о женском владении недвижимостью содержит эпиграфический материал, находящийся в соответствии с уже рассмотренными нормами ПСГ. Это и завещание некой Фетиньи, жившей в середине XIV — начале XV в. (грамота № 28), и заве­щательное письмо некой Орины, внучки Юрия Онцыфо-ровича, «приказавшей» свои земли Колмову монастырю, и грамота № 474 — жалоба одного из новгородцев про­тив захвата пашни («оралици»), принадлежавшей его жене, которая этим неблаговидным поступком «зобижена». В грамоте № 474 отчетливо отразилась раз­дельность имущества супругов, зафиксированная ст. 94 ПП ⁴⁹.

Среди грамот XV в. наиболее известна жалоба Анне от Микифора, которого не признали хозяином купленно­го им у Анны участка: «Поклоно Ань от Микифора з Дорофеева жеребея. Что еси дала пожню в Быковщине, то Шеюга отнимает, другую — Осипко. Землици мало, а пожни отъимают...» В грамоте № 307 к «оспоже На-стасеи Михайловне» обращаются «хрестьяне» ее деревни   с   жалобой   на   лиц   судебной   администрации, опечатавших их имущество по «лживым рукописаниям». В грамоте № 53 некая Мария заключает купчую на покос сена. Документ № 580 представляет собой «рукописание» владелицы земли в «Здарвею» Ульяны в поль­зу двух ее сыновей ⁵⁰

Новгородские грамоты на бересте — это в основном бытовая, житейская переписка. Юридическая сторона ситуаций, отчетливо показанных новгородскими бере­стяными грамотами, может быть обоснована актовым материалом XIII—XV вв., подтверждающим дееспособ­ность представительниц привилегированного сословия как в передаче во владение, продаже, так и в приобрете­нии недвижимой собственности. Явления, которые нам предстоит наблюдать, возможно, уходят корнями в боль­шую древность, ибо частный акт возник на Руси сравни­тельно поздно, а сравнительно ранних по времени создания актов дошло до нас совсем немного.

Акты дарения частной недвижимой собственности, совершенные самими женщинами из привилегирован­ных социальных групп, нашли отражение в грамотах, носящих наименование «данные» и «вкладные». В ком­плексе документов, связанных с реализацией женщина­ми права собственности на недвижимость (около 400 опубликованных и найденных в архивах актов), эти грамоты преобладают. В данных и вкладных грамотах нами выявлено 107 дарений и 8 указаний о вкладах. Абсолютное большинство данных и вкладных грамот относится к XV в., лишь три — к XIV в.⁵¹ Наиболее ранними следует считать данную Оксиньи, дочери Фомы Васильева, жены Григория Остафьева, архимандриту Чудова монастыря Иоакиму на пустошь Шугаровскую, близ реки Каширки (1381 г.), а также вкладную Иулиа-нии, жены великого князя Ольгерда, Успенской церкви в Озерищах (1377 г.) ⁵². Акты дарения чаще всего со­вершались знатными женщинами в пользу монастырей. Однако имеется ряд пожалований и частным лицам. Так, Ирина Ольгова подарила своему зятю Тимофею Алек­сандровичу (Синему) село Марьинское в Костромском уезде, а княгиня Марья, жена Семена Александровича Олеска, оформила данную на боярина Даниила Русано-вича. Есть и другие аналогичные упоминания ⁵³.

При исследовании актов дарения земли женщина­ми — данных и вкладных грамот в пользу монасты­рей ⁵⁴ — немаловажным вопросом является определение частоты   самостоятельных   процессуальных   действий женщин. Рассматриваемая с точки зрения определения субъекта, совершившего акт дарения, совокупность гра­мот (104) распадается на три группы актов: 1. Дарения во исполнение воли умерших мужей или других род­ственников мужского пола, например свекра (29). 2. Со­вместные с мужем, отцом и родственниками мужского пола дарения (24). 3. Самостоятельные действия жен­щин (51 грамота). Тот факт, что последняя группа включает половину всех грамот данного комплекса,— серьезный аргумент в пользу распространенности про­цессуальных действий женщин, не зависимых от других членов семьи. Однако и наличие большого числа дар­ственных, составленных «по приказу», «по благослове­нию» родственников, и прежде всего мужей (27 %), не может служить аргументом в пользу тезиса о несамосто­ятельности женщин и их недееспособности. Составление таких грамот было вызвано, вероятно, тем, что вдова становилась распорядительницей и управительницей всего оставшегося после смерти мужа хозяйства, подчас разоренного. Нередко женщины, как далее увидим, были вынуждены передавать имения своих мужей за их же долги.

Примечательно, что некоторые из дошедших от XV в. документов отразили и альтернативные ситуации, когда муж «дает» недвижимость «по слову» жены. Например, некий Иван Дмитриевич передал в мона­стырь село Перцово «по Евдокеину слову Даниловой жены». В грамотах первой группы имеются три упоми­нания о передаче женщинами земли в пользу монасты­рей «по приказу» матери или свекрови. В двух из них исполнительницей воли умершей является Мария Бо­ровская, в третьей — Елена Кормилицына дарит одну из трех деревень, полученных от матери ⁵⁵.

Небезынтересна и вторая группа актов, являющихся совместными дарениями (24): с мужьями — 8, с сыновь­ями — 11, с мужем и детьми (в том числе и с дочерь­ми) — 3, с матерью — 2. Определенное распространение имели, по-видимому, и совместные дарения отца и мате­ри своим детям ⁵⁶. Формально добровольный акт дарения в действительности оказывался результатом длительных предшествующих экономических отношений между зе­мельными собственниками — участниками сделки. На­пример, одна из вкладчиц, Акулина (Голтяева?), со­вершая с сыном акт дарения недвижимости в Переяслав­ском уезде, обусловливает свои действия обязательством со стороны монастыря уплатить долги своего мужа «Ондрея» на сторону — «десять рублев... Марье Федоро­ве с тое земли». В другой грамоте дарение монастырю — скрытая уплата долга ему. Некоторые вкладчицы, на­пример Анастасия (Саларева) и княгиня Евдокия, жена князя Дмитрия Ивановича Донского, ставят усло­вие, запрещающее отчуждение кому-либо, кроме них самих, подаренных монастырю земель («а будет им те села продати, и им мимо меня, Настасьи, тех сел не продати») ⁵'. Подобное условие, затрудняющее мобили­зацию земельной собственности монастырем, рисует женщин дальновидными политиками в области экономи­ки феодального хозяйства: они, по-видимому, предус­матривали возможность «распыления» семейной вотчи­ны «при животе» и после смерти вкладчицы и хотели это предотвратить. В то же время перед нами достаточно распространенная клаузула, встречающаяся отнюдь не только в  «женских» актах.

В рассмотренной совокупности документов о дарени­ях недвижимости знатными женщинами 11 пожалова­ний сделали духовные лица: монахиня, старицы, черни­цы, инокини; 1 — «посадница» Марфа Борецкая, 3 —  I боярыни, 25 — княгини и великие княгини. В тексте остальных грамот (64) нет упоминаний о социально-классовой принадлежности вкладчиц, но косвенные данные позволяют установить, что они либо княгини, либо своеземицы (если грамоты новгородско-псковского происхождения) ⁵⁸.

Примыкающая к группе данных и вкладных группа жалованных грамот представляет интерес с двух точек зрения. С одной стороны, жалованные грамоты являются ценным источником по истории иммунитета и помогают воссоздать картину судебно-фискальных прав привиле­гированных владелиц земли, ибо, как указывал К. Маркс, в феодальную эпоху высшая власть в суде была атрибутом земельной собственности ⁵⁹. С другой стороны, жалованные грамоты (в том числе жалован-ные-данные-тарханные и жалованные-данные-льгот-ные), закреплявшие разными путями переход недвижи­мости во владение феодалов, так же как и обычные, вкладные, характеризуют правомочность женщин в об­ласти передачи (во владение, в пользование, в соб­ственность) земельных владений. Среди 67 рассмотрен­ных грамот⁶⁰ такие грамоты (24) составляют около 36 %. Две из них являются совместными с мужьями пожалованиями сел (данными) ⁶¹. Остальные представ­ляют собой самостоятельные дарения монастырям дере­вень (2), сел (9), монастыря (3), пожень (2), волости (1), двора в городе (1), пустошей (1), леса (1), участка земли (1). Пожалование волоцкой княгини Иулиании Михайловны именно светскому лицу и к тому же жен­щине — Ульяне Баламутовой с сыном ^б2 — единствен­ное в своем роде, хотя в грамотах другого рода встреча­ются упоминания о родственных дарениях женщины женщине ⁶³. Причинами заключения сделки примеча­тельна жалованная грамота жены волоцкого князя Бо­риса Васильевича («княгини Борисовой»), которая, как и упомянутая вкладчица Акулина (Голтяева?), переда­ла недвижимость монастырю с обязательством выплаты им «княгине Борисовой» — Ульяне Михайловне всех пошлин и 4 руб. своего долга ⁶⁴.

Небезынтересно обратить внимание на персонифици­рованную атрибуцию жалованных грамот, составленных женщинами. В отличие от данных все жалованные грамоты, которыми мы располагаем, исходят от княгинь (14) и великих княгинь (53), причем большинство (37) из них — от великой княгини Марии Ярославны, а 9 со­ставлены «по приказу великие княгини Софьи». Кро­ме того, мы располагаем 10 грамотами самой Софьи Витовтовны.

Объем прав вдовствующих великих княгинь на не­движимость определяется обычно в духовных грамотах их мужей (примером могут служить духовные Дмитрия Донского, Василия Дмитриевича, Василия Васильевича). Каждая великая княгиня получала со смертью супруга во владение удел — часть великокняжеской, государ­ственной территории. От него принципиально отлична феодальная собственность великих княгинь, о которой духовные грамоты говорят: «А в прикупах и примыслах вольна: кому восхочет дати, ино тому и дасть» ⁶⁵. Акты дарения и передачи недвижимости монастырям свиде­тельствуют о значительных «примыслах» и «прикупах» княгинь, которыми они свободно распоряжались. Пре­обладание дарственных, исходящих от женщин самого высокого социального ранга, объясняется не только их положением в обществе, но и наличием у них значитель­ных (по сравнению с другими женщинами привилегиро­ванного сословия) денежных средств.

Значительную группу актов, связанных с продажей земельных владений женщинами, представляют 33 купчие грамоты ⁶⁶. Судя по этим грамотам, продажа недви­жимости женщинами светским лицам — явление более распространенное, чем пожалования им (20 актов из 33). Ранний случай возмездной передачи недвижимости именно женщиной — продажа Анной Радивонковой не­коему Петру Радцеовскому своей «деднины» и «вотни-ны» в 1359 г ⁶⁷

Среди названных 33 актов лишь в двух упомянута продажа земли вдовой. Однако факт относительно боль­шого числа документов (11), где в качестве субъектов сделки упомянуты матери с детьми, предполагает, что подобные совместные сделки делались вдовыми женщинами. Подтверждает правильность этого вывода и нали­чие среди актов продажи недвижимости случаев вынужденной передачи земельной собственности: в одном варианте — за долги мужа, в другом — за долги мужа и «деверня сына» ⁶⁸. Необычна и единственна в своем роде продажа села Кириллова Волняницкого сестрами Феодосией, Татьяной и Евдокией Яковлевыми ⁶⁹. Рас­сматриваемые грамоты отразили 5 совместных возмезд­ных передач супругов, 11 самостоятельных продаж замужними женщинами; 3 акта говорят о сделках, за­ключенных женщинами — духовными лицами (в одном случае черницей Марфой, причем землю ей «отводил Семен вместо матери своей Марфы» ⁷⁰). При отводе зе­мель лишь в одном случае из 33 «ялася Василиса сама», еще в одном — супруги вместе, в остальных — специ­ально оговоренные в акте люди ^7|.

Следует отметить такую форму возмездной передачи (недвижимости, как «дача в куплю», предполагающая уплату за землю некоторой суммы, по-видимому мень­шей ее действительной стоимости. Покупка такого рода позволяла женщине — продавцу недвижимости владеть проданной землей «до живота» с потерей права на распо­ряжение проданным имуществом. Примером может служить приписная  грамота к духовной  великого князя Василия Васильевича: «...что ми дала Настасья Федорова Андреевича... а держати ей за собою до своего живота, да что ми дала ее Орина Олексеева, жена Игнатьевича, свои села на реце... в куплю же до своего жизота... А княгини моя по моим купчим грамотам отдаст им цену за те села по их душе, взяти...⁷² кому они прикажут опосле живота».

Интересную ситуацию рисует и новгородская купчая XV в.:   «Се купил Филипеи Семеновиць у Ульяне, у своей жены, и у ее зятя, у Нафлока, и у его жены Марьи землю Сенькинскую... и двор за рекою... и дал им на ней Филипеи два рубли да овцу пополонка... А купил себе в одерень и своим детям» ⁷³. Эта купчая свидетельствует о раздельности собственности супругов в семье, и ее появление можно объяснить, если предположить, что покупателем в этой сделке был супруг Ульяны во втором ее браке. Не случайно в числе продавцов «земли Сень-кинской» упомянута Марья, названная женой зятя Ульяны. Будь эта Марья общей дочерью Ульяны и Фи­липпа Семеновича — зять Нафлок приходился бы зятем и покупателю. Между тем в грамоте подчеркнуто, что он лишь «ее зять». Совместность сделки Ульяны с зятем и дочерью убеждает в правильности предположения, что первого мужа Ульяны уже не было в живых и доставши­еся от него дочери с зятем и вдове земли продавались в новую семью Ульяны — Филиппу Семеновичу. Воз­можно, отец Марьи оставил ей эту вотчину в качестве приданого, но при жизни матери (Ульяны) дочь — даже замужняя — не имела права ею распоряжаться. Род­ственные продажи в целом не являлись редкостью, продавцами в них часто выступали свекровь или теща ⁷⁴ Видимо, у Филиппа Семеновича были и свои дети от другого брака, ведь землю он покупал не только себе, но и им «в одерень». Таким образом, эта новгородская купчая иллюстрирует упомянутую ст. 94 РП о правах на «отчину» наследников от разных браков.

Купчие, отразившие продажу недвижимости женщи­нами, свидетельствуют о разнообразии правовых норм, в которых проявлялась мобилизация земельной соб­ственности, а это в свою очередь важный аргумент в пользу развитости феодального базиса и его надстрой­ки. Один из актов, где речь идет об «уступке» игуменьей суздальского Александровского монастыря Ириной Спа-со-Евфимьеву монастырю ржаной и овсяной нив, рисует картину обусловленной продажи: Ирина передавала земли монастырю, который был обязан «давати» ей «на всякий год за те нивы по двадцети четвертей ржи, да... овса, да по пяти ведер рыб соленых». Срок истечения условий купчей (выплаты оброка) в тексте не указан («на всякий год»). Возможно, если бы это условие было для игуменьи Ирины пожизненным, оно в грамоте было бы оговорено, как это сделано в купчей Андриана Федо­рова у Фетиньи Воронцовой: «...до своего живота». На сложные экономические отношения между земельными собственниками (среди которых и полноправная жен­щина!) указывает акт 1440 г. из архива Троице-Сергиева монастыря: князь Дмитрий Юрьевич Красный купил у Фетиньи, жены Ивана Юрьевича, «селцо Воробьев-ское», но он его «дал Фетиньи жити и с деревнями до ей живота» ⁷⁵. Такая продажа ставила жену Ивана Юрьеви­ча в выгодное для нее положение: получив «триста рублев московьским серебром да шюбу кунью попол-нка», она имела возможность пожизненно пользоваться проданной землей.

Поиск ранних свидетельств эволюции имуществен­ных прав знатных женщин в эпиграфическом материале привел к выводу, что большинство документов такого рода (10 из 33 купчих) — новгородско-псковского про­исхождения, т. е. относится к Северо-Западу Руси, где развитие товарно-денежных отношений, не нарушенное ордынским вторжением, было особенно интенсивным. Правда, при этом следует учитывать и худшую сохран­ность источников в Центральной Руси. В развитии феодального права важную роль играл и внешний фак­тор — соседство с теми русскими землями, которые тогда оказались под властью Литвы. Это способствовало завершению имманентно идущих процессов, ибо право Северо-Западной Руси развивалось во взаимодействии с эволюцией права польско-литовского ⁷⁶. Вот почему обнаруживается немало аналогий как в формуляре куп­чих, так и в самих ситуациях, отразившихся в доку­ментах о продаже женщинами земельной собственности, в западнорусских землях и на территориях Малопольши и Литвы ⁷⁷.

Если считать доказанной дееспособность женщин привилегированного сословия в заключении актов даре­ния и продажи недвижимости в XIII—XVbb., to можно с очевидностью предположить, что в то время женщины свободно совершали также обмен и раздел земельной собственности, хотя документов, отражающих сделки такого рода, совершенные женщинами, значительно меньше, чем данных, жалованных и купчих. Так, в рас­поряжении исследователя 9 грамот об обмене и 5 раз­дельных ⁷⁸, причем наиболее раннее упоминание об обмене соответствует во временном отношении появле­нию актов продажи и пожалования (псковская грамота второй половины XIV в. ⁷⁹). В документах встречаются случаи обмена «окладом на оклад», доплаты женщинами некоторой суммы за полученные в результате обмена земли. Например, М. Росовая за полученное ею имение в «Червоной Руси» — село Куропатники доплатила «40 копъ» (грошей) ⁸⁰. В четырех актах сделка соверша­ется женщиной самостоятельно, в одном — совместно с мужем, в трех — с детьми. Есть два акта со сделками между родственниками: Андрей Дмитриевич менялся землями с матерью, а Василий Дмитриевич выменял у матери села в Юрьеве. Подобные сделки были доста­точно распространенными, ибо являлись одним из спосо­бов «округления» разбросанных владений ⁸¹. Достаточно вспомнить дельные (раздельные) грамоты, где в таких сделках участвовали женщины (6 документов), чтобы убедиться, что случаев обменно-раздельных операций между родственниками (и женщинами в их числе) было немало ⁸².

К вопросу о дееспособности женщин в области сбыта имущества относится и реализация их права на заклад и залог недвижимости, ибо женщины привилегирован­ного сословия, несомненно, обладали этим правом. Так, в одном из документов некая Офимья, Стефанова жена, закладывает свою «отчину» на Русском Севере Феодо­сию Никитину сыну; в другом — княгиня Ирина, жена князя Семена Ивановича, участвует в аналогичной опе­рации с землями в Дмитровском уезде. Ряд актов свидетельствует о подобных действиях женщин на тер­ритории западнорусских земель ⁸³. В тексте этих доку­ментов не содержится никаких ограничений прав женщин на заклад принадлежащих им земель; лишь в одном акте упомянуто согласие мужа на совершение сделки ⁸⁴.

Рассмотренный материал об участии женщин в даре­нии, продаже, обмене, залоге недвижимой собственности подтверждает правомочность представительниц господ­ствующего класса в имущественной сфере (см. Прил., табл. 1).

Вопрос о правомочности и дееспособности женщин привилегированного сословия охватывает и область при­обретения недвижимого имущества в его основных фор­мах: получение в дар (безвозмездное приобретение), купля и получение в качестве приданого или наследства.

Документов, отражающих акт пожалования (или дарения) женщинам, немного (16) ⁸⁵. В общей сово­купности жалованных и данных грамот акты о дарении светским, частным лицам составляют незначительную часть. Один из наиболее ранних актов подобного рода — данная Мавре Корякиной на Узменские пожни в Бежецком Верхе 40-х годов XV в. (если не считать косвен­ное указание о пожаловании женщине в одной из духовных) ⁸⁸. Среди грамот, упоминающих женщин, которым сделаны родственные пожалования, в двух получателями являются игуменьи, а три представляют родственные дарения: в одном случае — отца, в дру­гом — супругов своим дочерям, в третьем — свекрови невестке. Среди родственных дарений примечательна передача Есипом Пикиным половины деревни Талицкой во владение «до живота» жене без права распоряжения: после ее смерти эти земли надлежало отдать монасты­рю ⁸⁷. Остальные документы отражают вассальные отно­шения между землевладельцами и женщинами-соб­ственницами.

Мало дошло до нас актов, отражающих покупку земельной собственности женщинами, хотя первое упо­минание о таких действиях женщин относится к началу XIV в.⁸⁸ Пока известно 14 таких свидетельств⁸⁹. Ни в одной из дошедших до нас купчих грамот (4) не упоми­нается как обязательное условие согласие мужа или родственников по мужской линии на заключение сделки, которое было непременным по польско-литовским зако­нам . Покупки совершались на собственные деньги женщин («на женни куны»). «...Дала есмя ему на той трети... земли... пять рублев да пополонка вол. А купила есми ту землю себе и своим детем впрок без выкупа,..» — свидетельствует Елена Жабина. Варвара, жена Герваса, перекупила у мужа за сто гривен села Толмачи и Журко-во. Княгиня Иулиания купила у сына «селце Михайлов-ское». Треть всех свидетельств о покупке земель женщи­нами связана с именами великих княгинь и приобрете­ниями комплексов близлежащих к их уделам земель ⁹¹.

Наиболее распространенным способом приобретения недвижимой собственности женщинами было получение ее в приданое и наследование по отцу, мужу и другим членам семьи. Незамужняя женщина, пока был жив отец, находилась в материальной и личной зависимости от него и имела ограниченные имущественные права не только на распоряжение, но и на владение недвижимо­стью. После смерти отца, а тем более обоих родителей происходили существенные изменения, касавшиеся по­лучения женщинами части оставшейся после родителей недвижимой собственности.

Рассмотренные формы реализации и приобретения земли женщинами не привлекали к себе специального внимания. Вопросы, связанные с получением в приданое недвижимости представительницами господствующего класса, получили некоторое отражение в работах буржу­азных историков и правоведов, которые исходили в ос­новном из свидетельств более позднего времени (XVI в.). В досоветской историографии утвердилось однознач­ное мнение относительно прав на приданое в виде недвижимой собственности: приданое в лучшем случае «составляло собственность семьи, будучи назначено на удовлетворение материальных ее потребностей». Под этим подразумевались собственность мужа на женино приданое и право распоряжения им ⁹².

Чтобы определить возможно точнее широту прав женщин на свое приданое, необходимо выяснить: кто пользовался приданым, каковы были пределы этого пользования, а также судьбу приданого после брака. Для этого обратимся к актовому материалу XIV — XV вв., ибо самое раннее и уникальное свидетельство — рядная Тешаты и Якима середины XIII в.— не дает ответа на поставленные вопросы.

В нашем распоряжении имеется 21 документ, прямо или косвенно отражающий акт получения приданого или пользования им ⁹³, причем в 12 случаях упоминание о приданом встречается в духовных грамотах. В четырех из них дочери приобретали по завещанию родителя не часть земельной вотчины, а лишь «приданых людей» и движимость. В двух случаях причина подобного явле­ния кроется, по-видимому, в малолетстве дочерей, когда выдача их замуж — дело далекого будущего и забота оставшихся в живых родственников: «А дочерь мою Овдотью жена моя и мои дети дадут замуж изобчя...» В третьем случае — в духовной троицкого чернеца Вас-сиана Уварова — все родственники, в том числе и сы­новья, получали лишь движимое наследство. В четвер­том же дочь завещателя была уже замужней, и часть отцовской «отчины» получал ее муж, которому, кстати, завещатель «приказывал» и жену свою вместе с другими детьми ⁹⁴.

Имеется еще одна грамота, в которой упоминается приданое в форме движимости: волоцкий князь Иван Борисович сообщал в своей духовной, что он «истерял» приданое своей «сестрични» (племянницы), в котором были «платья и суды», и за эту оплошность завещает ей некоторую движимость. Поскольку в грамоте речь идет о племяннице, а не о дочери и к тому же само упоминание косвенное (быть может, «сестричня» располагала и «придаными» землями?), то на основании этого доку­мента нельзя предполагать какое-либо ущемление прав дочерей при получении наследства⁹⁵. Тот факт, что в большинстве случаев приданое в форме движимого имущества получали сами дочери, а не только их мужья, не может вызывать сомнения. В перечне завещаемого дочерям движимого имущества значительную часть составляют женские вещи: украшения, шубы, «чепи» из драгоценных металлов (при замужестве великих кня­гинь, начиная со свадьбы дочери Ивана III Елены, составлялись специальные описи царского придано­го⁹⁶). Полученные в качестве приданого денежные средства   использовались   для   земельных   приобретений.

В то время как западные современницы древнерус­ских женщин получали приданое чаще всего в виде денег, движимости ⁹⁸, в русских документах содержится немало примеров получения в качестве приданого недви­жимой собственности. «Придаными» землями в актах названы село Елизаровское Олены, жены Андрея Ми­хайловича Плещеева; деревня Задешинская, которую Мавра Корякина передала монастырю; деревня Болдин-ская Мавры Румянцевой, отданная ею по завещанию сыновьям Василию и Долмату; деревня Ворохобьино, данная в «придании» дочери Ульяне троицким старцем Феогностом ⁹⁹. В других грамотах передаваемые по заве­щанию дочерям земельные массивы, хотя и не названы прямо «придаными», являлись тем не менее таковыми. Прежде всего это земли, упоминаемые в духовных знат­ных женщин как принадлежащая именно им собствен­ность, отличная по характеру от «примыслов» и «прику­пов» ¹⁰⁰. Потенциально «придаными» землями можно назвать и такие, которые упоминаются в духовных как будущее приданое дочерей: «А что волости за княгинею за Ульяною, ис тых волостии дети мои... дадут дчери ее Сурожик, село Лучиньское...» Или в другом акте: «...тщери своей Екатерине как взростет велел есми ей дати сыну своему Захарью деревню Ботвиньево». Есть и другие свидетельства подобного рода ¹⁰¹. Двинская купчая иллюстрирует ситуацию, когда «дети», братья, уже отдали «ю (сестру.— Н. П.), како си могуть»: «...село... Фофановское со всеми угодьи... Федоре дали братья Аврам и Яков отчину свою...»¹⁰².

В актах описана и такая ситуация, когда завещанные женщинам земли могли после их смерти переходить во владение не зятю, а внуку, т. е. и являться приданым, и входить в парафернальное имущество. Например, отец-завещатель передавал незамужней дочери в пользо­вание часть своей вотчины на срок «до ее живота, а по животе, ино внуку моему князю Василию»¹⁰³.

Еще один вариант можно назвать нереализованным приданым. Так, верейский и белоозерский князь Михаил Андреевич в первой духовной, составленной в 1486 г., завещал дочери Анастасии «в Ярославском уезде свои два села», оговаривая незыблемость ее прав на земель­ную собственность: «А будут те селца надобны моему господину великому князю, и господин мой князь вели­ки даст моей княгине Настасье в тех земель место свои земли». Однако в духовной, написанной позже, Михаил Андреевич завещал Анастасии только «триста рублев», не упоминая никаких сел ¹⁰⁴. Возможно, что к тому времени ярославские села уже перешли во владение Анастасии Михайловны в связи с ее замужеством (в по­следней духовной фигурирует «зять Осиф»).

Отмечая свидетельства самостоятельного распоряже­ния «придаными» землями (пожалование монастырю, завещание) замужними женщинами и случаи их со­вместных с мужьями акций (продажа, пожалование «по приказу» матери, дарение сыну) ¹⁰⁵, мы не обнаружили фактов неограниченной власти супруга над жениным приданым. О приоритетных правах женщин на соб­ственное приданое говорит и судьба приданого при прекращении брака: оно по закону переходило чаще всего к детям, а в случае бездетности возвращалось родителям ¹⁰⁶. В реальной же жизни муж и жена в отно­шении приданого составляли нередко единое юридиче­ское лицо или находились в совладении (имели «свои половины») на протяжении всей совместной жизни¹⁰⁷ . Не случайно и в формуляре грамот, связанных с со­вместным распоряжением приданым в форме недвижи­мости, появляется указание на согласие жены в общей супружеской сделке: «А что жены моей село Елизаров-ское приданое в Переяславском уезде, и мы, со своею женою Оленою поговоря, дали есмя по любви то село... сыну своему...» ¹⁰⁸

Разумеется, одним из главных путей приобретения недвижимости замужними женщинами было наследование ими части  «отчины» по мужской и женской родственным линиям ¹⁰⁹. В случае если завещатель передавал «по душе» все наследство монастырю, родственники (в том числе жены) получали лишь движимость. Иногда такая сделка оформлялась следующим образом: «...што в моем селе да и в деревнях, и то серебро прикащики мои зберут, да дадут жене моей» ¹¹⁰.

Большая группа документов о наследовании земель­ной собственности представительницами господствующего класса связана с получением ими земли по завеща­нию мужа (34), отца (14), матери (2), свекрови (5), брата (1), дяди (1). Некоторые знатные женщины «от­казывали» свои земли внукам, племянникам, сыновьям; другие — передавали их «по душе» монастырям (таких духовных 5 плюс 16 упоминаний в других актах) ¹¹¹.

Наследование по отцу ¹¹² прямо и непосредственно связано с приданым; наиболее раннее упоминание в ак­тах об этой форме наследования — середина XIV в. ¹¹³ В ряде случаев передача земельной собственности за­мужней дочери сопровождалась упоминанием и о ее муже, т. е. наследуемая часть вотчины давалась супругам в совладение . Это, однако, не было следствием действия каких-либо нормативных установлений или обычного права. В каждом конкретном случае завеща­тель поступал так, как того требовали интересы со­хранности и целостности земельного владения. Напри­мер, распространенной формой приобретения знатными женщинами земли во Пскове (как, впрочем, и в других регионах Руси) было получение ее «в одерень», т. е. в не ограниченную какими-либо условиями собственность, предусматривающую право дальнейшего распоряжения приобретенной землей. Передача земли «в одерень» «дочки своей Марфы» встречается в духовной Анцыпо-ра. Марфа, по-видимому, была либо старшей из его дочерей, либо в ином по сравнению с сестрами гражданском состоянии (возможно, она — дочь Анцыпора от первого брака): «...а дочкам моим Анне ни Оксеньи не вступатись им в мое данье ни во что же...» ¹¹⁵, т. е. они ничего не получили по духовной.

Юридический статус, на основании которого произ­водились земельные передачи от отца к дочерям, не исчерпывался передачей им земли в совладение и в бе­зусловное пользование. Существовал обычай и переда­вать землю «в кормлю», бывший как бы промежуточной формой между первыми двумя формами наследования по отцу. При передаче земли но завещанию между ближайшими родственниками (особенно между мужем и женой) это была одна из наиболее распространенных форм сделок. Например, Никита Хов, автор духовной конца XV в., оговаривает передачу сел своим дочерям и «внуке» так: «А изнесутца... дочка моя и внука моя, ино то село даю святому Николы... себе на память... А что село мое Кустово седенье, то даю дщери своей Софьи до ее животу» ^11б.

Итак, перед нами три формы наследования женщи­нами земель по отцу: передача земли в совладение, «в кормлю» и в безусловное пользование и распоряже­ние. В нескольких документах о наследовании отцовской недвижимости ¹¹⁷ не удалось установить форму передачи и обусловленность сделки. Один из таких актов — новгородская рядная XV в.— раскрывает преимущественное право женщин на основную часть наследуемой «отчины» ¹¹⁸. На основании текста этой рядной может быть построено несколько вариантов генеалогических схем семьи, в ней упомянутой ¹¹⁹. Однако в любом случае казус, описанный в документе, необычен: некой Огруфене Федоровне удалось получить 5\6 земельного наследства, в то время как ее племяннику и, возможно, даже родственнику по мужской линии рода досталась лишь 1\6 наследства (7 обеж). Эта новгородская грамота подтверждает приоритетные права старших дочерей перед младшими на завещанные земли и вместе с тем не противоречит характерной для феодальной юриспруденции тенденции предоставлять при получении наследства преимущественные права сыновьям и родственникам по этой линии ¹²⁰.

Права наследования по другим родственным лини­ям — брату, дяде отразились в небольшом количестве документов, что не дает возможности сделать далеко идущие выводы. Несомненно одно: данные акты подтверждают, что женщины, в том числе и являвшиеся непрямыми родственницами (например, племянницы), тоже располагали правом получения наследства — части общей семейной земельной собственности (особенно в случае отсутствия прямых наследников — мужчин) ¹²¹. Это утверждение расходится с высказанным ранее мнением об отсутствии у женщин — непрямых родственниц прав на наследование части семейной во­тчины. Считалось, что они наследовали только приобре­тенные ими самими земли, которые при жизни завещателя составляли часть общего семейного имущества ¹²²    .

Между тем духовная грамота волоцкого князя Ивана Борисовича свидетельствует о разделе недвижимости между родственниками-мужчинами (братом, дядей) и племянницей ¹²³. «Село Ощитники и з деревнями», дан­ные ей по духовной грамоте, представляли собой особое имущество, полученное ею только по наследству, так как растраченную завещателем часть общей семейной дви­жимой собственности, которая ей принадлежала, он ком­пенсировал тоже движимостью.

Мы располагаем и упоминаниями о составлении духовных женщинами ¹²⁴, однако в большинстве актов либо вовсе не указан субъект, получавший наследство от матери, либо таким субъектом являлись мужчины, чаще всего сыновья.

Свидетельств о наследовании недвижимости женщи­нами по матери и свекрови хотя и немного ¹²⁵, но они позволяют сделать одно немаловажное наблюдение. В духовной грамоте великого князя Василия Дмитрие­вича читаем: «А что села княгининские пошлые, то ее и есть, а ведает те села... княгиня моя, доколе, бог даст, женится сын мой, а потом ино даст те села сына моего княгине, своей сносе, которые были издавна за княгиня­ми...» В грамоте упоминаются и переданные когда-то жене Василия Дмитриевича село Малино «з деревнями» и село Репенское, завещанное в свое время матерью Василия Дмитриевича Евдокией своей невестке ¹²⁶. Упо­минание о существовании в общей семейной земельной собственности некоторой части, передаваемой традици­онно по женской линии рода, позволяет объяснить нередкую передачу представительницами господствую­щего класса земельного имущества именно невесткам, причем в их личную собственность, а не в совладение с мужьями или сыновьями ¹²⁷.

Остальные грамоты ¹²⁸ служат подтверждением уже высказанных положений о распространенности переда­чи недвижимости в совладение и «в кормлю до живота».

Определенный интерес при изучении наследования земли женщинами по женской линии представляет ду­ховная Софьи Витовтовны, поскольку в ней среди на­следников упомянуты родственницы не только по нисхо­дящей, но и по восходящей линии (свекровь, великая княгиня Овдотья) ¹²⁹.

Анализ духовных знатных женщин позволяет выде­лить некоторые общие черты, присущие таким доку­ментам. Они составлялись при жизни,   «при животе» наследовательницы. Чаще всего это выражалось в фор­муле: «Се яз... (имя рек), ходя при своем животе...» ¹³⁰ В случае отсутствия завещания в письменном виде родственницы наследовали по закону, и действова­ли при этом, по-видимому, общие правила. Во всех духовных представительниц господствующего класса объектом распоряжения является земля и движимость (в некоторых случаях). Примечательно, что знатные женщины в своих духовных нередко назначали правоприемницами после своей смерти женщин же, прежде всего дочерей, реже внучек, племянниц, снох ¹³¹. Доказа­тельство тому — относительно большое число пожалова­ний и другого рода сделок и дарений, совершенных «по приказу матери своее» или реже «тетки» ¹³².

Основную группу упоминаний о наследовании иму­щества женщинами в духовных грамотах и актах друго­го рода составляют сведения о наследовании по мужу — 36 документов ¹³³. Среди них 5 являются завещаниями великим княгиням, 9 — удельным княгиням и княжнам, 22 — представительницам привилегированного сосло­вия, мелким земельным собственницам. Многие доку­менты свидетельствуют о том, что завещатели передава­ли своим женам в наследство земельную собственность лишь «до живота» их (до того, как «изнесется княгиня моя»), а не в полное их распоряжение¹³⁴. В соответ­ствии с нормами, установленными еще РП, недвижи­мость, которую наследовали женщины, в случае их смерти или вторичного замужества завещатели просят передать либо сыновьям и братьям, либо дочерям, либо монастырю «по душе» их, либо глухо констатируют: «А пойдет замуж, ино ей не дати участок ничего, и участка ей в земли нет» ^|35. Досоветские исследователи считали передачу недвижимости «в кормлю» одним из наиболее ярких свидетельств неполноправия женщин в имущественной сфере ¹³⁶.

Между тем изучение структуры наследуемой женщи­нами семейной «отчины» позволяет утверждать, что «в кормлю» передавалась лишь особая, строго опреде­ленная часть всего земельного наследства, которая в каждом конкретном случае могла быть и больше, и мень­ше остальной наследуемой женщинами земельной соб­ственности, на которую они имели все права, могли ею распоряжаться и завещать по своему усмотрению. Осо­бенно ярко это иллюстрируют документы, где речь идет о  крупных  земельных  вотчинницах,  и  прежде  всего великих княгинях. Мы уже видели, как представитель­ницы господствующего класса распоряжались недвижи­мым имуществом: дарили, жаловали, обменивали, про­давали и покупали. Имущество, которое они получали в качестве подарка или приданого, было объектом их бесконтрольного распоряжения («оприснь делу», ука­зывалось в таких случаях в актах ¹³⁷). Эти земли имели черты, присущие аллоду; хозяйство на этих землях велось силами закабаленных крестьян и несвободных людей¹³⁸  .

Иной характер как в юридическом, так и в социаль­но-экономическом отношении имели наследуемые жен­щинами земли, не являвшиеся их частной феодальной собственностью. У великих княгинь такие земли со­ставляли особый, прижизненный удел. В него входили деревни, села, волости, традиционно принадлежавшие вотчиннице при жизни и передававшиеся по завещанию из поколения в поколение («дедина», «отца моего вотчи­на»). Обычно эти владения выделялись в земельных массивах одного или нескольких сыновей, причем заве­щатель указывал на обязательность передачи их после смерти владелицы обратно в родовую вотчину ¹³⁹. В со­ставе удела могли быть купли и другие приобретения мужа. «А что... Новое селце, что есмь купил, и Олек-сандр святый, что есмь купил на Костроме, то даю княгини своей»,— завещал Иван Калита. «Примыслы» и «прикупы» мужа могли со специальной оговоркой переходить и в полную собственность княгинь: «А теми примыслы всеми благословляю княгиню свою, а в тех примыслах волна моя княгиня, сыну ли которому даст, по души даст. А дети мои в то не въступаються...» ¹⁴⁰

Объем прав великих княгинь на данный «до живота» удел, состоявший из традиционно наследуемой земли и «прикупов» супруга, сводился к осуществлению на его территории функций государственной власти (право управления, суда, податей, фиска) без вмешательства каких-либо представителей великокняжеской админи­страции. Но земли данного «до живота» удела нельзя было продать, заложить и передать по завещанию. Важ­ной отличительной чертой прижизненных уделов было то, что они включали области с преимущественно чер­ным крестьянским землевладением. Крестьянское насе­ление и мелкие вотчинники этих уделов подчинялись юрисдикции великих княгинь ¹⁴¹.

Существенное значение имеет вопрос о том, что жаловали знатные женщины: лично им принадлежащую недвижимость или же лишь земли, переданные им во временное владение? Заметим, что купли, продажи, обмены и другие сделки осуществлялись только с частной феодальной собственностью. Сохранившиеся в монастырских архивах жалованные грамоты великих княгинь и по содержанию документов, и по их формуля­ру аналогичны жалованным грамотам великих князей. Среди них имеются пожалования земли как «по своей душе», так и «по приказу мужа», «по государя своего грамоте», «по благословению государя своего» и т. п. Если земли не входили в состав неотчуждаемого удела княгинь, то передача их специально оговаривалась в ду-ховнои супруга     .

Чаще всего при наследовании родительской вотчины явный приоритет имели сыновья. Но во многих духов­ных «части» земель, наследуемые женой и сыновьями, либо вовсе не разделялись, либо были приблизительно равны, а иногда выдел матери превышал выдел каждого из сыновей ¹⁴³. Князь Семен Иванович Гордый весь свой удел, полученный от отца, с прикупленными в Пере-яславле, Юрьеве, Владимире, Костроме селами даже при наличии родственника-мужчины (возможно, сына, упо­мянутого в грамоте) безусловно передал своей жене ¹⁴⁴. Есть и альтернативные ситуации, например такой дискриминирующий собственнические права женщин казус: завещатель, не имевший сыновей, предпочел пе­редать основную часть вотчины «по душе» монастырю, а не жене, сделав при этом следующее примечание: «А, даст бог, родится у моей княгини сын, благословляю сына своего своею отчиною. А по души даю в Омифов монастырь свою вотчину, волость Буи город... и сын мой у тех монастырей те земли выкупит...» Тем не менее женщины, и прежде всего жены, входили в целом в пер­вый ряд наследников. Не случайно, предвосхищая воз­можность разорения земельного выдела княгинь ордын­цами, завещатели указывали: «Вам, сыном моим, княги­ни поделите вы ся опять тыми волостьми на то место». В случае смерти одного из сыновей мать получала часть его земельного наследства, причем именно на нее возла­галась обязанность «поделить того уделом сынов» ^ие.

Среди различных способов получения женщинами привилегированного сословия прав на недвижимую соб­ственность необходимо отметить и участие жен и вдов феодалов в процессе колонизации. В рассматриваемое время она осуществлялась главным образом на землях Русского Севера, Обонежья и Подвинья. Новгородские феодалы быстро прибирали к рукам эти окраинные и малонаселенные районы путем простой экспроприа­ции общинных земель, реже покупки. В их числе были Наталья Бабкина, владелица земельного массива в Шунг-ском погосте Обонежской пятины, и боярыня Анаста­сия, «жена Ивана Григорьева», увеличившая свои вла­дения за счет волостей в Пудожском погосте в Обонежье и на Емце в Подвинье. Своими, хотя и небольшими, территориальными приобретениями распоряжались в этих районах жены своеземцев, например Мария Федо­ровна, жена своеземца Остафьева     .

Но конечно, наиболее колоритной фигурой в истории колонизации Обонежья и Подвинья была Марфа Бо-рецкая. Организация ее владений позволяет отметить некоторые черты, характерные для общей тенденции развития феодальной собственности женщин на недви­жимость. На основании описаний владений Марфы Борецкой по материалам Новгородских писцовых книг ^|48 можно заметить (см. Прил., табл. 4), что владе­ния «посадницы» и на основной территории Новгород­ской республики были весьма значительны: земельный массив на территории Деревской, Бежецкой, Шелон-ской, Вотской и Обонежской пятин составлял 91,1 % всей ее земельной собственности ¹⁴⁹. Изучение процесса развития женского землевладения в XIV—XV вв., а так­же источников о получении недвижимой собственности дает право предположить, что это были земли, полу­ченные либо в приданое, либо по наследству, либо в качестве покупки, либо путем прямого захвата у друго­го феодала, даже у великого князя ¹⁵⁰. Сам факт владе­ния Марфой основным массивом принадлежащих Бо-рецким земель при наличии совершеннолетних сыновей указывает на распространенность казуса вступления матери в пользование «добытком» по праву старшинства и родительской власти, о чем уже шла речь. Видимо, то, что Марфа не выходила еще раз замуж, позволило ей сохранить основную часть владений мужа в собственных руках, не передавая ее сыновьям.

В середине XV в. Марфа Борецкая расширила свои владения за счет Заонежья, о чем говорят сообщения о владении ею Устьонежским поселением («Устьонеж-ской волостью»), а также ее данная с сыном Федором Исаковичем Соловецкому монастырю ^ш. Переход зе­мель Обонежья во владение Марфы совершался, по-видимому, путем открытой экспроприации земель у чер­носошного свободного населения, которое еще в 1434 г. было независимым ¹⁵². В Заонежье находилась значительная часть вотчинных владений новгородских земельных собственниц, с которых они собирали в боль­шинстве случаев денежный оброк. В каждом из владе­ний имелся большой двор, где проживали не сами боярыни-землевладелицы, а представители их админи­страции. Организация такого большого двора в каждом земельном массиве Борецкой была аналогичной устрой­ству Большого двора в Кострице ¹⁵³.

Наступление на права черносошных крестьян, пря­мой захват их земель, осуществляемый представителями администрации вотчины знатных боярынь, рисуют по­следних как типичных аллодисток, положение и права которых в общей системе социально-классовых отноше­ний мало чем отличались от положения и прав предста­вителей другого пола.

Итак, имущественные права и положение женщин, принадлежащих к привилегированным социальным группам, были относительно прочными и регулирова­лись нормами, закрепленными светским феодальным законодательством. Права их на семейное имущество выражались через такие категории собственности, как приданое, определенное парафернальное имущество, часть общего семейного имущества (выдел, «часть») и др. Эти права женщин обеспечивались выдачей прида­ного при выходе замуж. Приданое было их собственно­стью, сохранявшейся за ними после смерти супруга и в случае бездетности или отсутствия заблаговременно составленного письменного завещания (наследования по закону) возвращавшейся в семью родителей женщины. В период существования семейного союза в отношении приданого муж и жена составляли единое юридическое лицо и находились в совладении. Гораздо реже женщи­ны самостоятельно реализовывали свое право собствен­ности в отношении этой части семейного имущества, осуществляя с ним некоторые сделки. Последнее особенно относится к тем случаям, когда приданое получа­лось  в   форме движимого   имущества, прежде всего ценностей и денежных средств. Получение приданого в виде недвижимости находилось в прямой зависимости от положения женщины в системе феодальной иерар­хии: «приданые» земли упоминаются чаще в тех актах, где субъект-получатель обладает наиболее высоким со­циальным статусом.

В парафернальное имущество представительниц гос­подствующего класса также входила некоторая соб­ственность, в том числе недвижимая, которая могла быть получена в дар, куплена или унаследована. Нали­чие собственных денежных средств и относительная имущественная самостоятельность замужних женщин делали необязательным указание на соучастие мужа или опекуна в актах сделки (данных, жалованных, купчих). Приданое в форме недвижимости было характерно в основном для XIV—XV вв., но отдельные свидетель­ства о правах женщин на наследование земельной собственности и на распоряжение ею встречаются уже в конце XIII — начале XIV в.

Светские нормативные памятники X—XV вв. свиде­тельствуют, что некоторые изменения претерпело и пра­во дочерей на получение недвижимости по завещанию, фиксируя переход от права наследования лишь при отсутствии братьев (X—XI вв.) к праву получения равной с ними «части» наследства (с конца XIII в.). Актовый ненормативный материал подтверждает воз­можность наследования недвижимости дочерьми по отцу, в том числе замужними, которые в этом случае получали земельные массивы в совладение с мужьями. Наследование по отцу незамужними дочерьми предпола­гало возможность приобретения ими движимого и недви­жимого имущества в пожизненное владение («в кор­млю» ) и в не ограниченную какими-либо условиями собственность («в одерень»). Приоритетное право на наследование отцовской вотчины имели прямые род­ственники-мужчины (сыновья, братья завещателя), при их отсутствии — прямые родственницы-женщины (да­же при наличии непрямых потомков по мужской линии, например внуков), т. е. в русском феодальном законода­тельстве к концу рассматриваемого периода действовал принцип когнатического родства. При отсутствии пря­мых наследников земельное наследство передавалось в руки непрямых родственников, из круга которых женщины также не устранялись (наследование по дяде, по брату).

Вдова при наследовании по мужу приобретала опре­деленные права на распоряжение не только собственным имуществом (приданым, «прикупами», «примысла-ми»), но и частью общего семейного владения. Право распоряжения частью «отчины» нередко бывало ограни­чено (до совершеннолетия детей, до вторичного замуже­ства), а иногда было и пожизненным. Величина выдела вдовы по сравнению с «частью» сыновей или дочерей варьировалась. В прижизненный удел, выдел, могли входить и «прикупы» мужа, и традиционно передавае­мые из поколения в поколение земли, в частности и по женской линии (бабка — мать — дочь, свекровь — сно­ха и пр.).

Документы, свидетельствующие о существовании наследования по женской линии (по матери, по сестре и т. п.),— доказательство постепенного развития фео­дального общества и древнерусского права собственно­сти. Наследование по женской линии подчинялось об­щим принципам наследования и в XIV—XV вв. было достаточно распространенным.

При жизни мужа движимая и недвижимая соб­ственность жены находилась в общем семейном владе­нии, поэтому в период существования супружеского союза женщина выступала в большинстве случаев как соучастница в общих с мужем семейных сделках. После смерти супруга вдовы проявляли большую имуществен­ную самостоятельность, однако полномочия их в области права собственности были все-таки ограниченны. Преи­мущественное право при получении наследства имели наследники-мужчины. Кроме того, они получали части завещанной вотчины в собственность, и, как правило, без ограничений.

В нормативных памятниках от Русской Правды до общегосударственного Судебника 1497 г. отразились два основных периода эволюции прав женщин в области права собственности: владения и распоряжения движи­мым имуществом (X —XIII вв.) и распространения владельческих и собственнических прав женщин на недвижимость (XIV—XV вв.).

Древнерусские женщины привилегированного сословия, обладавшие широкими правами в области приобре­тения движимого и недвижимого имущества, были дее­способны и в области его реализации — в продаже, обмене, залоге, пожаловании. Первые упоминания о распоряжении земельной    собственностью женщинами встречаются в эпиграфическом материале XIII в., одна­ко основной комплекс документов, отразивших право­мочность женщин в этой области, относится к концу XIV—XV в. Одной из форм приобретения недвижимой собственности на Северо-Западе Руси было участие представительниц господствующего класса в колониза­ции окраинных и малонаселенных земель. Владения боярынь и других земельных собственниц в этих регио­нах могли даже превышать размеры их вотчин на традиционно освоенных землях. «Право» на подобные земельные экспроприации они имели постольку, по­скольку их социальный статус позволял им осуще­ствлять внеэкономическое принуждение, применяя эк­сплуатацию чужого труда с целью возможно более значительного повышения рентабельности своего хозяй­ства. То, что среди актов, раскрывающих право женщин привилегированного сословия на самостоятельное рас­поряжение земельной собственностью, находятся свиде­тельства о различных формах сделок, заключенных женщинами, углубляет представление о юридической и процессуальной дееспособности древнерусских жен­щин, способствуя пониманию основных закономерно­стей развития феодальной собственности на землю (см. Прил., табл. 3).

Распространение права владения и распоряжения недвижимым имуществом на представительниц господ­ствующего класса подтверждает высокий уровень обще­ственного и экономического развития Руси, достигнутый ею к концу XV в., и свидетельствует об окончательном или по крайней мере значительном преодолении дофео­дальных пережитков в имущественной сфере древнерус­ского права. Исследование имущественных прав жен­щин способствует раскрытию особенностей строения и эволюции феодальной земельной собственности. Мож­но утверждать, что в основе развития имущественных прав женщин лежало в первую очередь ослабление семейно-родственных связей, усиление тенденции к сво­бодному отчуждению земельной собственности под влия­нием развития товарно-денежных отношений.

Женщина и суд: преступление и наказание

Характер феодального законодательства на Руси X — XV вв. был предопределен его классовой природой, поэтому  общественные  права  древнерусских  женщин должны рассматриваться с учетом социальной иерар­хичности феодально-сословного государства. Но такую возможность дают в основном памятники светского пра­ва, которые позволяют сопоставить степень наказуемо­сти за одно и то же преступление для представительниц различных социальных слоев и классов. Так, Устав князя Ярослава иллюстрирует зависимость меры нака­зания от статуса женщин в классовом обществе. Церков­ные же памятники (епитимийная, учительная литерату­ра, нормативные акты) чаще всего трактуют эти вопросы абстрактно, и положение «жены» как субъекта церков­ного права определяется лишь отсутствием холопского состояния. Рассмотрение поставленной проблемы, лими­тируемое источниковым материалом, можно условно представить как две группы вопросов: первая — защита прав женщин различных социальных слоев феодальным законодательством и ответственность за преступления, совершенные по отношению к ним как к членам обще­ства и субъектам права; вторая — ответственность са­мих женщин за преступные действия.

В древнерусских памятниках уголовного светского и церковного права зафиксированы различные виды преступлений, совершаемых по отношению к женщи­нам. Так, на основании РП можно судить о цене жизни представительниц различных классов и социальных групп Древней Руси. Например, штраф за убийство зависимой женщины, согласно РП, колебался соответ­ственно той роли, которую она играла в вотчине феодала. Лишение жизни холопки, стоявшей на низшей ступени феодальной «лестницы», РП наказывала 6 гривнами, но цена ее жизни могла быть и еще ниже, в зависимости от изменений во внутри- и внешнеполитической конъюнк­туре.

Жизнь холопки ценилась выше, чем жизнь холопа (5 гри­вен) , поскольку холопка была воспроизводительницей рабочей силы для феодала. В «Слове о полку Игореве» южные князья, призывая на помощь суздальского князя Всеволода, восклица­ют: «...еже бы ты был [здесь], то была бы чага (раба.— Н. П.) по ногате, а кощей (раб.— Н. П.) по резане»! Наивно было бы предполагать, что автор «Слова...» выразил мысль с коммерческой точностью; но приток половецких рабов дей­ствительно мог так снизить цену на русских холопов, что они «гроша ломаного» не стоили бы. Ногата и резана — деньги мелкие (1 гривна = 20 ногатам или 50 резанам), т. е. цена на рабынь упала бы в 120 раз, а на рабов — в 250! Большая по сравнению с мужчиной ценность жизни рабыни отразилась даже в поговорке: «Чага — по ногате, кощей — по резане» ¹⁵⁴.

К концу XIV в. уставная Двинская грамота князя Василия Дмитриевича оправдала убийство «робынь» их собственными «осподарями»: «...а случиться смерть, в том... вины не емлють» ¹⁵⁵. В случае если рабе поруча­лось выполнение ответственных функций в вотчине, положение менялось — штраф за ее убийство возрастал в 2 раза: «А за кормилця 12 [гривен]; тако же и за кор­ми [ли]цю, хотя си буди холоп, хотя си раба». Роль кормилицы как воспитательницы детей феодала под­черкивается не только размерами штрафа в законода­тельстве, но и свидетельствами повествовательных источников ¹⁵⁶. Узаконивая высокую пеню за лишение жизни холопки-кормилицы, РП особо выделяла и поло­жение рабы-наложницы, воспитывающей «робичичей», прижитых ею от феодала, которые, кстати, после его смерти получали (вместе с матерью!) статус свободных людей ¹⁵⁷.

На основании РП можно установить, что и штраф за убийство несвободной, но не находящейся в холопском состоянии женщины * был равен штрафу за убийство рабыни. Убийство же ремесленницы (термин может быть понят и как «жена ремесленника», и в прямом смысле) каралось уже 12 гривнами ¹⁵⁸.

Определение правового положения свободной жен­щины («жены») на основании РП вызвало полемику ученых еще в XIX в. Единого мнения по этому вопросу нет до сих пор. Причиной тому — возможность двоякого толкования ст. 88 РП: «О жене. Аже кто убиет жену, то тем же судом судити, яко же и мужа; аже будет виноват [а], то полвиры двадцать гривен». Мнение, высказанное в XIX — начале XX в., поддерживалось большин­ством историков права, а в советской историографии — А. А. Зиминым ¹⁵⁹. Суть его в том, что на Руси, как во всяком феодальном обществе, было узаконено неравное положение женщины, за убийство которой платилась только половина штрафа. Другую точку зрения — известного историка права В. И. Сергеевича — в советское время разделили С. В. Юшков, М. Н. Тихомиров, В. Л. Янин. По их мнению, за убийство женщины судили так же, как и за убийство мужчины, а если женщина была виновата (например, сама участвовала в пота­совке), то штраф за ее убийство уменьшался до полови­ны виры (20 гривен против обычных 40) ¹⁶⁰. Не случайно в Пушкинском списке III и IV редакции РП стоит «ви­новата» вместо «виноват». Подобная трактовка снимает противоречие между двумя частями статьи. И еще одно соображение в пользу мнения о равной вире за убийство мужчины и женщины в Древней Руси: заметим, что в РП платилась одинаковая пеня за лишение жизни ремеслен­ника и ремесленницы, кормильца и кормилицы, раба и рабыни, поэтому и виры за убийство женщины и муж­чины, не находящихся в социальной зависимости, если следовать логике, должны были быть одинаковыми. Определенная трудность, возникающая при интерпрета­ции данной статьи, состоит в том, чтобы выяснить, относилось ли вышеуказанное предписание о денежном взыскании за убийство именно к замужним женщинам (по мнению М. Ф. Владимирского-Буданова — к не­верным женам ¹⁶¹) или же вообще к каждой женщине. Последнее представляется более вероятным ¹⁶²

Обратимся к другому типу преступлений, известному в юриспруденции как dehonestatio mulieris (обесчещение, оскорбление чести). Оно появилось в русском феодальном законодательстве уже в XI в. и в процессе эволюции приобрело широкую шкалу вариаций. Можно разделить их на две основные категории: оскорбление чести путем совершения какого-либо непристойного по­ступка, действия и словесное оскорбление. Одним из наиболее тяжких преступлений первой категории было «пошибание» (изнасилование). В иерархии штрафов за него, установленных светским уголовным законодатель­ством, отразилось социальное дифференцирование по­страдавших и отсутствие единой ответственности субъ­ектов за совершение преступления.

РП не рассматривала этот вид преступления. Но после того как в 1016 г. новгородцы «иссекоше Варягы в Поромоне дворе», когда те начали бесчинствовать в городе («насилие деяти на мужатых женах»), в законах стали подробно оговариваться размеры штрафов в зависимости от социального положения оскорбленных. По отношению к представительницам несвободного населения и холопкам это преступление не влекло за собой уголовной ответственности, если субъект, его совершивший, был владельцем, господином пострадавшей: «...аще же раба от господина... осквернена, несть си греха, а господину ответ дати». В этом случае преступнику назначалось церковное наказание (епитимья): год поститься или же только «ответ дати» представителям клира. В качестве компенсации за моральный ущерб, нане­сенный рабыне, церковный закон предписывал ее обязательное освобождение ^1б3. Это было следствием развития норм РП: на основании одной из статей ее Пространной редакции можно заключить, что наложница обладала правом получения «вольной» лишь после смерти холоповладельца; опираясь же на церковные установления, рабыня могла рассчитывать на свободу и при его жизни («аще кто с робою своею блуд сътворит — освободит рабу свою и постится лето едино»). В случае если субъект, совершивший насилие над рабыней, являлся по отношению к ней лицом посторонним, преступление его было уголовно наказуемым и отвечал он за него на основании светских законов. «Иже с чюжею рабою блудит, аще убо и домовит есть, да даст по той вине господину рабы тоя... аще ли же убог есть, да биен будет» — такое решение предлагали в случае «пошибания» рабыни «Книги законные» — византийский правовой свод, имевший, по мнению А. С. Павлова, немалое влияние и хождение на Руси в XIV—XV вв.¹⁶⁴

Расплата за данный вид преступления была одинако­вой как для соотечественников, «русинов», так и для иностранцев. Известно, что договор Новгорода с Готским берегом 1189—1199 гг. одним из первых защитил честь холопок: «Оже кто робу повержеть насильем, а не соро-мить — за обиду гривна; паку ли соромить — себе сво­бодна». Более поздний документ свидетельствует о еще более строгом наказании: виновник должен был распла­титься уже не гривной кун, а гривной серебра (1 гривна кун = 1/4 серебряной гривны). О том, что это предписа­ние о размерах штрафа за изнасилование рабынь соблю­далось, свидетельствуют некоторые акты XV в., исходя­щие из западнорусских земель. Разница в штрафах за «пошибание» рабынь и «простой чади» (зависимого населения) почти пропорционально соответствовала различию между пенями за убийство женщин этих категорий (изнасилование несвободной женщины кара­лось 15 гривнами штрафа) ^1б5.

Еще более внушительная кара была установлена за совершение насилия над женщинами свободного сосло­вия. Если в РП 40 гривен ветхими кунами платилось за убийство человека, то в договоре конца XII в. это пеня за обесчещение: «Оже пошибает мужеску жену либо дчерь, то князю 40 гривен ветхими кунами, а жене или мужьское дчери 40 гривен ветхими кунами» (данное сравнение условно: РП являлась общерусским законом, а договор имел локальное действие). Примечательно, что в договоре 1189—1199 гг. за изнасилование свободной женщины вменялся тот же штраф, что и за убийство новгородца: «Аже убьють купчину новгородца... то за ту голову 10 гривен серебра». Соглашение Смоленска с Ри­гой и Готским берегом XIII в. вполне допускало и убийство прелюбодея на месте преступления: «Оже имуть Русина вольного у водное жены в Ризе или на Гътьском березе, оже убьють, и тът убит...» Аналогичное наказание предусматривалось и за совершение такого преступления на Руси. По-видимому, убийство человека за совершение прелюбодеяния было нередким явлением, поскольку, согласно греческим законам, заимствованным Русью (о «муже, который прелюбодея с своею женою в зплетении застанет»), в «Книгах законных» говорится, что он «не осужен яко убийца будет», «волен есть муж своими руками таковаго убить, никаковая беды сего деля бояся» ¹⁶⁶.

«Пошибание» боярских дочерей каралось штрафами, исчислявшимися в золотых гривнах, соотношение которых с серебряными специально оговорено в законе: «...аже будеть баба была в золоте и мати — взяти ему 50 гривен за гривну золота...» Сумма, выплачиваемая за бесчестье боярыни, была значительной: 5 гривен золота — «аже великих бояр дчи», представителям «меньших» бояр платилась 1 золотая гривна. К тому же церковный закон предписывал за «пошибание» девушки непременное заключение брака с нею да еще два года епитимьи. В случае же отказа, «аще ли не кается, не поиметь ея, казнить градским законом: отъяти полъимения и дати девицы той за срам» ¹⁶⁷. Отметим, что польский историк Т. Левицкий обратил внимание на свидетельство арабского автора Абу-Хамида (XII в.), утверждавшего, что на Руси «неуважение, проявленное к знатной женщине, могло караться лишением имущества». О том, что это действительно практиковалось, говорит и «Закон Судный людем»: «...приложися воздвьвящийся прежде  20  лет, да  продаеться со всем имением своим и отдается девици». «Закон...» входил, как известно, в «Мерило Праведное», добавившее к взысканиям даже «носа урезание». Денежную компен­сацию, а в данном случае все «имение», получали сами оскорбленные женщины, а не их мужья или родственни­ки. Это отличало правовое положение древнерусских женщин от положения их европейских современниц, где сумму за посягательство на честь жены всегда получал муж ¹⁶⁸

В XV — XVI вв. существовала система наказаний за преступления, аналогичные обесчещению,— умыкание, толоку, «блуд умолвкой». В русском законодательстве рассматриваемого времени еще не выделились преду­мышленные преступные акты (т. е. совершенные с заранее обдуманным и согласованным — например, с родителями — решением), что отличает восточнославянский юридический быт от западнославянского. Ведь, по польским законам XI—XV вв., при определении кары за преступление учитывалось согласие потерпевшей на совершение умыкания¹⁶⁹. В русских же законах это не предусматривалось, а наказание было и, по-видимому, являлось единым для преступников любого социального ранга ¹⁷⁰. Применялось оно в большинстве случаев к «простым» людям, так как в среде зависимого населения пережитки родового строя сохранялись особенно долго. Меры наказания за «въсхищение» «жены» или «обрученной» были строгими, вплоть до членовредительства, являвшегося характерным не для русских законов, а для византийских норм уголовного права. К оскорблению действием относилось и нарушение целостности одеяния женщины, особенно срывание головного убора: «...оже съгренеть чюжее жене повои с головы или дщери, явится простоволоса, 6 гривен старые за сором» (аналогичная обида, нанесенная мужчине, каралась штрафом в 2 раза меньшим). Загрязнение женских одежд наказывалось, судя по материалам покаянной литературы, нескольки­ми днями епитимьи. Церковное наказание предусматри­валось и тем, кто «лукавьством чюжу жену целуеть»   ¹⁷¹.

Оскорбление словом как вид преступления второй категории типа dehonestatio mulieris упоминается в Уставе князя Ярослава в связи с казусом ложного обви­нения в блудодействе. Обязательность штрафа за сло­весное оскорбление сочетается здесь с наказанием, диф­ференцируемым в зависимости от социального ранга потерпевшей. Оскорбление словом дочерей и жен «великих» бояр каралось штрафом, равным плате за изнасило­вание женщин этой социальной группы,— 5 гривен золотом (возмещение, правда, получал мужчина). При­равнивалось к оскорблению и оклеветание женщины; в случае если клеветником оказывался муж, ностра-давшей давалось право даже требовать развода

Наказания за телесный ущерб рассматривались кня­жеской юрисдикцией безотносительно к вопросам пола (примером могут служить постановления РП). Кара за увечье рабынь следовала лишь в случае смерти постра­давшей («аще кто биет... рабу свою жезлом, а умрет от руку его, судом да ся мстит; аще ли пробудет день или два, да не мстит: свое бо есть имение»). Однако средне­вековая церковь особо наказывала за увечья, нанесенные социально свободной и знатной женщине. В юго-за­падных землях (в частности, в Галиции), где действова­ли не только русские, но и польско-литовские законы, полуторагривенный штраф брался с оскорбившего знат­ную женщину ударом по лицу ¹⁷³.

В среде свободного населения за нанесение побоев жене уголовного наказания мужу предусмотрено не было, но церковная власть назначала ему шесть лет епитимьи, а супруге рекомендовала «извет дати перед людьми» и даже допускала развод. Уголовное же наказа­ние распространялось на посторонних мужчин — де­нежный штраф 6 гривен (без социальных градаций). Учитывалось и состояние здоровья пострадавшей: если в результате потасовки «женка... детя выверже», на основании постановлений Псковской судной грамоты муж мог требовать с избившего «годовщину» — штраф за убийство ¹⁷⁴.

Серьезная кара предусматривалась и сыну за избие­ние матери: за такое преступление наказывали «во-лостельской казнью» и пострижением в монашество. Ненормативные источники, в частности берестяные гра­моты, свидетельствуют, что подобные ситуации возника­ли в семейном быте довольно часто. Об этом говорят и летописные свидетельства, и эпиграфика. Так, Евпрак-сия, жена князя Ярослава Владимировича, была убита пасынком. В берестяной же грамоте № 415 (XIV в.) читаем: «Поклоно от Февронее к Феликсу с плацомо. Убиле мя пасынке и выгониле мя изо двора. Велише ми ехать городо или сам поеди семо. Убита есемо». Пасынку за избиение матери угрожала даже потеря части наслед­ства, согласно РП. А мачеха Феврония между тем была осведомлена о своих правах: она обращалась к какому-то должностному лицу. Находка свинцовой печати, при­надлежность которой адресату грамоты — Феликсу установлена В. Л. Яниным, убеждает в том, что Феликс и был в суде этим должностным лицом ¹⁷⁵.

Как сообщает грамота № 156 (XII в.), жена некого Мън... (имя не дописано) в отличие от безвинно постра­давшей Февронии была избита по собственной вине: «От Завида к Мън... к жене и к детьмъ... А жену ти били, не измучили, чего же? К Луке иди». Прочтение этой грамо­ты вызвало в свое время разногласия ¹⁷⁶. На наш взгляд, автор грамоты отвечал на не дошедшую до нас претен­зию Мън... к Завиду. Последний не отрицает, что жену Мън... били, но почему-то удивлен, что Мън... предъ­являет претензию: «чего же», мол, ты нас обвиняешь? Тем более что ее «не измучили», т. е. никто ее не пы­тал ^|77. Возможно, жена Мън... была сама виновата и потому пострадала. «К Луке иди»: Лука или участник схватки, или ее свидетель. Поводов же быть виноватой, как увидим ниже, было достаточно.

Женщина как субъект совершаемого преступного акта появляется в источниках не реже, чем в качестве объекта преступления. Представительницы всех сосло­вий феодальной Руси, кроме рабынь, были дееспособны­ми лицами, субъектами права, и потому самостоятельно несли ответственность за преступления. Ответствен­ность, в том числе материальную, за проступки, со­вершенные холопкой, нес холоповладелец. Светское законодательство не оговаривало размеры ответственно­сти за преступления именно женщин. Штрафы диффе­ренцировались в зависимости не от пола, а от социально-классовой принадлежности преступника или преступни­цы. В то же время церковные нормативы представляют большую группу проступков, за которые женщина обя­зана была нести наказание (вне зависимости от социаль­но-классовой принадлежности — штрафы не дифферен­цированы) . Одним из них было прелюбодеяние, за которое церковь предписывала развод; кроме того, муж имел право развода с женой по ряду других поводов, приравниваемых к супружеской измене ¹⁷⁸.

Помимо прелюбодеяния, совершаемого как замужни­ми, так и незамужними «женами», широко бытовали и другие проступки морально-нравственного порядка. Шкала наказаний за них была широка — от десятка покаяльных поклонов (или нескольких гривен штрафа) до нескольких лет поста. Особенно строго карались женщины, совершившие детское «душегубство», «иска­зившие» в себе ребенка, использовавшие для этого разные «зелья». Подобных «жен» церковь разрешала мужьям, «доличив» (уличив), самим «казнить», т. е. на­казать ¹⁷⁹.

Поскольку женщины на Руси нередко участвовали и в различных потасовках, Устав князя Ярослава не только выделил в особую статью «драку по-женьскы» (укусы, «одеранье»), но и ввел специальные наказания за побои, нанесенные собственному мужу, а также дру­гой женщине. В последнем случае штраф был вдвое больше: 3 гривны за побои, нанесенные мужу, против 6 гривен за избиение женщины женщиной. Среди испо­ведных вопросов к «женам» встречаются наказания тем «затворницам», которые «лаяли», «бились», «плюнули на лице» посторонним мужчинам и своему мужу. Есть в требниках упоминание о наказаниях женщины за избиение даже «отца духовного» и за «срамословие» ему. За словесное оскорбление («или укорила еси чужа-го мужа...») налагалась епитимья — 12 поклонов ¹⁸⁰.

За воровство, как один из видов уголовных пре­ступлений, взыскивались равные штрафы и с мужчин, и с женщин («тако же и жена», добавляет составитель Устава Ярослава при описании краж конопли, льна, полотна). Кража женой у собственного мужа, как про­ступок скорее нравственного, чем уголовного, порядка, не влекла за собой епитимью (лишь «мужъ казнитъ ю»), но за поджог дома, стога на женщину налагался штраф. Примечательно, что ситуация, когда муж продавал или пропивал женино добро, давала право женщине на «раз-лоучение» ¹⁸¹.

Помимо свидетельств об ответственности женщин за собственные проступки в источниках встречаются упо­минания об ответственности жен за действия их ближай­ших родственников, в первую очередь мужей. Если имущественная сторона этого вопроса характеризуется наличием тайной ипотеки на имуществе жены, то аспект личной ответственности обусловлен существованием пе­режитков системы ответственности коллективной. Не­смотря на то что на основании РП можно судить об утверждении уже в X в. системы индивидуальной уго­ловной ответственности, тем не менее в ней же имеется и статья о выдаче свободного «людина» за «разбой» на «поток и разграбление»  вместе с женой ¹⁸². Подобные свидетельства есть и в повествовательной литературе. Так, некоторые полоцкие князья в 1129 г. были сосланы преемником Мономаха князем Мстиславом Владимиро­вичем вместе с женами и детьми. Трудно определить степень участия в княжеских интригах наложницы га-лицкого князя Ярослава Осмомысла «Настаски», обви­ненной галичанами в «ворожбе», но казнена она была явно в назидание непокорному князю. Вместе с мужь­ями, оказавшимися побежденными в политической борь­бе, несли наказание и их жены; преследования за политические разногласия распространялись на жен опальных даже в Новгородской республике. Церковные власти следовали за светским законом, стремясь обязать жену нести ответственность за преступления мужа. Однако это правило не было односторонним: «Достоит жене мужу своему помочь терпети опитемьи и мужу жене своей достоит велми волею, яко ж друг другу, брат брату добро есть тако» ¹⁸³.

Но случаи совместной ответственности, в том числе жен за мужей, к концу XIV—XV в. становятся все более редкими. «Поток и разграбление» всей семьи в РП заме­няются высокими штрафами в кодексах феодальных республик. Среди массы зависимого населения, в частно­сти холопок, принцип неответственности членов семьи (если они, конечно, не были соучастниками), выгодный холоповладельцу, нашел свое утверждение еще в РП: «Аже холоп крадет кого-либо, то господину выкупати и любо выдати и с ким будеть крал, а жене и детем не надобе; ино оже будуть с ним крали и хоронили, то всех выдати» ¹⁸⁴.

Последний вопрос — о правах женщин во время судебного процесса. В древнейший период отечествен­ной истории суд носил, как известно, состязательный характер и обе стороны считались истцами. Даже если не затрагивать историю развития имущественных отно­шений в древнерусской семье ^|85, то и тогда нельзя не заметить, что уже Устав князя Владимира представляет женщину конца XII — начала XIII в. полноправной участницей судебного процесса ¹⁸⁶, а нормативные доку­менты Псковской и Новгородской феодальных респуб­лик дают представление о механизме судебного пое­динка с участием женщины. Так, тягавшийся со вдовой знатного человека во Пскове (сословная принадлеж­ность и семейное положение, очевидно, воздействовали на определение широты процессуальной самостоятельности) должен был присягнуть и биться на поединке либо сам, либо выставить вместо себя наймита. Анало­гично поступала и женщина. Вместе с тем ей предостав­лялся ряд привилегий. Например, в Новгородской рес­публике женщина присягала перед тяжущейся стороной не в суде, а у себя дома. Псковская судная грамота предусмотрела случай о тяжбе между двумя женщинами: «А жонки с жонкою присужать поле (судебный поединок.—Я. П.), я наймиту от жонки не быть ни с одну сторону», т. е. наймит отменялся¹⁸⁷     .

Самостоятельность женщин в судебных процессах подтверждают и другие факты. Например, в середине XV в. великий князь Василий II назначил «поле» о спор­ных землях между княгиней Евфросиньей и велико­княжескими крестьянами. Но «поле» не состоялось: кня­гиня Евфросинья «отступилась» от притязаний. Суть тяжбы между слуцким князем Семеном Михайловичем и пинской княгиней Марией излагает судная грамота 1499 г. Княгиня Мария с дочерью Александрой само­вольно захватили во владение Слуцк и Копыл, хотя эти города принадлежали брату Марии, Семену Михайлови­чу. Судебная тяжба была решена в пользу законного владельца городов, а княгиня Мария с Александрой обещали «в то не вступатися». Не менее интересная ситуация описана в правой грамоте кемских князей, которым пришлось тягаться с «Федоровою княгинею Кемского с Анною». Она, как и княгиня пинская Мария, тоже пренебрегла правами законных владельцев: «Анна того селца и деревень нам не отдает, а живет в нем сил-но». «Во княгино Аннино место» ее человек Тимошка предъявил суду даже фальшивые документы, сфабрико­ванные под руководством княгини (с «княжь Федоровой рукой») ¹⁸⁸.

Примечательно, что в XIV в. была зафиксирована процессуальная дееспособность женщин не только при­вилегированного сословия, но и зависимых в случае тяжбы с «осподарем». В одной из грамот великого князя Василия Дмитриевича говорится: «...а кто, холоп или роба, имеется тягати с осподарем и поимется на правду, а не будет на них поруки...» ¹⁸⁹

Частью вопроса о процессуальной дееспособности женщин является вопрос о послушестве. В отечествен­ной и зарубежной литературе чаще всего встречается мнение, что женщины на Руси не имели права судоговорения  и   не  могли быть свидетелями, «послухами»

Однако конкретных указаний запретительного характе­ра в нормативных документах X—XV вв. не содержится. В качестве подтверждения можно сослаться на «Главы о послусех» известных «Книг законных», которые име­ли значительное влияние на древнерусский юридиче­ский быт. Здесь целых 15 статей запрещают послуше-ствовать рабам, нищим, умалишенным, малолетним, близким родственникам, родственникам по свойству и пр., но ничего не говорится о каком-либо ограничении процессуальной дееспособности женщин. Что касается актового материала, то исследователь располагает уни­кальными документами с указанием на послухов-жен­щин. «В лето 6888 (1380 г.— Н. П.) потъписана была церковь Спаса в Ковалеве монастыре близ Новгорода». Данный акт был совершен при свидетелях, среди кото­рых названы не только великий князь Дмитрий Ивано­вич и новгородский архиепископ Алексей, но и «под-ружья» знатного новгородца Офонасья Степановича — Мария. Спустя век, в 1488 г., Федка, жена Олизара Шиловича, составила дарственную для своего племянни­ка Богдана на земли, находившиеся в ее волынских владениях, указав в списке «послухов»: «...а при том была дочка моя княгиня Марья Семеновна Ровен-екая...» ¹⁹⁰

Среди «послухов», «стоявших у печати», как прави­ло, упоминаются мужчины, но есть и исключения. Так, при покупке земли игуменом Николаевского монастыря Василием «у печати стояла Лукерья», а в другой купчей (Мелентия) — Матрена ¹⁹¹. Обладание же собственными восковыми печатями (ими, кстати, пользовались не только сами женщины, но и их мужья, родственники) также является неопровержимым фактом широкой про­цессуальной дееспособности древнерусских знатных женщин. Так, князь Данило Васильевич Патрикеев за­печатал одну из своих данных «матери своее княгини-ною Марьиною печатью»; Иван Константинович Доб-рынский пользовался «Овдотьиною печатью старици-ною», «тещи своее»; черница Варвара — «Марьиною пе­чатью свекровьиною» ¹⁹².

Представительницы верхушки привилегированного сословия — крупные вотчинницы могли и сами вотчин­ный «суд судити», как, например, игуменья Федотья в Кашинском монастыре, или представлять одну из тяжущихся сторон в спорных делах по поводу недвижи­мой собственности. Несколько таких документов дошло до нас от 60—70-х годов XV в. Они связаны с именем великой княгини Марии Ярославны, которая в одном случае даже тягалась с самим великим князем Иваном Васильевичем по поводу земель в Переяславском уезде. Процессуальная сторона дела здесь рисуется следую­щим образом: от обеих тяжущихся сторон равным образом действовали личные судьи, составившие единый «съежий суд». В другом случае (грамота 1470 —1478 гг.) «суд судил великие княгини тивун нерехотской Семен Григориев по великие княгини грамоте». Суть процесса излагается в «списке», по которому «княгиня великая Марья велела судье... троицкого старца Геронтия опра­вить, а Нелидка Шубина обвинити, а землю велела присудити к монастырской земле»      .

Как по приведенным актам, так и по другим анало­гичным источникам трудно определить долю непосред­ственного участия княгини в решении спорного дела. Другой вопрос: было ли упоминание «слова» княгини («и по государыни своей великие княгини слову...») лишь частью клаузулы в документе, т. е. документаль­ной формальностью, или же выражало действительное участие княгини в осуществлении судебно-администра-тивных функций? Обратимся к документу конца XV в., связанному с тяжбой между митрополичьим посельским Данилой и Сысоем Терпиловым о луге на реке Шексне. Ход судебного процесса, зафиксированный в документе, гласит: «Перед великою княгинею Марфою судья Васи-лей Ушаков сказал... и учинил стати перед великою княгинею у доклада по крещеньи... И на срок перед великою княгинею митрополичий посельской Данило стал, а Сысойко Савел не стал. И княгини великая, выслушав суд по списку и по судьину слову, велела (курсив мой.— Н. П.) посельского Данилка оправити и пожню велела присудити по меже к митрополичьей пожне, а Сысоя велела обвинити...» ¹⁹⁴ Налицо участие знатной женщины в судебном процессе в качестве судьи (или одного из судей).

Итак, можно заключить, что положение женщины на Руси в свете феодального светского и церковного права к XV в. формально не отличалось от положения мужчи­ны. Некоторые установленные и рассмотренные разли­чия в действительности могли быть как в пользу женщи­ны (двойной штраф за некоторые преступления, оскорб­лявшие ее честь), так и в сторону ограничения ее прав (отчасти в области послушества, в ряде случаев ответственности за преступления супруга). Активно действу­ющим социальным и юридическим лицом — как о том позволяют судить церковные нормативные акты — жен­щина стала к XIII в. (именно тогда появились статьи о самовольном уходе жены от мужа, разводе, о драке между женщинами и т. п.). С XII—XIII вв. и даже ранее женщины всех социальных групп, кроме обельных холо­пок, были обязаны нести ответственность за преступле­ния, совершенные ими самими или их ближайшими родственниками, что является дополнительным свиде­тельством того, что россиянки к XV в. стали самостоя­тельными субъектами права.

Правовые нормы, закреплявшие собственнические и иные имущественные и социальные права женщин на Руси, были, разумеется, «юридическим выводом из су­ществующей экономической организации общества, ко­торая основана на частной собственности на средства производства...» ¹⁹⁵. Именно экономическая организация древнерусского общества и, как следствие, ее социаль­ная иерархичность, феодальная стратификация обуслов­ливали различие прав женщин в зависимости от их социально-классовой принадлежности. Рубеж между правовым статусом привилегированного и зависимого населения очевиден. Хотя светские и церковные власти формально сделали нормой юридического быта охрану жизни и чести зависимых женщин, денежные взыскания за преступления, совершенные по отношению к предста­вительницам непривилегированного сословия, были зна­чительно меньшими, чем за аналогичные проступки, совершенные по отношению к женщинам знатным. Те немногие сведения об имущественном положении пред­ставительниц феодально зависимого населения, которы­ми располагают исследователи, позволяют заключить, что в этой форме полномочия социально зависимых женщин распространялись лишь на некоторую сово­купность движимости. По мере феодализации общества и усиления крепостнических тенденций права эти сокра­щались.

Тем не менее формально все женщины Древней Руси находились под защитой феодального законодатель­ства и являлись самостоятельными субъектами права. Представительницы же класса феодалов, а также привилегированных социальных слоев (мелкие соб­ственницы, своеземицы) к концу XV в. имели почти равные с мужчинами права на защиту со стороны княжескои и церковной юрисдикции, а также определенные полномочия в самом судебном процессе.

Правомочность древнерусских женщин в имуще­ственной сфере, выявленная на основе дополнения дан­ных нормативных памятников сведениями ненорматив­ных источников, тесно связана с реализацией права владения и распоряжения движимым имуществом в XI—XIII вв. и осуществлением права владения и распо­ряжения недвижимостью в конце XIII —XV в. Речь идет о передаче собственной земли женщинами (пожалова­ние, дарение, продажа, обмен, залог) и приобретении ее в собственность (получение в дар, покупка, получение в приданое, наследование). Период XIII—XIV вв. был известным переломом в эволюции имущественных прав женщин привилегированного сословия, поскольку в это время право на владение и, главное, на распоряжение недвижимой собственностью было за женщинами норма­тивно закреплено соответствующими статьями законов. В основе развития имущественных и социальных прав знатных женщин лежали главным образом материаль­ные причины, а отнюдь не воздействие христианской церковной доктрины, якобы защищавшей права жен­щин, и не развитие правовых институтов, как таковых, о чем нередко писалось в буржуазной историко-юридической литературе ¹⁹⁶.

«Сугуба одеянья сотворя...»

(Одежда и украшения древнерусских женщин)

Внешний облик русских женщин в X—XV вв. представлен больше в канонизированном изображении княжеских семей, по которому трудно судить об эволюции женского костюма. Если же реконструировать представ­ление о нем на основе отрывочных сведений источников, то нельзя не увидеть, как веками отрабатывался оригинальный, самобытный «стиль» в русской женской одежде, дополняемой разнообразной обувью и украшениями.

Уже в древнейший период (X—XIII вв.) в костюме русских женщин имелось разделение на нижнюю (нательную) одежду и верхнее платье. Нательная одежда — «срачица» («сороцица», сорочка) — упомянута во многих письменных памятниках '. Испокон веков она делалась из тонкой льняной ткани: «Взем льну учинить ми срачицу, порты и полотенцо...» В древнерусском языке существовало два термина для обозначения льняной ткани: «хласт», «холст», «тълстины», означавшие небеленую ткань, и «бель», «платно», означавшие выбе­ленное полотно. Характерно, что при раскопках нередко встречаются остатки этих материалов, причем чаще всего беленый холст («платно»). «Белые порты» (ни­жняя полотняная одежда) упомянуты еще в Уставе Ярослава Мудрого (XII в.). Льняное нижнее белье остается в употреблении и позже, в XIV—XV вв. Лето­писец, описывая разорение Торжка в 1373 г., свидетель­ствует: «...а жен и девиц одираху и до последние наго­ты... и до срачицы...» ²

Женская нижняя одежда кроилась длинной и имела рукава, намного превышавшие длину руки. На запясть­ях они поддерживались «наручами» — обручами, брас­летами, которые нередко находят в женских захоронени­ях. Они заметны и в некоторых фресковых изображениях и книжных миниатюрах³. Пляшущих женщин со спущенными рукавами без обычных «наручей» можно рассмотреть на ритуальных русальских браслетах XII в., описанных Б. А. Рыбаковым. Особенно характерно изо­бражение такой плясуньи со спущенными рукавами на «наруче» из Старой Рязани (клад первой половины XIII в.). А. В. Арциховский считал, что нижняя женская рубаха не подпоясывалась ⁴. Имеется и альтернативное мнение, которое разделяет ныне большинство исследова­телей ⁵. Разнообразные пояса были одним из древней­ших элементов костюма, украшением и в то же время «оберегом», преграждавшим дорогу «нечистой силе». Части поясов находят среди курганных древностей, изображены они и на миниатюрах, например в сцене русалии из Радзивилловской летописи ⁶.

Те части нижних «руб», которые могли быть видны, украшались- в XIV в. у наиболее знатных «дам» — «женчугом и дробницами» (мелкими металлическими пластинками в виде блесток, лапок или листочков); у представительниц социальных низов — льняным пле­теным «ажуром» ⁷. Полотно для сорочек изготовляли сами женщины: достаточно вспомнить описание «доброй жены» в «Повести временных лет». В Софийском соборе Киева имеется фресковое изображение княжны, пряду­щей нить; аналогичен рисунок в Велеславской библии (XII в.). «Уозцинку (холст.—Я. Я.) выткала, и ты у себя избели»,— просит одна новгородка другую в гра­моте № 21 (XV в ). В XIV—XV вв. сорочка знатных женщин делалась из шелка, стала «шиденной» (от немецкого Seide — шелк) и подчас не белой, а, напри­мер, красной, но такие «срачицы» были, по-видимому, праздничными и надевались редко ⁸.

Источники X—XIII вв. дают сведения для характе­ристики верхней одежды более или менее зажиточных женщин древнерусского общества. Вероятно, костюм древнерусских женщин различных классов был одина­ковым по крою, но различным по использованным тканям . Очевидно, одежда представительниц феодаль­ной знати имела больше предметов и деталей в каждом из видов одежды, а комплектация проводилась из боль­шего числа компонентов.

В массе своей у древнерусских женщин нижняя сорочица дополнялась набедренной одеждой — «поня-вой» или «поневой». Термин этот часто встречается в переводных церковных сборниках самого раннего времени. И. И. Срезневский объяснял его как полотнище, кусок ткани. В. И. Даль предполагал, что слово «понева» произошло от глагола «понять, обнять», поскольку поне­ва представляла собой кусок ткани, которым обертыва­лось тело ^|0. О том, что это было именно набедренное одеяние, прямых данных нет, хотя, например, на брасле­те, найденном в Старой Рязани, плясунья изображена в поневе и фартуке. Волнистый рисунок ткани или вышивка поневы повторяются на рукавах. М. Г. Рабино­вич полагает, что поневой до XVI в. называлась просто «полотняная ткань или рубашка». Однако упоминание поневы в Уставе князя Ярослава (XII в.) как одежды, отличной от «белых порт» и «полотна», позволяет пред­положить, что речь шла именно об одежде, надевавшейся помимо сорочки. В X—XIII вв. эта одежда действитель­но могла быть полотняной и не отличаться по цвету от самой рубашки. Поверх поневы на талии мог завязы­ваться шерстяной вязаный пояс, аналогичный найденно­му при раскопках в селе Горки ¹¹. Поневы могли быть суконными или шерстяными — из «волны», т. е. шер­стяной пряжи. Археологические раскопки погребений позволяют сделать вывод о том, что в XII—XIII вв. уже были известны разноцветные клетчатые шерстяные тка­ни («пестрядь»). «Пестрядь» использовалась как мате­риал для понев деревенских женщин, поскольку в горо­дах поневу в XIV—XV вв. носили все реже ¹².

Грубая шерстяная ткань называлась «власяница»; монахини надевали ее прямо на голое тело — это была форма самоистязания. Так, княгиня Василиса, постриг­шись в монастырь в 1365 г, «в срачице не хожаше, но власяницу на теле своем ношаше» ¹³. Из власяницы шили кафтаны, которые были в то время и мужской и женской одеждой. Одежда из шерстяных тканей стала преобладающей в городах примерно с XIII в. Часть шерстяных тканей ввозилась (в Новгороде были изве­стны голландские, английские и фландрские сукна), но уникальные по красоте шерстяные ажуры производи­лись руками русских мастериц, в частности новгородок. Верхняя одежда состоятельных горожанок могла шить­ся и из привозных хлопчатобумажных тканей. «Купи ми зендянцу добру»,— просит новгородка Марина своего мужа Григория в письме, датированном XIV—XV вв. «Зендянца» — широко известная в Новгороде хлоп­чатобумажная ткань, производившаяся в селе Зандана, недалеко от Бухары ¹⁴.

Верхняя одежда знатных княгинь и боярынь в X — XIII вв. шилась из восточных вышитых шелков («паволок» ¹⁵) или плотной ворсистой ткани с золотой или серебряной нитью, похожей на бархат («аксамита» ^|6). Арабский путешественник X в. Ибн-Фадлан отметил, что знатные женщины у славян носили «хилу» (халат) — верхнюю шелковую одежду '⁷. Такая одежда упомянута в летописях при описании праздничных обла­чений женщин и названа «ризы» ¹⁸. Плащ-накидка на торжественной одежде долго сохранялся в костюме древ­нерусских женщин. Сопоставляя миниатюры Радзивил-ловской летописи, изображающие великую княгиню Ольгу, с фресками Софии Киевской, среди которых есть, например, живописное изображение княжны с прислуж­ницами ¹⁹, можно сделать вывод о том, что верхняя одежда была свободной и длинной, состояла из прямого, чаще всего подпоясанного платья, дополненного распаш­ным одеянием (типа накидки или плаща), ворот, подол и стык ткани которого были оторочены каймой. На фресках Софии Киевской, изображающих дочерей Ярос­лава Мудрого, на женщинах одеты именно такие платья и окаймленные плащи. Не исключено, что кайма была нашивной и представляла собой широкую шелковую тесьму, шитую золотом. Такого рода «позументы» были найдены и в погребениях ²⁰. «Подволоки» на «золотной камке» (тонкий шелк) — белой, желтой, «червчатой» (малиновой) — упоминаются в духовной верейского и белоозерского князя Михаила Андреевича (XV в.) в пе­речне имущества, завещанного дочери Анастасии²¹.

Одежда представительниц привилегированного со­словия, даже не предназначавшаяся для торжественных случаев и праздничных выходов, также богато декориро­валась. Некоторое представление о ней дает миниатюра из Изборника Святослава 1073 г., неоднократно привле­кавшая внимание исследователей ²². На этой миниатюре на княгине, жене Святослава Ярославича (по Любечско-му синодику, ее имя — Киликия), свободное прямое платье с широкими длинными рукавами, снабженными «наручами»²³ . Платье подпоясано; соответствие в цвете «наручей» и пояса позволяет думать, что пояс заткан золотым шитьем. Низ платья украшен каймой, а верх — круглым отложным воротником. Платья с декориро­ванными таким образом воротом и плечами можно заметить и на других миниатюрных изображениях, а также в орнаментации буквы «К» Евангелия 1270 г.²⁴

Дореволюционные исследователи древнерусских миниатюр и фресок обычно проводили прямую аналогию между княжеской одеждой рассматриваемого времени и византийской «модой» X—XI вв. Свободные одежды знатных древнерусских женщин они называли хитона­ми, подпоясанные платья — далматиками, распашные ризы — мантиями ²⁵. Конечно, принятие Русью христи­анства в православном варианте могло существенно повлиять на расширение культурных контактов Руси и Византии и, следовательно, способствовать перенима­нию некоторых элементов костюма. Но древнерусский костюм, в том числе и представительниц господствующе­го класса, не был заимствованием. Фресковая живопись, книжные миниатюры и орнаментация отличались изве­стной канонизацией. Еще Н. П. Кондаков отметил, что изображение одежды матери Ярополка Изяславича в Трирской псалтыри соответствует изображению санов­ных облачений византийского двора ²⁶. Археологических же материалов, позволяющих судить не об элементах костюма, а о нем самом в целом, сохранилось крайне мало. Но те, которые дошли до нас, убеждают в том, что в костюме древнерусских женщин в X—XII вв. прояви­лось не столько сближение Руси с Византией, сколько изменение некоторых традиционных форм, имевшихся у восточных славян в первые века новой эры: накладных одежд (сорочек и т. п.), распашных (халатов, курток и т. п.) и драпирующих (плащей) ²⁷. Да и дошедшие до нас образцы вышивок *, которыми богато украшалась одежда женщин всех слоев древнерусского общества, позволяют обратить внимание на традиционность опре­деленных рисунков. Особые круги («диски») и месяце-образные «лунницы», мотивы «плетенки», сердцевид­ные фигуры под полуциркульными арками заметно отличаются от обычной византийской орнаментации.

На фресках канонизированная одежда княгинь и княжон имеет только отложные воротники (влияние византийской традиции) ²⁸. Похожие на фресковые изо­бражения круглые воротники — «ожерелки» не приши­вались, а накладывались на женские платья. Среди материальных останков женских одежд XII в. нередко находят другой тип древнерусских воротников — стоя­чие, выполненные на жесткой основе (береста или кожа) и обтянутые шелком или иной тканью с вышивкой цвет­ной или золотой нитью. Низ воротников сохраняет следы прикрепления к одежде (так называемые пристяж­ные) ²⁹. Вышитые золотом, «саженые жемчугом» во­ротники сохранялись в костюме знати в течение не­скольких столетий. В XIII—XV вв. вышитые воротники были деталью одежды и женщин непривилегированного сословия. Такие вещи с любовью передавались из поко­ления в поколение. «Ожерелье пристяжное, с передцы низано...» — отметил в числе наследуемых детьми со­кровищ верейский и белоозерский князь Михаил Андре­евич. Драгоценное, расшитое жемчугом ожерелье (3190 зерен!) оставила своим детям волоцкая княгиня Ульяна    .

В холодное зимнее время женщины Древней Руси носили меховую одежду: более состоятельные — из до­рогих мехов, менее знатные — из дешевых. Меха («ско­ра») упоминаются в «Повести временных лет». Дорогие меха (горностаи, соболя и пр.) упомянуты в летописи лишь применительно к женской княжеской одежде ^3|. Известно, что в XIII в. знатные русские женщины охот­но украшали горностаевыми шкурками опушку платьев, а наиболее состоятельные делали из них накладки по подолу одежды, доходившие по ширине до колен, что не могло не поражать путешественников-иностранцев. Из­любленными в одежде знатных женщин были и рысьи меха. У Ярославны — героини «Слова о полку Игоре-ве» —шубка была бобровая («...омочу бебрян рукав в Каяле реце...» — причитает она). Женщины среднего достатка носили и беличьи шубы. Например, одна из новгородских берестяных грамот упоминает меха белки и росомахи — их часто получали в виде дани, скупали у соседей, чтобы перепродать в другие страны. Изредка среди археологических находок попадаются части мед­вежьего или волчьего меха.

Шубы в то время носились женщинами только мехом вовнутрь и первоначально сверху ничем не покрывались (отсюда название — кожух). Но со временем нагольная (не покрытая) меховая одежда стала считаться грубой, шубы стали крыть тканью, и чехол делался из самых дорогих и ярких кусков. У княгини XV в. могло быть до десятка шуб, а то и больше: и «багряная», и «червча-тая», и «цини» (сизая), и «бело-голубая», и зеленая, как свидетельствует завещание Ульяны Михайловны Холм-ской Помимо «кожуха на беличьих чревах» (от чрево — живот) у нее было две шубы собольи, а сизая шубка была пошита из «дикого» (серо-голубого) бархата с «золот-ным» шитьем и «венедицкой» (венецианской) камки (шелка) ³² Шубы носились с большой бережностью и передавались от матери к дочери.

Древние фрески говорят о том, что одежда знатных женщин была многоцветной и предполагала яркие соче­тания, свежие, сочные тона. В новгородской берестяной грамоте № 262 упоминается «портище зелени», в следу­ющей — «портище голубине» (т. е. зеленая и голубая одежда), в грамоте № 288 — «золотник зеленого шол-ку» И примеров подобного рода можно найти немало. «Церленый» (червленый), т. е. ало-красный, синий, коричневый, зелено-желтый, зеленый цвета дополня­лись в одежде золотым и серебряным шитьем. Шитье металлической нитью отличало костюм не только жен­щин княжеского рода, но и представительниц зажи­точного сельского населения. Домашние мастерицы сплетали, спрядывали тонкую золотую нить с льняной. В XI—XII вв чаще всего шили «в проем» (прокалывали ткань), причем длинные стежки были на лице, а ко­роткие — на изнанке. В XII —XIII вв. золотая нить укладывалась на ткань и прикреплялась шелковой Рисунок вышивки был разнообразен; чаще всего встре­чались причудливо изогнутые стебли, стилизованные цветы, круги, геометрические фигуры.

Излюбленным цветом в костюме женщин всех сосло­вий был красный. В притче о доброй жене в «Повести временных лет» упомянуты «червлены и багряны одея­ния». Об этом говорят археологические находки, среди которых более половины — ткани красновато-бурых то­нов, хотя попадаются и черные, и синеватые, и зеленые, и светло-коричневые. Красили ткани преимущественно растительными, реже животными красками. Синюю краску делали из сон-травы, василька, черники; жел­тую — из дрока, листьев березы; золотисто-коричне­вую — из шелухи лука, коры дуба и груши. Обилие красных оттенков в костюмах древнерусских женщин объясняется и тем, что красный цвет был цвет-«оберег», и тем, что существовали многочисленные естественные красители, окрашивавшие ткани именно в красно-ко­ричневые цвета, гречишник, зверобой, кора дикой ябло­ни, ольхи, крушины ³⁴.

Представление о многокрасочности древнерусского женского костюма дают завещания князей. Так, Иван Данилович Калита своим дочерям Марье и Федосье «нынеча нарядил» «кожюх» *, подбитый мехом, укра­шенный «аламами» и жемчугом. Украшение «алама-ми» — серебряными и золотыми чеканными бляшка­ми — придавало одежде особую пышность и парадность. Упоминания о «сженчужных аламах» встречаются и в других грамотах. Подобные украшения одежды были очень дороги и, конечно, передавались по наследству князьями своим женам среди другого движимого имуще­ства: «...а что останет золото или серебро или иное что есть, то все моей княгине...» ³⁵ Судя по грамоте верей-ского и белоозерского князя Михаила Андреевича, боль­шинство предметов из его завещания принадлежало к платью княгини и было оставлено дочери Анастасии. В ее гардеробе были летники, сшитые из полосатой объяри, зеленой и желтой камки,— женская легкая одежда с длинными и широкими рукавами («накапка-ми»). Рукава летников нередко расшивались «вошва-ми» — полосками аксамита, черного и багряного. Жен­ские зимние «кортели» (одежда, аналогичная летнику, но подбитая мехом) в имуществе верейского князя утеплялись куницей, белкой, соболями, горностаями; их украшали разноцветные «вошвы» — зеленые, синие, черные, «червчатые». Хороши, судя по описанию, были и шубки: белая, «рудо-желтая», багряная, зеленая, «червчатая», одна из которых была подбита лисицей. В середине XII в. одна лисица стоила больше рубля серебром ³⁶.

Под стать этим туалетам набор одежд волоцкой княгини Ульяны Михайловны. Малиновый золотный бархат и бурская золотная камка, подбитые соболями и куньим мехом, послужили материалом для шитья семи шуб и «кортеля». Из французского алого сукна («скор-лат») был сшит «опашень» — необычная для совре­менного человека одежда с очень длинными, сужавши­мися к запястью рукавами и спиной, кроившейся длин­нее переда. Носили «опашни» внакидку. Любопытно, что княгиня Холмская завещала дочери и спорки одежды — тоже достаточно дорогие:    «...накапки   сажоны (жемчугом.—Я. Я.), да вошва на одну накапку шита золотом да сажена была жемчугом, да жемчуг с нее снизан, а осталося его немного...» Кроме того, пере­числены серебряные позолоченные пуговицы от женской шубы, кружево на «портище», шитое золотом и сереб­ром. Егорьевскому игумену Мисаилу княгиня тоже завещала кое-что «по душе»: «кортель» из голубой тафты на белках и лисью душегрею ³⁷.

Своеобразной и яркой частью древнейшей женской одежды был головной убор — обязательное дополнение любого костюма русских женщин. Он имел в древнерус­ском костюме не только эстетический смысл — завер­шал одежду, но и социальный — показывал достаток семьи, а также этический — «мужатице» позорно было ходить простоволосой. Традиция шла от времен языче­ства, когда покрывание головы означало защиту самой женщины и ее близких от «злых сил». Женские волосы считались опасными, вредоносными для окружающих (вероятно, в первую очередь для мужчин) ³⁸. Отсюда — характерная для православных традиция не входить с непокрытой головой в церковь или, например, неписа­ное право современной дамы сидеть в помещении в шля­пе.

Головной убор соответствовал семейному и социаль­ному положению древнерусских женщин. Отличитель­ной чертой головного убора замужней женщины было то, что он целиком закрывал волосы. Девушки были сво­бодны от этого жесткого предписания. Они нередко носили волосы распущенными или же заплетали в одну косу; макушка всегда была открыта³⁹. В свадебном ритуале с незапамятных времен обряд смены прически и головного убора ⁴⁰ был одним из главных: девушка в глазах окружающих становилась женщиной не после первой ночи с женихом, а уже тогда, когда на нее надели «бабью кику» — убор замужней женщины.

Находки при раскопках корун, венков, венцов и вен­чиков, т. е. девических головных уборов X—XIII вв., хотя и редки, но позволяют составить представление о них. Узкая полоска металла или материи охватывала лоб и скреплялась на затылке. Более сложный, богато украшенный венчик назывался «коруна». Изображение коруны можно найти в Изборнике Святослава 1073 г. («Дева» из знаков Зодиака) ⁴¹. Коруна пред­ставляла собой жесткую основу, обтянутую тканью (иногда под ткань подкладывался валик), и своеобразно украшалась. Коруны чаще всего служили праздничны­ми уборами незамужних женщин-горожанок, а сельские жительницы до замужества носили чаще девичьи венцы. Различают три основных варианта венцов: пластинча­тый (серебряный, реже бронзовый); налобный венец-повязка из парчовой, а иногда и шерстяной или полотня­ной ткани, вышитый и богато орнаментированный; венец из металлических бляшек, нанизанных на нити или шнуры. Девичий венец был своеобразным украше­нием девичьей прически: нередко от венца у висков заплетались две косички, которые продевались потом в височные кольца; другой вариант — венец поддержи­вал волосы, уложенные в виде петли, спускавшейся перед ухом от виска (в этом случае волосы как бы «под­стилали» височные украшения). Налобный девичий венец, сделанный из ленты, нередко украшался шерстя­ной бахромой (очевидно, в комплекте с одеждой — шерстяной юбкой-поневой), что подтверждает женское захоронение из кургана вятичей XIII в.⁴²

Украшения древнерусских девичьих корун и на­лобных венчиков свидетельствуют, что эта форма го­ловных уборов возникла из цветочных венков. Гирлянда из цветов на голове девушки была также символом со­вершеннолетия и непорочности. Художественные укра­шения валика коруны были призваны создать впечатле­ние венка из живых цветов: отдельные элементы выгиба­лись, делались рельефными, украшались цветными стекляшками, а при достаточном богатстве семьи — драгоценностями⁴³. Фландрский рыцарь Гильбер де Лануа, побывавший в Новгороде в 1413 г., отметил, что здесь «девушки имеют диадему на макушке, как у свя­тых...». Интересное описание такой «диадемы», т. е. де­вичьего венца «з городы» (с зубцами), содержится и в духовной верейского князя Михаила Андреевича: «...венец з городы, да с яхонты, да с лалы (рубина­ми.—Я. П.), да з зерны с велики[ми] (жемчугом.— Я. Я.); другой венок низан великим жомчугом, рясы с яхонты да с лалы, колтки золоты с яхонты...» ⁴⁴

Еще богаче украшался головной убор замужней женщины. Формируясь в XII — XV вв. и приобретя название кики (кички), он вобрал в себя элементы тра­диционных женских головных уборов восточных сла­вян — корун, а также полотенчатого головного убора — убруса или повоя, который является одним из древнейших.  Убрусы  и   повои   полностью  закрывали  волосы женщины, концы их спускались на спину, плечи и грудь. Повои были известны уже в X в.; похожие головные покрывала носили тогда и византийские женщи­ны, отчего русские буржуазные историки именовали русский повой мафорией или фатой, хотя говорить о заимствовании повоя из Византии нет оснований. Княгиня на миниатюре Изборника Святослава 1073 г., женщины на фресках новгородской церкви Спаса Нере-дицы, великая княгиня Ольга на одной из миниатюр Мадридской рукописи, а также в изображении Радзи-вилловской летописи, на фресках церкви Федора Стра-тилата — все они предстают перед нами в тонких го­ловных покрывалах, судя по мягким складкам тканей, «паволочитых», т. е. шелковых ⁴⁵. Позже поверх повоя надевалась корона-кокошник, или кика (зубчатая, луче­вая или башеннообразная), а зимой — шапка с меховым околышем и округлой тульей. Во всех случаях часть убора надо лбом была украшена богаче ⁴⁶. В дальнейшем передняя часть кики (чело, или очелье), украшенная жемчугом, шитьем или драгоценными камнями, дела­лась съемной ⁴⁷. Впрочем, очелье могло располагаться и на повое: расшитый мелкими стеклянными бусами край матерчатого головного убора, закрывавшего лоб женщины, был найден в крестьянском погребении XII в. в Подмосковье. Височные и иные украшения замуж­них женщин крепились уже не к волосам, а к самой кике.

Одним из украшений очелья кики и повоя были рясы, упомянутые еще Даниилом Заточником ⁴⁹. Они пред­ставляли собой бахрому из нанизанных на нити бусин или жемчужин. «Рясы с яхонты» значатся в духовной верейского князя Михаила Александровича. В XIV — XV вв. рясы прочно вошли в обиход и в зажиточных семьях передавались из поколения в поколение, став к XVI — XVII вв. основой для разнообразных модифи­каций ⁵⁰.

Изменения в головных уборах связаны с развитием украшений всего костюма древнерусских женщин. Жен­ские украшения X—XIII вв.— одна из наиболее частых находок при раскопках курганов того времени. В кур­ганных древностях можно выделить две большие груп­пы, различные по исходному материалу: изделия из металлов и изделия из стекла. В X—XV вв. использова­лись также костяные и деревянные украшения, а в кос­тюмах   горожанок   Северо-Западной   Руси — янтарные.

В X—XIII вв. одними из самых распространенных на Руси женских украшений, которые радовали представи­тельниц всех сословий древнерусского общества, были височные кольца. Археологи считают их этнически-определяющим признаком. Например, новгородские словенки носили ромбощитковые височные кольца; женщины Полоцкой земли — браслетообразные; предки современных москвичек — вятичи — семилопастные и т. п. Самыми распространенными были проволочные височные кольца, но встречаются и бусинные, и щитко­вые, и лучевые ⁵¹. Способы крепления колец к головному убору или волосам были разнообразными. Кольца могли подвешиваться на лентах, ремешках или косичке, могли прикалываться к ленте, как бы образуя цепочку. Иногда височные кольца продевались в мочку уха, как серьги. С исчезновением этого типа украшений в XIV — XV вв. в уборе представительниц привилегированного сосло­вия появились полые колты, крепившиеся к головно­му убору (аналогично кольцам) на ремешках, цепочках или рясках (цепях из колодочек). Лучевые колты XIII — XV вв.— частая находка при раскопках кладов ⁵².

Женские серьги встречаются реже височных колец и шейных украшений как в описаниях ранних пись­менных источников, так и среди археологических нахо­док. Один из типов женских серег — в виде вопроситель­ного знака — был обнаружен в Новгороде и датирован XIII—XV вв. О женских серьгах упоминается в ду­ховной волоцкой удельной княгини. Судя по их описа­нию, хозяйка была очень бережливой, хорошо знала цену каждой такой «мелочи» в своей казне. Старая княгиня указала в завещании, что три камня из ее се­рег — два яхонта и один лал (рубин) — вшиты в на­рядную шапку сына Ивана; серьги же без камушков она предназначала своей снохе, причем будущей («а дасть Бог, сын мой Иван женится...»), а жене старшего сы­на — тоже пару серег с яхонтами и лалами, камни от которых в «пугвицах» ожерелья сына ⁵³.

Значительно чаще серег попадаются в описаниях и при раскопках курганов и кладов дутые круглые кол­ты. Они делались из различных металлов, всегда полыми (не исключено, что туда вкладывалась ткань, пропи­танная эфирными, душистыми маслами), богато укра­шенными перегородчатой эмалью, зернью, сканью. По­скольку находят колты главным образом при раскопках городских поселений, можно сделать вывод о том, что колты были украшением преимущественно представи­тельниц городской и местной феодальной знати. В нача­ле XIII в. появились колты из оловянисто-свинцовых сплавов, имитирующие дорогие серебряные и золотые, но с более простым декором, лишь подражающим укра­шениям знати из драгоценных металлов. После ордын­ского завоевания такие колты не прослеживаются, хотя в духовных знати колты с драгоценными камнями упо­минаются еще долго ⁵⁴. Вероятно, они остались в упот­реблении лишь как семейные реликвии у представите­лей знати.

Не менее популярными у женщин всех сословий были шейные украшения, и прежде всего стеклянные бусы. Они насчитывают сотни разновидностей, каж­дая — со своей неповторимой орнаментацией, формой, окраской. Выделяются четыре типа стеклянных бус, носимых древнерусскими горожанками: из синего, чер­ного, светло-зеленого стекла со сложными «глазками»; из многослойных стеклянных палочек, которые разреза­лись и прокалывались; дутые бусы и наконец мно­гогранники, вырезавшиеся из застывшего твердого стек­ла, как из камня. Наибольшее распространение имели бусы из разноцветного «рубленого бисера» ⁵⁵. Ибн-Фад-лан, описывая свое путешествие на Волгу в X в., отме­тил, что жены руссов особенно любят зеленые бусы. Он утверждал, что мужья разорялись, платя по 15—20 монет серебром за каждую зеленую бусину. Среди курганных же находок зеленые бусы редки; в небогатых захороне­ниях попадаются синие, бирюзовые, желтые и полоса­тые. В среде знати получили большое распространение украшения, комбинировавшие бусины из различных материалов (например, золотые дутые, жемчужные зер­на, а также выточенные из драгоценных камней). Во­семь таких золотых «пронизок» завещала волоцкая княгиня своим детям ⁵⁶.

В отличие от «демократических» бус металлические обручи — гривны, носившиеся как украшение тоже на шее в X—XIII вв. и отчасти позже, являлись достоянием лишь зажиточной части крестьян и горожан. На многих шейных гривнах сохранились следы починки — при­знак того, что они представляли известную ценность. Наиболее дорогими гривнами были билоновые (сплав меди и серебра); наиболее распространенными — мед­ные или бронзовые, иногда со следами серебряного покрытия. Выделяются дротовые, круглопроволочные, пластинчатые и витые гривны. Каждый тип соответство­вал определенному ареалу распространения. Например, вблизи Ладожского озера были популярны крученые и дротовые гривны, а женщины Северо-Восточной Руси носили главным образом витые и т. п. Жгутовые гривны неизменно встречаются на миниатюрах, изображающих сцены свадеб. В Никоновской летописи можно насчитать 23 изображения гривен ⁵⁷.

Шейные гривны предшествовали более поздним ме­таллическим украшениям типа ожерелий (от древнерус­ского слова «жерло» — шея), хотя сами продолжали существовать как праздничные украшения знатных женщин и в XVI в. «А что золото княгини моей Оленино, то есьм дал дчери своей Фетиньи, 14 обручи и ожерелье, матери ее монисто новое, что есьм сковал. А чело и грив­ну те есмь дал при себе»,— записал в своей духовной Иван Калита. Мониста из жемчужных зерен, золотых бляшек и подобных драгоценностей также известны и по актовому материалу, и по летописным памятникам. Во­лынский князь Владимир Василькович «поби и полья» в слитки мониста «бабы своея и матери». Дмитровский князь Юрий Васильевич завещал рязанской великой княгине Анне монисто, которым «благословила» его «его баба» — Софья Витовтовна. Ожерелья с «жемчуж­ным саженьем» и «великими яхонты» упомянуты в ду­ховной верейского князя Михаила Андреевича, а «оже-рельнои жемчуг» — в завещании волоцкои княгини    .

Очень ценным и дорогостоящим шейным украшени­ем женщин привилегированного сословия были цепи. Среди них встречались и кольчатые (из колец), и «огни-чатые» (из продолговатых «огнив»), и черненые (их называли «враные цепи»), а также в виде трехгранных призм. «А что колтки золотые — то Офимьино»,— пи­шет в своей духовной новгородец Федор Остафьевич, перечисляя далее «цепецку золоту колцату» и другую «цепецку золоту враную». В берестяной грамоте № 138 (вторая половина XIII в.) названы две цепи, оце­ненные в 2 рубля. На эти деньги в Новгороде XIV в. можно было купить 400 беличьих шкурок. К началу XIII в. относится первое упоминание о золотых цепях как женском украшении в Ипатьевской летописи. «Хре-стьчатую» золотую цепь (ее рисунок — соединение мел­ких золотых крестиков) подарила кашинская княгиня Василиса Семеновна великому князю Василию Дмитри­евичу, а сама цепь была в составе ее приданого ⁵⁹.

Неотъемлемой частью костюма женщины-горожанки Северо-Запада Руси в X—XIII вв. были нагрудные н поясные привески — разнообразные по форме метал­лические украшения, составлявшие часть ожерелья. Большинство привесок имело и символическое значе­ние — играло роль амулетов. Они носились на длинных шнурах или «чепках» (цепочках), прикрепляясь к платью на груди или у пояса. Делались привески из серебра, меди, бронзы, билона. По внешним очертаниям их разделяют на зооморфные, воспроизводящие предме­ты быта и символизировавшие достаток (ложки, ключи­ки, гребни и т. д.) или богатство (ножики, топорики). Последние — вместе с мечами — были символами по­клонения Перуну. Носили также бубенчики, шумящие привески, игольнички, а также привески геометрические (круглые, лунницы, крестики, ромбы, трефовидные, копьевидные и т. д.) ⁶⁰. В настоящее время известно 200 типов привесок; некоторые из них появились у сла­вян как результат заимствования у соседей, например у угро-финнов. Одной из самых излюбленных привесок-амулетов у древнерусских женщин был конек с вытяну­тыми ушками и загнутым в кольцо хвостом. Конь был символом добра и счастья, связывался с культом солнца и в привесках неизменно окружался кружочками — солярными знаками. Помимо коньков нередко носили стилизованные изображения водоплавающих птиц, оли­цетворявших животворные свойства воды. Многие нов-городки носили у пояса на кожаных шнурках объемные (полые внутри) изображения животных с одной или двумя головами, закрученным спиралью хвостом и це­почками вместо ног    .

«Бытовые» привески-амулеты производились глав­ным образом в деревнях и были частью костюма сель­ских жительниц. Деревня дольше города сохраняла приверженность языческим культам, поэтому в сельских захоронениях среди привесок часто встречаются лунни-цы и кресты, связанные с древним языческим божеством Ярилом ⁶².

Любимым украшением и горожанок, и крестьянок были также бубенчики с разнообразными разрезами. Как типичное украшение женского костюма они просу­ществовали вплоть до XV в., в то время как вышеназванные типы привесок — лишь до XIII в. Бубенчики носили и в комплекте с другими привесками, и в составе бус, иногда подвешивали их к шейным гривнам. Они могли быть украшением венца или кики, а могли впле­таться в волосы за подвесной ремешок. Нередко исполь­зовались бубенчики и в качестве пуговиц. Но главным образом это было традиционное подвесное украшение у пояса, на рукавах, кожаных поясных кошельках. В эпоху средневековья карманов в женской одежде не было и поясной кошелек — калита — выполнял их функ­ции. Согласно верованиям восточных славян, бубенчи­ки и другие шумящие привески считались символиче­скими изображениями бога-громовержца, охранявшего людей от злых духов и нечистой силы ⁶³.

Среди подвесных украшений знати известны и ме­дальоны. Они делались из серебра или золота, украша­лись перегородчатой эмалью, зернью, сканью ⁶⁴. С XII в. в подражание дорогостоящим стали производить ме­дальоны из дешевых сплавов, отлитые в имитационных формах. Частью костюма древнерусской знати были предметы, аналогичные по типу подвескам-амулетам у крестьянок и горожанок. Например, в духовной князя Дмитрия Ивановича (1509 г.) значатся «маялки (шумя­щие привески.— Н. П.)  съ яхонты и зъ жемчуги» ⁶⁵.

Еще одним украшением женского наряда (особенно парадного) были застежки (фибулы). Их делали из железа, оловянисто-свинцовых сплавов, меди, бронзы, серебра. Одно из первых упоминаний о фибулах со­держится в «Повести временных лет» под 945 г., а наи­большее число археологических находок приходится на слои X—XII вв. В одном захоронении обычно встреча­ется лишь одна большая привеска-застежка, реже — две. Носили их либо у плеча, либо на груди {они застеги­вали верхнюю, драпирующую одежду типа плащей и накидок). Мелкими фибулами древнерусские женщи­ны застегивали сорочки у ворота, пристегивали к поясу амулеты и привески, а также хозяйственные предметы: ключи, кресала, ножички. Фибулами могли прикреп­ляться и украшения к женскому головному убору ^6б. До X в. застежки-фибулы были только большими, массив­ными, а позднее — в XIV—XV вв.— преобладали лег­кие, мелкие. Во все века этот тип украшений богато орнаментировался, орнамент же варьировался в зависи­мости от этнонационального региона, степени мастер­ства ковщиков, чеканщиков и других подобных причин. То же конструктивно-функциональное значение, что и фибулы, имели в женской верхней одежде булавки — принадлежность костюма лишь знатных горожанок. Две одинаковые по форме и размеру одежные булавки с длинными стержнями и крупной прорезной головкой, соединенные цепочкой, поддерживали встык края пла-ща⁶⁷.

В XV в. плащи и накидки употреблялись все реже, а вместе с изменением форм одежды менялся и набор ее традиционных дополнений. Фибулы стали и вовсе ред­ким украшением. Зато пояс оставался непременным аксессуаром женской одежды. Золотые пояса, состо­явшие из позолоченных металлических бляшек-накла­док и являвшиеся знаками феодального достоинства,— излюбленный предмет благословений князьями своих родственников в духовных. О своем золотом поясе упо­минает в завещании княгиня Ульяна Михайловна; два пояса такого рода значатся в духовной углицкого князя Дмитрия Ивановича. Женские пояса, аналогичные изо­браженному на миниатюре Изборника Святослава 1073 г., известны издавна; делались они из шелка, за­тканного золотой или серебряной нитью, бархата или кожи с коваными металлическими бляшками. Часто дорогим металлом отделывались лишь наконечники поя­сов, завершаемые бубенчиками, а сам пояс украшался канителью — винтообразно витой золотой или серебря­ной проволочкой. У женщин победнее бляшки эти («наузольники») были медными или бронзовыми⁶⁸.

Древнерусские горожанки, очевидно, охотно носили и стеклянные браслеты. Их фрагменты найдены при раскопках древнейших слоев (начало X в.), но чаще всего они встречаются в городищах XI—XIII вв., где количество таких находок исчисляется тысячами. Попа­даются голубые, синие, зеленые и желтые обломки браслетов, которые дают представление о принципе их изготовления: стеклянные палочки сгибались в кольца, стержни же раскрашивались и иногда перекручивались металлическими или стеклянными нитями контрастного цвета. Стеклянные браслеты были в основном украшени­ем горожанок, а металлические — и горожанок, и крестьянок. Чаще всего находят медные и бронзовые изделия, реже серебряные и билоновые. Золотые пластинчатые браслеты-«обручи» были привилегией лишь городской знати. Носили браслеты и на левой, и на правой руке, часто на обеих и по нескольку штук. Пла­стинчатые браслеты часто надевали на предплечья у лок­тевого сгиба. Многие браслеты носились поверх рукава сорочки. Поразительно велико число их разновидностей: дротовые, витые, ложновитые (отлитые по форме, ими­тирующей витой браслет), плетеные, пластинчатые, ладьевидные, узкомассивные (в виде вытянутого попе­рек запястья ромба или овала) и др. Специфически городскими были лишь створчатые браслеты из билона, свинца с оловом, серебра, в том числе позолоченного

Среди женских украшений особенно распространен­ными в X—XV вв. были перстни. Объясняется это важнейшей ролью перстня в свадебной обрядности. Хотя их носили и мужчины, перстни были все же женским украшением. Имеется находка перстенечка в детском захоронении — на ручке у девочки двух-трех лет. Пер­стни носили, конечно, на руках, но в нескольких захоро­нениях они надеты и на пальцы ног. Перстни — одна из самых многочисленных археологических находок среди украшений. Они нередко повторяли формы браслетов (витые, плетеные, пластинчатые и т. п.). Индивидуаль­ную форму имели печатные перстни, а также новгород­ские перстни со вставками — зелеными, синими, голу­быми, черными, прозрачными стекляшками. Печатные перстни и новгородские со вставками получили распро­странение не ранее XIII в., существовали вплоть до XV в. и даже позднее. Изображения печатей перстня (птицы, звери, цветы, треугольники) служили и лич­ным знаком владельца, если оттискивались на воске по­сле текста документа, скреплявшего сделку ⁷⁰.

Женский костюм завершала обувь. Одно из первых упоминаний о «сапозех» и «лаптех» содержится в Лав-рентьевской летописи под 987 г. Лапти различных плетений (косого, прямого — в зависимости от традиций того или иного этнического региона) носили главным образом сельские жительницы. Делались лапти из лыка (внутренней части коры лиственных деревьев) и бере­сты, которые долго вымачивались и распрямлялись под прессом. Для получения одной пары лаптей на неболь­шую женскую ступню нужно было погубить три-четыре молодые липки, а носились такие лапти, даже спле­тенные «с подковыркой» (двойной подошвой), от не­скольких дней до недели. Форма лаптей разнилась в зависимости от местности: южные и полесские лапти были открытые, а северные — «бахилы» — имели вид низких сапог. Лапти, плетенные из кожи, были много прочнее лыковых, но и дороже. Чтобы совместить деше­визну с прочностью, в деревне нередко применяли комбинированное плетение лаптей из лыка и кожаных ремней. В городах лапотцы в XII—XIV вв. делали также из покромок ткани, кусочков сукна и даже из шелковых лент. Тогда их называли плетешками ^7|.

Женскую кожаную обувь шили в XIII —XV вв. в го­родах из шкур лошадей, крупного и мелкого рогатого скота ⁷². Летописец, описывая легендарное путешествие апостола Андрея в Новгород в XII в., сообщает: «Дивно видех словеньскую землю, идучи ми селю. Видех бани древены... и совлокуться, и будуть нази, и облеются ква­сом усниянымъ...» («усние» — древнерусское название кожи) ⁷³. Разрыхленная квашением в хлебном квасе кожа дубилась корой ивы, ольхи, дуба (отсюда и сам термин «дубление»); затем кожи выравнивались, жиро­вались для эластичности и разминались. Таким образом получались самые дорогие сорта кож — юфть и полувал, но в них могли щеголять лишь знатные боярыни. Юфть окрашивалась в яркие цвета, о чем свидетельствуют и книжные миниатюры, и фрески, изображающие знат­ных женщин. На матери Ярополка Изяславича из Трирской псалтыри башмачки красные; такие же изо­бражены у княгини Киликии, жены Святослава Яросла-вича (Изборник 1073 г.), и у жен новгородских бояр на иконе «Молящиеся новгородцы» (XV в.). Археологиче­ские находки подтверждают, что цвета кожаной женской обуви были разнообразными — не только красными, но и зеленоватыми, желтыми, коричневыми ⁷⁴.

Мягкая юфть разных цветов была не по карману простым новгородкам. Они носили обувь из сыромятной кожи — так называемые поршни ⁷⁵. Обувь для «порш­ней» не дубили, а лишь разминали и пропитывали жиром. Она была очень прочной, только быстро намока­ла в дождь. Шили женскую кожаную обувь льняными нитками, которые для прочности вощили. Мягкие жен­ские «поршни» с небольшим числом швов делали не­редко из более тонких и нежных частей кожи животного, главным образом из его «чрева» — брюха; они и называ­лись «черевья» (черевички). Повседневные «поршни» и «черевья» украшались лишь необычными швами («плетешок»). Вокруг краев «поршня» пропускались кожаные ремешки, которые стягивали обувь по ноге, образуя мелкие складки, тоже украшавшие обувь. Ажурные «поршни» были гораздо наряднее. Они дела­лись нередко с матерчатой подкладкой. Орнамент ажура представлял собой чаще всего параллельные прорези, полоски. В случае пронашивания такая обувь тщательно ремонтировалась кожаными же заплатками. Кроме ажу-ров с X в. существовали вышивка обуви шерстяными и шелковыми нитками, а также ее тиснение. Ажурные и вышитые «поршни» появились в городах (Новгороде, Гродно, Старой Рязани, Пскове) не ранее XI в.⁷⁶

Распространенным типом женской кожаной обуви были мягкие туфли, напоминающие современные дет­ские пинетки. У большинства таких туфель у щиколотки пропускался ремешок, завязывавшийся спереди на подъеме. Длина следа в найденных экземплярах жен­ской обуви не превышает 20 — 22 см; это говорит о том, что ножки горожанок того времени были весьма миниа­тюрными ⁷⁷.

Полусапожки горожанок были короткими и не жесткими: в заднике у них отсутствовала твердая про­кладка из бересты или дуба, обязательная в сапогах. Как и туфли, полусапожки украшались вышивками. Среди вышивок обуви Пскова XII—XIII вв. преобладают крас­ные кружки (солярные знаки), прошвы из темных ниток (изображение дороги) и зеленые завитки (символ жиз­ни). С XII в. любимым типом обуви состоятельных жительниц древнерусских городов стали сапоги — тупо­носые и остроносые (в зависимости от традиций данного региона), причем носок был немного приподнят. Псков­ские сапоги были непременно с кожаным, наборным, низким каблучком (с XIV в.), а, например, рязанские отличались треугольной кожаной вставкой на носке. Яркие кожаные сапожки с выпушкой материи и вы­шивкой цветными нитками, речным жемчугом являлись дополнением нарядной и праздничной одежды богатых женщин, своеобразным показателем достатка семьи, не­обходимым атрибутом одежды лиц, облеченных властью ⁷⁸.

Итак, сочетание основных предметов и украшений женского костюма X—XV вв. может дать представление не только о внешнем облике, но и о социальном, семей­ном положении женщины и месте ее жительства.

Основу костюма древнерусских крестьянок в X— XV вв. составляла длинная, до щиколоток рубаха (сороч­ка) и набедренное одеяние (понева). Обязательной ча­стью женской крестьянской одежды был пояс. Чем бога­че была сельская жительница, тем больше в ее наряде, особенно праздничном, было всевозможных украшений, выше качество их выработки, дороже использованные материалы. Наиболее приметной частью костюма крестьянки домонгольского периода был головной убор (венец у девушек и кика у «мужатиц»), а также его украшения — височные кольца, по форме которых мож­но было судить о том, откуда родом их обладательница. Носили крестьянки серьги, бусы, привески, медные браслеты и перстни. На ногах у деревенских женщин были лапти. Состав костюма древнерусских горожанок был сложнее и включал большее число предметов. По­верх длинной сорочки они надевали одно или несколько платьев прямого или расширенного покроя и распашное одеяние. Число одежд зависело от сезона и материально­го достатка семьи. Верхнее платье делалось короче нижнего и имело более широкие рукава. Подол и обшлага нижней одежды всегда были видны, образуя ступенчатый силуэт. Как и в костюме крестьянок, дополнял наряд пояс.

В одежде знатных горожанок, княгинь и боярынь использовались дорогие, чаще привозные ткани. Из бар­хатистого аксамита шились распашные одежды типа плащей с застежкой на правом плече — часть празднич­ного облачения княгини. Особенности климатических условий (холодные зимы) были причиной особого вни­мания к теплой одежде на меху — шубам, которые в то время носили мехом вовнутрь. Головной убор горожанок всех сословий (коруны у девушек и кики с повоями у замужних) по форме имел много общего с крестьян­ским, что обусловливалось его происхождением от сель­ского, однако отделка его была сложной, замысловатой. Украшением убора горожанки долгое время служили колты на ряснах (у зажиточной части они делались из драгоценных металлов). Шеи горожанок «огружали» металлические гривны и ожерелья из бус. Боярыни и княгини носили поверх рукавов на запястье и пред­плечье массивные створчатые браслеты; горожанки по­проще довольствовались разноцветными стеклянными. В отличие от крестьянок-«лапотниц» горожанки и пред­ставительницы господствующего класса были «все в са-позех». Кожаная обувь X—XIII вв.— «поршни», мягкие туфли, полусапожки и сапоги без каблуков и жесткой основы — кроилась просто и грубовато, зато была яркой, цветной.

В XIV —XV вв. свободный ступенчатый силуэт одеж­ды, подчеркивавший статность русских женщин, пре­терпел мало изменений. Менее всего новации затронули наряд сельских жительниц, хотя височные кольца (свидетельство этноплеменной принадлежности) или, на­пример, шумящие привески (признак соседства с угро-финскими племенами) постепенно исчезли из убора крестьянок. У знатных горожанок, боярынь, княгинь вместо плащей появились летники, «кортели», «опаш­ни». В холодный осенний или зимний день они надевали кожухи и шубы, которые в богатых семьях теперь кры­лись яркими дорогими тканями. Излюбленным цветом одежды традиционно оставался красный. Количество и качество платья и украшений по-прежнему обусловли­вали социальный престиж их обладательниц. Обувь Марфы Борецкой и ее современниц (конец XV в.) стала значительно более сложной по крою и оформлению: появились ажуры, составные изделия. «Поршни» совсем вышли из употребления; повседневная обувь стала удоб­нее по конструкции. В XIV—XV вв. наибольшее распро­странение получили полусапожки и сапоги с наборным кожаным каблучком на жесткой основе, ставшие излюб­ленной обувью горожанок, а также княгинь и боярынь. Изготовление одежды, прядение и ткачество, шитье и вышивание были повседневным рукоделием всех жен­щин — богатых и бедных, хозяек и их служанок. Благо­даря самим женщинам женские наряды становились подлинными произведениями искусства. Об этом пишет и летописец: «Обретши волну и лен творит благопотреб-ная руками своими... Руце свои простираеть на полезь-ная, локти свои устремляеть на веретено... Сугуба одеянья сотворит...» ⁷⁹.

«Теремная затворница» или правомочный член общества?

(Историография проблемы)

Представления о социальном положении древнерусских женщин в дореволюционной историографии

Накопление фактического материала о положении женщин в древнерусском обществе, их имущественных и социальных правах, семейном статусе и роли в куль­турной и общественно-политической жизни в X —XV вв. началось в отечественной историографии в XVIII — первой половине XIX в. ' Одним из первых идеей создания портретов «россиянок, знаменитых в истории или достойных сей чести», увлекся крупнейший дворян­ский историк, «последний летописец» Н. М. Карамзин. Его историческая повесть о Марфе-посаднице пробудила интерес к биографиям других выдающихся женщин русского средневековья. Предлагая историкам обратить­ся к этим сюжетам, Н. М. Карамзин считал возможным воссоздать женские портреты на основании летописных, агиографических, литературных и легендарных фактов, «изображая лица живыми красками любви к женскому полу и к отечеству» ².

В начале XIX в. появились первые работы о древних свадебных обрядах. Н. Цертелев, И. Платонов, М. Мо-рошкин придерживались мнения, что в давние времена «девическая жизнь предпочиталась жизни замужних женщин, которые зависели от мужей своих», что жены русских князей были «рабынями или по высшей мере прислужницами мужей» ³. Один из исследователей рус­ских свадебных обрядов, Д. И. Языков, собрал сравни­тельно большой фактический материал и подробно опи­сал роль женщин — свах, подруг, боярынь, посаженой матери и т. д.— в свадьбе в XVI—XVII вв., сетуя на скудость материала по этому вопросу до XV в. включи­тельно. Это утверждение опроверг в 50-х годах XIX в. М. П. Погодин, который на основе скрупулезной выборки и подборки отрывков из русских летописей осве­тил «частную жизнь» князей, а также свадебные обряды и семейные нравы X—XIII вв. ⁴ М. П. Погодин не ставил перед собой исследовательских задач, но его публикация пробудила интерес к жизни и быту древнерусского общества.

В 60-х годах XIX в. среди работ, освещающих «домашнюю жизнь и нравы» людей X—XVI вв., выдели­лись труды видного историка и археолога, создателя программы по изучению истории быта русского народа И. Е. Забелина. Они касались и социального статуса женщин в средневековой Руси ⁵. И. Е. Забелин использо­вал широкий круг источников: летописи, свидетельства иностранцев, древнерусскую церковную литературу, па­мятники материальной культуры и др. Поэтому при всей ограниченности концепции И. Е. Забелина (он, в частно­сти, полагал, что «права женщины как члена семьи» не связаны с «ее правами как члена общества») в его рабо­тах много важных и точных наблюдений о положении русской женщины в древности и в средневековье.

Современник И. Е. Забелина Н. И. Костомаров — историк либерально-буржуазного направления, исследо­вавший главным образом XVI—XVII вв.,— привел в своих трудах немало фактов, поражающих читателя «избытком,— как он сам писал,— деспотизма мужа над женой» в средневековой Руси. Но в работе по истории Северо-Западного региона Русского государства им бы­ли сделаны иные выводы о социальных правах и нравах русских женщин. Так, Н. И. Костомаров отметил, что «женщина в Новгороде пользовалась юридическим ра­венством с мужчиной». Перу Костомарова принадлежит и вводная статья к альбому «Русские исторические одежды» С. С. Стрекалова, в котором едва ли не впервые обстоятельно прорисованы детали древнерусского жен­ского костюма и женских украшений ⁶.

Среди работ буржуазных историков XIX в., касав­шихся истории семейных отношений, а также вопроса об участии женщин в производительном труде и ремеслах (в рамках «семейной экономики»), следует отметить труды А. Терещенко и Н. Аристова. Книга видного рус­ского этнографа А. Терещенко «Быт русского народа» по сей день привлекает исследователей богатством фак­тического материала. Используя древнерусские, араб­ские, греческие источники, он сделал попытку исследо­вать историю женского костюма на Руси и затронул вопрос о «византийских заимствованиях» в древнерус­ской одежде. Полвека спустя поднятая А. Терещенко тема нашла отклик в литературе. В книге Н. Аристова «Промышленность Древней Руси», под коей автор разу­мел всю хозяйственную деятельность человека, для своего времени исчерпывающе разработаны летописи, акты, жития, сведения иностранцев, переводная литера­тура, былины ⁷. В качестве свода материалов по истории быта, костюма, ремесла, в том числе «женского», она служит справочником не одному поколению историков.

С 30-х годов XIX в. изучение социального положения женщин в древней и средневековой Руси было связано с проявлением научного интереса прежде всего к право­вым отношениям внутри древнерусской семьи. Этому способствовал перевод с немецкого языка фундамен­тального труда профессора Дерптского университета И. Ф. Эверса «Древнейшее русское право в историче­ском развитии» (СПб., 1835). И. Ф. Эверс подчеркнул связь между возникновением русской государственно­сти и эволюцией семейно-родовых отношений.

Внимание буржуазных историков права привлекли уголовно-правовые и материально-правовые нормы X — XV вв.⁸, имущественные и наследственные отношения между супругами ⁹, правовое положение женщин ¹⁰. Од­нако историки государственной школы, преувеличивая значение нормативных документов, обрекали себя на формально-юридическую трактовку явлений истории древнерусской семьи, правового статуса женщин и тем самым искажали и упрощали представления о древне­русском обществе. Односторонность выводов буржуаз­ных историков ярко проявилась в оценке внутрисемей­ных отношений, в принижении роли женщины в древне­русском обществе, ее правовой дееспособности. Не­смотря на большой фактический материал, введенный в научный оборот исследователями древнерусского пра­ва, и значительное число работ по проблеме, ученый мир того времени не выработал определенного мнения по вопросу о наличии у женщин собственного имущества (о так называемой «раздельности имуществ супругов»). Решение этого ключевого вопроса ограничилось полеми­кой в печати, которая выявила полярные точки зрения.

И. Ф. Эверс и его последователи А. Попов, В. И. Сер­геевич отстаивали положение о том, что в древнерусской семье у женщины отсутствовала отдельная от мужа собственность, а это якобы доказывало исконную подчиненность жены мужу¹¹. Н. Рождественский, О. Ланге, И. Губе. А. Савельев, Н. Дебольский, напротив, под­черкивали правовую самостоятельность женщин и иму­щественную раздельность в супружеском союзе ¹². В на­чале XX в. Д. Я. Самоквасов высказал мысль о наличии в начальные века русской истории двух «типов» жен: «купленных или приобретенных посредством грабежа» и «договорных», обладавших по сравнению с первыми значительной имущественной самостоятельностью. К точке зрения о «раздельности имуществ супругов» примыкал В. И. Синайский. Мнение о имущественной несамостоятельности женщин в браке разделял В. А. Рязановский ^|3. Буржуазные ученые не смогли объяснить обнаруженные ими в источниках противоречия, вопрос о «женской собственности» остался открытым.

Широкий подход к проблеме на основе использо­вания большого круга источников отразили труды крупнейших профессоров Московского университета И. Д. Беляева и С. М. Соловьева. По своим общественно-политическим взглядам они принадлежали к различным течениям русской либерально-буржуазной мысли (И. Д. Беляев — к славянофилам, С. М. Соловьев — к западникам), но «в отношении важного вопроса о по­ложении женщины в древнерусском обществе» ^u — схо­дились.

И. Д. Беляев первым из русских историков использо­вал для характеристики имущественного положения женщин в X—XV вв. помимо нормативных источников известные тогда науке актовые материалы. Он убеди­тельно доказал самостоятельность материально-правово­го статуса женщины в древнерусской семье, противопо­ставив, в частности, ее широкие по тем временам права на опеку и наследство нормам византийских правовых кодексов (Эклоги, Номоканона), содержавших некото­рые ограничения материальных прав женщин. И. Д. Бе­ляеву принадлежит идея о развитии норм русского права, относящихся к женщинам, хотя он и не пытался найти основу этой эволюции. Касаясь перспектив разви­тия правового статуса представительниц привилегиро­ванного сословия, И. Д. Беляев склонялся к мысли об отсутствии каких-либо негативных изменений в XIV — XVII вв. и даже полагал, что прежний «порядок» остался «до настоящего времени» , т. е. до второй половины XIX в.

С. М. Соловьев тоже придерживался мнения о наличии у женщин собственного движимого и недвижимого имущества и отмечал вытекающую отсюда возможность их участия в политической жизни общества (подразуме­вались, естественно, привилегированные его слои). Правда, он считал, что социальная активность женщин в Русском государстве обусловливалась «спасительной силой» христианской религии и ролью духовенства, которое   «во имя  этой  религии поддерживало все  эти отношения» ¹⁶.

Возрастание интереса к проблемам семьи и социаль­ному положению женщин в русском обществе¹⁷ отвечало идейно-политическим запросам того времени: в среде радикальной дворянско-буржуазнои интеллигенции об­суждались вопросы эмансипации женщин. Отсутствие трудов по интересующей нас теме историк государ­ственной школы К. Д. Кавелин назвал тогда «одним из самых чувствительных  пробелов в изучении  русской истории» ¹⁸.

На    этом    фоне    особенно    заметным    был    труд В. Я. Шульгина о женщинах допетровской эпохи. Он поставил ряд широких исследовательских задач:   изу­чить семейную жизнь русского народа, определить — через  «историю женщин — степень влияния на нашу жизнь элементов византийских, монгольских, европей­ских». В  «истории русской женщины» В. Я. Шульгин выделял три основных периода: языческого быта, до­монгольский и XIV—XVI вв. Первый из них характери­зуется тем, что «все сферы жизни открыты женщине», второй — постепенным «исключением женщины из муж­ского  общества»,  третий — развитием   затворничества. Возвращение женщине ее места и социальных прав в обществе произошло, по мнению Шульгина, при Петре I. Главной доминантой, воздействовавшей на изменение прав и социального статуса женщин, он считал  «ви­зантийское влияние», усиливавшее стремление «к рели­гиозному уединению русских женщин» ¹⁹. Однако за­творническая жизнь монастыря была явлением общим и для женщин, и для мужчин, а «византийское влияние» на русское право в X —XV вв. способствовало скорее развитию   тенденций,   противодействовавших   «отлуче­нию»   (термин   Шульгина)   женщин   от общественной жизни, чем их затворничеству.

К числу первых специальных исследований отно­сится и книга А. В. Добрякова «Русская женщина в домонгольский период», изданная в 1864 г. Ее автор, учитель одной из санкт-петербургских гимназий, поста­вил перед собой цель «рассмотреть, как представляют женщин памятники древнейшего периода русской жиз­ни» ²⁰. А. В. Добряков впервые предпринял попытку рассмотреть положение женщин в семье и обществе в зависимости от их принадлежности к тому или иному социальному слою. Он стремился показать имуществен­ные и личные права женщин, их жизнь в семье, взаимо­отношения с родственниками, различия между правами и положением «язычницы» и «христианки».

Во второй половине XIX в. тема, которой посвящена книга, нашла отражение в трудах историков, популяри­зировавших исторические знания. О судьбе женщины в допетровское время писал Н. Я. Аристов. На основе трудов С.М. Соловьева, В. И. Сергеевича и других уче­ных создал биографии выдающихся древнерусских жен­щин Д. Я. Мордовцев. Большой круг историко-литера­турных источников привлек для освещения «женского литературного типа» Древней Руси И. С. Некрасов ²¹. Но преимущественное использование некоторыми филоло­гами (А. Н. Чудиновым, А. И. Желобовским, Н. В. Ше-метовой) материалов фольклора приводило к преувели­чению степени социальной «свободы» древнерусских женщин, к идеализации их общественного положения ²². В то же время ограничение круга источников нарра­тивной и церковной литературой вызывало тенденци­озное преуменьшение значения и роли женщин в хозяй­ственной и политической жизни древнерусского обще­ства. «Женщина была бесправна... роль женщины проявлялась только в семье»,— писал И. Е. Забелин. «...Ни о какой общественной жизни для женщины не могло быть и речи...» — отмечал позднее Н. К. Грун-скии    .

Возможности использования агиографического мате­риала для изучения древнерусской истории исследовал в 1871 г. В. О. Ключевский и пришел к выводу, что кано-низированность описаний жизни, поведения, самих об­разов древнерусских женщин в житийной литературе и связанное с этим искажение фактов являются помехой для привлечения житий как источника исторического исследования ²⁴. Действительно, даже для характеристи­ки «деяний» выдающихся женщин русской истории (например, княгини Ольги) материал агиографии ока­зывается на редкость тенденциозным. Но, взятые в ком­плексе   и   сопоставленные   с   другими   историческими памятниками, данные житийной литературы могут по­мочь воспроизвести церковную концепцию социальной роли женщины. Однако этот прием не использовался в дореволюционной буржуазной науке.

Свое понимание вопроса о социальном положении древнерусской женщины дали революционные демокра­ты и их последователи, произведения которых носили большей частью пропагандистский характер. Они под­черкивали неравноправие женщин в любом классовом обществе и искали причину этого в сфере общественных отношений. Сравнивая различные формы государствен­ного устройства в период феодальной раздробленности, последователь революционных демократов И. А. Худя­ков увидел существенные различия в положении жен­щин в княжествах и феодальных республиках. Так, он обратил внимание на отдельные свидетельства участия женщин не только в судебных тяжбах, но и в политиче­ской жизни средневекового Новгорода и использовал эти данные для обоснования необходимости решить один из насущных тогда вопросов — о социальном равноправии женщин. В одной из своих статей И. А. Худяков утвер­ждал, что проблема социальной роли женщины в «эпоху Древней Руси и Московии» должна рассматриваться на основе трех видов источников: фольклора, церковной литературы и летописей, соответственно представляю­щих «три женских портрета»: «поляницу», «злую же­ну» и, наконец, «пользовавшуюся большей свободой правительницу»   (Марфа, Софья Витовтовна и т. д.) ²⁵.

Другой представитель демократического лагеря — С. С. Шашков — в своих исследованиях по истории русских женщин опирался на опубликованные пись­менные источники. В предисловии к одной из книг, изданной в 1872 г., он писал: «...ввиду вопросов эманси­пации, волнующих современные женские поколения, знание былых судеб русской женщины представляется не только интересным, но и практически полезным для дела освобождения». С. С. Шашков заметил связь между возникновением частной (он ее называл «исключитель­ной») собственности и ухудшением социального поло­жения женщин, т. е. вплотную подошел к историко-материалистическому пониманию проблемы. Говоря о тяжелом положении зависимой женщины, он подчерки­вал, что «женщина всегда старалась освободиться из этого положения, что она боролась с враждебными ей началами». «Противодействие русской женщины всему, что давило и порабощало ее, было достаточно силь­ным»,— отмечал С. С. Шашков. К «порабощающим началам» он относил «религию, закон, обычай». По его мнению, особенно заметное негативное воздействие на социальное положение русских женщин оказал «ви-зантизм», наложивший на всю древнерусскую жизнь печать «мрачной, суровой замкнутости». В этом вопросе он, как видим, разделял взгляды В. Я. Шульгина. С. С. Шашков считал, что XVI век принес «полное пора­бощение» женщине, а «историю борьбы женщин за свободу» и «самостоятельность» начинал со сподвижни­цы Степана Разина Алены Арзамасской (Темников-ской) ²⁶.

С демократических позиций подошел к исследованию проблемы и историк-публицист А. П. Щапов. Его инте­ресовали главным образом такие вопросы, как «положе­ние народной женщины», женская грамотность и обра­зование. Представляет интерес вывод А. П. Щапова о противоречивости влияния церкви и христианства на изменения в положении женщины С одной стороны, писал он, «церковь с самого начала взяла женщину под свою защиту, возвысила значение матери», а с другой — та же церковь «укореняла в ней (женщине.— Н. П.) веру в святость и нерушимость церковно-брачного под­чинения мужу». «Источник унижения и отверженно­сти» женщины в Древней Руси А. П. Щапов предлагал искать в воззрениях людей, а также в господстве аскети­ческих идеалов, насаждавшихся церковью ²⁷.

Особое направление в исследовании истории древне­русской семьи и социального положения женщины буржуазными учеными связано с применением сравни­тельно-исторического метода. Несмотря на ряд допу­щенных исследователями ошибочных сопоставлений, этот метод способствовал углубленному анализу пробле­мы. В трудах С. М. Шпилевского, С. В. Ешевского и других ученых собран большой материал для сравни­тельного изучения положения женщины и истории семьи в средние века на Руси и в Западной Европе. К. Алексеев и В. Д. Спасович при сравнении прав супру­гов на Руси и в Польше выявили аналогии в развитии семейного права восточного и западного славянства. В работах М. И. Горчакова, Д. Н. Дубакина, А. И. Заго-ровского, Н. К. Суворова, А. С. Павлова, А. И. Алмазова на основе исследования византийских правовых норм, вошедших в состав древнерусских памятников семейно-брачного права, определялись сходство и различия се-мейно-брачных норм Византии, Руси и Западной Евро­пы, доказывалась самобытность русского брачного пра-ва²⁸.

Среди причастных к этому направлению исследова­телей было много специалистов по истории церковного права. Не случайно материалы их трудов неоднократно использовались А. Надеждиным, Т. В. Барсовым, И. М. Альтшуллером и другими авторами, которые стремились показать права и роль женщины в обществе с позиций христианских воззрений, на основе церковной концепции. Защитники ее восхваляли влияние церков­ных законов на укрепление семейного статуса женщин, что якобы благотворно способствовало «устранению женщин из жизни общественной» и выполнению ими тех функций, которые «свойственны женщинам от приро­ды» ²⁹.

Однако мнение авторов, разделявших взгляд церков­ников на предназначение женщины, не было общеприз­нанным. В спор с теми, кто представлял древнерусскую женщину — вслед за канонической литературой и цер­ковными законами XII—XV вв.— «покорной рабой, игрушкой своего мужа-господина» ³⁰, вступили ученые, которые отвергали воззрения на сам брак в Древней Руси как на акт исключительно религиозный. Многие исследователи семейно-брачных отношений в «до-московский период» Руси (А. Ефименко, А. Смирнов, И. Харламов и др.) стремились доказать, что брак в X — XV вв. был лишь разновидностью частной сделки, носил договорный характер; что по крайней мере в домонголь­ский период оба лица, вступавшие в брак, участвовали в заключении договора о нем ³¹.

В конце XIX — начале XX в. возрос интерес к исто-

рико-этнографической проблематике , и внутрисемей­ные отношения в X—XV вв. нашли отражение в исследо­ваниях историков, сумевших научно оценить древнерус­скую покаянную литературу и епитимийники как источники по истории семейного быта Древней Руси. Особую роль в изучении этих памятников сыграли пуб­ликации и работы С. И. Смирнова³³.

В начале XX в. попытку создать обобщающие работы по «истории русской женщины», дать ответ на вопрос о причинах ее «долголетнего теремного затворничества», «отнявшего у нее все человеческие права» , предпри­няли женщины — М. Дитрих и Е. Щепкина. Их выводы мало чем отличались от выводов предшественников ³⁵. В качестве причин негативных изменений в социальном статусе женщин М. Дитрих и Е. Щепкина выдвигали «утверждение патриархальных начал», влияние христи­анства и византийской литературы. Остались традици­онными и хронологические этапы в «истории русской женщины»: языческая свобода, которую сменило «по­степенное закабаление»; с XVI в.— усиление затворни­чества, а со времени Петра I — освобождение, включе­ние женщин в общественную жизнь. Е. Щепкина внесла, правда, в эту хронологию некоторые коррективы, до XVI в.— «замкнутость семейной жизни для женщин высших классов», а с XVI в.— возрастание интереса к «ценности женской личности» ³⁶.

На рубеже XIX и XX вв. буржуазные историки проявили внимание к новым сторонам проблемы. Так, в рамках изучения внешней политики Руси и истории международных отношений X — XIII вв. освещалась (до этого отмеченная лишь в популярных очерках) внешне­политическая деятельность великой княгини Ольги ³⁷, королевы Франции — дочери Ярослава Мудрого Анны Ярославны³⁸ , императрицы Германии Евпраксии-Адельгейды Всеволодовны ³⁹, королевы Венгрии Евфро-синьи Мстиславны ⁴⁰, а также дипломатическая деятель­ность русских княжон, в том числе польской королевы Елены Ивановны — дочери Ивана III ⁴¹. На участие в установлении международных контактов представи­тельниц княжеских родов указывалось и в биографиче­ских очерках отдельных князей, составленных А. В. Эк­земплярским ⁴².

Немногим больше «повезло» вопросу об образовании и грамотности женщин в Древней Руси. На рубеже XIX и XX вв. увидела свет книга известной участницы жен­ского либерального движения 70—80-х годов Е. О. Лиха­чевой «Материалы для истории женского образования в России (1086 — 1856)». Однако наука располагала тогда лишь нарративными и отчасти актовыми материа­лами, не были еще известны или верно датированы многие эпиграфические источники. Следствием ограни­ченности источниковой базы был вывод об общей негра­мотности древнерусских женщин, за редким исключени­ем представительниц привилегированных слоев ⁴³.

К началу XX в. русская историческая наука накопи­ла некоторый археологический материал, позволивший расширить  представления о  древнерусской  одежде  и женских украшениях ⁴⁴. Обобщить достижения русских археологов попыталась Л. Н. Кудь Ее небольшая работа «Костюм и украшения древнерусской женщины» (Киев, 1914) по сей день единственное исследование, специаль­но посвященное этому вопросу. Но вне поля зрения автора оказались многочисленные свидетельства рус­ских летописей, памятников церковной литературы Не использовались в работе фрески и миниатюры как источ­ники по истории древнерусского женского костюма, хотя вопрос о привлечении их к изучению одежды X — XV вв. был уже поставлен ⁴⁵.

Итак, русская дореволюционная историография выя­вила и накопила значительный конкретно-исторический материал, позволяющий с разных сторон осветить исто­рию семьи, социальное положение и роль женщины в древнерусском обществе, воссоздать ее внешний и ду­ховный облик. Буржуазные историки концентрировали внимание на юридических аспектах внутрисемейных отношений, исследовали главным образом имуществен­ные права супругов в семье. Проявив интерес к отдель­ным представительницам привилегированного сословия, они отчасти осветили социальный статус женщин этого ранга. Филологи и этнографы выделили наиболее яркие женские образы в фольклоре XI—XV вв. В попытках создать обобщающие труды по проблеме заметно стрем­ление выявить динамику изменений в социальном стату­се древнерусских женщин, предложить свое понимание вопросов о причинах возникновения их политического неполноправия, о новых путях и традициях в истории женской эмансипации.

Однако концептуально-методологическая ограничен­ность не позволила дворянско-буржуазной историогра­фии дать обоснованное решение ряда сложных вопросов Древнерусской семьи, в том числе и об имущественных правах женщин в Древней Руси. Ученым революционно-демократического направления, вплотную подошедшим к историко-материалистическому пониманию процесса эволюции семейных отношений, также не всегда удава­лось правильно объяснить явления X—XV вв. Но имен­но они первыми обратили внимание на необходимость изучения положения «народной» женщины, расширив тем самым круг исследуемых вопросов.

Древнерусские женщины в работах советских ученых

Возможность подлинно научного исследования про­блемы, которой посвящена книга, дала историкам мар­ксистско-ленинская методология. В трудах К. Маркса, Ф. Энгельса, В. И. Ленина содержатся существенные выводы об основных общих чертах, характеризующих феодальную формацию в целом и феодальную семью в частности, имеются ценные высказывания о роли женщины в обществе, в том числе в феодальном. По отношению к женщине в обществе, писал К. Маркс, можно «судить о степени общей культуры человека». Ф. Энгельс отметил в «Анти-Дюринге» верное положе­ние социалистов-утопистов о том, что «в каждом данном обществе степень эмансипации женщины есть есте­ственное мерило общей эмансипации» ⁴⁶. Исследуя процессы классообразования, Ф. Энгельс показал зависимость и тесную взаимосвязь происхождения семьи, частной собственности и государства.

Рассматривая семью исторически, в ее связях с производством, экономическим развитием и всей жизнью общества, Ф. Энгельс пришел к выводу, что утверждение частной собственности на средства производства сопровождалось негативными изменениями в социальном положении женщин. Он писал: «Ниспровержение материнского права было всемирно-историческим поражени­ем женского пола. Муж захватил бразды правления и в доме, а жена была лишена своего почетного положе­ния, закабалена, превращена в рабу его желаний, в про­стое орудие деторождения» ⁴⁷.

Поскольку феодальной формации — особенно в ее «первые столетия» — присуще господство натурального хозяйства, когда дом и семья были жизненной и производ­ственной ячейкой, постольку права женщин, их положе­ние в феодальном обществе зависели в конечном счете от статуса женщины в семье. «Господство мужа» и «срав­нительно большую крепость брачных уз, которые только муж и может расторгнуть», Ф. Энгельс выделил как отличительные черты моногамной семьи того времени. В основе подобной дифференциации социальных и се­мейных ролей лежали, как указывал Ф. Энгельс, «эконо­мические условия, а именно победа частной собственно­сти», ибо в классическом виде в любом зрелом феодаль­ном обществе в роли собственников средств производства выступали, как правило, мужчины, а женщины были исключены из системы первичных отношений распределения (средств производства, и прежде всего земли). Говоря об исключении женщин из социально-экономических отношений в эпоху средневековья, Ф. Эн­гельс отнюдь не утверждал, что они были отстранены и от участия в производительном труде. На женщинах по-прежнему лежали все домашние заботы, но, писал Энгельс, «ведение домашнего хозяйства утратило свой общественный характер. Оно перестало касаться общества. Оно стало частным занятием...» ⁴⁸.

Ф. Энгельс обратил внимание и на то, что «господство мужа» в средневековой европейской семье накладывало особый отпечаток на внутрисемейные отношения. Главе семьи принадлежало право решения всех вопро­сов, связанных с замужеством взрослых дочерей и с разрывом брачных уз. Исключенность из системы опекунского, наследственного, владельческого права ставила женщин в феодальную эпоху в неполноправное, несамо­стоятельное, зависимое положение от отца и мужа. «Это приниженное положение женщины... постепенно было лицемерно прикрашено... но отнюдь   не устранено» ⁴⁹.

Ф. Энгельс дал обобщенный образец феодальной семьи, указал наиболее типические черты и отношения, характеризующие социальный и семейный статус жен­щин в средневековую эпоху. Но марксистско-ленинская теория социально-экономических формаций, предпола­гая типологический подход к истории человечества, тем не менее не отрицает, что в рамках стадиальных типов общественного развития имело место значительное раз­нообразие конкретных форм. Отсюда вытекает необходи­мость пристального изучения этих форм по отдельным регионам.

Творчески осваивая наследие К. Маркса, Ф. Энгель­са, В. И. Ленина, советские историки смогли значитель­но продвинуть исследование социальной, экономиче­ской, политической истории Руси в эпоху феодализма, в том числе и изучение истории семейно-брачных отношений, быта, материальной и духовной культуры.

Уже в 20-х — начале 30-х годов XX в. советские Ученые встали на путь поиска с позиций исторического материализма решения проблем, поставленных буржу­азной наукой. Конечно, труды С. Я. Вольфсона, Н. К. Ковалева, В. Ф. Ржиги о семье и браке в феодаль­ный период имели недостатки, свойственные в то время молодой советской исторической науке в целом: слабо анализировались факты, недостаточно критически оце­нивались источники. Утверждение марксистско-ленин­ской концепции затруднялось тем, что отечественная история была «обжита» буржуазной наукой, оставившей значительное историографическое наследство, в котором наряду с определенными достижениями было много идеалистических схем и антинаучных конструкций. Тем не менее первые труды историков-марксистов отличал уже классовый подход к исследуемой проблеме. Так, С. Я. Вольфсон, рассмотрев положение женщины в сред­ние века по различным социальным категориям (феода­лы, купцы-горожане, крестьяне и ремесленники), под­черкнул, что «семья и брак в разных классовых группи­ровках феодальной эпохи имели организацию столь же различную, сколь было различно и общественное бытие этих группировок» ⁵⁰.

В числе первых появились работы, раскрывавшие общественную деятельность ряда известных представи­тельниц привилегированного сословия Русского госу­дарства. Сопоставление русских источников между со­бой и с иностранными актами и хрониками позволило Е. А. Рыдзевской выявить новые имена деятельных женщин Древней Руси, известных в X — XIII вв. в стра­нах Западной Европы ⁵¹.

Блестящий знаток феодального землевладения и ге­неалогии С. Б. Веселовский впервые применил ее для изучения земельных владений феодалов, в том числе женщин. Исследованию особенностей правового статуса знатных вдов историк отвел специальную главу в одном из своих трудов. Определенный вклад в изучение «жен­ского землевладения» XIV—XV вв. внесли работы С. А. Таракановой-Белкиной, которая впервые подсчита­ла размеры вотчин некоторых крупных новгородских боярынь и своеземиц по Писцовым книгам ⁵².

На новой методологической основе строилось изуче­ние социально-правового и семейно-правового статуса древнерусских женщин. С. В. Юшков пришел к выводу о высоком уровне развития семейного права в Древней Руси, отметил взаимосвязь между семейным правом феодального периода и древним обычным правом. Вслед за С. Я. Вольфсоном С. В. Юшков подчеркнул, что при сословном принципе складывания феодальной юриспру­денции не могло быть общего наследственного или семейного права для феодалов и крестьян в Древней Руси. С. В. Юшков рассмотрел некоторые стороны иму­щественных отношений между супругами, учитывая социальную стратификацию. Анализируя генезис раз­личных отраслей древнерусского права, в том числе семейного, он выдвинул гипотезу о преобладании на Руси в XI — XVII вв. семейной общины-задруги. Однако эта точка зрения не встретила поддержки в исторической литературе ⁵³.

Оригинальное исследование Б. А. Романова «Люди и нравы Древней Руси» (М., 1947) содержит ряд инте­реснейших характеристик деятелей древнерусской эпо­хи, социальных групп и институтов домонгольской Руси. Б. А. Романов описал жизнь «всякого человека Древней Руси XI —XIII вв.» — словом, и горожанок, и кресть­янок, и княгинь, женщин свободных и зависимых, а также брачные обряды и развод, составление завеща­ния, семейный быт и различные житейские ситуации, в которых участвовали и женщины. Заслугой его, по словам Б. Д. Грекова, было то, что он сумел определить, в чем «быт противоречил установлениям церкви, и то, в чем он шел у церкви на поводу» ⁵⁴.

Благодаря успешному развитию археологии в изуче­нии истории быта и одежды русских людей, в том числе женщин, наметились направления, не известные дорево­люционной историографии, например социально-диффе­ренцированный подход к истории одежды вообще и жен­ской в частности. В 30—40-е годы заметный вклад в исследование особенностей украшений, тканей, обуви древних руссов внесли А. В. Арциховский, В. Ф. Ржига, М. Г. Рабинович, А. С. Гущин, а также Л. И. Якунина, занимавшаяся типологизацией древнерусских тканей. А. В. Арциховский блестяще доказал необходимость привлечения древнерусских миниатюр к анализу исто­рии одежды, быта и нравов древних руссов ⁵⁵.

Большую роль в разработке истории быта, одежды, социального лица древнерусского человека сыграл труд Б. А. Рыбакова «Ремесло Древней Руси» (М., 1948). Б. А. Рыбаков отметил роль в ремеслах древнерусских женщин, занимавшихся ткачеством, прядением, выпеч­кой хлеба, гончарным делом и даже участвовавших в ряде «мужских» ремесленных операций, например в литейных и железоделательных промыслах. Исследуя надписи на предметах, он впервые поставил вопрос  о грамотности древнерусских ремесленниц.

В 50 —60-е годы отечественная медиевистика получила ряд многотомных публикаций важнейших юридиче­ских памятников и делопроизводственных документов XIII—XV вв. Началось издание первых берестяных грамот, находки и публикация которых продолжаются по сей день. Б. А. Рыбаков обработал большой эпиграфи­ческий материал XI — XVI вв. ⁵⁶ Все это открывало новые перспективы для изучения истории семейного, имущественно-правового и социального положения древнерусских женщин.

Особое значение для изучения имущественных прав древнерусских женщин имеет анализ региональных источников по социально-экономической истории Рос­сии XIV —XV вв. в работах А. П. Шурыгиной, А. Л. Ша­пиро, В. Л. Янина о Новгородской земле, А. И. Копанева о Белозерском крае, Ю. Г. Алексеева о Псковской земле и Переяславском уезде. Надежную базу для работы над актовым материалом и другими источниками по пробле­ме создали источниковедческие исследования Л. В. Че-репнина ⁵⁷.

Историко-этнографические аспекты темы освеща­лись в работах А. И. Козаченко о русском народном свадебном обряде и в очерках М. Г. Рабиновича о рус­ском феодальном городе    .

С середины 50-х годов продолжается дискуссия, связанная с выяснением типологии древнерусской семьи, без изучения которой трудно определить место и роль женщин в обществе, степень их социальной ак­тивности в X—XV вв. Труды Б. Д. Грекова, О. М. Рапо-ва, Я. Н. Щапова доказали, что в доордынский период русской истории малая семья преобладала, а большая постепенно отмирала ⁵⁹. Но М. О. Косвен считал иначе, и его точку зрения о длительном преобладании больших семей и семейных общин отчасти разделил И. Я. Фроя-нов⁶⁰. М. Б. Свердлов, предложивший не смешивать понятия патриархальной большой семьи и семьи не­разделенной, придерживается мнения о господстве ма­лой семьи. На материалах XVII—XIX вв. эту точку зрения убедительно обосновал В. А. Александров⁶¹.

Интерес к вопросам типологии древнерусской семьи обратил внимание исследователей на самостоятельное значение темы семейного и социально-правового статуса древнерусских женщин. О задаче специальной разра­ботки этой проблемы как назревшей писал еще в 1970 г. Я. Н. Щапов, предлагая анализировать норма­тивные источники под этим углом зрения. Однако до сегодняшнего дня ее решение не нашло конкретного воплощения, хотя исследование самим Я. Н. Щаповым византийского правового наследия, бытовавшего на Руси в XI—XIII вв., его публикация уставов и уставных записей XII—XV вв. намного облегчают путь историка, занятого выявлением и обработкой нормативных па-мятников по истории семейного быта    .

То же значение имеет и исследование Р. Г. Пихоей памятников канонического права, в частности ранних епитимийников, которые являются важными источника­ми по истории реальной жизни, быта, внутрисемейных отношений ⁶³. Христианскую доктрину, ее влияние на изменение статуса женщин в Древней Руси, взаимодей­ствие обычного и церковного права в области семейно-брачных отношений освещали в 80-е годы В. Ю. Ле-щенко, К. Пикуль, А. К. и И. А. Фоменко ⁶⁴.

Свою роль в изучении некоторых сторон социального положения женщин до XV в. путем сравнения Руси с другими странами средневековой Европы (Великим княжеством Литовским, Англией) сыграли работы Г. М. Даниловой, С. Лазутки, И. М. Валиконите, К. Ф. Савело, Ю. Л. Бессмертного ⁶⁵. В статьях И. М. Ва­ликоните об отражении в Первом Литовском статуте социально-экономического и правового положения жен­щин прямо указывается на взаимодействие норм древне­го русского писаного права и обычного литовского, белорусско-украинского права.

В последнее десятилетие ярко проявилось стремле­ние наших современников понять жизнь людей раннего средневековья, проникнуть в их духовный мир. Но после книги Б. А. Романова «Люди и нравы Древней Руси» едва ли не единственными исследованиями такого рода были монография В. Л. Янина «Я прислал тебе бере­сту...» (М., 1975), живо рисующая быт и нравы новго­родских горожан, и упоминавшиеся очерки М. Г. Раби­новича ⁶⁶.

Значительный вклад в изучение этой стороны проб­лемы внесли советские филологи⁶⁷, и прежде всего Д. С. Лихачев. В его трудах «Человек в литературе Древней Руси» (М., 1970) и «Поэтика древнерусской литературы» (М., 1972) реконструируется по сути сама Духовная жизнь людей XI—XV вв. П. В. Снесаревский сделал попытку показать, что древнерусские литера­турные памятники XV в. отражали относительно высо­кий   для   средневековья   социальный   статус знатных женщин, что свидетельствует, по его мнению, о гумани­зации русской культуры ⁶⁸.

В 70-е годы еще более прояснились черты социально­го облика древнерусской женщины привилегированного сословия. В. Т. Пашуто, анализируя внешнюю политику древнерусского государства, отметил «целую плеяду русских княгинь, игравших видную роль в политической жизни Европы». А. Н. Сахаров в монографии «Диплома­тия древней Руси» посвятил специальную главу княгине Ольге, защищавшей интересы древнерусского государ­ства на дипломатическом поприще. Я. Н. Щапов в труде о княжеских уставах XI—XV вв. показал участие древ­нерусских женщин привилегированного сословия в за­конодательной деятельности. В работах С. Д. Бабишина, Б. В. Сапунова, А. А. Медынцевой приводится инте­ресный материал, свидетельствующий о грамотности древнерусских женщин, что было важной предпосылкой участия их в политической жизни феодальных кня­жеств ⁶⁹.

Свой вклад в воссоздание внешнего облика древне­русских женщин постоянно вносят археологи и этногра­фы. М. Н. Левинсон-Нечаева и А. Нахлик исследовали древнерусские ткани ⁷⁰, С. А. Изюмова, В. П. Левашева, И. Вахрос, Ю. П. Зыбин, Е. И. Оятева — особенности кроя и наименований древнерусской обуви ⁷¹. Группа исследователей-археологов систематизировала древне­русские женские украшения. Н. П. Гринкова, М. В. Се­дова, И. П. Журжалина и др. специально изучали височные кольца, привески-амулеты, «ожерелки» и дру­гие виды шейных украшений ⁷²; М. А. Сабурова и В. П. Левашева — самобытный женский головной убор⁷³. М. А. Безбородое, 3. А. Львова, Ю. Л. Щапова и др. описали стеклянные украшения и другие аксессуа­ры женского костюма X—XV вв. (бусы, браслеты, перстни, пуговицы, флаконы и т. п.)⁷⁴ . А. В. Арцихов-ский и В. П. Левашева в разделах об одежде в коллектив­ных трудах «История культуры Древней Руси» и «Очер­ки русской культуры XIII—XV вв.» обобщили богатый материал памятников вещественной культуры. О. И. По-добедова проанализировала сведения древнерусских ми­ниатюр и привела новые данные о русской женской одежде. Результаты многолетнего исследования архео­логических, эпиграфических, историко-этнографиче-ских материалов обобщила коллективная монография «Древняя одежда народов Восточной Европы» ⁷⁵.

Итак, советская историческая наука, расширив источниковую базу изучения отечественной истории пе­риода феодализма и создав необходимые предпосылки для специального исследования социального положения женщин и роли их в древнерусском государстве, освети­ла ряд новых по сравнению с дореволюционной историо­графией аспектов проблемы. Фундаментальные работы по истории социально-экономических отношений про­двинули вперед изучение имущественного статуса жен­щин, особенно привилегированного сословия. Типологи­ческий подход к проблеме древнерусской семьи открыл пути к изучению новых моментов социального положе­ния женщин в X—XV вв., не известных буржуазной науке. Выявление и публикация архивных источников, развитие этнографии, археологии и других отраслей исторических знаний создают предпосылки для про­никновения в глубинные слои древнерусского общества.

Тем не менее, несмотря на устойчивый интерес к социальному и семейному положению древнерусской женщины историков нескольких поколений, так и не нашел исследовательского решения вопрос: когда древ­нерусская женщина стала «теремной затворницей» или она вообще была дееспособной самостоятельной лич­ностью? Историография проблемы, которой посвящена книга, распадается на темы, подчас мало связанные между собой. Между тем интерес к проблеме давно вышел за пределы границ нашего государства. Судьбы отдельных представительниц древнерусского общества и их социальная роль привлекают внимание зарубежных ученых с XIX в. и по сей день.

Интерес к проблеме в работах зарубежных авторов

В 1825 г. русский князь А. Лобанов-Ростовский издал в Париже сборник документов, посвященный жизни и деятельности вышедшей замуж за короля Франции Генриха I дочери Ярослава Мудрого Анны Ярославны. В сборник вошли обнаруженные им во французских архивах жалованные грамоты монастырям и аббатствам, выдержки из хроник и прочие документы, свидетель­ствующие об активности русской княгини на админи­стративно-управленческом поприще. Этот факт в изве­стной степени стал знаменательным, так как пробудил интерес зарубежных исследователей к истории Русского государства в средние века. В том же году материалы сборника Лобанова-Ростовского использовал виконт де Сен-Амур в популярной книге, частично посвященной «принцессе Анне-Агнессе» (так называли Анну Ярос­лавну во Франции) ⁷⁶.

Западные исследователи прежде всего проявили ин­терес к истории династических браков как средневеково­го выражения политических союзов между государства­ми. В их работах XIX — начала XX в. раскрывалась внешнеполитическая деятельность Евпраксии Всеволо­довны (в Германии XII в.), Анастасии Ярославны (в Венгрии XII в.), Агафьи Святославны (в Польше XIII в.) и других дочерей великих князей, неоднократно отмечались высокий уровень образованности русских княгинь, их стремление к участию в политической жиз­ни ⁷⁷. Немецкие, французские, английские, польские исследователи сравнивали права и социальный статус русских женщин в средние века с правами и статусом их современниц в западноевропейских странах и, как пра­вило, противопоставляли свободное положение женщин в Западной Европе «униженности» и бесправию женщин в Древней Руси. Тогда за рубежом только русский по происхождению немецкий ученый Н. Мельников в спе­циальном исследовании попытался обосновать иное мне­ние. Он писал, в частности, что «на Руси со времен Ольги женщина занимала высокое положение в обществе, обла­дала правом собственности, осуществляла дипломатиче­ские миссии...». В качестве основных причин изменения социального и правового положения женщин в XVI — XVII вв. Н. Мельников вслед за немецким юристом Е. Гроссе назвал развитие «патриархального начала» и воздействие «христианской религии, препятствующей общественному прогрессу» ⁷⁸.

В монографии немецкой исследовательницы М. Вебер «Супруга и мать в развитии права» утверждалось, что в средние века женщина была неправомочна, ибо не имела собственности, и как единственное исключение из общего правила рассматривался статус женщин Вос­точной Европы, и прежде всего России. Именно М. Вебер принадлежит правильное толкование ст. 88 Русской Правды («О жене»), в то время как ее герменевтика вызвала разногласия среди русских исследователей. В немецкой историографии статья изначально признавалась как узаконение равноправного положения мужчны и женщины в древнерусском уголовном праве. М. Вебер отметила высокий уровень развития русского брачного права X — XV вв. и подчеркнула, что оно узако­нило дееспособность и процессуальную полномочность женщины, которая после смерти мужа не попадала под опеку какого-либо родственника по мужской линии, а становилась владелицей оставленного ей хозяйства ⁷⁹.

В 20-е годы XX в. французский историк Б. Шаль и американская исследовательница Е. Елнет предприня­ли попытку осветить положение незнатной русской женщины, и в частности крестьянки ⁸⁰. В то время в за­рубежной историографии была общепризнанной точка зрения Е. Гроссе о безусловном преобладании в средние века большого типа семейной организации. Поэтому выводы Б. Шаля и Е. Елнет о существовании в средневековой Руси «нуклеарного» типа семьи (т. е. индивидуальной, малой) явились несомненным шагом вперед. Е. Елнет в качестве источников наравне с памятниками средневековой литературы привлекла без должной кри­тики фольклор XIX в. Конечно, фольклор отражает в известной степени образ мысли людей прошедших эпох, но внеисторичность подхода к произведениям устного народного творчества привела исследовательни­цу к негативной характеристике статуса женщин в крестьянских семьях (отсутствие прав, подчиненность мужу во все эпохи и т. п.).

В 1933 г. на VII Международном конгрессе историков был заслушан доклад польской исследовательницы Л. Харевичовой «Возможно ли написать специальную историю женщины?». В прениях по докладу говорилось о необходимости создания работ по истории социального положения женщин в разных странах в различные эпохи. Л. Харевичова готовила к изданию монографию о женщине польского средневековья, но ее выходу в свет помешала война и смерть исследовательницы в фашистском застенке. Лишь богато иллюстрированный научно-популярный очерк Л. Харевичовой, опубликованный в 1938 г., дает возможность судить о значительной разра­ботанности автором темы и важных выводах, в том числе об общности процессов развития брачно-правовых норм восточных и западных славян, а также имущественно-правового статуса женщин⁸¹.

В 1939 г. вышла книга немецкого ученого Ф. Гаазе об обычаях и народных верованиях восточных славян. Ф. Гаазе впервые обратил внимание на распространенность в Древней Руси икон и фресок с изображением покровительницы замужества и замужних женщин Параскевы Пятницы, предположив, что это каким-то образом связано с языческими верованиями и культом богини Мокоши. Эту гипотезу впоследствии подтвердил советский ученый С. А. Токарев ⁸².

Известный интерес к проблеме проявил и американ­ский историк Г. Вернадский. Одна из его статей была посвящена особенностям имущественного и социально-правового статуса русских женщин в XVI — XVII вв.— главным образом бездетных вдов, принадлежавших к верхушке привилегированных слоев. Изучая указы и судебники XVI в., он пришел к выводу, что центральная власть стремилась ограничить наследование вотчинных владений вдовами и «помешать им получить больше чем малую долю вотчинного владения» их мужей. Между тем в основе описанных Г. Вернадским явлений лежало не стремление ограничить женщин как таковых, а развитие условного землевладения, вытеснявшего вотчинное. В работах Г. Вернадского 40—50-х годов также имеются некоторые замечания, касающиеся темы книги. Нега­тивные изменения в социальном статусе и семейном положении русских женщин во времена «Домостроя» он объяснял влиянием системы «ордынского властвования» над Русью, которая, по его мнению, якобы сыграла в целом «прогрессивную роль, воздействуя на русскую государственность и русскую культуру» ⁸³.

В 40—50-е годы польские историки и юристы А. Ве-туляни, Н. Полонская-Василенко, С. Роман, Б. Лещинь-ский концентрировали внимание на особенностях эконо­мических и политических процессов в государствах западных и восточных славян в эпоху феодализма. Б. Лещиньский, сопоставляя сведения «массовых источ­ников» по средневековой истории (актов, судебных записей) с данными нормативных документов, на боль­шом конкретном материале доказал, что в славянских землях по крайней мере в области имущественных отно­шений, а также права наследования и распоряжения недвижимой собственностью женщина была дееспособной наравне с мужчиной того же социального ранга. В монографии есть материал, характеризующий положе­ние женщин на русских территориях, оказавшихся с середины XIII в. в орбите Польши и Литвы. В 1978 г. А. Шимчакова дополнила изыскания Б. Лещиньского по этому географическому району, показав деятельность русских княгинь на польском великокняжеском престоле. Несомненный вклад в изучение историко-родословных связей русского княжеского дома внесла статья И. Грали, сумевшего выявить новые фак­ты, связанные с биографиями Агафьи Святославны, галицкой княгини Романовой (автор оспаривает утвер­ждение, что ее имя — Анна) и других русских деятель­ниц средневековой Восточной Европы ⁸⁴.

В 50-е годы и в немецкой буржуазной историографии предпринималась попытка пересмотра ряда утверждений о статусе женщин в западноевропейском средневековье, но отношение к социальному положению женщин на Руси осталось без изменений. Основную источниковую базу монографии К. Клаус «Положение русской женщины от введения христианства до реформ Петра Великого»  составили описания  «Московии»  иностран­ными путешественниками, «Домострой», незначитель­ный нарративный материал. К. Клаус полагала, что этих источников достаточно для освещения «истории русских женщин»  на протяжении восьми веков! В отличие от ученых разных  стран,  стремившихся  показать обще­ственное положение средневековых женщин во всем его многообразии,   К.   Клаус   представила   древнерусскую женщину все той же «теремной затворницей». В каче­стве основной причины затворничества, возникшего, по ее мнению, еще до появления «Домостроя», она выдви­нула влияние ордынского ига на духовную жизнь рус­ского общества, а также «хождение на Руси византий­ских аскетических писаний». «Рамки теремного воспи­тания стали ломаться только в конце XVII—XVIII в.,— верно заметила она.— Реформы Петра I,  поднявшего Русь до уровня передовых европейских держав, дали женщине   возможность  деятельности   в  социальной   и культурной областях». Здесь налицо, с одной стороны, преувеличение широты прав женщин в XVIII в., с дру­гой — недооценка периода XII—XV вв., когда русские женщины, особенно привилегированного сословия, име­ли высокий для средневековья социальный статус ⁸⁵.

В 60-х годах американские исследователи уделили особое внимание изучению особенностей большесемей-ной организации родственных отношений у русских крестьян и традиционной для буржуазной науки те­мы — о правовых установлениях, связанных с закрепле­нием и расторжением брачных отношений ⁸⁶. Для неко­торых из них стало нормой распространять черты семейного и социального статуса русских крестьянок XIX в. на предшествующий период, «смешивать» особенно­сти разных эпох и усматривать причину приниженного положения женщин в бытовании нравов крестьян во всех слоях русского общества ⁸⁷. В то же время высказы­валась и диаметрально противоположная точка зрения о том, что в России женщины — это традиционно «силь­ные личности», способные — если судить по древнерус­ской и русской литературе — затмить «героев-мужчин» и сохраняющие свою эмансипированность даже в совре­менном обществе ⁸⁸.

Среди работ американских исследователей 60-х годов выделяется монография Г. П. Федотова, специалиста по истории церкви и православного вероучения. Явный крен его в сторону утверждения исконной религиозности русского народа очевиден. Но едва ли не первым среди зарубежных авторов Г. П. Федотов обратил внимание фамилистов (тех, кто занимается изучением семьи) на епитимийники, «Измарагды», «Пчелы», патерики как на источники по истории представлений о семье и семейных отношениях в Древней Руси, на необходимость изучения сюжета о «злых женах», очень широко распро­страненного в средневековых литературах. Вслед за ним В. Ледерер тоже показал «интернациональность» сюжета о «злых женах» в средневековых литературах и причину этого явления правильно связал с общими задачами церковных проповедников того времени: обоснования иерархичности семьи и общества, подчиненности жен­щины главе семьи, воспитания богобоязни, понимания своей «ничтожности» в мире и обществе ⁸⁹.

О живом интересе американских исследователей к интересующей нас проблеме свидетельствует ряд работ конца 60-х — начала 70-х годов. Так, Л. Успенский и В. Лосский коснулись толкования женских образов в русской иконописи X — XV вв. К. Рид, отталкиваясь от исследования фольклорных сюжетов и образов древне­русской литературы, проследил на протяжении десяти веков развитие в ней темы «русалий». А. Глассе посвятила статью древнерусским «амазонкам» — поляницам ⁹⁰.

В 1970 г. на XIII Международном конгрессе истори­ческих наук (Москва) французские медиевисты обрати­ли внимание на необходимость координации исследова­ний по истории семьи и социального статуса женщин в различные эпохи Изучение истории древней и средневековой Руси в этом аспекте стало вестись еще интенсивнее, что совпало как с оживлением интереса к вопросам фамилистики, так и с усилением внимания к конкретным проблемам именно русской истории⁹¹.

В 1975 г. на базе Станфордского университета (США) была проведена первая конференция на тему «Женщины в России: изменяющиеся реальности и меняющиеся представления»⁹². И по сей день американские ученые, главным образом женщины, довольно скрупулезно исследуют особенности социального статуса женщин древней и средневековой Руси и России. Магистерская диссертация С. МакНелли (1976 г.) на тему «От общественной деятельницы к домашней за­творнице: изменение положения женщин в средневеко­вой России» отразила успех американской историографии в освещении таких ее аспектов, как эволюция теории женоненавистничества в православии и воздей­ствие ее на древнерусскую семью, правовой статус женщин привилегированных слоев русского общества, быт цариц и боярынь. С. МакНелли попыталась выде­лить основные черты жизни крестьянской семьи и статуса женщины в ней. Впервые в историографии влияние канонического права на семейный статус женщин и церковной идеологии на представления людей было рассмотрено «амбивалентно» (термин автора, подразумева­ющий многозначность): показаны позитивные и негативные последствия такого воздействия.

С. МакНелли полагает, что в «истории русской женщины» эпохи средневековья имеется лишь один существенный рубеж — XVI век, до него — период «социальной мобильности женщин», после — затворни­чество. Она определяет «три основные доминанты воз­действия» на статус женщины в России: изменения в социально-политическом строе, кульминацией кото­рых явился «московский период» Руси, эволюция форм православного христианства и появление крепостного права. Исследовательница использовала летописи, акто­вые свидетельства и записки иностранцев. Но это круг источников, известных еще русским дореволюционным исследователям, которых сама же С. МакНелли осужда­ет за предвзятость и ограниченность. Она имела возможность расширить источниковую базу исследования за счет опубликованных в СССР памятников и доку­ментов XIII—XV вв., но не сделала этого. Тем не менее ее выводы заслуживают внимания. Бесспорно, например, что «права людей на Руси зависели более от соци­ального ранга, чем от пола»; верен тезис о влиянии принятого Русью христианства на изменение социального статуса женщин ⁹³.

Однако при всей обстоятельности труд С. МакНелли страдает заданностью итоговых выводов, в которых «автократическая система Московской Руси» выступает основным «подавляющим началом», оказавшим влияние и на положение женщин. Некоторые из оппонентов-соотечественников С. МакНелли указывали на произ­вольный подбор фактов, соответствующих лишь ее пред­ставлениям, ее схеме ⁹⁴.

В 1977 г. в Станфорде вышел в свет коллективный труд «Женщины в России» под редакцией Д. Аткинсон. В основе книги лежат статьи, доклады и выступления участников вышеупомянутой конференции. Изменени­ям в имущественном и социальном статусе женщин древней и средневековой Руси посвящена вводная статья Д. Аткинсон. Как и С. МакНелли, она не склонна преуве­личивать степень социальной униженности женщин в X—XIII вв., а «киевский период» предстает у нее как бы «золотым веком» русских женщин.

Как специалист по социально-экономической и срав­нительной истории, Д. Аткинсон обратила внимание на нормативное закрепление широких (для средневековья) прав и привилегий древнерусских женщин, и в частно­сти на опекунство женщин над несовершеннолетними сыновьями. Но дальнейшую эволюцию социального ста­туса древнерусских женщин Д. Аткинсон оценила как процесс в целом регрессивный. По остроумному заме­чанию другой американской исследовательницы, Н. Колльман, она «утверждала, что восточные славяне наслаждались свободным обществом, в дальнейшем же их свободы деградировали стадиально: период раздроб­ленности, период покорения Новгорода и Пскова, период утверждения московской автократии и т. д.». В качестве причин «снижения» социального статуса женщин в по­следующее время Д. Аткинсон, как и задолго до нее К. Клаус, выдвинула влияние ордынского ига, роль церкви и «изменение физических условий», под кото­рым разумеется развитие производительных сил, по­явление новых орудий труда, освоенных преимуще­ственно мужчинами. Вслед за дореволюционными русскими юристами Д. Аткинсон утверждала, что «теремная система» была порождена стремлением укрыть жен и детей в случае набегов татар. Другой причиной появления «теремов» на Руси она назвала «влияние христианской аскетической концепции» . Эта точка зрения получила за рубежом широкое распространение, в том числе в современной историографии ФРГ ⁹⁶.

В 1977 г. во Франции, в г. Пуатье, состоялся между­народный симпозиум «Женщина в цивилизациях XI — ХШ вв.».

В нем приняли участие французские историки, а также представители американской и польской исторической науки. Медиевисты разных стран поддержали точку зрения французского ученого Р. Фоссье о том, что «необходимо отказаться от предвзятого мне­ния, согласно которому женщина в средние века находи­лась в подчинении у мужчины». Ж. Вердон, Р. Арнольде, Ж. Боку выдвинули идею о том, что в средневековье наряду со сферами общественной жизни, в которых имел место приоритет мужчины (войны, политика, внешние связи), существовало несколько областей «женского господства» — организация экономической жизни дома, семьи, воспитание, внутрисемейные отношения. В условиях натурального хозяйства и замкнутости экономических структур эти области имели важное социальное значение, и потому приоритет женщины в них французские историки назвали «тайным матриархатом» ⁹⁷.

Положение древнерусской женщины затронул в до­кладе польский историк, профессор А. Гейштор. По его мнению, права представительниц господствующих клас­сов в западнославянских государствах постепенно рас­ширялись, на Руси же заметнее социальное бесправие женщин, утверждение женофобских тенденций в фоль­клоре и литературе ⁹⁸.

Международные встречи историков последнего деся­тилетия " дополняются многочисленными трудами по проблеме.

Так, американская исследовательница Р. Левиттер в статье «Женщина, святость и брак в Московии» объ­ясняет появление «теремного затворничества» усилени­ем влияния церкви, которая, «развивая идею ритуаль­ной чистоты более, чем теорию моральной слабости женщин», идеологически обосновывала устранение жен-Щин из сферы социальной жизни. Другой американский исследователь — Ж. Д. Гроссман — в статье «Женские °бразы в древнерусской литературе и фольклоре», продолжая и развивая идею В. Сандомирской-Данхэм и А. Глассе о традиционном существовании в русской литературе образа «femme fatale», высказал мысль о воз­действии образа сильной, социально активной женщины русского средневековья на появление образов самоотвер­женных женщин в русской классической литературе XIX в. Он описал деятельность княгини Ольги и Анны Ярославны, судьбы Февронии муромской и Улиании вяземской. Широта привлеченных Ж. Д. Гроссманом источников таила в себе опасность уравнения их разных по значимости сведений, и он ее не избежал. «Хождение богородицы по мукам», крестьянские пословицы и были­ны позднего происхождения (XVII — XVIII вв.), «Пче­лы», «Измарагды», древнерусские вышивки, созданные народными мастерицами, иконы и летописи — все это соседствует друг с другом, запутывая общую картину развития женских образов в древнерусской литературе и искусстве. Тем не менее Ж. Д. Гроссману принадле­жит важный вывод о том, что представления о женщине в «ментальности» (образе мышления) русского средне­вековья складывались под воздействием двух направле­ний — церковного (ограничивающего) и народного (ут­верждающего самостоятельность и «самоценность жен­щины») ¹⁰⁰.

Интенсивную разработку проблемы ведет американ­ская исследовательница Е. Левина, автор диссертации «Женщины в средневековом Новгороде XI — XV вв.» ¹⁰¹. Она первая в западной историографии по рассматривае­мой теме опиралась не только на опубликованные, но и на архивные источники и эпиграфический материал. Результаты исследования особенностей землевладения женщин в Новгороде, их политических прав в Новгород­ской феодальной республике Е. Левина опубликовала и в СССР. В последнее время она продолжает изучение внутрисемейных отношений в Древней Руси, как иму­щественных, так и сексопсихологических ¹⁰².

Исследование С. Леви о положении женщины в Рус­ском государстве XVI в. сводится к доказательству, что имущественные права женщин если и претерпели эво­люцию в XVI в., то только в сторону расширения. В других ее работах отмечается, что в XVI в. в среде боярства и дворянства политические амбиции той или иной деятельницы оказывались прямо пропорциональны­ми ее имущественному статусу. Представляя женщин средневековой России социально активными личностями, С. Леви пытается «поколебать страшно стандартные и безрадостные заключения» своих предшественниц — К. Клаус и С. МакНелли. Более поздней эпохой (XVII в.) занимается главным образом на актовом мате­риале М. Томас. Ее работы отличает обстоятельное зна­комство с советской историографией. Заслугой М. То­мас следует признать пересмотр устоявшегося мнения о монахинях (черницах) на Руси как наиболее социаль­но пассивном слое русского общества ¹⁰³.

В 1983 г. журнал «Русская история» (США — Канада) выпустил специальный номер, все статьи кото­рого посвящены изучению социального статуса женщи­ны в древней и средневековой Руси и России. Помимо названных Е. Левиной, М. Томас, С. Леви на его страни­цах выступил со статьей «Женщины и холопство в Московии» Р. Хелли, автор известной книги «Холопство в России» (1982 г.). Доказывая, что в XVI —XVII вв. женщина в России и как производительница матери­альных благ, и как холоповладелица «занимала второ­степенное положение», он объяснял это тем, что с ростом роли дворянства как служилого сословия женщины, исключенные из него, получали все меньше возможно­стей для обретения холопов. Объяснение Р. Хелли справедливо отчасти, ибо он не учел сравнительно широ­кие возможности покупки женщинами недвижимой соб­ственности с проживающими на ней крестьянами и хо­лопами, реальность дарений, наследства и приданого. Но вызывает недоумение его вывод о том, почему женщина-холопка занимала второстепенное по сравнению с холо­пом положение в русском обществе. По мнению Р. Хел­ли, причина крылась, с одной стороны, в том, что на Руси были «запрещены проституция и конкубинат (сожительство.— Н. П.)», а с другой — в том, что «московиты не использовали холопов в производственной деятельности», ориентированной на рынок. Вряд ли правомерно утверждать, что западноевропейские современницы русских холопок доказывали свою нужность обществу ввиду большей распространенности проституции и кон­кубината, и уж вовсе неверно отрицать участие холопок в производственной деятельности, ориентированной на рынок ¹⁰⁴.

Заслуживают внимания совместная статья X. В. Дуй, А. М. Клеймолы и работа Н. Колльман. X. В. Дуй уже был известен как составитель сборника документов с собственными  комментариями,  в  которых  содержатся интересные наблюдения об имущественном статусе жен­щин различных классов средневековой Руси. Его со­вместная с А, М. Клеймолой статья посвящена вопросу о том, в какой степени женщины древней и средневеко­вой Руси и России (в. кн. Ольга, Евфросинья полоцкая, Феврония муромская, боярыня Морозова, К. Годунова) влияли на события общественно-политической жизни или воздействовали на них через своих мужей или муж­чин вообще, «воодушевляя их». Сравнивая древнерус­ские тексты о выдающихся русских женщинах с про­изведениями западноевропейской литературы, отразив­шими «культ прекрасной дамы», X. В. Дуй и А. М. Клей-мола пришли к выводу, что в памятниках литературы Древней Руси нашли отражение реальные черты жен­щин — «ярких индивидуальностей, деяния которых их авторы хотели оставить в памяти потомков» ¹⁰⁵.

Н. Колльман избрала в качестве предмета изучения быт верхушки привилегированных слоев русского обще­ства. Описывая затворничество русских княгинь и боя­рынь в «эпоху Московской Руси», она приводит много интересных фактов, но интерпретация их не всегда ясна. Трудно согласиться с утверждением о том, что женщины элитарного социального слоя не обладали в то время правом фиска в своих вотчинах и административными правами.

Нуждается в дополнительной аргументации и объ­яснение Н. Колльман причин проявления «теремной системы» на Руси, истоки которой она видит в XIV в. По ее мнению, затворничество было следствием «укрепле­ния царской автократии и боярской элиты», так как позволяло им «осуществлять контроль за политически­ми связями крупных родов и семей» (ограничивать круг знакомств, выдавать замуж в соответствии с задачами династических и политических связей и т. п.). При этом она подчеркивает, что говорить о «затворнической жиз­ни» по отношению к женщинам из других слоев русско­го общества едва ли верно, хотя оценки теремной жизни нередко распространяют и на быт дворянок того време­ни. Н. Колльман уделила особое внимание положению вдов из привилегированного сословия и справедливо подвергла критике высказанное ранее в американской литературе мнение о том, что высокий статус знатных вдов в средневековых обществах объяснялся их неспо­собностью к выполнению прокреативных функций и ут­ратой сексуальности  (мнение М. Дуглас) ¹⁰⁶. Прочное социальное положение знатных вдов объяснялось, не­сомненно, их стабильным имущественным статусом.

Рассмотрению прав вдовствующих княгинь и боя­рынь был посвящен доклад швейцарского исследователя К. Гёрке на V Международной конференции по истории Московского царства (Австрия) в 1984 г. К. Гёрке аргу­ментированно доказал неизменность имущественно-пра­вового статуса вдовы вплоть до XV — начала XVI в. По его мнению, в основе всех «изменений лежали интересы формирующегося самодержавия, его стремление пре­пятствовать существованию наследственных владений, передаваемых женщинам», а также утверждение в каче­стве основной формы земельной собственности по­местья — условного держания, которым женщины, есте­ственно, не обладали, так как не могли нести воинской службы. К. Гёрке считает безосновательными утвержде­ния о том, что западноевропейская женщина имела более высокое положение, чем «затворница-московитка», и предлагает свою интерпретацию причин неверного пред­ставления о древнерусской женщине как о забитом, бесправном, униженном существе. По его мнению, боль­шую роль здесь сыграло влияние предвзятых взглядов иностранных путешественников, посетивших Россию в XV—XVII вв. и имевших «заданную цель противопоставить свою «развитую» и «культурную» страну варварской Руси».

Результаты новейших исследований по проблеме Н. Колльман, А. Клеймола, Е. Левина, Д. Кайзер и дру­гие исследователи-руссисты представили на очередную конференцию «Женщины в истории Российского госу­дарства», которая состоялась в августе 1988 г. в г. Кенте (США, штат Огайо). Аспекты темы, предложенные авторами для обсуждения, отличались нетрадиционно­стью и разнообразием. Это, например, источниковедение «истории русских женщин», некоторые проблемы исто­рии канонического права XIII—XVII вв. в связи с морально-психологическими и сексопатологическими сто­ронами межличностных отношений между полами, частноправовые аспекты истории имущественных отно­шений в русских семьях эпохи позднего феодализма и многие другие.

В 1989 г. в рамках регулярно созываемой в г. Прато (Италия) Международной конференции по социально-экономической истории предполагается работа специ­альной  секции,   участники  которой   обсудят   вопросы имущественного статуса женщин в эпоху средневековья в европейских странах, и в частности в России.

Итак, изучение социального положения женщин в древней и средневековой Руси и России ведется в зару­бежной историографии уже более полутора столетий. Наибольшее внимание к проблеме проявилось в 60—90-е годы XIX в., когда на повестку дня встал так называе­мый женский вопрос, и в современный период (особенно в американской историографии), когда становятся все более актуальными вопросы исторической демографии, истории общественного сознания, социальной психоло­гии. В США, во Франции, в Австрии и других западно­европейских странах в последнее десятилетие проводи­лись конференции, прямо и непосредственно посвя­щенные или косвенно затрагивающие отдельные аспекты проблемы. Такие ее стороны, как быт княгинь и боярынь, деятельность некоторых из них на админи­стративно-управленческом поприще, в области диплома­тии, освещены в зарубежной историографии довольно полно. Зарубежному читателю в определенной степени представлен имущественно-правовой статус древнерус­ских женщин господствующего класса. Несомненно плодотворным является направление, требующее пере­смотра укоренившихся представлений о положении женщин в русском средневековье, их абсолютном бес­правии, несамостоятельности и темноте.

Большинство зарубежных ученых, изучавших соци­альный статус древнерусских женщин, выделяют в его эволюции два периода: «прогрессивный» (до XV в.) и «регрессивный» (с конца XV — начала XVI и до XVIII в.). В числе причин понижения социального ста­туса они называют негативное влияние византийской церковной доктрины и ордынского ига; «изживание первобытной матриархальной свободы» и усиление «автократических тенденций» в период складывания единого Русского государства; окончательное закрепо­щение крестьян, появление дворянства и условных дер­жаний; необходимость сохранения в целостности иму­щества и «чистоты крови» бояр и князей и в связи с этим образование «системы затворничества».

Зарубежная литература по истории древнерусской семьи и социального статуса женщин в целом пред­ставляет сложное историографическое явление, по­скольку представлена она главным образом работами буржуазных авторов позитивистского толка, которым чужда четкая классовая оценка исторических явлений, личностей. Помимо методологической ограниченности для многих работ характерна сравнительно узкая источ-яиковая база, оставшаяся в основном на уровне дорево­люционных русских исследований, ибо, как правило, не привлекается археологический, эпиграфический, агио­графический, епитимийный материал. Поэтому цело­стной картины социальных прав и возможностей древнерусских женщин, четких представлений о их роли и месте в средневековом обществе в зарубежной исто­риографии нет.

Некоторые итоги и перспективы исследования

Попытка представить семейное, социально-правовое, имущественное положение русских женщин, их внеш­ний облик, уровень грамотности и образованности в X— XV вв., реконструировать биографии отдельных, в том числе наиболее известных, представительниц древнерусского общества предпринята автором с целью восполнить пробел, возникший в советской историографии. Проблема, которой посвящена книга, специально не изучалась и до сих пор не была известна широкому читателю.

Но это не означает, что автор сумел подвергнуть равному анализу под углом зрения исследуемой пробле­мы все исторические события и факты X—XV вв. Причи­на тому — неравномерная обеспеченность различных периодов и аспектов темы письменными историческими источниками.

Привлечение в полном объеме памятников материальной культуры, несомненно, откроет будущим иссле­дователям широкие перспективы изучения не только домашнего быта, который, как доказывается в книге, традиционно был «сферой женского господства», но и социального положения женщин из непривилегиро­ванных слоев (например, ремесленниц).

Специального исследовательского подхода требует изучение вопроса о развитии женских образов в древне­русском народном творчестве, что должно пролить но­вый свет на историю духовной культуры, чаяния и Устремления средневековых людей, в том числе самих женщин.

Расширить источниковую базу возможно и за счет письменных исторических источников. К таким памят­никам, которые еще ждут исследователей «женского вопроса» в эпоху русского средневековья, прежде всего следует отнести комплекс писцовых книг. Путь изуче­ния имущественно-правовой самостоятельности жен­щин в XV— начале XVI в. лежит через исследование не только истории их землевладения, но и всего объема владельческих и социальных прав женщин различных классов, а также историко-демографических аспектов: структуры и состава русской средневековой семьи, пра­вового статуса ее членов, особенностей внутрисемейных отношений в неразделенных и малых семьях, «этногра­фии детства» и др. Различные виды актов, свидетельства летописей, отчасти введенные в научный оборот в дан­ной книге, могут быть пополнены новыми, содержащими больше сведений о социально-правовом положении представительниц угнетенного класса и непривилегиро­ванных социальных слоев древнерусского общества, т. е. прежде всего тех, кого мы относим к производителям материальных благ.

Возможные пути дальнейшего исследования пробле­мы связаны не только с поиском новых комплексов источников. Известно, например, что одной из антифе­министских сил была церковь. Но чем вызвано это явление? Это тема для размышлений о причинах воз­никновения подчиненного социального положения жен­щин при феодализме. Еще более четкое представление о динамике изменений в социально-имущественном и политическом положении женщин может сложиться в результате исследования развития в XVI—XVII вв. тех процессов, которые мы наблюдали в первые шесть столе­тий истории русской государственности. Речь идет в первую очередь об изменениях в материально-правовом положении женщин в связи с ростом служилого сосло­вия и дворянского землевладения. Это поможет выявить причины появления в XVI в. «Домостроя», динамику негативных изменений в семейном статусе женщин и от­ветить на вопрос, когда же появились на Руси «теремные затворницы». Проведенное автором этих строк исследо­вание показало, что до XVI в. говорить о них нет основа­ний.

Изучение персонального состава участников политической борьбы в X—XV вв. позволяет убедиться, что среди них было немало образованных, деятельных, политически дальновидных женщин. В том, как проявлялась их социальная активность, можно рассмотреть нечто большее, чем просто спорадическое участие в заговорах и конфликтах. В росте числа участниц политической борьбы, в положительной динамике изменений их мате­риально-правового, владельческого, социального статуса с X по XV в. отразился прогрессивный ход развития древнерусского общества со всеми его особенностями и закономерностями.

По мере углубления разностороннего исследования проблемы, обобщения сведений, почерпнутых из различ­ных по виду и типу источников, автор все более убеждался в том, что и мнение о приниженности, подчиненности положения женщины на Руси X—XV вв. по сравнению с социальным статусом мужчины, и представление о русском средневековье как о времени подавления лично­сти — не более чем миф, развившийся на почве самоуверенности людей более поздних эпох, и в первую очередь современников становления капитализма.

Примечания, источники и литература

Введение (с. 3—10)

¹   См., например:  Маркс К., Энгельс Ф.  Соч.  Т.  32.  С.  486.

²   Правда Русская // ПРП. Вып. I. С. 73-235; Судебник 1497 г.// ПРП. Вып. III. С. 346—371.

3 Новгородская судная грамота // ПРП. Вып. II. С. 212 — 219;Псковская судная грамота // Там же. С. 286 — 302.

4 Договоры Руси с Византией 911 и 944 гг. // ПРП. Вып. I. С. 6,30, 58; Договор 1189—1199 гг. Новгорода с Готским берегом и немецки­ми городами // ПРП. Вып. II. С. 124—132; Договор (Правда) Смолен­ска с Ригой и Готским берегом // Там же. С. 72—75; Соглашение1230—1270 гг. Смоленска с Ригой и Готским берегом // Там же.С. 75 — 100, и др.

5 Салическая Правда / Пер. Н. П. Грацианского. Казань, 1913;Польская Правда, цит. по: Греков Б. Д. Избранные труды. Т. I. M.,1957. С. 426—434; Литовская метрика. Отд. I. Ч. 1. Книга записей.СПб.,  1910; Эклога. Византийский законодательный свод VIII в. /Подгот. к печати и коммент. Е. Э. Липшиц. М., 1965.

6 Ряд исследователей, и в частности Я. Н. Щапов, считают данныйвид источника памятником церковного права (см.: Щапов Я. Н. Новыйпамятник русского права XV в.//Славяне и Русь. Киев, 1972), нопроисхождение    источника — великокняжеская    среда — позволяетуточнить, что именные уставы и уставные записи являются памятни­ками княжеского законодательства, данными совместно с церковнойвластью. См.: Устав князя Владимира Святославича // ПРП. Вып. I.С.  235—253;   Устав  князя  Ярослава   Владимировича   //   Там  же.С. 257—285; Уставная грамота князя Ростислава смоленского 1150 г.//ПРП. Вып. П. С. 39—45; Устав великого князя Всеволода о церковныхсудех и о людех и о мерилах торговых // Там же. С. 160—172.

7 Запись «О бесчестьи» (XII—XIII вв.) // Щапов Я. Н. Древне­русские княжеские уставы XI—XV вв. М., 1976. С. 198; запись «Обобрученьих»   (вторая половина XIV в ) // Там же.  С. 204; запись«О невенчаньи» и «О разлучении»  (XV в.) // Там же. С. 206—207.

8 Кормчая. Синодальное изд. М., 1834; Кормчая Балашова XV в.// РО БАН, 21.5.4; Закон Судный людем Краткой редакции / Подред. М. Н. Тихомирова. М., 1961; Закон Судный людем Пространнойредакции / Под ред. М. Н. Тихомирова. М., 1961; Мерило Праведное.По рукописи XIV в. / Под ред. М. Н. Тихомирова. М., 1961; Правосу­дие митрополичье // Тихомиров М. Н. Пособие для изучения РусскойПравды. М., 1953. С. 126—127, Росписание степеней родства и свойств,препятствующих браку («Устав о брацех») // РИБ. Т. VI. С. 143—144.

9 Канонические ответы митрополита Иоанна II // РИБ. Т. VI.С. 1—20; Вопросы Кирика, Саввы и Ильи с ответами Нифонта, еписко­па новгородского, и других иерархических лиц // Там же. С. 21—62;Заповеди митрополита Георгия // Голубинский Е. Е. История русской церкви Т. I. M., 1880. С. 509 — 526; Памятники более позднего времени  см. РИБ   Т. VI. С. 270-276, 278-290. 500-502.

10В книге использованы тексты епитимииников и требников из следующих архивных фондов: ЦГАДА, ф. 381. РО библиотеки Москов­ской Синодальной типографии; РО БАН: ф.  13. 3  (Яцимирского), 13.2.7   (Архангельского),   16.4,   24.2   (И.   И.   Срезневского),   34.7.5 (Собрания текстуальных постановлений Успенского); РО ГПБ, ф. Ки-рилло-Велозерского монастыря, А. Ф. Гильфердинга, Софийской биб­лиотеки, М. П. Погодина, Соловецкого собрания, Петербургской ду­ховной академии; РО ГИМ, ф. Синодального и Музейного собрания, собрания А. И. Хлудова, И. Е. Забелина, А. С. Уварова, Воскресенско­го монастыря; РО ГБЛ: ф. 178. Муз. собр.; ф. 210. Собр. В. Ф. Одоев­ского; ф. 1173. Новгородской Софийской библиотеки и др.

11См.: Успенский сборник XII —XIII вв. М., 1971; Патерик Киев­ского Печерского монастыря СПб., 1911. Минеи XIII—XV вв. хранят­ся в Синодальном собрании ГИМ и в ЦГАДА (ф. 181 и 381); Прологи XIII-XV вв.—в  ЦГАДА   (ф.  381,   №   158-172);   сборники  типа «Пчел» - в ЦГАДА (ф. 181, №370/820) и РО ГПБ (F. п. 1-44 и др.).

12 Именно это сыграло решающую роль в утверждении скептичес­кого отношения В. О. Ключевского к агиографической литературе какисторическому  источнику   (см.:   Ключевский В.  О.  Древнерусскиежития как исторический источник. СПб., 1871).

13 См. жития в. кн. Ольги, Евфросинии суздальской, Евфросинииполоцкой и др. в кн.: Памятники древнерусской церковно-учительнойлитературы. Вып. 2, 4. СПб., 1896—1898. Ср.: Житие и жизнь Евфро­синии суздальской. Списано иноком Григорием. СПб., 1888.

14 См. в Списке сокращений ПСРЛ, ПВЛ, НПЛ.

15 Описание России неизвестного англичанина, служившего зиму1557-1558 гг. при царском дворе//ЧОИДР. 1884. Окт. С. 26—32;Бочкарев В. Н. Московское государство XV—XVII вв. по сказаниямсовременников-иностранцев: Тексты. СПб., 1914; Сказания иностран­цев о России в XVI и XVII вв. СПб., 1843; Россия XV-XVII вв. глаза­ми иностранцев. Л., 1986.

16 «Слово Даниила Заточника» по редакциям XII и XIII вв. и ихпеределкам / Подгот. Н. Н. Зарубин. Л., 1932.

17 См. в Списке сокращений ААЭ, АИ, АЗР, АСЭИ, АФЗХ, АЮ,АЮВ, АЮЗР, ГВНП, ДАИ, ДДГ, а также: Чаев Н. С. Северные грамо­ты XV в. // ЛЗАК. Вып. 35. Л., 1929; Материалы по истории КарелииXII—XVI вв. / Под ред. В. Г. Геймана. Петрозаводск, 1941; см. в Спи­ске сокращений НПГ.

18 См. в Списке сокращений НПК, ПКОП.

19 См. в Списке сокращений НГБ.

20 См.: Янин В. Л. Актовые печати Древней Руси X—XV вв. Т. I —II. М., 1970; Медынцева А. А. Древнерусские надписи новгородско­го Софийского собора XI — XIV вв. М., 1978; Высоцкий С. А. Древне­русские надписи Софии Киевской XI—XIV вв. Вып. I. Киев, 1966;Он же. Средневековые надписи Софии Киевской: По материалам граф­фити XI-XVII вв. Киев, 1976.

Глава I (с. 11-69)

1 ПВЛ. Ч. I. С. 12-13.

2 См.: Рыбаков Б. А. Ремесло Древней Руси. М., 1948. С. 87.

3 См.: Гриценко 3. А. Агиографические произведения о княгинеОльге // Литература Древней Руси. М., 1981. С. 35.

4 См.: Мавродин В. В. Древняя Русь. Происхождение русскогонарода и образование Киевского государства. М., 1946. С. 184; ПСРЛ.Т. II. С. 21.

5 Согласно агиографической концепции, Ольга считается посе­лянкой с. Выбутина (Лыбутина), то дочерью (правнучкой)  некоегоГостомысла, то дочерью половецкого князя  (см.: РБС. Т. 12. СПб.,1905. С. 241—243). Дебатировался вопрос и о варяжском происхожде­нии Ольги, однако, например, Е. А. Рыдзевская утверждала, что «счи­тать Ольгу норманкой нет оснований» (см.: Рыдзевская Е. А. ДревняяРусь и Скандинавия. IX-XIV вв. М., 1978. С. 195).

6 А. Н. Сахаров вслед за В. Н. Татищевым считает, что княгиняродилась в конце IX в.; Г. Г. Литаврин на основе «Проложного житияОльги» называет также 894 г.; Б. А. Рыбаков полагает годами рожде­ния княгини 923—927 гг., не считая достоверным «приведение» ОльгиИгорю в 903 г. (см.: Сахаров А. Н. Дипломатия древней Руси. IX —первая половина X в. М., 1980. С. 262, 276, 285; Литаврин Г. Г. О дати­ровке   посольства   княгини   Ольги   в   Константинополь // ИсторияСССР. 1981. № 5. С. 177; Рыбаков В. А. Киевская Русь и русские кня­жества XII—XIII вв. М., 1982. С. 369).

7 ПСРЛ. Т.  II. С. 35; см.:  Сахаров А. И. Указ. соч.  С. 237.

8 Рыбаков В. А. Киевская Русь...  С. 360;  ПВЛ. Ч.  I.  С. 40.В предложении молодой вдове стать женой убийцы ее мужа тогда

не было ничего необычного. Тот, кому удавалось убить царя или главу рода, женившись на вдове убитого, становился преемником его власти (см.: Лихачев Д. С. Комментарии к «Повести временных лет» // ПВЛ. Ч. П. С. 297).

9 ПСРЛ. Т. II. С. 45—46; История Льва Дьякона Калойского.Т. VI. СПб., 1820. Гл. 10. С. 66.

10 ПСРЛ. Т. II. С. 48; ПВЛ. Ч. I. С. 43.

" Д. С. Лихачев полагает, что путешествие Ольги в Новгород — домысел летописца, спутавшего Деревскую землю на юге (землю древ­лян) с Деревской пятиной Новгорода на севере (см.: ПВЛ. Ч. II. С. 305-306).

12    ПВЛ. Ч. I. С. 43.

Среди историков есть разногласия в оценке административной ро­ли Ольги. Б. Д. Греков, В. В. Мавродин, В. А. Рыбаков едины в мнении о том, что княгиня вводила новую систему взимания поборов, сама устанавливала становища, ловища, погосты; у Н. Н. Воронина само­стоятельная «активно административная роль Ольги» вызывала со­мнение (см.: Греков Б. Д. Киевская Русь. М.; Л., 1944; Мавродин В. В. Древняя Русь. С. 186-188; Рыбаков В. А. Киевская Русь... С. 363-365; Воронин Н. Н. Право и суд // История культуры Древней Руси. Т. II. М.; Л., 1951. С. 38). С. В. Юшков считал главной заслугой Ольги ликвидацию местных племенных княжений, что было причиной фи­нансовых реформ (см.: Юшков С, В. Общественно-политический строй и право Киевского государства. М., 1949. С. 108—109).

13    См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 9. С. 238.

14    Там же. Т. 21. С. 314.

15    См.: Литаврин Г. Г. К вопросу об обстоятельствах, месте и вре­мени крещения княгини Ольги // Древнейшие государства на терри­тории СССР. М., 1986. С. 56-57; ПВЛ. Ч. I. С. 45; НПЛ. С. 114.

16    См.: Голубинский Е. Е. История русской церкви. Т. I   [2]. М.,1904.  С.  101. Примеч. 5;  Constantini Porphyrogeneti imperatoris deceremoniis aulae Bysantiniae libri duo. T. II. Bonnae, 1829—1830. Cap.15. P. 511, 594—595; Liutprandi cremonensis episcopi relatio de legationeConstantinopolitana. Migne; Paris, 1853. P. 917; Liutprandi cremonensis

214

episcopi historia gestorum regum et imperatorum sive antapodosis. Mig-ne; Paris, 1853. P. 895.

17 Острогорский Г. Византия и киевская княгиня Ольга // То Honor Roman Jakobson. Vol. II. Hague; Paris, 1967. P. 1469; Литав-рин Г. Г. Состав посольства Ольги в Константинополь и «дары» импе­ратора // Византийские очерки. М., 1982. С. 173; ПВЛ. Ч. I. С. 57. 18См.: Сахаров А. Н. Указ. соч. С. 291; Пашуто В. Т. Внешняя по­литика Древней Руси. М., 1967. С. 67; Голубинский Е. Е. Указ. соч. С. 101. Примеч. 5; ПВЛ. Ч. I. С. 44-45.

19    Критику этой  точки  зрения  см.:   Сахаров А.   Н.  Указ.  соч.С. 260-270.

20    ПВЛ. Ч. I. С. 44, 45; Сахаров А. Н. Указ. соч. С. 292; Путешест­вие новгородского епископа Антония в Царьград в конце XII столетия.СПб., 1872. С. 58.

21    См.: Мавродин В. В. Древняя Русь. С. 191; Пашуто В. Т. Указ.соч. С. 120-121; Рыбаков В. А. Киевская Русь... С. 371; Сахаров А. Н.Указ. соч. С. 296; Monumenta Germania Historica. Scriptores (далее:MGH SS). Т. I. Leipzig, 1825. P. 624-625 (под 959-962 гг.).

22    Аринъон Ж.-П. Международные отношения Киевской Руси всередине X в. и крещение княгини Ольги // ВВ. 1980. Т. 41. С. 117;Приселков М. Д. Очерки по церковно-политической истории КиевскойРуси Х-ХИ вв. СПб., 1913. С. 10-13; ПВЛ. Ч. I. С. 47-48.

23    ПВЛ. Ч. I. С. 80; ПРП. Вып. I. С. 237; Щапов Я. Н. Княжескиеуставы и  церковь в Древней  Руси.  XI—XIV вв.  М.,   1972.   С.  71.

24    ПРП. Вып. II. С. 162.

25    Annales Lamberti // MGH SS. T. III. Leipzig, 1839. P. 68; Dvor-nik F. The Making of Central and Eastern Europe. L., 1949. P. 174.Г. Острогорский отрицает родственные связи между Анной и Феофано(см.: Острогорский Г. Указ. соч. Р. 1470).

26    ПВЛ. Ч. I. С. 54-56; Ч. И. С. 320-322; ПСРЛ. Т. II. С. 122(под 1015 г.).

27    ПВЛ. Ч. I. С. 92, 97; Киево-Печерский патерик: О преподобномМоисее Угрине // ПЛДР. XII в. С. 543; Шахматов А. А. Разыскания одревнейших русских летописных сводах. СПб., 1908. С. 279; Thietmarvon Merseburg. Chronik. Darmstadt, 1957. Lib. VIII. Cap. 32.

28    См.: Тимирязев В. А. Французская королева Анна Ярослав­на // Исторический вестник. Т. LV. СПб., 1894. С. 201; Annales Islan-dorum Regii // Scriptores Rerum Danicarum (далее: SRD). T. III. Haf-niae, 1776. P. 39; Каргер М. К. Портрет Ярослава Мудрого и его семьи вКиевской Софии // Учен. зап. ЛГУ. № 160. Сер. Истор. науки. Вып.20. Л., 1954. С. 143—180.

29    Saint-Aymour С. de. Anna de Russie, reine de France et comtessede Valois. P., 1896; Meseray F. de. Histoire de France depuis Pharamondjusqu a present. P., 1648. P. 143; Levron I. Anne de Kiev princesse russereine de France // Miroir de l'histoire. P., 1972. N 268. P. 118-125.

30    См.: Пашуто В. Т. Указ. соч. С. 123; Тимирязев В. А. Указ. соч.С. 204-205; Hallu R. Anne de Kiev, reine de France. Romae, 1973. P. 240.

31    Druon M. Paris de Cesar a Saint Louis Hachette. P., 1964; Холо-дилин А. Н. Автографы Анны Ярославны — королевы Франции //Русская речь. 1985. № 2. С. 111. Установить, существует ли подлинникэтого письма Анны, не удается.

32    Житие и хождение Даниила, руськыя земли игумена (1106—1107 гг.) // Православный палестинский сборник. Т. I. Вып. 3. СПб.,1885. С, 127.

33    См.: Мельников Е. И, О языке и графике подписи Анны Ярославны // Славянское языкознание: Сб. ст. М., 1959. С. 113—119; Черных П. Я. К вопросу о подписи французской королевы Анны Ярослав­ны // Доклады и сообщения филолог, ф-та МГУ. Вып. 3. М., 1947. См.: Рыбаков В. А. Киевская Русь... С. 412; Rerum Gallicarum et Franciscarum. Scriptores. Т. XI. P., 1876. P. 653—654; Grunwald С de. Anne de Russie reine de France // Miroir de l'Histoire. P., 1964. N 174. P. 674—680; Chronici Hermanni continuatio Codicis Sangalensis // MGH SS. T. XIII. P. 731; Saint-Aymour С de. Op. cit. P. 54-62.

30 Meseray F. de. Op. cit. P. 144—145; Тимирязев В. А. Указ. соч. С. 207; Кайдаш С. Н. Сильнее бедствия земного. М., 1983. С. 8—9; Ан­на Ярославна // РБС. Т. I. СПб., 1896.

36См.: Жуковская Л. П. Реймсское евангелие. М., 1978; Bortoh G. Douze Russes et un empire: mille ans d'histoire. P., 1980. P. 260.

37 Two of the Saxon Chronicles. T. I. Oxford, 1892. P. 196—198;Antiquites russes d'apres les monuments historiques des Islandais et desScandinaves.  T.  II. Copenhague,  1852. P.  57 — 58;  Formanna  Sogur.Kaupmannahofn.   1831.  B.  VI.  Bl.  133—134;  Hauksbok.  Kobenhavn,1892 — 1896. Bl. 333; Blondal S. The Last Exploits of Harald Sigurdssonin Greek Service // Classica et Medievalia. V. 2. Fasc. 1. Copenhague,1939. P. 3, 26; Пашуто В. Т. Указ. соч. С. 134-135; Глазырина Г. В.Свидетельства древнескандинавских источников о браке Харальда Су­рового и Елизаветы Ярославны // Внешняя политика Древней Руси.Юбилейные чтения, посвященные... В. Т. Пашуто. М., 1988. С. 14—16.

38 Adamus Bremensis. Lib. III. Cap. 12. Cshol. 62 // Quellen desIX. und XI Jahrhundertes zur Geschichte der Hamburgischen Kirche unddes Reiches. В., 1961. S. 135—499; Moravcsik G. Bysantinoturcica. Diebysantinischen Quellen der Geschichte der Turkvolker. Bd I. B., 1958. S.237—244;  Gyorffy G.  Zur Geschichte der Eroberung Ochrids durchBasileois II // Actes du XII-е Congres International des Etudes Bysanti-nes. T. II. Beograd, 1964. P. 58; Пашуто В. Т. Указ. соч. С. 52.

39 Monumenta Poloniae Historica   (далее:   МРН).  Т.  II.  Р.  796(1087 г.);  «Великая хроника» о Польше, Руси и их соседях XI —XIII вв. М., 1987. С. 70, 211; Dlugossii I. Annales seu cronicae inclitiregni Poloniae. T. III. Varsoviae, 1970. P. 37, 105, 380; Щавелева Н. И.Русские княгини в Польше // Внешняя политика Древней Руси. Юби­лейные чтения, посвященные... В. Т. Пашуто. С. 117 — 122.

40 ПВЛ. Ч. I. С. 137, 139 (под 1089 и 1093 гг.); Baumgarten N.Genealogies et manages occidentaux des Rurikides russes du X-e auXIH-e siecle. Roma, 1927. Table V. N 2. P. 22-23.

41 Татищев В. Н. История Российская: В 7 т. Т. 2. М.; Л., 1963.С. 95; ПСРЛ. Т. I. С. 233 (под 1096 г.).

См.: Лихачева Е. Материалы для истории женского образова­ния в России (1086 — 1796 гг.). СПб., 1890; Исторические сведения о жизни преподобной Евфросиньи, княжны полоцкой. СПб., 1841. С. 5.

43 См.:  История культуры Древней  Руси.  Т.  II.  М.;  Л.,  1951.С. 216—244. Представление о круге наук, которым обучались женщи­ны, дают Прологи XIV—XV вв.: «...научися елинским книгам и быстьмудра звездочтица, и риторию, и врачебную хытрость имущи, и фило­софию,  и  глаголяше инемния языки...»   (Пролог  XIV—XV  вв.  //ЦГАДА, ф. 381, № 164, л. 173); «дщи Василиска... научися елиньскымкнигам и бы моудра, рекше грамотикии и риторикию, и врачебнуюфилософию...»  (Пролог XV в. //Там же, № 154, л. 119 об.).

44 Изборник великого князя Святослава Ярославича 1073 г. СПб.,1880, л. 250 об.; Житие и жизнь благоверной великой княжны Евфро-синии суздальской. СПб., 1888. С. 21—22.

45 Киево-Печерский патерик.  СПб.,  1911.  С.  206;  ПСРЛ.  Т. I.

216

С. 205, 282; Т. II. С. 276, 288; Янин В. Л. Русская княгиня Олисава-ГертруДа и ее сын  Ярополк // Нумизматика и эпиграфика. Вып. IV. М., 1963. С. 148.

46 См.: Янин В. Л. Указ. соч. С. 148—149.

47 Остромирово евангелие. 1056—1057 гг. СПб., 1889. С. 293; Пан-телеймоново евангелие // ГПБ, собр. Соф. б-ки, № 1, л. 224; Псалтырь1296 г. // РО ГИМ. Синод, собр., № 235, л. 1; Житие... Евфросиниисуздальской. С. 67.

Ипатьевская летопись под 1180 г. приводит плач жены усопшего смоленского князя Романа Ростиславича, и в частности ее горестное восклицание: «...воистину тебе наречено имя Роман». Фраза имела смысл лишь в том случае, если княгиня знала, что по-гречески «ро­ман» значит «сила», «крепость»  (ПСРЛ. Т. II. С. 617).

48 Regesta historiae Brandenburgensis. Bd I. В., 1836. S. 99; Chroni-con monasterii Rosenfeldensis seu Hassefeldensis // Monumenta ineditarerum Germanicarum praecipue Bremensium. Bd I. Bremen, 1740. S. 125;Block R. Verwandschaftliche Beziehungen des sachsischen Adels zumrussischen Furstenhause im XI Jh. Weimar, 1931. S. 204; Kirchner M.Die deutschen Kaiserinnen in der Zeit von Konrad 1 bis zum Tode Lotharsvon Supplinburg. В., 1910. S. 150; Forssman J. Die Beziehungen altrus-sischer Furstengeschlechter zu West Europa. Bern, 1970. S. 100—140.

49 Kirchner M. Op. cit. S. 45, 57, 117 — 119; Ediger T. Russlandsalteste Beziehungen zu  Deutschland,  Frankreich und der romischenKirche. Halle, 1911. S. 59; Giesenbrecht G. Geschichte der deutschenKaiserzeit. Bd III. В., O/J. S. 611.

so РИБ. T. VI. С 7; Leib B. Rom, Kiev et Byzance a la fin du Xl-e siecle. P., 1924. См.: подробнее: Шайтан М. Е. Германия и Киев в XI в. //ЛЗАК. 1926 г. Т. 34 (1). Л., 1927. С. 15—17; Пашуто В. Т. Указ. соч. С. 125-127.

51    Annales stadensis // MGH SS. Т. XVI. S. 317; Kirchner M. Op.cit. S. 119-122; Ediger T. Op. cit. S. 57—60; Розанов С. П. Евпраксия-Адельгейда Всеволодовна // Известия АН СССР. Сер. VII. Отд. гум.наук. 1929. № 8. С. 631; Пашуто В. Т. Указ. соч. С. 26.

Австро-венгерские историки XIX в. обвиняли Евпраксию-Адель-гейду в «двусмысленном поведении» и «супружеской неверности» {Fessler Т. A. Geschichte von Ungarn. Leipzig, 1867. S. 205).

52    Krug F. Forschungen in der altesten Geschichte Russlands. T. II.SPk, 1848. S. 578-618.

53    См.: Шайтан М. Е. Указ. соч. С. 19.

54 Annales ecclesiastici. T. XI. Antverpiae, 1642. Col. 626 (1093 г.),638 (1095 г. и подача буллы); Annales Sancti Disibodi // MGH SS. Т.XVII. S. 14; Meyer von Knonau G. Jahrbucher des deutschen Reichesunter Heinrich IV und Heinrich V. Leipzig, 1904. S. 425, 444.

55 ПСРЛ. Т. I. C. 90-92 (под 1091 и 1106 гг.); ПСРЛ. Т. II. С. 188(под 1091 г.).

56 См.: Рыбаков Б. А. Древняя Русь. Сказания. Былины. Летопи­си. М., 1963. С. 104-106.

57 ПВЛ. Ч. I. С. 175 (под 1097 г.).

58 ПВЛ. Ч. I. С. 195 (под 1112 г.).

59 См.: Пашуто В. Т. Указ. соч. С. 167-168; ПСРЛ. Т. 1Х-Х.С 1150; Татищев В. Н. История Российская. Т. II. С. 132.

60 ПСРЛ. Т. II. С. 206, 292; Т. VII. С. 25; Татищев В. Н. ИсторияРоссийская. Т. II. С. 135; Морошкин М. Я. Славянский имянослов.СПб., 1867. С. 23, 92, 96, 97; ПСРЛ. Т. II. С. 286; Пападимитриу С.Брак русской княжны Мстиславны-Добродеи с греческим царевичемАлексеем Комненом//ВВ. Т. XI. № 1-2.  СПб.,  1904. С.  73-98.

217

61 См.: Литаврин Г. Г. Как жили византийцы? М., 1974. С. 126;Васильевский В. Г. Василия Охридского неизданное надгробное словона смерть Ирины // ВВ. Т. I. СПб., 1894. С. 82—83; Путешествие нов­городского епископа Антония в Царьград // Православный палестин­ский сборник. Ч. LI. СПб., 1899. С. 36, 66, 92.

62 См.: Лопарев Хр. Брак Мстиславны // ВВ. 1902. Т. IX. Вып.3—4. С. 429, 437; Богоявленский Н. А. Древнерусское врачевание вXI—XVII  вв.   М.,   1960.   С.   26;  Дитрих  М.   Н.   Русские  женщинывеликокняжеского времени. СПб., 1904. С. 36—38.

63 НПЛ. С. 21; Genealogia rerum Danorum // SRD. Т. II   (1).P. 160 — 161; Ex Historia Regum Danorum dicta Knutlinga saga // MGHSS. T. XXIX. P. 292—293; Славянская хроника Гельмольда / Под ред.Л. В. Разумовской. М., 1963. С. 126; Иконников В. С. Опыт русскойисториографии. Т. II   (I). Киев, 1908. С. 140; Пашуто В. Т. Указ. соч.С. 330; Forssman J. Op. cit. S. 139.

64 ПСРЛ. Т. II. С. 254, 310-311, 318-320, 323-324, 408, 482-483; Грот К. Я. Из истории Угрии и славянства в XII в. Варшава,1889. С. 23, 94, 96; Schier F. Reginae Hungariae primae stirpis. Viennae,1876. S. 110.

65 ПСРЛ. Т. II. С. 323—324  (под 1155 г.); Vincentii PragensisChronica // Fontes Rerum Bohemicarum. T. II. Praha, 1874. S. 457—458; Грот К. Я.    Указ. соч. С. 270, 274, 303; Пашуто В.  Т. Указ.соч. С. 9, 177 — 179.

66 См.: Грот К. Я. Указ. соч. С. 268; Annales Posonienses //Scriptores Rerum Hungaricarum. Т. V. Budapestini, 1937. P. 127; Codexdiplomaticus Hungariae ecclesiasticus ac civilis. T. II, Budapest, 1830.P  230

67 ПСРЛ. Т. II. С. 293, 301; Т. XXV. С. 31; Янин В. Л. Актовые пе­чати Древней Руси X—XV вв. Т. I. M., 1970. С. 274; Он же. Полоцкийматриархат//Знание — сила. 1970. № 12. С. 17—19.

68 ПСРЛ.   Т.   И.   С.   217   (под   1133   г.),   296   (под   1140   г.).

69 См.: Янин В. Л. Актовые печати... Т. I. С. 234; Историческиесведения о жизни преподобной Евфросиньи, княжны полоцкой; Голу-бинский Е. Е. Указ. соч. Т. I  (1). С. 771; Серегина Н. Песнь об Ев-фросинье // Советская культура. 1988. 12 апр.

70 См.: Янин В. Л. Актовые печати... Т. I. С. 17-19, 21-23, 33, 71,83, 130, 156, 163, 173, 183-184, 210, 211.

71 См.: Воронин Н. Н. Даниил Заточник // Древнерусская лите­ратура и ее связи с новым временем. М., 1967. С. 79; Он же. Рец. на кн.А. В. Арциховского  «Древнерусские миниатюры как историческийисточник» // Вестник АН СССР. 1945. № 9. С. 112; ПСРЛ. Т. II. С. 313(иод 1173 г.), 614 (под 1180 г.).

72 НСРЛ. Т. II. С. 717, 719, 721, 727-729, 735; Grala H. Drugiemalzenstwo Romana Mscisfawowicza // Slavia Orientalis.   R. XXXI.N 3—4. Warszawa, 1982. S.  117; Баумгартен Н. Первая ветвь кня­зей галицких // Летопись историко-родословного общества в Москве.Т. IV. Вып. 4 (16). СПб., 1908. С. 16.

73 Патерик Киевского Печерского монастыря. Киев, 1911. С. 75;ПСРЛ. Т. II. С. 903-909 (под 1287 г.).

74 Троицкая летопись / Реконструкция текста М. Д. Приселкова.М.; Л., 1950. С. 289-290 (под 1205 г.); Требник XV в. //   РО БАН,Архан. Д-72, л. 48 об.

75 Житие...  Евфросинни суздальской.  С. 21 — 22;  ПСРЛ.  Т.  V.С. 207; Т. VII. С. 134, 188 (под 1419 г.); Т. I. С. 191 (под 1227 г.),194-196, 221  (иод 1231 и 1230 гг.).

76 ПСРЛ. Т. III. С. 51; Повесть о разорении Рязани Батыем //

218

ПЛДР- XIII в. С. 187; Повесть о Николе Зарайском // Там же. С. 183; см.: Кайдаш С. Н. Сильнее бедствия земного. Рассказы о женщинах пусской истории. М., 1983. С. 20. V     " ПСРЛ. Т.  I. С.  196,  199,  203,  226,  227,  252;  Т. V.  С.  196.

78    Там же. Т. I. С. 321; Иоанна де Плано Карпини, архиепископаантиварийского, история монгалов, именуемых нами татарами. СПб.,1911; Насонов А. Н. Монголы и Русь. М., 1966. С. 27—28.

79    См.:    Серебрянский    Н.    Древнерусские   княжеские    жития.М, 1915. С. 110—111; Лихачев Д. С. Русские летописи и их куль­турно-историческое значение. М.; Л., 1947. С. 190, 283-286; ПСРЛ.Т  I. С. 223; Будовниц И. У. Общественно-политическая мысль Древ­ней Руси. М., 1960. С. 315-318.

80    ПСРЛ. Т. I. С. 175-177, 200-201 (под 1237 и 1262 тт.); Лиха­чев Д.  С.  Русские летописи...  С.  286;  Серебрянский  Н. Указ. соч.С. 117.

81    Cetwmski M. Piotr Wtastowic czy Piotr Rusin // Sobotka. T. 29.Warszawa,   1974.  S. 429—443;  Щавелева Н. И. Указ.  соч.  С.   118.

82    Balzer О. Genealogia Piastow. Krakow, 1895. S. 184; VincentiiChronicon Polonorum // MPH. T. II. Lwow, 1964. P. 438, 442; ПСРЛ.Т. I. C. 330. В польской историографии существует мнение о том, чтоЕлена Ростиславна была чешкой по происхождению (Wasylewski Т.Helena Ksigznicska znojemska, zona Kazimierza II Sprawiedliwego //PH. T. 69. Z. 1. Warszawa, 1976. S. 115-120).

83    Balzer O. Op. cit. S. 275—276; Wlodarski B. Polityczne ptanyKonrada I ksiecia mazowieckiego // Roczniki Towarzystwa Naukowegow Toruniu. 1971. T. LXXVI. S. 29; Kodeks dyplomatyczny Matopolski.T. II. Krakow, 1886. S. 39-40.

84    ПСРЛ. Т. II. С. 753-754.

85    Szymczakowa A. Ksiezniczki ruskie w Polsce XIII w. // ActaUniversitetis Lodziensis. Zeszyty naukowe Universitetu Lodzkiego. Foliahistorica. Ser. 1. 1978. N 29. S. 29, 30; Wlodarski B. Op. cit. S. 44—45;Roczmk matopolski // MPH. T. III. Lwow, 1878. S. 169.

86    Kronika Wielkopolska //MPH. Ser. 2. T. VIII. Warszawa, 1870.S. 79; Szymczakowa A. Op. cit. S. 31; Kodeks dyplomatyczny Matopolski.T.  1.  Krakow,  1876.  N  11-13, 24,  27, 29,  31, 36, 40,  41,  44,  etc.

87    ПСРЛ. Т. II. С. 720; Piotr Dusburg. Chronika terrae Prussiae //Scriptores Rerum Prussicarum. T. I. Leipzig, 1861. S. 36—37; Zbior ogol-ny przywilejow i pomnikow mazowieckich. T. 1. Warszawa, 1919. N 394,404, 406; Szymczakowa A. Op. cit. S. 35.

88    Balzer 0. Op. cit. S. 289; Korduba M. Anastazja // Polski StownikBiograficzny. T. I. Krakow, 1935. S. 88; Sobocinski W. Historia rzgdowopiekuriczych w Polsce // Czasopismo prawno-historyczne. 1949. T. II.S. 269.

83 Szymczakowa A. Op. cit. S. 42; Пашуто В. Т. Указ. соч. С. 9.

90 ПСРЛ. Т. IV. С. 49 (под 1317 г.); Т. VI. С. 131; Т. VIII. С. 75(под 1401 г.); Т. V. С. 215; Т. VII. С. 197 (под 1319 г.) и др.

91 ПСРЛ. Т. X. С. 134, 154 (под 1277 г.); Т. XXV. Ч. I. С. 393.

92 ПСРЛ. Т. XXV. Ч. I. С. 392, 395, 397. См. также: Житие препо­добного князя Федора ярославского // Ярославские епархиальные ве­домости. 1875. № 37; Экземплярский А. В. Великие и удельные князьяСеверной Руси в татарский период (с 1238 по 1505 г.). Т. 2. СПб., 1891.С. 78-80.

93 ПСРЛ. Т. I. С. 207; Т. V. С. 207 (под 1286 г.); Т. VII. С. 164(под 1263 г.), 188-189 (под 1319 г.); Экземплярский А. В. Указ. соч.с- 446, 448

94 ПСРЛ. Т. VII. С. 195 (под 1319 г.); Т. V. С. 215 (под 1319 г.).

95 ПСРЛ. Т. VIII. С.  15   (под 1368 г.),  18-19  (под 1371 г.).

96 Там же. С. 36 (под 1380 г.), 64 (под 1393 г.); Т. V. С. 256 (под1407 г.).

97 См.: Титов А. Предания о ростовских князьях. М., 1875. С. 3—5.

98 История ростовских «поляниц» рассматривается иногда наря­ду с судьбами действительных исторических личностей  (см.: Кай-даш С. Н. Указ. соч. С. 37—40), с чем трудно согласиться.

99 ПСРЛ. Т. II. С. 351; Т. IV. С. 97; Т. V. С. 244.

100 См.:  Софья Витовтовна // РБС. Т.  19. СПб.,  1909.  С.  144;Экземплярский А. В. Указ. соч. С. 135.

101 ПСРЛ. Т. II. С. 354; Т. IV. С. 120 (под 1425 г.); ААЭ. Т. I№ 115. С. 85; Очерки истории СССР. Период феодализма. IX —XV ввЧ. II. М., 1953. С. 158.

102 ПСРЛ. Т. IV. С. 208; Т. V. С. 266, 268; Т. VI. С. 149, 277;Т. VIII. С. 97, 98, 115; Т. XXV. С. 250.

103 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 21. С. 411.

104 ПСРЛ. Т. VIII. С. 150, 152; Т. XII. С. 26, 76; ДДГ. № 57.С. 178; РБС. Т. 19. С. 146.

105 ПСРЛ. Т. VIII. С. 151, 180; Т. VI. С. 214, 223-224.

1(16 См.: Черепнин Л, В. Русские феодальные архивы XIV—XV вв. Ч. I. M.; Л., 1948. С. 350; ПСРЛ. Т. VIII. С. 184 (под 1477 г.); Т. VI С. 206, 224-225 (под 1477 и 1480 гг.).

107  См.: Очерки истории СССР... Ч. II. С. 406.

108  ПСРЛ. Т. III. С. 136; Т. VI. С. 236; Т. 25. С. 321 (под 1478 г.).

109  ПСРЛ. Т. IV. С. 130, 359; Т. V. С. 37; Т. VI. С. 202; Т. XII. С. 8(под 1428 г.); Очерки истории СССР... Ч. II. С. 173.

110  См.:   Тараканова-Белкина С. А.  Боярское  и  монастырскоеземлевладение в новгородских пятинах в домосковское время. М.,1939; Шурыгина А. П. Новгородская боярская вотчина в XV в.: Бояр­ская вотчина Борецких. Дисс... канд. ист. наук. Л., 1948. С. 147 и др.;Очерки истории СССР... Ч. II. С. 375.

111  См.: Отечественные записки. Т. 14. СПб., 1863. С. 198-199.

112  ПСРЛ. Т. IX. С. 137—138; Житие преподобного Зосимы. М.,1834;  Житие преподобного  Варлаама  Важского.   СПб.,   1893.   Пре-дисл.

113  См.: Черепнин Л. В. Русские феодальные архивы XIV—XV вв.Ч. I. С. 356-363; ПСРЛ. Т. IV. С. 133 (под 1477 г.).

114  ПСРЛ. Т. VI. С. 5 (под 1471 г.); Т. VIII. С. 158-159 (под1471 г.); Соловьев С. М. Об отношениях Новгорода к великим князьям.М., 1846. С. 85-86.

115  ПСРЛ. Т. VI. С. 6 (под 1471 г.); Соловьев С. М. Об отноше­ниях... С. 89.

116  ПСРЛ. Т. III. С. 142; Т. IV. С. 259; Т. V. С. 38; Т. VI. С. 16(под 1476 г.), 24 (под 1484 г.); Т. VIII. С. 199; Марфа Борецкая//РБС. Т. 3. СПб., 1908. С. 220.

"г Подробнее см.: РБС. Т. 3. С. 220.

118  См.: Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. VI.СПб., 1817. С. 95, 130; Он же. Марфа-посадница, или Покорение Нов­города. Историческая повесть. М., 1912; Герцен А. И. Поли. собр. соч.Т. VII. М., 1956. С. 191. См. также: Сумароков П. И. Марфа-посадница,или Покорение Новгорода. СПб., 1807.

119  ПСРЛ. Т. VII. С. 154 (под 1469 г.); Т. VI. С. 197 (под 1471 г.).

120  См.: Толстой Ю. В. Московия Джона Мильтона. М., 1875. С. 19;Успенский Ф. И. Брак царя Ивана III Васильевича с Софьей Палео-лог // Исторический вестник. 1887. Т. VIII. № И. С. 690—691; Лимо­нов Ю. А. Культурные связи России с европейскими странами в XV—

220

XVII вв Л., 1978. С. 247; Герберштейн С. Записки о московских делах. СПб., 1908. С. 12-13.

121  См.: Софья Фоминишна // РБС. Т. 19. С. 153; Рындина А. В.Новгород и западноевропейское искусство XV в. // Древнерусское ис­кусство. Зарубежные связи. М., 1975. С. 245. Примеч. 19; Выголов В. П.Русская архитектурная керамика конца XV — начала XVI в. // Тамже. С. 282-311; Очерки истории СССР... Ч. II. С. 158, 383.

122  Библиотека иностранных писателей о России. Т.  I. Отд. I.СПб., 1836. С. 114; Хорошкевич А. Л. Русское государство в системемеждународных  отношений  конца  XV — начала  XVI   в.   М.,   1980.С  111; Очерки истории СССР... Ч. II. С. 328, 409.

123  Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 21. С. 416.

124  См.: Толстой Ю. В. Указ. соч. С. 18—19.

125  См.: Хорошкевич А. Л. Русское государство... С. 111; ПСРЛ.Т  27. М.; Л., 1962. С. 284; Т. 26. М.; Л., 1959. С. 264.

126  ПСРЛ. Т. XXIV. С. 202-203; Т. VI. С. 235; Т. XII. Прил.С. 265; Т. IV. Ч. I. Вып. 2. С. 530.

127  Отрывок следственного дела Берсеня Беклемишева и Жарено­го 1525 г. //ААЭ. Т. I. № 172. С. 141-145; Курбский А. История овеликом князе Московском // Курбский А. Соч. Т. I  (РИБ. Т. XXXI).Пг., 1919. С. 271-272.

128  См.: Черепнин Л. В. Русские феодальные архивы XIV—XV вв.Ч. I. С. 289; Маясова Н. А. Древнерусское шитье. М., 1971. Илл. 29.

129  ПСРЛ. Т. VI. С. 235 (под 1483 г.); Хорошкевич А. Л. Русскоегосударство... С. 175, 233; Каштанов С. М. О списке двух неопубли­кованных летописных сводов // Проблемы источниковедения. 1959.Т. VIII. С. 460-465.

130  ПСРЛ. Т. VIII. С. 242 (под 1497—1502 гг.). Подробнее см.:Зимин А. А. Россия на рубеже XV—XVI столетий. М., 1982. С. 84, 140,212-213, 226, 230-232; Экземплярский А. В. Указ. соч. Т. 1. С. 275.

131  ПСРЛ. Т. XXV. С. 275, 278; Т. VI. С. 181, 185; Т. XII. С. 111-112.

132  См.: Экземплярский А. В. Указ. соч. Т. 2. С. 600; Юшков А.Акты XIII—XVII вв., представленные в Разрядный приказ. Ч. I. СПб.,1898. С. 31 (1491 г.), 45-46; Анна Васильевна // РБС. Т. 2. С. 156;Кузьмин А. Г. Рязанское летописание. М., 1965. С. 274; АСЭИ. Т. III.№ 334. С. 360; № 367. С. 388; № 336. С. 361.

133  ДДГ. С. 333; ПСРЛ. Т. VI. С. 42, 45; Черепнин Л. В. Русскиефеодальные архивы XIV-XV вв. Ч. I. С. 210-211; Кузьмин А. Г.Указ. соч. С. 277.

4 См.: Вейнберг Л. Б. Личность Анны Васильевны, великой кня­гини рязанской // Труды Рязанской ученой архивной комиссии. Т. IV. № 8. Рязань, 1890. С. 168-169; РБС. Т. 2. С. 157.

135  ПСРЛ.  Т.  VIII.  С.  182,  227-229;  Т.  VI.  С.  69,   142-143;Т. XXXII. С. 99; АЗР. Т. I. № 116. С. 142; Сб. РИО. Т. 35. СПб., 1882.№ 76-77. С. 412-422.

136  Сб. РИО. Т. 35. С. 196-226, 231-233.

137  См.: Зимин А. А. Указ. соч. С. 102-104, 180; Сб. РИО. Т. 35.С 422.

См.: Бережков М. Н. Елена Ивановна, великая княгиня литов­ская и королева польская //Труды IX археологического съезда, Виль­но, 1893 г. Т. II. М., 1897. С. 33; Лурье Я. С. Елена Ивановна, королева польская и великая княгиня литовская как писатель-публицист // ^adan American Slavic Studies. Montreal, 1979. V. 13. N 31. P. HI —

 ААЭ. T. I. C. 104; Сб. РИО. Т. 35. С. 192. 221

140           См.: Церетели Е. Елена Ивановна, великая княгиня литовская,русская, королева польская. СПб., 1898. С. 180—205; Макарий. Исто­рия русской церкви. Т. IX. СПб., 1898. С. 110; Сб. РИО. Т. 35. С. 412.

О крупных земельных владениях Елены Ивановны говорят ее жа­лованные и данные грамоты: АЮЗР. Т. I. № 45; АЗР. Т. I. № 219; Т. II. № 8, 58; АВК. Т. XXIV. Вильно, 1897. № 16; Акты Литовско-Русского государства, изданные М. Довнар-Запольским. Вып. 1. М., 1900. № 164; Акты Литовской метрики. Т. I. Вып. 1. Варшава, 1896. JV» 357; Вып. 2. Варшава, 1896. № 522, 602.

141           Сб. РИО. Т. 35. С. 490. За отравление Елены Ивановны ееключник получил в награду вотчину (там же. С. 524).

\Ш№

Глава II (с. 70-103)

1 ПВЛ. Ч. I. С. 14; ПСРЛ. Т. I. С. 6.

2 ПСРЛ. Т. II. С. 293; Канонические ответы митрополита Иоан­на II // РИБ. Т. VI. С. 18;  Хлебников Н. Общество и государствов домонгольский период русской истории. СПб., 1872. С. 147; Сум-цов Н. И. О свадебных обрядах, преимущественно русских. Харьков,1881. С. 100—105; Соколова В. К. Весенне-летние календарные об­ряды русских, украинцев и белорусов. М., 1979. С. 228 — 252; Песни,собранные П. Н. Рыбниковым. Т. 1. М., 1861. С. 38; Т. 2. М., 1869.С. 89 и др.

Похищения («умыкания») невест происходили, как правило, во время «игрищ», подобных купальскому обряду: «Егда бо придет са­мый тот праздник, мало не весь град возьмется в бубны и в сопели... и всякими неподобными играми сотонинскими, плесканием и плеса-нием. Женам же и девкам — главам накивание и устам их неприяз­нен клич, всескверным песни, хрептом их вихляние, ногам их ска­кание и топтание. Тут же есть мужем и отроком великое падение на женское и девичье шатание. Тако же и женам мужатым беззакон­ное осквернение тут же...» (Послание игумена Панфила о купаль­ской ночи // РО ГПБ, Погод. 1571, л. 240—240 об.; ср.: «Измарагд» XV в. // РО БАН, 13.2.7, л. 18-18 об., 54 об.; РИБ. Т. VI (9). С. 137; (33). С. 272).

3 ПСРЛ. Т. I. С. 6.

4 Там же. С. 12 (под 823 г.), 32 (под 897 г.), 118 (под 1102 г.);Т. II. С. 286 (под 1102 г.), 290 (под 1104 г.); Т. VII. С. 23 (под 1104 г.).

5 Niderle L. Slovanske starozitaosti // Oddil kulturni. Dilu 2. Svz.2. Praha, 1934; Lesinsky B. Stanowisko kobiety w polskim prawie ziem-skim potowy XV wieku. Wrozlaw, 1956. S. 84; Гаркави А. Сказаниямусульманских писателей о славянах и русских. СПб., 1870. С. 193,221, 259, 265, 276.

6 См.: Загоровский А. О разводе по русскому праву. Харьков,1884. С. 17; Морошкин М. Свадебные обряды Древней Руси // Сынотечества. 1848. № 2. С. 74.

7 Кормчая Балашова (XV-XVI вв.) // РО БАН, 21.5.4, л. 205об.; ПСРЛ. Т. XV. С. 15; Словарь древнерусского языка XI—XVII вв.Вып. 2. М., 1975. С. 76.

8 В грамоте смоленского князя Ростислава Мстиславича, как ив Уставе Владимира Свягославича (XII в.), право признания браканедействительным оставлено за церковью: среди проступков, которыедолжны наказываться епископией, указана  «третья тяжа, аще ктопримется через закон», т. е. соединит себя брачными узами вопрекицерковным правилам  (см.: ПРП. Вып. П. С. 41).

222

9 См.: Дубакин Д. О влиянии Византии на семейный быт русско­го общества // Христианское чтение. 1881. № 3—4; Юшков С. В. Об­щественно-политический строй и право Киевского государства.  М.,1949; Липшиц Е. Э. Вступит, ст., пер. и коммент. к «Эклоге» // Эк­лога.  Византийский  законодательный  свод VIII  в.  М.,   1969;  Ща­пов Я. Н. Княжеские уставы и церковь в Древней Руси XI—XIV вв.М., 1972.

10   ПВЛ.  Ч. I. С.  104; ПСРЛ. Т.  III. С. 52; Свадебные записиXV-XVII вв. // ДРВ. С. 8, 11, 12; ПРП. Вып. I. УЯ. Ст. 33. С. 269.

1' Цит. по: Павлов А. 50-я глава Кормчей книги как исторический и практический источник русского брачного права. М., 1884. Прил. Тексты. Ст. 10. С. 233 (список XVII в.).

12    См.:  Смирнов А. Очерки семейных отношений по обычномуправу русского народа. М., 1877; Дубакин Д. Влияние христианствана семейный быт русского общества в период до времени появления«Домостроя». СПб., 1880. С. 75; Sobocinsky W. Problemy historii pan-stwa i prawa Rusi Kiowskie // Czasopismo Prawno-historyczne. T. 11.Poznan, 1952. S. 400.

13    ПСРЛ. T. I. C. 32 (под 1128 г.); Т. II. С. 314 (под 1143 г.),482 (под 1115 г.).

14    ПРП. Вып. I. УЯ. Ст. 20, 26, 27. С. 268-269; Хрестоматия па­мятников феодального государства и нрава стран Европы. М., 1961.С. 879, 882.

15    ПРП. Вып. I. РП. Ст. 110. С. 119; АСЭИ. Т. III. № 292; Cole-man Е. R. Medieval Marriage Characteristics. A neglected Factor inthe History of Medieval Serfdom // Journal of Interdisciplinary History.1971. V. II. P. 210.

16    ПРП. Вып. III. C. 357. Исследователи XIX в. не обратили вни­мания, что это изменение произошло в XV в. В. И. Сергеевич писал,что еще во времена РП «раб-муж делал и жену свою, дочь свободногочеловека, рабою»  (Сергеевич В. И. Русские юридические древности.Т. I. СПб.,  1902. С. 52). А. А. Зимин также считал, что женщинавсегда попадала в холопы по мужу (см.: Зимин А. А. Холопы на Русис древнейших времен до конца XV в. М., 1973. С. 358—359). С нимполемизировала Е. И. Колычева (см.: Колычева Е. И. Холопство икрепостничество. Конец XV —XVI в. М., 1971. С. 29—30). Мы разде­ляем ее точку зрения.

17    АСЭИ. Т. III. № 439, 242; РИБ. Т. XVII. С. 359; Щапов Я. И.Новый памятник русского права XV в.: Запись «О разлучении» //Славяне и Русь. М., 1968 (далее: «О разлучении»). С. 375-382; ПРП.Вып. IV. Судебник 1589 г. Ст. 137.

18    НГБ (1958-1961). С. 103; АСЭИ. Т. III. Л 100. С. 137; РИБ.Т. VI. С. 925.

19    Сб. РИО. Т. 35. С. 717; ПРП. Вып. I. УЯ. Ст. 32. С. 269; Вып. II.С 278; НГБ  (1958-1961). С. 76-77.

20    МДРПД. VII  (в). Ст. 14. С. 50; XXV. Ст. 25. С. 146.

21    Сб. РИО. Т. 35. С. 71-72, 120-123, 141; Ханыков Д. Д. Русскиебылины. М., 1860. С. 122; Даль В. И. Толковый словарь... Т. II. М.,1955. С. 616; Горчаков М. О тайне супружества. СПб., 1880. Прил.С 6- МДРПД. VII  (в). Ст. 14. С. 50.

РИБ. Т. VI. С. 275 (Послание митрополита Фотия XV в.), 284, 918-919; ЧОИДР. 1848. Окт.- дек. С. 28; ПСРЛ. Т. II. С. 136 (под Hg7 г_). Лихачев И. П. Инока Фомы слово похвальное. СПб., 1908  С. 37-38, 46, 51.

РИБ. Т. VI. Ст. 13. С. 7. По списку Троице-Сергиевой лавры вместо «благоверство» стошт «благородство», что меняет смысл статьи:

223

замуж    в    «ину   страну»    отдавать    можно,    если    «божественный устав» повелевает «поимати» благородного (родовитого)  мужа.

24    ПРП. Вып. I. УЯ. Ст. 17. С. 268; Вып. III. С. 173.

25    ПРП. Вып. I. РП. Ст. НО. С. 119; РО ГПБ, F. п. 1, № 44, л. 184,

26    РИБ. Т. VI. С. 204, 273, 281 (1410 г.), 515; АИ. Т. I. С. 161;«Об обрученьих...». С. 204.

27    ПРП. Вып. I. УЯ. Ст. 20-26. С. 268-269; РИБ. Т. VI. С. 143-144. Ср. греческое законодательство о браке:  «Эклога». С. 93. Ком-мент, к ст. 2. Отметим еще два условия, необходимых для вступле­ния   в   брак:   наличие   двух-трех   свидетелей   и   соблюдение   сро­ков, так как запрещалось заключать браки в Рождественский (14 но­ября — 24    декабря     по    ст.     ст.),     апостольский     (июнь),     Ус­пенский (1 —15 августа) посты и на масляную неделю (МДРПД. XIX.Ст. 30. С. 117; Горчаков М. Указ. соч. С. 15-17).

28    РИБ. Т. VI (2). С. 46; (134). С. 924; МДРПД. XIII. Ст. 28. С. 92.

29    ПРП.ТЛ.УЯ.Ст. 5. С. 267; РИБ. Т. VI (134). С. 918-919, 925;МДРПД. XIX. Ст. И. С. 115. См. также: Щапов Я. Н. Древнерусскиекняжеские уставы XI — XV вв. М., 1976. С. 104; Он же. Княжескиеуставы и церковь... С. 285—287.

30    НПЛ. С. 27; РИБ. Т. VI. С. 254, 274; Требники XV в. //РО ГПБ,Мих.  Q.  п.  9, л.  23 — 24 об.;   Гильф.   21, л.   15  об.— 17;  Q.   п.   1.№ 473, л. 243.

31    См.:    Сахаров   И.   Сказания   русского   народа   о   семейнойжизни своих предков. Ч. III. Кн. 2. СПб., 1837. Дополнения:  Рус­ские свадебные записи (далее: РСЗ). С. 120; «Пчела» XIV—XV вв. //РО ГПБ, F. п. 1, № 44, л. 184; Костомаров Н. И. Исторические моногра­фии и исследования. Т. I. СПб., 1872. С. 158—159.

32    РСЗ. С. 26; Жекулина В. И. Исторические изменения в свадеб­ном   обряде   и   в   поэзии // Обряды   и   обрядовый   фольклор.   М.,1982. С. 237-253; Сб. РИО. Т. 35. С. 185—186; Буслаев Ф. И. Истори­ческие очерки русской народной словесности и искусства. Т. I. СПб.,1861. С. 46; ПРП. Вып. II. Договор  1189-1199 гг. Ст. 8. С.  126.В.   И.  Даль  учел термин, существовавший издавна для  замужнихженщин,   не   носивших   головного   убора:    «гребенщица — укорно:покинувшая    русскую    одежду,    заменившая    платок    гребенкой»(Даль В. И. Толковый словарь... Т. I. M., 1955. С. 393).

33    Сб.   РИО.  Т.   35.   С.   186.   Объяснение   обрядового  эпизодасм.: Жекулина В. И. Указ. соч. С. 242.

34    РСЗ. С. 34; Буслаев Ф. И. Указ. соч. С. 47; Жекулина В. И.Указ. соч. С. 242-243; РИБ. Т. VI. С. 41; Сб. РИО. Т. 35. С. 187;ДРВ. С. 11-12.

35    Сб. РИО. Т. 35. С. 187-188; ДРВ. С. 12; Буслаев Ф. И. Указ.соч. С. 46-47; РИБ. Т. VI. Ст. 134. С. 924.

36    См.: Козаченко А. И. К истории великорусского свадебногообряда//СЭ. 1957. № 1. С. 69-70.

7 Описание России неизвестного англичанина, служившего зиму 1557 / 58 г. при царском дворе // ЧОИДР. 1884. Окт. С. 27-27; Сб. РИО. Т. 35. С. 186; Олеарий А. Подробное описание Голштинского посольства в Московию и Персию. М., 1870. С. 207—208; Котошихин Г. О России в царствование Алексея Михайловича. СПб., 1859. Гл. I. 38 Известный этнограф XIX в. Н. И. Сумцов так описывал значе­ние иголки и плети в свадебных обрядах: «Плеть... Значение это­го обряда сходно с римским. В Риме многие женщины охотно подвергались ударам, думая, что они дают чарочадородие. Ударам приписывается благотворная сила... Иголка составляет последний  предмет  в  свадебном  ритуале  и  служит  исключитель-

224

но средством, предохраняющим от колдовства...» (Сумцов Н. И. Указ. соч. С. 94).

39 АЗР. Т. I. № 42; ПРП. Вып. II. С. 39; Вып. I. УЯ. Ст. 3, 7, 14.

40 РИБ. Т. VI (2). Ст. 81 (недействительный брак попа или дья­кона   с   невестой,   утратившей   девство).   См.:    Эклога.   Титул    2.Ст. 1-3.

41 Требник XV-XVI  вв. //РО  БАН, Усп.  59, л.   138;  ПрологXIV-XV вв.//ЦГАДА, ф. 381, №  171, л.  246; Лествица ИоаннаЛествичника  (XIII в.) //ЦГАДА, ф. 381, №. 452/920, л. 2 об.

42 «Прелюбодейство есть с мужатицею, а блуд есть со свобод­ною...»  (МДРПД. XV. Ст. 17. С. 106); Маргарит. XV в. //   РО ГПБ,F. п.  1, №  193, л.  280-280 об.; ПРП. Вып.  I.  УЯ. Ст. 8. С.  267;РИБ. Т. VI  (2). Ст. 69-70. С. 41-42.

43 Книги  законные. Разд.  II   (Закон о казнех). Ст. 45. С.  72;РИБ. Т. VI   (2). Ст. 69. С. 41-42; МДРПД. I   (5). Ст. К-69. С. 5;XI. Ст. 20. С. 68; ПСРЛ. Т. I. С. 29 (под 6478 г.), 34 (под 6488 г.).

44 ПРП. Вып. I. УЯ. Ст. 53. С. 271.

45 РО ГПБ, F. п. 1, № 582, л. 251 об.; РИБ. Т. VI  (1). Ст. 26.С. 18.

46 РИБ. Т. VI  (2). Ст. 69-70. С. 41-42, 58; (1). Ст. 82. С. 2;МДРПД. XXVII. Ст. 27. С.  154; Книги законные. Разд. II. Ст. 49.С. 73.

47 РИБ. Т. VI   (1). Ст. 24. С. 13 - здесь обратная норма:  раз­говор с посторонним мужчиной назван  «невъзбранным».

48 ПРП. Вып. I. УЯ. Ст. 53 (3-6). С. 271.

49 Книги законные. Разд. II. Ст. 26. С. 68.

50 Ср.:  ПРП. Вып. I. УЯ. Ст. 53/3. С. 271;  «О разлучении».С. 207, и  «аще мужь в своем дому в нем же с своею женою живет,преобидя ея, с иною живеть, волно есть жене и от таковой вине раз-дрешати брак...»   (Книги законные. Разд. III   («О разделении бра­ком»). Ст. 16. С. 83).

51 Книги законные. Разд. III. Ст. 2. С. 79; РИБ. Т. VI (2). Ст. 93.С. 4. Можно оспорить утверждение М. Г. Рабиновича о том, что «цер­ковные правила... ничего не говорили о бесплодии жены как поводедля  развода»   (Рабинович М. Г. Очерки этнографии русского фео­дального города. М., 1978. С. 216).

52 ПРП. Вып. I. УЯ. Ст. 53/6. С. 271; РИБ. Т. VI  (2). Ст. 92.С. 48. См.: Щапов Я. Н. Древнерусские княжеские уставы XI—XV вв.С. 89. Ст. 36; Голубинский Е. Е. История русской церкви. Т. I. Ч. I.Переяславский список Кормчей. С. 536.

63 РИБ. Т. VI (1). Ст. 12. С. 6; (И). С. 430-431; РО БАН, 11.9.15 (Воскр. 6), л. 103; Казакова Н. А., Лурье Я. С. Антифеодаль­ные еретические движения на Руси XIV — начала XVI в. М.; Л., 1955. С. 249, 313-317; МДРПД. XIX. Ст. 57. С. 119; ПСРЛ. Т. I. С 191.

54 «О разлучении». С. 207; МДРПД. I (11). Ст. К-93. С. 9; РИБ. Т. VI. С. 118; Книги законные. Разд. III. Ст. 14-16. С. 82.

5а ПСРЛ. Т. I. С. 174; Т. IX. С. 217; Татищев В. Н. История Российская. Т. II. М.; Л., 1963. С. 132.

56 ПРП. Вып. I. УЯ. Ст. 8. С. 267; МДРПД. XIII. Ст. 29. С. 92;ЧОИДР. 1881. Апр.- июнь. С. 80; АИ. Т. I. № 109 (Поучения свя­щеннослужителям 1499 г.): «...иже муж жену пустит или жена мужабез вины...»; ср.: № 298. С. 545.

57 РО ГПБ, F. п. 1, № 582, л. 187 об.; Щапов Я. Н. Брак и семьяв Древней Руси // Вопросы истории. 1970. № 10. С. 219.

68 ПРП. Вып. I. УЯ. Ст. 3. С. 266; Ст. 16. С. 268.

10

Н. Л. Пушкарева

225

59    РИБ. Т. VI. С. 523; АЮ. Т. II. № 404  (I). С. 425-426.

60    ПРП. Вып. I. УЯ. Ст.  10. С. 267; Правосудие митрополичье(XIV в.) // ЛЗАК. Т. XXXV. М., 1929. С. 115. Ст. 8; МДРПД. XXVII.Ст. 26. С. 154; XLVIII. Ст. 18. С. 242.

61    См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 21. С. 72.

62    Мнения участников дискуссии 50 — 70-х годов (Б. Д. Грекова,Я. Н. Щапова, М. О. Косвена, И. Я. Фроянова и др.)  см.: Сверд­лов М. Б. Генезис и структура феодального общества в Древней Ру­си. Л., 1982.

63    См.: Русанова И. П. Славянские древности VI — VII вв.  М.;1976. С. 44, 48—49; Горюнов Е. А.  Ранние  этапы истории славянднепровского Левобережья. Л., 1981. С. 25—26, 34—35.

Й4 ПСРЛ. Т. II. С. 45, 334; НПЛ. С. 206, 209, 227, 263, 277, 280, 324.

ь5 ГВНП. № НО. С. 168; № 221. С. 191; НГБ (1958-1961). № 255. С. 79; № 263. С. 90; № 363. С. 59 и др.

66    ПСРЛ. Т. II. С. 252-253.

67    ПРП. Вып. I. РП. Ст. 7. С. 121 и др.

68    Там же. Ст. 8, 20, 21, 33. С. 121-124 и др.

69    «То все суды церковные, даны законом божьим, и князю и боя-ром, и судьям в те суды не лзе вступатися, не прощено им от законабожия...»  (РИБ. Т. VI  (9). С. 118).

70    «Тайна сия велика есть...»   (Требник XV в. // РО БАН, Усп.59, л. 135).

В литературе XIX в. велась полемика о месте и роли обычно-правовых норм в системе церковно-государственного семейного пра­ва. В ней участвовали этнографы, историки, юристы, теологи. Апо­логеты богословия представляли христианство «организатором» семьи, создавшим «гармонию семейного быта» (см.: Дубакин Д. Влияние христианства на семейный быт русского общества в период до времени появления «Домостроя». СПб., 1880. С. 2 — 3; Бердни-ков И. С. Краткий курс церковного права. Казань, 1888. С. 62). С критикой попытки изобразить историю формирования семейно-брачных отношений в религиозно-идеалистическом духе выступила этнограф А. Ефименко, утверждавшая, что, несмотря на старания церковников, народ (крестьянство) относился к браку как к граждан­скому акту, лишь освящаемому благословением церкви (см.: Ефи­менко А. Народные юридические воззрения на брак // Знание. 1874. № 1. С. 29. Критику ее точки зрения см.: Победоносцев К. Курс граж­данского права. СПб., 1875. С. 11). В действительности борьба за упрочение религиозного содержания брака была одной из сторон деятельности православных церковников, признававших граждан­ские обязательства, вытекавшие из светского, договорного характера брака.

71    «Пчела»   XIV-XV   вв.//ЦГАДА,   ф.    180,   №   658/1170,л. 212 об.

72    «Пчела»  XIV-XV вв.//РО  ГПБ,  F.  п.  1,  №  44, л.   186;ЦГАДА, ф. 181, № 370 / 820, л. 11; Пролог XIV в. // ЦГАДА, ф. 381,№ 155, л. 144 об.; № 162, л. 107; №. 173, л. 210; Сборник XV в. //Гильф. 38, л. 96—98. Ср.: «Не пребывати, яко скоти, в безъвздержа-нии...»  (МДРПД. XXI. Ст. 8-11. С. 136-137; XXXV. С. 178).

73    Собрание канонов XIV в. // ЦГАДА, ф. 381, № 78, л. 32; П-3.Ст. 58. С. 71.

74    Минея служебная XV в. // РО БАН, 16.14.14, л. 64, 66 об.,241   и  др.;   Минея   в   честь  великомученицы   Евфимии   //ЦГАДА,ф.   181,  №  589 / 1091,  л.  89,   134 об.;   Житие   Евфросинии  полоц-

226

кой // ПДРЦУЛ. Вып. 2. № 8. С. 25; ср.: Пролог XIV—XV вв. // ЦГАДА, ф. 381, № 154, л. 138.

75 РИБ. Т. VI  (1). С. 70;  (32). С. 259; МДРПД. VII  (а). Ст. 4.С. 45. Следует учесть и норму русского брачного права  (неизвест­ную в Византии), по которой безбрачие светской девушки наказы­валось штрафом (см.: Щапов Я. Н. Древнерусские княжеские уста­вы XIV-XV вв. С. 104).

76 РО ГПБ, F. п. 1, № 44, л. 133 об., 187 об. Ср.: РИБ. Т. VI.№ 73. С. 595; МДРПД. VII (б). Ст. 21. С. 49.

77 П-1. Ст. 71. С. 100; Ст. 100. С. 121.

78 МДРПД. VII   (а). Ст. 4. С. 45; Маргарит. XV в. //РО ГПБ,Кир.-Бел. 112 / 237, л. 5; Требник XV-XVI вв. // РО БАН, Усп. 59,л. 78 об.

79 П-4 (1). Ст. 57. С. 71; П-2. Ст. 137. С. 41 и др.

80 Пролог XIV в. // ЦГАДА, ф. 381, № 173, л. 118 об.

81 Пролог XIV-XV вв. // ЦГАДА, ф. 381, № 171, л. 195; «Из-марагд»  XV  в.//РО  БАН,  13.27, л.  81;  «Пчела»  XIV-XV вв.//РО ГПБ, F. п. 1, № 44, л. 10 об.

82 «Меючи жену  законную... первее  страха божия  научи  себепослушанию» (П-1. Ст. 98. С. 21. Ср.: Послание Есифа к детем и бра­тии   (XI — XV   вв.) // Никольский  Н.   К.   Материалы   для  историидревнерусской духовной письменности // Сб. ОРЯС.Т. 82. СПб., 1907.С. 139 и др.). «Жене красота не злато, но ум и тихость»  (П-3. Разд.«А». С. 60). «Жена правдива, и смиренна, и безмолвна — жизнь до­му и спасение мужу своему» (П-2. Ст. 168. С. 45; ПДРЦУЛ. Вып. IV.№ 60. С. 120; Слово некоего христолюбца (XII — XIII вв.) // Николь­ский Н. К. Материалы... С. 108 — 109).

83 ПДРЦУЛ. Вып. IV. № 60. С.  119;  «Измарагд»  XV в. // РОБАН,   13.2.7,   л.   83   об.,   86;   «Пчела»   XIV   в. // ЦГАДА,   ф.   181,№ 970 / 820, л. 120; № 370 / 820, л. 121 об.; П-1. Ст. 98. С. 21; РО ГПБ,F. п. 1, № 44, л. 134.

84 ПСРЛ. Т. П. С. 265 (под 6533 г.), 296 (под 6648 г.); Отрывокпоучения Ефрема Сирина XI  в.//РО БАН, 24.4.20  (Срезнев. 67),л. 3 об.

85 ПВЛ. Ч. I. С. 158 (под 1096 г.). См.: Снесаревский П. В. От­ношение к женщине в памятниках письменности русского средневе­ковья  (XI — XV вв.) // Историографические и исторические пробле­мы русской культуры. Сб. ст. М., 1983. С. 31.

«...господь бог рече: яды мою плоть и пия мою кровь во мне пребывает. Да как тело Христово в себе имуще, сласти тела прилеп-ляти?» — вопрошал автор одного из покаяний XIV в. (МДРПД. XIII (а). Ст. 12. С. 82).

87 Житие Дмитрия Донского (XV в.) // ПСРЛ. Т. IV. М., 1925.С. 352; МДРПД. I   (7). Ст. И-21. С. 7; Изборник 1076 г. М.,  1965.С 176.

88 МДРПД.  XLII.  Ст.  78.  С.  205;  XLV.  Ст.   135.  С.  14.  Ср.:«Прьваа любы есть, еже бога любит всем сердцем, потом же ближне­го...»   (Поучение митрополита Климента Смолятича о любви // Ни­кольский Н. К. Материалы... С. 96; РИБ. Т. VI (18). С. 95, 96, 163).

89 «Измарагд» XIV в.  «Слово о любви» цит. по: Яковлев В. А.К литературной истории древнерусских сборников: Опыт исследова­ния «Измарагда». Одесса, 1893 (далее:  «Измарагд»). Тексты. С. 57;«Измарагд» XV-XV1 вв. // РО БАН, 13.2.7 (Яц. 7), л. 101; Сб. словXV в. // РО БАН, Архан. Д-178, л. 47; Пролог 1492 г. // РО ГПБ,896 / 804, л. 105 об.

90 ПСРЛ. Т. II. С. 150—152, 326 и др. (о жене смоленского князя

ф. 381, № 163, л. 65-65 об.; № 639, л. 582 об.). Ср.: РО ГИМ, Син. 997, л. 1143-1144.

124 Требники XV в. // РО ГПБ, Q. п. 1, № 473, л. 117; № 469, л. 140; F. п. 1, Соф. б-ка, № 875, л. 133-133 об.; МДРПД. IV. Ст. 38. С. 41; VII (б). Ст. 46. С. 54; XIX. Ст. 110, 136. С. 125, 127; Сб. слов XV в. // РО БАН, Архан. Д-178, л. 70 об.- 72 об.; Пролог XIV в. // ЦГАДА, ф. 381, № 171, л. 131 об.- 132.

См.: Высоцкий С. А. Средневековые надписи Софии Киев­ской. Киев, 1976. С. 33. № 108; ПРП. Вып. I. УЯ. Ст. 4. С. 266-267.

126  ПУ. С. 430; МДРПД. II. Ст. 7. С. 28, 418. «Убивають и самыпыють им же, зелием, не бывает детии. Отинудь иже зла велми...»(Требник XIV в. // РО ГИМ, Чуд. 5, л. 71 об.— 72).  «Аще, зелиемпив, извергла...» (Требник XV в. // РО ГПБ, F. п. 1,Соф. б-ка, № 1088,л. 360—360 об.). «Аще кая зелия ради извердет...»   (МДРПД. XIX.Ст. 138. С. 127; Требник XV в. //РО ГПБ, Q. п. 1, № 473, л.  119).«Аще ли жена непраздна будет и наветоеть своему чреву, еже по-теряти зачатое — бьема, поточена да будет» (Книги законные. Разд. II.Ст. 56. С. 75).

127  РИБ. Т. VI (124). Ст. 28. С. 862; (2). Ст. 5. С. 58 (ср.: Треб­ник XV в. //РО ГПБ, F. п.  1, № 582, л. 254 об.- 255); МДРПД.XIX. Ст. 140. С. 127; IV. Ст. 40. С. 41.

128  МДРПД. IX. Ст. 51. С. 59; XIII. Ст. 22. С. 91; I  (8). Ст. И-5.С. 8; РИБ. Т. VI (124). Ст. 78. С. 870-871; Требник XV в. // РО ГПБ,F. п. 1, № 61, л. 92 об.- 93 об.

129  РИБ. Т. VI  (2). Ст. 16. С. 60; МДРПД. I (8). Ст. И-5. С. 8.

130  См.:  Алмазов А. И.  Тайная исповедь... Т. I.  Одесса,   1894.С. 405—406; Т. III. С.  161,  179, 275; Требник XV в. // РО  ГПБ,Сол. 1099 / 1208, л. 180 об.; Слово некоего христолюбца о покорениии  послушании. XIII  в. // Никольский Н. К.  Материалы... С.   113;МДРПД. VII (а). Ст. 10. С. 46; I (22). Ст. К-33. С. 10; РИБ. Т. VI (2).Ст. 33. С. 31; Требник XV в. //РО ГПБ, F. п. 1, Соф. б-ка, № 875,л. 134.

131  Апокрифические молитвы XV в. // Тихонравов Н. С. Памят­ники отреченной русской литературы. СПб., 1863. С. 355—356; Сбор,рук. Кир.-Бел. б-ки. XV в. // РО ГПБ, Q. п. 2, № 6/1083, л. 112 об.;Сбор. рук. Троиц.-Серг. лавры. XV в. // РО ГБЛ, АТСЛ, № 227,л. 276 об.— 277.

132  ПСРЛ. Т. I. С. 116; Т. V. С. 119; Т. VI. С. 22, 170, 186, 279;Т. VII. С. 311—312; Т. X. С. 94. Ср.:  «...паче же женами бесовскиеволхвения бывают»  (ПСРЛ. Т. I. С. 175); «...тако ж учите их, чтобылихих баб не принимали» (РИБ. Т. VI. С. 283); «Волхови и чародеито врази божий суть. Кое пособие: тело целити, а душу губити! Егдато в недуг впадешь — о боге уповай и терпи»  («Измарагд» XV в. //РО БАН, 13.2.7, л. 15 об.; Требник XV в. // РО ГПБ, Q. п. 1, № 473,л. 120 об.; МДРПД. XIX. Ст. 237. С. 126).

133  Требник XV в. // РО ГПБ, Сол.  1099 / 1208,  л.  180;  РИБ.Т. VI  (2). Ст. 7, 14. С. 60; Требник XV в. // РО БАН, Архан. Д-71,л. 164 об.- 165.

134  См.: Алмазов А. И. Тайная исповедь... Т. III. С.  164,   166,168. «Или мазалася еси маслом или медом и, омывшися, давала есипити кому — опитимьи год»   (Сбор. рук. XV в. // РО ГПБ, Q. п. 1,№ 729, д. 173 об.— 174);  «Омывала ли еси молоко с персей своихмедом и давала еси будешь пити мужу своему любви деля...»  (Сбор.рук. 1482 г. Кир.-Бел. б-ки // РО ГПБ, Q. п. 1, № 6/1083, л. 97 и др.).

135  Требник XV  в.//РО  ГПБ,  F.  п.   1,   Соф.  б-ка, №   1083,

230

л. 360 об.- 361; Q. п. 1, № 473, л.  119-119 об.; РИБ. Т. VI   (2). Ст. 16-18. С. 60; МДРПД. I  (22). Ст. И-18. С. 10.

136  «Едала ли еси детину пупорезину, детей хотячи...»   (Сбор,рук. 1482 г. Кир.-Бел. б-ки // РО ГПБ, Q. п. 2, № 6 / 1083, л. 97-97 об.);  «Ложе детиное...  ци укушала...»   (Требники XIV в.//РОГИМ, Чуд. 5, л. 71; РО ГПБ, F. п. 1, Соф. б-ка, № 875, л. 133 об.).

137  См. гл. I Минея служебная 1397 г. // РО БАН, 34.7.5, л. 6 об.

138  «Пчела» XV в. // РО ГПБ, F. п. 1, № 44, л. 135.

139  НГБ (1952). С. 44-45, 66;  (1953-1954). С. 40, 59-60, 75;(1958-1961). С. 50, 52, 58-61, 84, 89; (1962-1976). С. 132-134 и др.

140  «Пчела» XV в.//РО ГПБ, F. п. 1, № 44, л. 70 об., 71 об.,72; Слово некоего христолюбца... С. 113.

141  «Пчела» XIV в. // ЦГАДА, ф. 181, № 370 / 820, л. 65 об. Ср.:РО ГПБ, F. п. 1, № 44, л. 70 об.; ПДРЦУЛ. Вып. 4. № 64. С. 127;Сб. слов и поучений XV в. // РО ГПБ, F. п. 1, № 209 (Толст. 214),л.   54  об.- 55;   Пролог  XIV-XV  вв.//ЦГАДА,  ф.   381,   №   171,л. 237 об.— 238. Ср.:  «Не раздражай матери своее, чадо. Лета своис кротостью провожай»  (ЦГАДА, ф. 381, № 355, л. 182—182 об.);Сб. слов и поучений XV в. // РО ГПБ, F. п. 1, № 209 (Толст. 214),л. 55-55 об.; МДРПД. XLV. С. 212; XLVII. С. 239.

142  «Пчела» XV в. // РО ГПБ, F. п. 1, № 44, л. 72 об.; ПДРЦУЛ.Вып. 4. № 64. С. 127.

143  П-4  (1). Ст. 12-13. С. 68; Пролог XIV-XV вв. //ЦГАДА,ф. 381, № 171, л. 223   об.- 224;  ПДРЦУЛ.  Вып. 4. № 61. С.  122;П-2. Ст. 204. С. 48; Ст. 241. С. 51 (ср.: «Измарагд» XV в. // РО БАН,13.2.7, л. 84); МДРПД. I (31). Ст. К-80-81. С. 24; XI. Ст. 19. С. 68;Книги законные. Разд. II. Ст. 50. С. 73—74.

144  П-4 (1). Ст. 7. С. 67; МДРПД. XXIV. Ст. 12. С. 141; ТребникXV в. // РО БАН, Архан. Д-73, л. 43 об.; Сбор. рук. XV в. // РО ГПБ,Q. п. 1, № 6 / 1083, л. 98 об.- 99; Требник XV в. // РО ГПБ, Сол.1107 / 1216, л. 201, 227; ПДРЦУЛ. Вып. 4. № 64. С. 125-127.

145  ПДРЦУЛ.  Вып. 4.  №  64. С.   125; Служебник  с требникомXIV в. // РО ГПБ, Q. п. 1, № 875, л. 133 об.

146  «Пчела» XIV-XV вв. //РО ГПБ, F. п. 1, № 44, л. 183 об.Ср.  в Поучении новгородского епископа Ильи:   «...дети  учить,  атьчьстят родитель своих»   (РИБ. Т. VI   (4). Ст. 27. С. 37).

147  Татищев В.  Н.  История Российская.  Т.  III.   M.; Л.,   1964.С. 205-206; ПВЛ. Ч. I. С. 48; ПСРЛ. Т. VI. С. 195, 224, 231, 235.

148  Евфросинья — Измарагд, т. е. изумруд (ПСРЛ. Т. II. С. 152);«чадо сладкое» — так называл отец свою дочь Устинью (Минея слу­жебная XV в. //РО БАН, 16.14.14, л. 21-21 об.).

149  См., например: ПСРЛ. Т. I. С. 178; Т. II (2 изд.). С. 765; Пес­ни, собранные П. Н. Рыбниковым. Т.  I. СПб.,  1861. С. 317; Т.  II.СПб., 1862. С. 21 и др.; Песни, собранные П. В. Киреевским. Вып. 1.СПб., 1860. С. 17.

150  ПСРЛ. Т. II. С. 231-248 (под 1097 г.), 652-659 (под 1187 г.).

151  РИБ. Т. VI. № 31. С. 242-243 (под 1404 г.).

152  Княгиня Евпраксия, жена князя Ярослава Владимировича,была, например, убита своим пасынком в г. Медвежья Голова (ПСРЛ.Т. III. С. 54; Т. V. С. 182; Т. VII. С. 152); НГБ (1958-1961). № 415.XIV в.

153  ДАИ. Т. I. С. 10 (под 1455 г.).

154  РИБ. Т. VI  (9). С. 118; (19). С. 180; (34). С. 277.

155  Завещание И. Д. Калиты 1339 г. (ДДГ. № 1. С. 8). Волын­ский князь Владимир Василькович, предполагая передать опеку надженой князю Мстиславу, советовался об этом с самой княгиней —

231

Ольгой Романовной, оговорив в завещании ее полную свободу выбо­ра и действий: «...а мне не восставши смотреть, кто что имет чинити по моем животе...»   (ПСРЛ. Т. П. С. 214—217, под 1247 г.).

156 ПРП. Вып. II. С. 109.

157 См.: Неусыхин А. И. Возникновение зависимого крестьянствакак класса раннефеодального общества в Западной Европе. М., 1956.С. 157-159; ПРП. Вып. I. РП. Ст. 102. С. 118-119; ПСРЛ. Т   IV.С.  107; ДДГ. № 12. С. 33-37  (1389 г.); №  17. С. 45-51  (1401-1402 гг.); № 20-22. С. 55-62 (1406-1423 гг.); № 61. С. 193-199(1461-1462 гг.); № 71. С. 250-251  (1477 г.)  и др.

168 ПВЛ. Ч. I. С. 43; Патерик Киевского Печерского монастыря. СПб., 1911. С. 16-17; ПСРЛ. Т. 21. Ч. 1. СПб., 1908-1913. С. 392. Вдова в. кн. рязанского Ивана Васильевича Аграфена (Бабичева) осуществляла регентство после смерти своей свекрови в. кн. Анны Ва­сильевны с апреля 1501 г. (АСЭИ. Т. III. № 369. С. 390). Ср. также: АЗР. Т. I. № 83. С. 105.

159  См.:   Титова Л. В.  Задачи изучения  литературной истории«Беседы отца с сыном о женской злобе» // Сибирская археография иисточниковедение. Новосибирск, 1979. С. 36.

160  П-2. Ст. 150. С. 43; П-3. Разд. «А». С. 60. Ср.:  «...жена вер­ная — честь   земная,   хвала   небесная,   потребитель   злу,   собраниедобру, бесом смуток, ангелом радость, мужу своему здравие и весе­лие...»  (П-1. Ст. 92. С. 20).

161  Пролог XIV-XV вв. // ЦГАДА, ф. 381, № 158, л. 171; П-2.Ст.   172. С.  46. Ср.:   П-1. Ст.  83. С.   18;  Ст.  89-90.  С.  119;  П-2.Ст. 248. С. 52.

162  «Измарагд»   XV  в.//ГО  БАН,  Архан.   Д-109,  л.  49;   П-2.Ст. 170. С. 45; Пролог XIV-XV вв. // ЦГАДА, ф. 381, № 171, л. 225;Известия ОРЯС. Т. X. СПб., 1861. С. 270.

163  «Пчела» XV в.//РО ГПБ, F. п. 1, № 44, л.  134; П-4  (1).Ст.  26. С.  77;  П-3.   Разд.   «А». С.  60;  Пролог  XIV  в.//ЦГАДА,ф. 381, № 158, л. 171.

164  П-2.  Ст.  253.  С.  52;   «Пчела»   XV  в. // РО  ГПБ,  F.   п.   1,№ 44, л. 132; ПДРЦУЛ. Вып. 4. № 60. С. 120.

165  Требник XV в. // РО ГПБ, F. п. 1, Соф. б-ка, № 839, л. 185;РО БАН, Архан. Д-73, л. 44;  «Цветник» XV-XVI вв. // РО ГПБ,Мих. Q.  571,  л.  1   об.;  П-3.  Разд.   «А». С.   57; Пролог XV  в.//ЦГАДА, ф.  181, № 355, л. 218 об.- 219; П-3. Разд.   «Б». Ст.  20.С. 63; Пролог XIV-XV вв. // ЦГАДА, ф. 381, № 154, л. 14 об., 21 об.;П-1. Ст. 72. С. 16; П-2. Ст. 252. С. 52.

166  Пролог XIV-XV вв. // ЦГАДА, ф. 381, № 158, л. 170 об.;ПДРЦУЛ. Вып. 4. № 62. С. 123; «Пчела» XV в. // РО ГПБ, F. п. 1,№ 44, л. 135-135 об.; П-3. Разд. «А». С. 60.

167 «Пчела» XV в. // РО ГПБ, F. п. 1, № 44, л. 183 об.; П-3.Разд. «А». С. 60.

168  П-2. Ст. 19. С. 29; «Пчела» XV в. // РО ГПБ, F. п. 1, № 44,л. 10.

169  Пролог XIV-XV вв. // ЦГАДА, ф 381, № 158, л. 109-109 об.

170  Прологи XIV-XV вв. // ЦГАДА, ф. 391, № 158, л. 170 об ;№ 171, л. 195; ф. 181, № 355, л. 218-218 об.

171  См.:   Романов Б. А.  Люди  и   нравы  Древней   Руси.  2  изд.М., 1963. С. 192.

172  См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 7. С. 361.

232

Глава III (с. 104-154)

1 ПРП. Вып. I. Договор 911 г. Ст. 4. С. 7; РП. Ст. 90-93. С. 117—118; Ст. 102-103. С. 118-119.

2 См.:    Брокгауз    Ф.   А.,   Ефрон   И.   А.    Энциклопедическийсловарь. Т. 22а. СПб., 1897. С. 778-779.

3 ПРП. Вып. I. РП. Ст. 95. С. 118. Аналогичные постановлениясм.:   Польская   Правда.   Ст.   22,   §   4 // Греков   В.   Д.   Избранныетруды. Т.   1.   М.,   1957.  С.   431;  Литовская   метрика.   Отд.   I.   Ч.   I(Книга записей. Т. I). СПб., 1910. № 428, 348, 349, 370 и др.; ПВЛ.Ч.  I. С.  15; Сергеевич В.  И. Лекции  по истории русского  права.СПб., 1890. С. 569-570.

4 ПРП. Вып. I. РП. Ст. 90. С. 117; Вып. III. Судебник 1497 г.Ст. 66. С. 357.

5 АЮ. Т.  I. №  392; Записная  книга крепостным  актам  XV —XVI вв. / Под ред. А. С. Лаппо-Данилевского. СПб., 1898. № 6564.С. 21-22 (1542 г.).

6 ПРП.   Вып.   I.   Устав   князя  Ярослава   (далее:   УЯ).  Ст.   32.С. 269.

7 Там же. С. 272, 274. Ундольский и Соловецкий — «згородное»;Кирилло-Белозерский — «городное»; Троицкий II — «съегородное»;Румянцевский  II — «изгородное»;   Румянцевский  I — «огородное».См.:  Срезневский  И.  И.  Материалы  для  словаря  русского  языка.Т. I. СПб., 1893.'С. 558; Щапов Я. Н. Княжеские уставы и церковьв Древней Руси. М., 1972. С. 235—238, 282—283.

8 ПРП. Вып. I. РП. Ст. 102 — 103. С. 118; Устав князя Владимира(далее: УВ). Ст. 6-7. С. 238.

9 См., например: Сергеевич В. И. Указ. соч. С. 569.

10    К. Алексеев назвал ст. 7 УВ «благодетельным нововведениемдля  ограждения  имущества  жены»    (Алексеев  К.   Об  отношенияхсупругов по имуществу... // ЧОИДР. 1868. Т. 2. С. 12). Критику еготочки зрения см.: Деболъский Н. Н. Гражданская дееспособность порусскому праву до конца XVII в. СПб., 1903. С. 17.

11    РИБ. Т. VI. Ст. 92. С. 48; ПРП. Вып. I. УЯ. Ст. 32. С. 269.

12    ПРП. Вып. II. Псковская судная грамота (далее: ПСГ). Ст. 36.С. 291. Термин «женка» употреблен в статье, очевидно, для обозна­чения пола безотносительно к матримониальному положению; когдаречь шла о вдове, это оговаривалось особо.

13    ГВНП. № 31. С. 61; ПРП. Выи. II. ПСГ. Ст. 75.

14    ПРП. Вып. I. Договор 911 г. Ст. 4; РП. Ст. 7; Вып. II. ДоговорСмоленска... Ст. 6. С. 60.

15    См.:   Попов  А.  Об опеке и  наследстве  во времена РусскойПравды // Сборник исторических и статистических сведений о Рос­сии и народах ей  единоверных и единоплеменных. Т. I. M.,  1845.С 99-104; Сергеевич В. И. Указ. соч. С. 502-507.

16    См.: Беляев И. Д. Лекции по истории русского законодатель-ства.^ СПб., 1858. С. 209-210.

17    Женщина   варварских   королевств   (франкского,   баварского,алеманского, лангобардского и др.) сама находилась под опекой бли­жайших родственников: «тутора»  (от «tutella» — опека) отца, мужаи после его смерти вновь отца или мужчин — членов его семьи (см.:"еусыхин А. И. Возникновение зависимого крестьянства как классараннефеодального общества в Западной Европе. М.,  1956. С.  157 —159).

18    Soboanski   W.   Histona   rzijdow   opekunczych   //   CzasopismoPrawno-historyczne. T. 2. Poznan, 1979. S. 268-277.

233

19    ПРП. Вып.  I. РП. Ст. 93. С.  118; Ст.  101. С.  118; Ст.  102.С. 118-119.

20    ПРП. Вып. II. ПСГ. Ст. 53. С. 293; Вып. I. РП. Ст. 99. С. 118.

21    В  Великом  княжестве Литовском и  Польше  женщины-опе­кунши имели соопекунов-мужчин (Lesinsky В. Stanowisko kobiety wpolskim prawie ziemskim do potowy XV-ego wieku.  Wrozlaw,  1956.S. 132 — 133; Roman S. Stanowisko majatkowe wdowy w srednowiecz-nym    prawie    polskim // Czasopismo    prawno-historyczne.    1953.    T.V. S. 85). Отголоски существования подобных соопекунов или осо­бой  роли   «ближиков»   (близких родственников), а не  матери  приосуществлении опекунских функций имеются в договоре 911 г. Русис   Византией,   в  ст.   13,  упоминающей   «малых  ближиков»    (ПРП.Вып. I. С. 9).

22    ПРП. Вып. I. РП. Ст. 98. С. 118; Ст. 90. С. 117; Ст. 92. С. 132;Ст. 94. С. 133. Под «детьми» следует понимать и сыновей, и дочерей,а не одних только наследников-мужчин (см.: Цитович П. П. Исход­ные   моменты   в   истории   русского   права   наследования.   Харьков,1870. С. 35).

23    См., например: Сборник законодательных памятников древ­него  западноевропейского   права / Под  ред.   П.   П.   Виноградова   иМ.   Ф.  Владимирского-Буданова.  Вып.   2.   Киев,   1907.   СаксонскаяПравда (далее: Саксонская Правда), титулы XLI, XLVI, XLVII; Але-манская Правда, титул 56, § 1 и др.

24    ПРП. Вып. I. РП. Ст. 95. С. 118.

25    Это утверждение преобладало в досоветской науке. См.: Ряза-новский В, А. О посмертном преемстве супругов по русскому праву.Н. Новгород, 1914. С. 5; Дебольский Н. Н. Указ. соч. С. 20—21. В сло­варях и исследованиях обычно дается лишь эквивалент слова  «зад­ница»   («наследство»). См.:  Срезневский И.  И. Материалы... Т.  I.С. 910; Зимин А. А. Комментарий к Русской Правде // ПРП. Вып. I.С. 181.

26    ПРП. Вып. I. РП. Ст. 93. С. 118. Аналогичный русскому тер­мину «задница» термин римского права «hereditas» тоже обозначаетнаследство. Он появился в Саксонской Правде по отношению к соб­ственности отца и матери, которая на столь раннем этапе развитияфранко-германских племен не могла еще быть собственницей недви­жимости, но определенным движимым  имуществом владела, в томчисле приданым (dos). Употребляемый как синоним hereditas термин«omnis hereditas» убеждает в правильности понимания hereditas каксовокупности семейной собственности   (Саксонская Правда. Ст. 40,44, 47). См. также:  Корсунский А. Р.  Возникновение  феодальныхотношений в Западной Европе. М., 1963. Вып. 2. Прил. РипуарскаяПравда. Ст. 41. § 2.

27    См.: Зимин А. А. Указ. соч. С. 181.

™ ПРП. Вып. I. РП. Ст. 101-103. С. 118-119.

Там же. Ст. 94. С. 117: «Будут ли дети, то что первое жены, то возмуть дети матере своей; либо си на жену будеть възложил, обаче матери своей возмуть».

30 Рязановский В. А. Указ. соч. С. 7.

31 Ст. 97. РП по Академическому списку второй половины XV в.:«Будеть ли потерял своего иночима что, а отехъ отця...» (см.: Тихоми­ров М. Н. Материалы для объяснительного словаря Русской Правды //Тихомиров М. Н. Пособие для изучения Русской Правды. М., 1953.С. 108).

32 ПРП.  Вып.  1.  РП.  Ст.  106.  С.   119;  Вып.  II.  ПСГ.  Ст.  53.С. 293.

234

33    ПРП. Вып. I. Ст. 90-91. С. 118.

34    ПРП. Вып. П. ПСГ. Ст. 88-89. С. 297; Ст. 17-18. С. 288.

35    Устав великого князя Всеволода о церковных судех, о людехи о мерилах торговых (далее: Устав Всеволода). Ст. 1 // Российскоезаконодательство X — XX вв. Т. I. M., 1984. С. 253.

Утверждение этого принципа означало победу византийских правовых норм о наследовании. Так, в VI титуле «Эклоги» отразился начавший действовать еще в конце III в. в римском праве принцип кровного родства, при котором наследование по закону предпола­гало передачу имущества ближайшим родственникам умершего без различия пола. При этом в первый класс наследников «Эклога» вклю­чала десцедентов (нисходящих родственников): сыновей, дочерей, а за их отсутствием внуков умерших сыновей и дочерей. Особенно примечательно здесь уравнение прав наследников по мужской и жен­ской линии (Эклога. Византийский законодательный свод VIII в. М., 1965. Титул VI. Ст. 5. С. 112, 114, 120).

36    НПЛ. Устав Всеволода. Ст. 18. С. 488  (вариант Соловецкогосписка).

37    См.:  Владимирский-Буданов М. Ф. Обзор истории русскогоправа. 3 изд. Киев, 1900. С. 446—447.

38    НГБ  (1956-1957). С. 52; (1958-1961). С. 51;  (1962-1976).С. 152 (Старая Русса). № 11. Позднее свидетельство — XV в.— см.:НГБ (1977-1983). С. 43. № 578.

39    НГБ   (1962-1976). С. 132-134; ПРП. Вып. II. ПП. Ст. 47,50, 51. С. 126-127; ПСГ. Ст. 36.

40    НПЛ. Синодальный список. С. 43, 468 (статьи, предшествую­щие Комиссионному списку); ПСРЛ. Т. I. С. 176, 207  (под 1223 и1285 гг.); Т. П. С. 121, 143, 317 (под 1178 и 1294 гг.).

41    ПВЛ. Ч. I. С. 196.

42    См., например: ПСРЛ. Т. II. С. 165 (под 1225 г. о Марии и ееотце Мстиславе Мстиславиче Удалом); С. 317 (под 1178 г.), 361 (под1187 г.); Т. III. С.  131  (под 1326 г.), 228 (под 1360 г.), 230  (под1371 г.); Т. VII. С. 134 (под 1228 г.); свидетельства XV в.: Т. IV.С. 148 (под 1462 г.); Т. VIII. С. 152 (под 1467 г.).

43    ПРП. Вып. II. С. 278. Тешата — имя женское   (см.: Трутов-ский В. К. Тешата и Якым и их взаимные отношения // Сб. статейв честь графини П. С. Уваровой. М., 1916. С. 328—339).

44    ДДГ. № 1. С. 8 (1339 г.); НГБ  (1952). С. 56;  (1953-1954).С. 40; (1956-1957). С. 101, 123; (1958-1961). С. 17, 50-52, 58-61,88-89, 93.

45    ГВНП. № 220. С. 244.

46    НГБ  (1956-1957). С. 49-51, 81; (1952). С. 58-59.

47    Высоцкий  С.   А.  Древнерусские  надписи  Софии   КиевскойXI—XIV вв. Вып. 1. Киев, 1966. С. 64. № 25. Поскольку стратигра­фический  анализ граффити  показал  XII в.,  а  смерть Всеволожейзафиксирована летописцем под 1111 г.  (ПСРЛ. Т. II. С. 273), сле­дует думать, что указанную финансовую операцию княгиня прово­дила, уже будучи вдовой, на исходе жизни. Столь раннее свидетель­ство распоряжения женщинами землей уникально.

ПСРЛ  ТИС  27____ 28

49    НГБ (1952). С. 30; (1958-1961). С. 69-70; Янин В.Л. Новго­родская феодальная  вотчина:  Историко-генеалогическое исследова­ние. М., 1981. С. 15.

50    НГБ   (1952). С. 56-57;  (1956-1957). С. 137—140;  (1958-1961). С. 71; (1977-1983). С. 44.

61 АСЭИ. Т. III. № 30. С. 53; Т. И. № 29. С. 25; № 40. С. 29.

235

52    АСЭИ. Т. III. № 3. С. 53; АЗР. Т. I. № 5.

53    АСЭИ. Т. I. № 477. С. 361  (теща - зятю); № 483. С. 364-365; Т. III. № 282. С. 300; АВК. Т. 24. Вильна, 1897. № 2. С. 1-3;ДДГ. № 69. С. 226; № 70. С. 233; ГВНП. № 113. С. 172.

54    Упоминание этих данных и вкладных грамот в сборниках доку­ментов см.: Пушкарева Н. Л. Имущественные права женщин на РусиX — XV вв. // Исторические  записки.  Вып.   114.  М.,   1986.  С.   216,сноска 96.

55    ЦГАДА, ф. 235, он. 3, кн. 149, л. 8; Титов А. А. СинодикиXVII в. переяславского Горицкого монастыря. М., 1902. С. И; АСЭИ.Т. I. № 231. С. 164; № 276. С. 198; Т. II. № 29. С. 25.

56    АСЭИ. Т. II. № 562. С. 439-440.

57    АСЭИ. Т. I. № 103. С. 83; № 127. С. 98; № 160. С. 116; Т. II.№ 177. С. 129.

58    Подсчеты и выводы о дарениях знатными женщинами недви­жимости сделаны на основе опубликованных и архивных материалов.Подробнее см.: Пушкарева Н. Л. Указ. соч. С. 217, сноска 103.

59    См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 3. С. 308-330, 387-389.

60    АСЭИ. Т. I. № 102, 103, 218, 237, 239, 246- 248, 279, 327, 341,349, 369, 399, 451, 460, 461, 477, 502, 575; Т. II. № 98, 99, 123, 157, 158,160, 249, 444, 446, 452; Т. III. № 38, 48а (4, 2), 59, 73, 94а (6, 7, 9),203, 207, 222, 236, 256, 268, 333, 334, 337, 359, 362, 369; АИ. Т. I. № 50;ААЭ. Т. I. № 41, 97, 132; АЮБ. Т. I. № 81 (XVIII); АФЗХ. Ч. I. № 7.200, 264; АЗР. Т. I. № 28, 65, 66, 99, 111; ДАИ. Т. I. С. 14, 350; ЦГАДА,ф. 281, № 8734/10, 8635/11.

61    АСЭИ. Т. И. № 446. С. 487 (1444-1448 гг.); АЗР. Т. I. № 111.С. 130 (1493 г.).

62    ААЭ. Т. I. № 132.

63    ДДГ. № 20, 21. С. 56, 58.

64    АСЭИ. Т. I. № 575. С. 455 (1494 г.).85 ДДГ. № 12, 22, 61.

66    АСЭИ. Т. 1. № 17, 119, 161, 163, 240, 252, 382, 383, 410; Т. II.№ 1, 90, 343, 354, 361, 457; Т. III. № 367; ГВНП. № 163, 174, 190, 201,235, 249, 273, 275; Материалы по истории Карелии XII-XVI вв./Под ред. В. Г. Геймана. Петрозаводск, 1941. № 5, 42; АФЗХ. Ч. I.№ 154, 307; АЮ.  Т.  I. № 71   (10, 28);  СГГД.  Ч.  I. № 62;  ДДГ.№ 61. С. 198-199; № 80. С. 303; № 40. С. 120 (1445 г.); Пам'яткиукрашсько! мови. Грамоти XIV ст. Кшъ, 1974. С. 34; ЦГАДА, ф. 281,№ 10538/1.

67    Пам'ятки украшсько1 мови. С. 34.

68    ГВНП. № 235. С. 253-254 (XV в.); № 273. С. 274 (XV в.).

69    Там же. № 190. С. 226 (XV в.).

70    АСЭИ. Т. I. № 17. С. 34-35.

71    Там же. № 323. С. 279 (1462 г.); ГВНП. № 201. С. 232 (XV а.).

72    ДДГ. № 61. С. 198.

73    ГВНН. № 249. С. 261.

74    См., например: АСЭИ. Т. I. № 252. С. 181.

75    Там же. Т. II. № 457. С. 495  (1453 г.); Т. I. № 410. С. 300(1474 г.); № 163. С. 119-120 (1440 г.).

76    MacMowski W. Poglgd na stosunki majgtkowe malzonkow wedtugdawnego prawa polskiego z uwzgledneniem Stowian tudziez Germanow //Rocznik Historyczny. T. XIII. Poznan, 1937; Sobocinski W. Problemyhistoni   panstwa   i   prawa   Rusj   Kijowskiej   //   Czasopismo   prawno-historyczne. T. IV. Pozaan, 1952; Sochamewicz K. Rozwody na RusiHalickiej w XVI w. // Pamiftmk historyczno-prawny. T. VII. Lwow,1929. S. 3.

236

77    Akta grodzkie i ziemskie z czasow Rzeczypospolitei polskiej zarchivum tsw. Bemardynskiego we Lwowie (далее: AGZ). T. XI. Lwow,

1891. N 191, 3115; T. XII. Lwow, 1891. N 351, 1441; T. XIII. Lwow,

1892. N 44, 2457, 2809, 3693, 3963, 2964, 3968; Kodeks dyplomatycznyMaiopolski.   T.   1.   Krakow,   1876.   N   219;   T.   III.    Krakow,   1905.N 778, 790.

78    АЮЗР. T. I. № 13, 43; АФЗХ. Ч. II. № 16; АСЭИ. T. I. № 86,385; T. II. № 184, 456; T. III. № 143, 147; ДДГ. № 20. С 56; НПГ.№ 6, И; ГВНП. № 221; ЦГАДА, ф. 281, № 2332/5.

79    НПГ. JV» 6. С. 50-51.

80    АЮЗР. Т. I. JV» 13. С. 7-8 (1418 г.). Обратная ситуация -доплата за земли, полученные от женщины, встречается в другой гра­моте начала XV в.  (АСЭИ. Т. I. № 86. С. 72).

81    АСЭИ. Т.  II.  № 184. С. 116-117; ДДГ. № 20. С. 56. См.:Янин В.  Л.  Сфрагистический  комментарий   к  псковским частнымактам // НПГ. С. 143.

82    ЦГАДА, ф. 281, JV» 2332/5 (XV в.); АСЭИ. Т. I. № 385; Т. II.К» 264, 456; НПГ. № И; ГВНП. № 221.

83    Чаев Н. С. Северные грамоты XV в. // ЛЗАК. Вып. 35. Л., 1929.№ 65. С. 163; АФЗХ. Ч. II. № 54. С. 54-55; AGZ. Т. XI. N 3105;Т. XII. N 127; Т. XIII. N 2, 1739, 2115, 3903.

84    AGZ. Т. XIII. N 21115.

85    АСЭИ. Т. I. № 169, 224; Т. II. № 9, 117; Т. III. № 48, 336;ГВНП. № 156, 254, 502(55); АЗР. Т. I. № 140; АЮЗР. Т. I.   № 49(два документа); ААЭ. Т. I. № 152; СГГД. Ч. I. № 42. С. 83; ДДГ.№ 12. С. 35.

86    АСЭИ. Т. I. № 169. С. 123. Ср.: № 438. С. 327, а также ДДГ.№ 12. С. 35.

87    АСЭИ. Т. II. № 117. С. 72.

88    Там же. Т. III. № 311. С. 341; ДДГ. № 1. С. 8.

89    АСЭИ. Т. I. № 311, 483; Т. III. № 93; АЮЗР. Т. I. № 5; ГВНП.№ 314; АФЗХ. Ч. I. № 68; Ч. II. № 16, 54; ДДГ. № 1. С. 8; № 61.С. 195; № 70. С. 183; № 72. С. 253; № 82. С. 327; № 87. С. 348-350.

90    Starodawne prawa polskiego pomniki / Wyd. A. Z. Helcel. T. I.Warszawa, 1856. S. 170-171.

91    ГВНП. JV» 220; АФЗХ. Ч. I. JY» 68; АЮЗР. Т. I. № 5; ДДГ.№ 1, 61, 70, 82, 87.

92    ГВНП. JV» 331; АЮБ. Т. II. № 156 (VIII); см.: Владимирский-Вуданов М. Ф. Указ. соч. С. 451; Деболъский Н. Н. Указ. соч. С. 264;Ланге О. О правах собственности супругов по древнему русскомуправу. СПб., 1886. С. 53, 67.

93    АСЭИ. Т. I. № 108, 228, 438, 450, 543, 562, 630; Т. II. № 29;Т. III. № 67; АЮ. Т. I. № 71 (10); АФЗХ. Ч. П. № 15; ДДГ. № 4, 12,20, 21, 28, 57, 71, 80, 86; СГГД. Ч. I. № 132.

94    ДДГ. JV= 21. С. 58; № 86. С. 346-347; АСЭИ. Т. I. № 450.С 337-338.

95    СГГД. Ч. I. № 132 (1500-1504 гг.). С. 341-342.

96    РО БАН, 16.15 (Осн. 233); 32.4.21 (Осн. 56).

97    Акты Литовско-Русского государства,  изданные М. Довнар-Запольским. Вып.  1. М., 1900. № 164. С. 187; АЮЗР. Т. I. № 45.С 34; АЗР. Т. I. № 219; Т. II. № 8.

98    Starodawne  prawa polskiego  pomniki.  T.   I.  Warszawa,   1856.S. 170—171. Подробнее см.: Пушкарева Н. Л. Указ. соч. С. 219.

99    АСЭИ. Т. I. № 438. С. 327; JV» 543. С. 422; № 562. С. 440;№ 630. С. 543.

237

100  «А что ее село Репеньское и  прикуп,  то ее  есть...»   (ДДГ.№ 12. С. 34); «Да мелница княгини моей... а мелнице княгини моявольна...»   (там же. № 17).

101  ДДГ. № 4. С. 15; АСЭИ. Т. I. № 543. С. 422. См. также: ДДГ.№ 71. С. 250-251; АСЭИ. Т. III. № 67. С. 98-99, или АЮ. Т. I. № 410.С. 436.

102  АЮ. Т. I. № 71 (X), или РИБ. Т. 32. № 16. С. 15.

103  ДДГ. № 28 (1433 г.). С. 71-73.

104  Там же. № 80 (1486 г.). С. 301, 307.

105  АСЭИ. Т. I. № 438. С. 327; № 562. С. 440; № 630. С. 543;Г. II. № 29. С. 25; АЮ. Т. I. № 71  (X).

106  АСЭИ. Т. I. № 630. С. 543; ДДГ. № 87. С. 350, или СГГД.Ч. I. № 131. Ср. духовную XVI в.  (АЮ. Т. I. № 414).

107  В новгородской купчей Василия у супругов Лукерьи и Петрачитаем: «А та Мехеева половина земли Лукерьина отчина на гори...»(ГВНП. № 174. С. 215).

108  АСЭИ. Т. II. № 562. С. 439-440.

109  Случаи, когда завещатель не обладал  недвижимым имуще­ством  (например: АЮБ. Т.  I. № 84. С. 547), не рассматриваются.

110  АЮБ. Т. I. № 82. С. 543; АСЭИ. Т. I. № 501; Т. III. № 494;ГВНП. № 271; АЮ. Т. I. №. 415.

111  В некоторых актах встречаются упоминания о наследованиинескольких родственников  (например, и дочери, и жены), поэтомуэбщее количество рассматриваемых документов не совпадает с коли­чеством упоминаний.

112  ГВНП. № 111, 122, 201, 230; ДДГ. № 80; Пам'ятки украшьско)мови. № 34; АСЭИ. Т. II. № 378; НПГ. № 8, 30; Kodeks dyplomatycznyMatopolski / Wyd. F. Piekosinski. T. I. N 134  (27); T. II. Krakow,1883. N 523  (26); T. XIII. Krakow, 1905. N 1489, 1828, 2120.

113  Пам'ятки украшьско! мови. С. 34.

114  ГВНП. № 111, 201, 230; ДДГ. № 80. С. 301.

115  НПГ. № 8. С. 51-52.

116  Там же. № 30. С. 67-70.

117  АСЭИ. Т. II. № 378. С. 375; ГВНП. № 122. С. 179-181.

118  ГВНП. № 122. С. 179-180.

119  См.:  Кочин Г. Е. Два источника о  хозяйственном строе исудьбе новгородской боярской вотчины // Исследования по отечест­венному источниковедению.  Сб. ст.,   посвященный  75-летию  проф.G. Н. Валка. М.; Л., 1964. С. 439; Янин В. Л. Новгородская феодаль­ная вотчина. С. 158, 171, 174.

120  Подробнее  см.:  Пушкарева Н.  Л.  Рядная  грамота  ФедораОкинфовича с Матфеем Ивановичем XV в.: Спорные вопросы гер­меневтики памятника наследственного права XV в. // Исследованияао источниковедению отечественной истории дооктябрьского периода.М., 1982; Янин В. Л. Новгородская феодальная вотчина. С. 171.

121  АСЭИ. Т. I. № 394; СГГД. Ч. I. № 132.

122  Winarz   A.   Polskie   prawo   dziedziczenia   kobiet   w   wiekachsrednich // Kwartalnik Historyczny. 1985. T. IX. S. 764; Jedlicki M. Z.Poglgdy prawno-polityczne Tietmara // Czasopismo prawno-historyczne.Г. V. Poznan, 1953. S. 70.

123  СГГД. Ч. I. № 132. С 341-342.

124  АЗР. Т. I. № 178. С. 202; ДДГ. № 2, 3, 66, 68, 72; ГВНП.№ 129, 292; НПГ. № 33, 34; АСЭИ. Т. I. № 129, 254, 457, 630; Т. П.№ 414; АФЗХ. Ч. I. № 46; см. также примеч. i99.

125  АСЭИ. Т. I. № 228; Т. II. № 29; ДДГ. № 20, 28, 57, 87.

126  ДДГ. № 20. С. 56; СГГД. Ч. 1. № 132. С. 342.

238

127  ДДГ. № 20, 28, 57, 87; АСЭИ. Т. I. № 228.

128  АСЭИ. Т. II. № 29; ДДГ. № 28. С. 72.

129  ДДГ. № 57. С. 176.

130  Там же. № 28, 57, 87; АСЭИ. Т. I. № 228, 251, 457; ГВНП.№ 129; НПГ. № 33, 34. С. 74.

131  См., например: ДДГ. № 28.

132  АСЭИ. Т. I. № 231, 246, 247, 276, 502; Т. II. № 157, 158; АЗР.Т. I. № 178. С. 202.

133  АСЭИ. Т. I. № 472, 562; Т. II. № 184, 264; Т. III. № 256; ДДГ.№ 1, 3, 4, 12, 17, 20, 61, 71, 74, 84, 86, 98; НПГ. № 8, 14, 15, 18, 30, 35;АЮ. Т. I. № 410, 411, 416; Чаев В. С. Северные грамоты XV в. № 9;Грамоты   великих   князей   литовских    (1390—1569   гг.) /Под   ред.В  Антоновича. Киев, 1868; АФЗХ. Ч. П. № 15; ГВНП. № НО, 111,122, 144, 230, 250, 256.

134  ГВНП. № 110, 250, 256; НПГ. № 8, 14, 15, 18, 30, 35; ДДГ.№ 61, 74, 84, 98; АСЭИ. Т. Ш. № 67а.

135  ГВНП. № 110, 250, 256; ДДГ. № 61, 98; НПГ. № 8, 14, 15, 18,30, 35: АСЭИ. Т. III. № 67а.

См., например: Дебольский Н. Н. Указ. соч. С. 268—270.

137  См., например: ДДГ. № 17. С. 46.

138  В духовной Софьи Витовтовны  (ДДГ. № 57. С. 176-178)такой феодальной собственностью были села Чечевкино и Слотино;хозяйство на этих землях велось силами серебряников и страдни­ков.

139  АСЭИ. Т. II. № 184; Т. III. № 67, 67а, 256; ДДГ. № 4, 12, 17,71; АФЗХ. Ч. И. № 15; ГВНП. № 110.

140  ДДГ. № 1. С. 8; № 12. С. 34. См. также: АЮ. Т. I. № 416.С. 445.

141  ДДГ. № 12, 22, 616; ср.: АСЭИ. Т. I. № 106, 641, 642.

142  Всего насчитывается  19 пожалований   «по приказу»   мужа.Ср.: духовную в. кн. Софьи Витовтовны, в которой она жалуег снохув. кн. Марию Ярославну землями (ДДГ. № 57. С. 175—178), и жало­ванные грамоты самой в. кн. Марии Ярославны (АСЭИ. Т. I. № 54,160, 341; Т. II. № 444; Т. III. № 236).

143  ГВНП. № 144. С. 195; ДДГ. № 17, 71; АФЗХ. Ч. II. № 15.

144  ДДГ. № 61. С. 193-199; № 3. С. 13. Л. В. Черепнин в отли­чие от М. Н. Тихомирова  (Тихомиров М. Н. Древняя Москва. М.1947. С. 39) считал, что Семен Иванович умер бездетным и именноэтим объясняется его безоговорочная  передача удела жене — княгене Марии, урожденной княжне тверской (Черепнин Л. В. Русскиефеодальные архивы XIV-XV вв. Ч. I. M., 1957).

145  ДДГ. № 98. С. 407.

146  Там же. № 1. С. 8; № 12. С. 35.

147  См.: Витое М. В. Историко-географические очерки ЗаонежьгXVI-XVII вв. М.,  1962. С. 20, 21, 78; Аграрная история СевероЗапада России.  Вторая половина XV — начало XVI  в. / Под  ред.А. Л. Шапиро. Л., 1971. С. 253, 265; ПКОП. С. 177-182, 285.

             148НПК.  Т.  I,   IV,  VI;  Переписная окладная книга Botckoi пятины. Ч. II // Временник общества истории и древностей россий­ских. Кн. VI. М., 1851; Андрияшев А. М. Материалы по истории Новгородской  земли.  Шелонская  пятина по  писцовым книгам  1498—1576. Т. I. М., 1914; Самоквасов Д. Я. Архивный материал. Т. I. M..1905. С. 89 — 90; Петрова Р. Г. Отрывок из писцовой книги концаXV в. // Источниковедение отечественной истории. Сб. ст. М., 1980.С. 238-275.

149  Наши подсчеты расходятся с подсчетами владений М. И. Во-

239

рецкой, сделанными ранее. С. А. Тараканова-Белкина не учитывала приобретений Марфы в Обонежье (см.: Тараканова-Белкина С. А. Боярское и монастырское землевладение в Новгородских пятинах в домосковское время. М., 1939. С. 93). Это упущение приняла во внимание А. П. Шурыгина, однако и ее подсчеты не полны: 734 де­ревни, 1458 дворов, 1865 людей, 1200 обеж по новому письму (см.. Шурыгина А. П. Новгородская боярская вотчина в XV в. Боярская вотчина Борецких. Дисс... канд. ист. наук. Л., 1948), поскольку ею не были учтены мелкие и мельчайшие владения (волостки) в нескольких пятинах. Данные А. П. Шурыгиной использовались неоднократно. См., например: Аграрная история Северо-Запада России. Вторая половина XV — начало XVI в. С. 330.

160 Архангельский сборник. Ч. I. Кн. 2. СПб., 1865. С. 175— 176; ПСРЛ. Т. XII. С. 224 (под 6936 г.); ГВНП. № 77. С. 130.

151  Архангельский сборник. Ч. I. Кн. 2. С. 141; ГВНП. № 307.С. 300.

152  В  документе  великого  князя   об  откупе  судебных  пошлиннаселение Обонежья упоминается как свободное (ААЭ. Т. I. № 27.С. 18-19; ср.: ПКОП. С. 177-182).

153  НПК. Т. VI. С. 24-28.

154  Прп  Вып. I. РП. Ст. 16. С. НО; Слово о полку Игореве. М.;Л., 1934. С. 70.

155  ААЭ. Т. I. № 13 (1398 г.). Ст. И. С. 8.

156  ПРП. Вып. I. РП. Ст. 17. С.  НО. Например, о судьбе детей«княгини Романовой», прогнанной галицкими боярами   (см. гл. I),позаботилась кормилица: «Данила возмя дядька перед ся... Василкаже Юрьи поп с кормилицею возмя»   (ПСРЛ. Т. II. С. 718—719; под1202 г.). Некоторые князья с особой заботой относились к кормили­цам, воспитавшим их: «Давыдови уполошившуся. Теща бо его бяшеверна Судиславу  кормильча  Нездиловаа.  Матерью  бо  си  нареча-шеть ю...»  (там же. С. 764—765; под 1231 г.).

157  ПРП. Вып. I. РП. Ст. 98. С.  118. Таким «робичичем»  былВладимир I.

158  Там же. Ст. 14-15. С. 109.

159  Там же. Ст. 88. С. 117. А. А. Зимин комментировал статью так:«Законодатель еще не звал разницы между материальным и феодаль­ным правом, поэтому, определяя, что женщину нужно судить тем жесудом, что и мужчину, законодатель требовал применения к ней общихнорм права, устанавливая вместе с тем меньший размер наказания заее убийство» (ПРП. Вып. I. С. 177). См. также; Ланге О. Исследованиеоб уголовном праве Русской Правды. Кн. I. СПб., 1859. С. 131.

160  См.: Сергеевич В. И. Лекции и исследования по древней исто­рии русского права. СПб., 1903. С. 413—414; Юшков С. В. Общест­венно-политический   строй   и   право   Киевского   государства.   М.,1949. С. 498; Тихомиров М. Н. Пособие для изучения Русской Правды.С. 105; Янин В. Л. Я послал тебе бересту... М., 1965. С. 186. Точказрения о  равной  вире  поддерживается  и  зарубежными  авторами:Lesinsky В. Stanowisko kobiety w polskim prawie ziemskim do polowyXV-ego w. Wroziaw, 1956. S. 163; Gzomow I.  Krwawa zemsta u Sto-wian // Pamiftnik Historyczno-prawny. T. VII. Lwow, 1929. Z. 6. S. И

См.: Владимирский-Буданов М. Ф. Обзор истории русского права. С. 497.

162 См.: Юшков С. В. Указ. соч. С. 498. Достаточно аналогии с тер­мином «муж» в РП, в интерпретации которого нет разногласий: под «мужем» в РП всегда разумеется просто лицо мужского пола вне зависимости от семейного статуса.

240

183 НПЛ. С. 174; МДРПД. VII. Ст. 3. С. 48; VIII. Ст. 7. С. 51; XI. Ст. 20. С. 68; Ст. 77. С. 75; ЦГАДА, ф. 381, № 227, л. 341-341 об.

164  ПРП. Вып. I. РП. Ст. 98. С. 118; МДРПД. VIII. Ст. 7. С. 51;Книги законные. Ст. 46. С. 73; Павлов А. С. 50-я глава Кормчей книгикак исторический и практический источник русского брачного права.М., 1887.

165  ПРП. Вып. II. Договор 1189-1199 гг. Ст. 14. С. 126; Соглаше­ние Смоленска с Ригой и Готским берегом 1230 —1270 гг. Ст. 24. С. 75;AGZ. Т. XI. Lwow, 1886. N 489, 493,1538; Т. XIII. N 4218; ПРП. Вып. I.УЯ   qt  |   q   259

166  ПРП. Вып. II. Договор 1189-1199 гг. Ст. 7. С. 125; Ст. 3.С. 125; Соглашение Смоленска с Ригой... 1230-1270 гг. Ст. 22. С. 136;Книги законные. Ст. 26. С. 68.

167  ПРП. Вып. I. УЯ. Ст. 2. С. 259; Прил. к РП. Статьи из «ЗаконаСудного людем»   (далее: ЗСЛ). С. 211; МДРПД. XI. Ст. 12. С. 66;ЦГАДА, ф. 381, № 227, л. 339 об.

168  Lewicki Т. Ze studiow nad zrodtami arabskimi // Slawia antiqua.1952/1953. T. III. S,   142-143; ЗСЛ  Краткой  редакции. М.,  1961.С. 106; ЗСЛ Пространной редакции. М., 1961. С. 141 («...да продастьсяотрок, имение его девици»); Мерило Праведное по рукописи XIV в.М., 1961. С. 658; Закс В. А.   Правовые обычаи и представления в Се­веро-Западной  Норвегии  XII —XIII   вв.//Скандинавский  сборник.Т. XX. М., 1975. С. 43.

169  МДРПД. Vila. Ст. 51, 52. С. 47; AGZ. Т. XI. N 1720; Т. XIV.N 1236, 2278.

170  ПРП. Вып. I. УЯ. Ст. 1, 5. С. 259-260; МДРПД. Vila. Ст. 52.С. 47.

171  ПРП. Вып. II. Договор 1189-1199 гг. Ст. 6, 8. С. 125; ЦГАДА,ф. 381, № 153 (3), л. 294; МДРПД. XXIV. Ст. 16. С. 141; XXVI. Ст. 28.С. 151.

172  ПРП. Вып. I. УЯ. Ст. 28. С. 269; Щапов Я. Н. Древнерусскиекняжеские уставы XI—XV вв. М., 1976. С. 207; Российское законода­тельство Х-ХХ вв. Т. I. С. 126-127.

173  ЗСЛ Краткой редакции. С. 71; AGZ. Т. XIV. N 1343, 1488.

174  МДРПД. XI. Ст. 28. С. 70; ЦГАДА, ф. 381, № 227, л. 342;ПРП. Вып. I. УЯ. Ст. 41. С. 270; ПСГ. Ст. 94. С. 98.

175  ПРП. Вып. I. УЯ. Ст. 42. С. 270; РП. Ст. 106. С. 119; ПСРЛ.Т. III. С. 54; Т. V. С. 182; НГБ (1962-1976). № 415; Янин В. Л.Я послал тебе бересту... М., 1967. С. 179—180.

176  НГБ (1955). № 156. С. 36. А. В. Арциховский видел в Завидечеловека жестокого, ответившего мужу пострадавшей:  «Жалко, чтосовсем не замучили, до смерти» (там же). Л. В. Черепнин видел в За­виде  равнодушного  человека  из судебно-административного  аппа­рата, официально сообщившего мужу, что жену не пытали. См. также:ПРП. Вып. I. РП. Ст. 71-72. С. 81-82.

177  Такую трактовку слова «мучить» дал М. Н. Тихомиров (см.:Тихомиров М. Н, Пособие для изучения Русской Правды. С. 155).

178  ПРП. Вып. I. РП. Ст. 45-46. С. 112-113; УЯ. Ст. 8. С. 267;Ст. 53. С. 271; РИБ. Т. VI. Ст. 69-70. С. 41-42.

179  МДРПД. I. Ст. 12. С. 10; VII. Ст. 14, 44, 45, 61. С. 45-47;XI. Ст. 29. С. 70; XIX. Ст. 138. С. 127; ПРП. Вып. I. УЯ. Ст. 18-26,37. С. 268-269.

180  ПРП. Вып. I. УЯ. Ст. 39-40. С. 269-270; Служебник с Треб­ником XV в. Соф. б-ки // РО ГПБ, F. п. 1, № 875, л. 133-133 об.;Требники XV в. // РО ГПБ, Соф. б-ка, № 875, л. 134; РО БАН, Ар-

241

хан. Д.-73, л. 44; Сбор. рук. XV в. // РО ГПБ, F. п. 1, № 729, л. 174-174 об.

181 ПРП. Вып. I. УЯ. Ст. 30-32, 34. С. 269; Требник XV в. //РО БАН, Архан. Д.-73, л. 44 об.; РИБ. Т. VI. Вопрошание Кирика.Ст. 92. С. 48; ГВНП. № 31. С. 61.

182 ПРП. Вып. I. РП. Ст. 7. С. 109. Аналогии можно найти и впольско-литовском    праве    (Makarjewicz   I.    Polskie    prawo   karne.Lwow —Warszawa, 1919. S. 75).

183 ПСРЛ. Т. П. С 293, 564 (под 1173 г.); НПЛ. С. 252  (под1215 г.); МДРПД. I. Ст. 10. С. 8.

184 ПРП. Вып. II. ПСГ. Ст. 1. С. 286; Ст. 16. С. 288; Вып. I. РП.Ст. 121. С. 136-137.

185 Ограничения процессуальной дееспособности женщин в сфереимущественных отношений см.: Пушкарева Н. Л., Левина Е. (США).Женщина в средневековом Новгороде XI—XV вв.//Вестник МГУ.Сер. История. 1983. № 3. С. 78-89.

186 Прп   Вып  j   ув  Ст  7  с 238. В отличие от русских земельв европейских странах женщины не могли принимать участия в су­дебных поединках {Lesmsky В. Op. cit. S. 190; Rafacz I. Dawny procesPolski. Warszawa, 1925. S. 176).

187 ПРП. Вып. П. ПСГ. Ст. 36. С. 291; НСГ. Ст. 18. С. 214; Ст. 16.С. 214; ПСГ. Ст. 53. С. 293.

188 Мейчик Д. М. Грамоты и другие акты XIV—XV вв. Москов­ского архива Министерства юстиции. Кн. 4. М., 1884. № IV (1). С. 109;АЗР.Т. 1.№ 163.С. 185; РИБ. Т. XXXII. Ч. I. Пг., 1915. №81. С. 132-137; АСЭИ. Т. III. № 475. С. 457.

189 ААЭ. Т. I. № 14. С. 10 (под 1398 г.).

190 См.: Сергеевич В. И. Лекции  по истории русского права.СПб., 1890. С. 571; Андреев В. Ф. Новгородский частный акт XII —XV  вв. Дисс...  канд.   ист.  наук. Л.,   1980. С.   117—118;  Archivumksigzat Lubartowiszow w Stawucie. Т. I. Lwow, 1887. N 139. S. 112.

191 ГВНП. № 174. С 215; № 275. С. 275.

192 АСЭИ. Т. I. № 269. С. 194-195; Т. П. № 153а. С. 90; Т. I.№ 73. С. 65; АФЗХ. Ч. I. № 30. С. 49.

193 АСЭИ. Т. III. № 118. С. 155; Т. I. № 340. С. 246; № 387. С. 290.

194 АСЭИ. Т. III. № 477. С. 461; № 489. С. 470.11)5 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 16. С. 383.

196 См.: Энгельман И. О приобретении права собственности на землю по русскому праву. СПб., 1859. С. XXV —XXXI; Winarz А. Polskie prawo dziedziczema kobiet. S. 760; Дубакин Д. Н. Влияние хри­стианства на семейный быт русского общества в период до времени появления «Домостроя». С. 158.

Глава IV (с. 155-176)

' ПСРЛ. Т. XXV. С. 487 (под 1365 г.); НГБ (1952). С. 45. № 43 (XIV в.).

Житие Февронии муромской XIII в. // Памятники старинной русской литературы, издаваемые Г. Г. Кушелевым-Безбородко. Т. I. СПб., 1860. С. 32; ПВЛ. Ч. I. С. 25 (под 907 г.); ПРП. Вып. I. УЯ. Ст. 26. С. 261; ПСРЛ. Т. VIII. С. 20 (под 1373 г.). См.: Арцихов-ский А. В. Русская одежда X—XIII вв. // Доклады в сообщения Исторического факультета МГУ. Вып. 3. М., 1945. С. 3; Сабурова М. А. Стоячие воротники и «ожерелкн» в древнерусской одежде // Сред­невековая Русь. М., 1976. С. 226—227; Аристов Н. Промышленность Дреявей Руси. СПб., 1866. С. 134.

242

3 Миниатюру из Изборника Святослава 1073 г. см.: Древняя одежда народов Восточной Европы. М., 1986. Цв. вкл

* См.: Рыбаков Б. А. Русалии и бог Симаргл-Переплут // СА. 1967. № 3; Монгайт А. Л. Художественные сокровища Старой Рязани. М., 1967. С. 13. Ил. 21а; Арциховский А. В. Одежда // История куль­туры Древней Руси. Т. I. M., 1948. С. 236.

5 См.: Рабинович М. Г. Древнерусская одежда IX — XIII вв. //Древняя одежда народов Восточной Европы. С. 44; Маслова Г. С.Орнамент русской народной вышивки как историко-этнографическийисточник. М., 1978.

6 Радзивилловская, или Кенигсбергская, летопись. Фотомехани­ческое воспроизведение рукописи. СПб., 1902, л. 3—6 об.

7 ДДГ. № 80. С. 312; ПСРЛ. Т. II. С. 187   (под 1251 г.). См.:Монгайт А. Л. Указ. соч. Ил. 15.

8 НГБ (1952). С. 22; см. прорись: Нахлик А. Ткани Новгорода //МИА. Вып. 123. М., 1963. С. 245; ДДГ. № 80. С. 312.

9 См.: Рабинович М. Г. Указ. соч. С. 109.

10   См.: Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерус­ского языка. Т. II. М.; СПб., 1895. С. 1185-1186; Даль В. И. Толко­вый словарь живого великорусского языка. Т. III. Ч. П. СПб.; М.,1882. С. 289.

" См.: Монгайт А. Л. Указ. соч. Ил. 21; Рабинович М. Г. Указ. соч. С. 44; ПРП. Вып. I. УЯ. Ст. 26. С. 261; Левинсон-Нечаева М. Н. Материалы к истории русской народной одежды // Очерки по исто­рии русской деревни X—XIII вв. М., 1959. С. 13; Левашева В. П. Об одежде сельского населения Древней Руси // Труды ГИМ. Вып. 40. М., 1966, Лебедева Н. И. Прядение и ткачество восточных славян в XIX — начале XX в. // Русские. Историко-этнографический атлас. М., 1967.

12    О «волне»  упоминается в летописи под 980 г.   (ПВЛ. Ч.  I.С. 57). См.:  Поппэ А. К истории древнерусской ткани и одежды:вотола // Acta Baltica-Slavica. Bialystok. 1965. Т. П. С. 31; Левинсон-Нечаева М. Н, Указ. соч. С. 20, 37.

13    Словарь русского языка XI-XVI1 вв. Вып. 2. М., 1975. С. 222;ПСРЛ. Т. XXV. С. 487 (под 1365 г.).

14    См.: Нахлик А. Указ. соч. С. 250; НГБ (1953-1954). № 125.С. 59—60. «Сукно ипьское», т. е. привезенное из фландрского городаИпра, упомянуто как вступительный взнос для купца, вступающегов гильдию, в Уставе XIV в. (см.: Щапов Я. Н. Древнерусские княже­ские уставы... С. 161).

«Паволоки» упомянуты в русских летописях при описании и похода князя Олега на Константинополь, и даров русским князьям в Византии (ПСРЛ. Т. I. С. 16, 19, 30, 85). «Паволочиты перины» в представлении русса были выражением высшей степени состоя­тельности (Слово о богатом и убогом. XII в. // Известия ОРЯС. Т. X. С. 548).

16    См.: Слово о полку Игореве. М.; Л., 1950. С. 11.

17    Гаркави А. Сказания  мусульманских писателей о славянахв русских. СПб., 1870. Разд. X. С. 86.

18    «Поидоша бояре и боярыни, изрядившиеся в брачные портыи ризы...»   (ПСРЛ. Т. II. С. 565; под 1262 г.).

19    См.: Срезневский И. И. Древние изображения в. кн. Владимираи в. кн. Ольги. М., 1867. Табл. IV и V; Стрекалов С. С. Русские истори­ческие одежды. Вып. I. СПб., 1877. С. 13.

20    См.: Каргер М. К. Портрет Ярослава Мудрого и его семьив Киевской Софии // Учен. зап. ЛГУ. Л4 160 Сер. История. Выв. 20. Л., 1954. С. 143—180; Якунина Л. И. Фрагменты тканей из Старой Рязани//КСИИМК. Вып. 21. М., 1947. С. 126-127.

21    ДДГ. № 80. С. 312.

22    См. подробнее: Кондаков Н. П. Изображения русской княже­ской семьи в миниатюрах XI в. СПб., 1906. С. 107; Зотов Р. В. О черни­говских князьях по Любецкому синодику и Черниговском княжествев татарское время. СПб., 1892.

23    «Наручи» упоминаются в описях царского приданого и болеепозднего времени (см. подробнее: Савваитов П. В. Описание старин­ных русских утварей, одежд, оружия, ратных доспехов и конскогоприбора. СПб., 1896. С. 83). Упоминал о них еще в X в. Ибн-Фадлан(см.: Гаркави А. Указ. соч. С. 99).

24    См.:  Стрекалов С. С.  Русские  исторические одежды. С.   12;Некрасов А. Очерки из истории славянского орнамента. СПб., 1913.С. 77. Табл. I. Рис. 18.

25    См.: Срезневский И. И. Древние изображения... С. 6—7; Боб-ринский А. Киевские миниатюры XI в. и портрет князя ЯрополкаИзяславича   в  псалтыри  Егберта,   архиепископа  Трирского.  СПб.,1902.

26    См.: Кондаков Н. П. Указ. соч. С. 30, 38, 107-108.

27    См.: Маслова Г. С. Народная одежда русских, украинцев ибелорусов в XIX — начале XX в. // Восточнославянский этнографи­ческий сборник. М.,  1956; Седов В. В. Одежда восточных славянIV—IX вв. // Древняя одежда народов Восточной Европы. С. 28 — 33.

28    См.:  Фехнер М. В. Золотное шитье Владимиро-СуздальскойРуси. М., 1976. С. 224-225; Сабурова М. А. Указ. соч. С. 227-228.

29    См.: Левашева В. П. Указ. соч. С. 116-117; Орлов Р. С. Древ­нерусская вышивка XII в. // Археология. Т. 12. Киев, 1973. С. 41;Новицька М. О. Гаптування в Кшвсыйй Pyci // Там же. Т. 18. Ки'гв,1965. С. 24; Маслова Г, С. Народная одежда. С. 20.

30    ДДГ. № 80. С. 312; № 87. С. 350.

31    ПВЛ. Ч. I. С. 18, 20 (под 859 и 883 гг.); ПСРЛ. Т. I. С. 23, 25,27; Т. II. С. 29, 86. В  «Слове о богатом и убогом»  (XII в.) о богаческазано:  «...ты ходиши в паволоце и в кунах...»   (Известия ОРЯС,Т. X. С. 550).

32    См.: Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. IV.С. 73. Примеч. 76; Аристов Н. Указ. соч. С. 147; Библиотека иностран­ных писателей о России. Т. I. СПб., 1836. С. 111; Слово о полку Иго-реве. С. 62; НГБ (1952). № 2. С. 22; Левашева В. П. Обработка кожи,меха и других видов животного сырья // Очерки по истории русскойдеревни Х-ХШ вв. С. 52; ДДГ. № 87. С. 350.

33    НГБ   (1956-1957). С   89-90,  117; см.:  Срезневский И.  И.Древние изображения... С. 7; Аристов Н. Указ. соч. С. 154—156; Боб-ринский А. Указ. соч. С. 15; Фехнер М. В. Указ. соч. С. 223—224;Новииька М. О. Указ. соч. С. 36—37.

3* ПВЛ. Ч. I. С. 57 (под 980 г.); см.: Клейн В. Иноземные ткани, бытовавшие в России до XVIII в., их терминология. М., 1925; Левин-сон-Нечаева М. Н. Указ. соч. С. 13—18; Шавинский А. В. Очерки по истории техники живописи и технологии красок в Древней Руси. М.; Л., 1935; Маслова Г. С. Народная одежда в восточно-славянских традициях и обрядах XIX — начала XX в. М., 1984.

35    ДДГ. № 1. С. 8 (1339 г.); № 4. С. 15 (1358 г.); Савваитов П. В.Описание... С. 2, 52, 58 и др.

36    ДДГ. № 80. С. 312; Савваитов П. В. Описание... С. 75; Устав­ная грамота князя Ростислава смоленского 1150 г. // ПРП. Вып. II.С. 44.

244

37    См.: Савеаитов П. В. Описание... С. 28, 93; ДДГ. № 87. С. 349 —350.

38    На старорязанском «наруче» у танцовщицы с кубком волосыраспущены. Несомненно, что такое было допустимо лишь во времярусалий и пиров  (см.: Монгайт А. Л. Указ. соч. Прорись 19). См.также: Гаген-Торн Н.  И. Магическое  значение  волос  и  головногоубора в свадебных обрядах Восточной Европы // СЭ. 1933. № 5—6.С. 77.

39    Закрывание волос, по мнению некоторых ученых, имело маги­ческий смысл и являлось остатком традиции  закрывать все  лицоцеликом (см.: Зеленин Д. К. Головные уборы восточных (русских)славян// «Slavica». 1926. S. 317), по мнению других — это символподчиненности женщины мужчине   (см.:  Якоби А.  Вятичи Орлов­ской губернии. СПб., 1907. С. 53—54). См. также: Рабинович М. Г.Очерки  материальной  культуры русского феодального  города.   М.,1988. С. 71.

40    «Девичья прическа — одна коса, женская — две косы сзади наспине», — записал фландрский рыцарь де Лануа, побывавший в Нов­городе в  1413г.   (Lannoy  G.  Voyajes et ambassades  //  Mons.  1840.P. 20).

41    См.: Стрекалов С. С. Русские исторические одежды. С. 5. Слово«коруна» — латинское заимствование; в древнерусской письменностивстречается с XIV в., а ранее все коруны входили в понятие «венок»(см.: Лукина Г. Н. Название предметов украшения в языке памят­ников древнерусской письменности // Вопросы словообразования илексикологии древнерусского языка. М., 1974. С. 246).

42    См.: Лееашева В. П. Венчики женского головного убора изкурганов X —XII вв. // Славяне и Русь. М., 1968. С. 91; Сабурова М. А.Женский головной убор у славян: По материалам Вологодской экспе­диции // СА. 1974. № 2. С. 91; Она же. Шерстяные уборы с бахромойиз курганов вятичей // СЭ. 1976. № 3. С. 129; Латышева Г. П. Рас­копки курганов у ст. Матвеевская в 1953 г. // Археологические памят­ники Москвы и Подмосковья. М., 1954. С. 44.

43    См.: Иидерле Л. Славянские древности. М., 1956. С. 195; Сабу­рова М. А. О времени появления одной из групп корун на Руси //Древняя Русь и славяне. М., 1978. С. 408—410.

44    Lannoy G. Op. cit. P. 20; ДДГ. № 80. С. 12 (1486 г.).

46 См.: Кондаков И. П. Русские клады. Т. I. СПб., 1895. Рис. 1. По-видимому, повои сами по себе являлись ценностью. Ипатьевская летопись упоминает о вдове Глеба Всеславича, отдавшей монастырю все имущество «до повоя»  (ПСРЛ. Т. II. С. 82, под 1199 г.).

46    См.: Срезневский И. И. Древние изображения... Табл. IV, V;Кондаков Н. П. Изображения русской княжеской семьи... С. 18, 41,109, 112-113.

47    Съемное очельо упоминается в духовных кн. Дмитрия Ивано­вича (СГГД  Ч. I. С. 406; 1509 г.) и кн. Михаила Андреевича (ДДГ.№ 80. С. 312. XV в.).

48    См.: Рабинович М. Г. Курганы в Проворовке // Сб. научныхи студ. работ МГУ. Вып. XI. Сер. История. М., 1939; Сабурова М. А.Женский юловной убор у славян. С. 89.

49    Слово  Даниила  Заточника  по   редакциям  XII —XIII   вв.//Памятники древнерусской литературы. Вып. 3. Л., 1932. С. 60. Слово«рясы» означает буквально  «бахрома», однокоренное с ним слово«риеницы»  (ресницы)   (см.: Срезневский И. И. Материалы... Т. III.Вып. 1. М.; СПб., 1903. С. 237).

50    В духовных XVI—XVII вв. упомянуты запоны, репьи, переперы, поднизи и другие виды украшений. Подробнее см.: Савваитов П. В. Описание... С. 57—58.

51   См.: Арциховский А. В. Курганы вятичей. М.,  1930; Лева-шева В. П. Височные кольца // Очерки по истории русской деревниХ-ХШ вв. М., 1967. С. 13.

52   См.:   Даркевич  В.  П.,  Фролов  В.  П.   Старорязанский   клад1974 г. // Древняя Русь и славяне. С. 342—348. Рис.   цветной вклейкивоспроизводит реконструкцию праздничного убора с подвесками-кол-тами  замужних женщин княжеско-боярского круга XII—XIII  вв.,выполненную  П. П.  Толочко. Однако художник допустил ошибку:волосы «мужатицы»  не должны быть видны из-под убора  (кики).Аналогичные неточности встречаются в реконструкциях С. С. Стре-калова.

53   См.:  Седова М, В. Ювелирные  изделия древнего НовгородаX-XV вв. // МИА. Вып. 65. М., 1959. С. 326; ДДГ. № 87. С. 349-350.

54   ДДГ. № 80. С. 312; см.: Гущин А. С. Памятники художествен­ного ремесла Древней Руси X —XIII вв. Л., 1936. Табл. XII. Ил. 2, 3;XIV. Ил. 1, 3-6; XVII. Ил. 11 и 13; Корзухина Г. Ф. Киевские юве­лиры накануне монгольского завоевания // СА. 1950. № 14. С. 221.

55   Бисер получали путем нарезка («разрубки») тонкой стеклян­ной  трубочки. См.:  Львова 3. А. Восточнославянские  стеклянныеукрашения VIII—XII вв. Л., 1961. С. 5, 7; Безбородое М. А. Стекло­делие в Древней Руси. Минск. 1956. С. 240.

56   Ковалевский   А.   П.   Новооткрытый   текст   Ибн-Фадлана //Вестник древней истории. Т. 12. М., 1938. С. 64; Львова 3. А. Указ.соч. С. 7—10; Фехнер М. В. Шейные гривны // Очерки по историирусской деревни X—XIII вв. М., 1967. С. 55.

57   ДДГ. № 4. С. 16 (XIV в.); см.: Фехнер М. В. Шейные гривны_.С. 61; Подобедова О. И. Миниатюры русских исторических рукописейXIH-XVI вв.: Очерки. М., 1965. С. 247-315.

58   ДДГ. № 21. С. 59; № 80. С. 312; № 87. С. 349-350; ПСРЛ.Т. II. 2 изд. С. 914.

59   ГВНП.С. 171 (XVe.);HrB (1955). С. 13-14; Грамота митро­полита Киприана 1389 г. // АИ. Т. I. С. 473; ПСРЛ. Т. II. 1 изд. С. 490(под 1213 г.); ДДГ. № 21. С. 59 (1417 г.); Базилевич К. В. Имуществомосковских князей в XIV-XVI вв. // Труды ГИМ. Вып. 3. М., 1926.С. 15.

60   См.: Журжалина Н. П. Древнерусские привески-амулеты и ихдатировка // СА. 1961. № 2. С. 122-123; Успенская А. В. Нагрудныеи поясные привески//Труды ГИМ. Вып. 43. М., 1967. С. 88 — 89;Даркевич В. П. Топор как символ Перуна в древнерусском языче­стве //СА. 1961. № А. С. 91-101.

См.: Рыбаков Б. А. Древние элементы в русском народном творчестве (женское божество и всадник) // СЭ. 1949. № 1; Успен­ская А. В. Указ. соч. С. 94; Седова М. В. Указ. соч. С. 230.

62    См.: Успенская А. В. Указ. соч. С. 98; Даркевич В. П. Символынебесных светил в орнаменте Древней Руси //СА. 1960. № А. С. 57.

63    См.: Авдусина Г. А. Три курганные группы у Звенигорода //Историко-археологический  сборник  МГУ.  М.,   1962.  С.  283;  Афа­насьев А. Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. I. M.,1965. С. 301; Шноре 9. Д. Асотское городище. Рига,  1961. С.  128;Рабинович М. Г. О древней Москве. Очерки материальной культурыи быта горожан XI —XVI вв. М., 1964. С. 112 — 115.

64    См.:  Седова М. В. Указ. соч. С. 237. Ожерелье из золотыхмедальонов (XII в.), найденное в Киевском кладе 1880 г., хранится

246

ныне в коллекции ГИМ. См.: История культуры Древней Руси. Т. I. М.; Л., 1958. С. 261. Рис. 169.

65    СГГД. Т. I. С. 407, Савваитов П. В. Описание... С. 75 («маялка-балаболка, привешенная для украшения...»).

66    ПВЛ. Ч. I. С. 41; Срезневский И. И. Материалы... Т. III. Вып. 1.С. 628; Материалы по археологии России. Вып. 20. СПб., 1896. С. 98;Вып   14. СПб., 1893. С. 33.

67    См.: Седова Ш. В. Одежные булавки // МИА. Т. 65. М., 1959.С. 238. Ряд исследователей склонен думать, что зто были «стили» —инструменты для писания на восковых табличках (см.: Колчин В. А.Железообрабатывающее ремесло Новгорода Великого// МИА. Т. 65.С. 117; Тимощук В. А. Об инструментах для письма («стилях») //КСИИМК. Вып. 62. М., 1956. С. 155-158).

68    ДДГ. № 87. С. 349-350; № 99. С. 411; см.: Седова М. В. Юве­лирные изделия... С. 258—259.

69    См.: Львова 3. А. Указ. соч. С. 11 — 12; Латышева Г. П. Указ.соч. С. 44; Левашева В. П. Браслеты // Очерки по истории русскойдеревни Х-ХШ вв. М., 1967. С. 207-242; Седова М. В. Ювелирныеизделия... С. 252—253; Монгайт А. Л. Указ. соч. С. 13; Гущин А. С.Указ. соч. Табл. XV, XVII, XX (Владимирские клады).

70    См.: Латышева Г. П. Указ. соч. С. 43; Богданов А. П. Мате­риалы для антропологии курганного периода Московской губернии //Известия общества любителей естествознания, антропологии и этно­графии. Т. IV  Вып. 1. М., 1867. С. 77; НедошивинаН. П. Перстни //Очерки но истории русской деревни Х-ХШ вв. М., 1967. С. 264 —274, Седова М. В. Ювелирные изделия... С. 256.

71    ПСРЛ. Т. I. С. 36; см.: Филиппов И. А. Промыслы из дерева,луба, бересты // Очерки по истории русской деревни X —XIII вв. М.,1959. С. 90—91; Якунина Л. И. Новгородская обувь XII-XIV вв. //КСИИМК. Вып. 17. М., 1947. С. 47; Вахрос И. Наименования обувив русском языке. Хельсинки, 1959. С. 31.

72    См.: Колчин Б. А. Черная металлургия и металлообработкав Древней Руси // МИА. Вып. 32. М., 1953. С. 129. Рис. 100; Арцихов-ский А. В. Раскопки на Славне в Новгороде // Известия археологи­ческой комиссии. 1949. № 11. С. 126 — 128.

73    ПСРЛ. Т. I. С. 8, 123.

74    См.: Поварнин Г. Очерки мелкого кожевенного производствав России. Ч. I. СПб., 1912. С. 64, 147; Изюмова С. А. Кожевенное исапожное ремесла Новгорода Великого // МИА. Т. 65. С. 194.

75    См.: Даль В. Толковый словарь... Т. III. СПб., 1907. С. 847.

76    ПСРЛ. Т. I. С. 123, 195; см.: Рабинович М. Г. Археологическиераскопки в Москве в Китай-городе // КСИИМК. Вып. 38. М., 1951.Рис. 26а; Изюмова С. А. Указ. соч. С. 202; Воронин Н. Н. ДревнееГродно // МИА. Вып. 41. М., 1954. С. 61. Рис. 26, 3; Монгайт А. Л.Раскопки Старой Рязани // По следам  древних  культур. ДревняяРусь. М., 1953. С. 315.

77    См.: Изюмова С. А. Указ. соч. С. 202—203.

78    См.: Даркевич В. П. Символы небесных светил в орнаментеДревней Руси. С. 56; Изюмова С. А. Указ. соч. С. 207; Оятева Е. И.Обувь и другие кожаные изделия древнего Пскова // Археологиче­ский сборник Государственного Эрмитажа. Вып. 4. Л., 1962. С. 87;Она же. Обувь из раскопок Переяславля-Рязанского // АрхеологияРязанской земли. М., 1974. С. 191; Кондаков Н. П. Изображения рус­ской княжеской семьи... С. 34, 56, 104. Табл. VI.

79    ПВЛ. Ч. I. С. 57 (под 980 г.). Глава V (с. 177-211)

' В «Истории Российской» В. Н. Татищева сохранился уникаль­ный отрывок из летописи о существовании в XI в. школы для дево­чек (Татищев В. Н. История Российская. В 7 т. Т. VI. М,; Л., 1963. С. 95). Н. М. Карамзин, широко использовавший в своем знаменитом труде летописные памятники, особо отметил роль в русской истории княгини Ольги и Марфы-посадницы как государственных деятель­ниц (Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. II. СПб., 1851. С. 66-67).

2 Карамзин Н. М. Марфа-посадница, или Покорение Новгорода. СПб., 1802; Он же. Известие о Марфе-посаднице // Вестник Европы. 1803. Ч. IX. № 12. С. 294, 302.

3 Цертелев Н. О свадебном русском обряде // Труды Вольногообщества любителей  российской  словесности.  Т.  XIX.  СПб.,   1822.С. 118; Платонов И. Враки и многоженство в древней Руси//СынОтечества. 1831. Т. 19. № 15. С. 21; Морошкин М. Свадебные обрядыдревней Руси // Там же. 1848. № 2. С. 69.

4 См.: Языков Д. Изыскания о старинных свадебных обрядаху русских//Библиотека для чтения. 1834. Т. VI. № 10. С.  1—37;Погодин М. П. Частная жизнь князей в Древней Руси до нашествиятатар // Москвитянин. 1853. ■№ 11. С. 65—96.

5 См.: Забелин И. Е. Домашний быт русских цариц в XVI —XVII столетиях. М., 1869; Он же. Женщина по понятиям стариннымкнижников // Опыты изучения русских древностей и истории. Ч. 1.М., 1872. С. 129—178; Он же. Женщина в допетровском обществе.СПб., 1901.

6 См.: Костомаров Н. И. Очерк домашней жизни и нравов вели­корусского народа в XVI—XVII столетиях. СПб., 1860; Он же. Север­но-русские народоправства во времена удельного уклада. Т. 1—2. СПб.,1863; Т. 2. С. 149—160; Стрекалов С. С. Русские исторические одеж­ды от X до XIII в. Вып. 1. СПб., 1877.

7 См.: Терещенко А. Быт русского народа. Вып. 1. СПб., 1848;Он же. Одежда женщин в России // Русский художественный листок.1860. № 13; Надеждин Н. История русской одежды // ЖивописнаяРоссия.  1902.  №  102 — 104; Аристов Н.  Промышленность ДревнейРуси. СПб., 1866.

8 См.:  Рейц А.  История  российского законодательства:   Опытистории российских государственных и  гражданских законов.  М.,1836; Иванишев Н. О плате за убийство в древнем русском и другихславянских  законодательствах  в  сравнении   с  германскою   вирою.Киев, 1840; Неволин К. А. История российских гражданских зако­нов. Т. 1. СПб., 1851. С. 75—80; Сергеевич В. И. Лекции и исследова­ния по древней истории русского права. СПб., 1880. С. 563—570.

9 См.: Рождественский Н. Историческое изложение русского за­конодательства о наследстве. СПб., 1839; Никольский В. П. Об основ­ных моментах наследования. М., 1841; Он же. О началах наследо­вания в древнем русском праве. СПб., 1859; Он же. Исходные мо­менты в истории русского правонаследования. СПб., 1876; Губе И.История древнего наследственного права у славян // Сборник исто­рических и статических сведений о России и народах, ей единовер­ных и единоплеменных. Т. 1. М., 1845. С. 66—70; Попов А. Об опекеи наследстве по «Русской Правде» // Там же. С. 50—66; Савельев Ал. •Юридические отношения между супругами. Н. Новгород. 1881; Лан-ге О.  О  праве  собственности  супругов  по  древнерусскому  праву.

248

СПб., 1886; Перегамент О. К вопросу об имущественных отношениях супругов по древнейшему русскому праву // ЖМНП. 1894. № 11. См.: Орович Я. Женщина в праве. СПб., 1895; Синайский В. И. Личное и имущественное положение замужней женщины в граждан­ском праве // Учен. зап. Юрьевского ун-та. Юрьев, 1910. № 10.

11    См.: Эверс И. Ф. Г. Древнейшее русское право в историческомего раскрытии. СПб., 1835. С. 51 — 52; Попов А. Указ. соч. С. 108;Сергеевич В. И. Указ. соч. С. 513.

12    См.: Рождественский Н. Указ. соч. С. 36; Ланге О. Указ. соч.С. 1—5; Губе И. Указ. соч. С. 67 и далее; Савельев А. Указ. соч. С. 20;Дебольский Н. Н.   Гражданская дееспособность по русскому правудо конца XVII в. СПб., 1903. С. 261-262.

13    См.: Самоквасов Д. Я. Курс истории русского права. М., 1908.С. 179; Синайский В. И. Указ. соч. С. 32 — 51; Рязановский В. А.О посмертном преемстве супругов по русскому праву. Н. Новгород,1914. С. 3-14.

14    Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Кн. 2.Т. 3. М., 1960. С. 71.

16 См.: Беляев И. Д. О наследстве без завещания по древним рус­ским законам до Уложения царя Алексея Михайловича. М., 1858. С. 40-78, 114-116.

16    См.:  Соловьев С. М.  Указ.  соч.  Кн.  2.  Т.  3.  С.   70;  Т.  4.С. 483-484.

17    См.: Указатель литературы женского вопроса на русском язы­ке//Северный вестник. 1887. № 7. С. 1—38; № 8. С. 33—35.

18    Кавелин К. Д. О состоянии женщин в России до Петра Вели­кого // Кавелин К. Д. Собр. соч. Т. 1. СПб., 1904. С. 1031.

Шульгин В. Я. О состоянии женщин в России до Петра Вели­кого. Киев, 1850. С. XVII, XXIV-XXVII.

20 Добряков А. В. Русская женщина в домонгольский период.СПб., 1864. С. 4; Рец.: Минаев Д. И. Допетровская женщина в но-■вом историческом освещении // Библиотека для чтения. 1864. № 9.С. 21  («брошюрка не стоит дельного разбора...»).

21 См.: Аристов Н. Я. Судьба русской женщины в допетровскоевремя // Заря. 1871. № 3. С. 182; Мордовцев Д. Я. Русские историче­ские женщины. Популярные рассказы из русской истории. Женщиныдопетровской Руси. СПб., 1874; Некрасов И. С. Женский литератур­ный тип Древней Руси // Филологические записки. Вып. 3. Воронеж,1864. С. 103-136.

22 См.: Чудинов А. Н. Очерк истории русской женщины в после­довательном развитии  ее литературных типов.  СПб.,  1889;  Жело-бовский А. И. Семья по воззрениям русского народа, выраженнымв пословицах и других произведениях народно-поэтического творче­ства. Воронеж, 1892; Шеметова Н. В. Русская женщина в народномэпосе  и  лирике // Филологические  записки.  Вып.  4—5.  Воронеж,1900.

23 Забелин И. Е. Указ. соч. С. 146-147; Грунский Я. К. Обра­зование и воспитание в  Московской Руси // Русская школа.  1907.№ 3. С. 52; см. также: Ивановский А. Русская женщина в допетров­ский период//Колосья. 1885. № 12. С." 122-163.

24 См.: Ключевский В. О. Древнерусские жития как историче­ский источник. М., 1871. С. 431-438.

25 См.: Худяков И. А. Древняя Русь. СПб., 1867; Он же. ЖенщинаДопетровской Руси // Модный магазин. 1863. № 20—22.

2еГ Шашков С. С. Собр. соч. Т. 1. СПб., 1898. С. 3, 740; Он же. Очерк истории русской женщины. СПб., 1872. С. II —III, 62, 151; Он же.  Исторические судьбы женщины, детоубийство и  проституция СПб , 1873.

27 Щапов А. П. Влияние общественного миросозерцания на со­циальное положение женщины в России // Щапов А. П. Соч. Т. 2.СПб., 1906. С. 55—101; Он же. Положение женщины по допетровско­му воззрению//Там же. С. 105-106, 152-153.

28 См.: Шпилевский С. М. Семейные власти у древних славян игерманцев. Казань, 1869; Ешевский С. В. Женщина в средние векав Западной Европе // Ешевский С. В. Соч. Ч. 3. М., 1870; Алексеев КОб отношениях супругов по имуществу в древней России и Польше //ЧОИДР. М., 1868. Кн. 2; Спасович В. Д. Об отношениях супруговпо имуществу по древнему польскому праву // Спасович В. Д. Соч.Т. III. СПб., 1890. С. 147 — 169; Горчаков М. И. О тайне супружества.СПб., 1880; Дубакин Д. И. О влиянии Византии на семейный бытрусского общества // Христианское чтение. 1881. № 3—4. С. 354—362;  Загоровский А.  И.  О  разводе  по  русскому  праву.  Харьков,1884; Суворов Н. К. К вопросу о тайной исповеди и о духовниках в вос­точной церкви. Ярославль, 1886; Павлов А. С. 50-я глава Кормчейкниги как исторический и практический источник русского брачногоправа. М., 1887; Алмазов А. И. Краткий курс церковного права. Одес­са, 1889; Он же. Тайная исповедь в православной восточной церкви.Т. 1—3. Одесса, 1894; Он же. К истории византийской отреченнойписьменности.  Апокрифические  молитвы,   заклинания  и  заговоры.Одесса, 1901.

29 См.: Надеждин А. Права и значение женщины в христианстве.СПб., 1873. С. 285—286; Барсов Т. В. О последствиях расторжениябрака в случае прелюбодеяния // Христианское чтение. 1882. Май —июнь. С. 799—842; Альтшуллер И. М. Значение венчания для бракав его историческом развитии на Руси. Киев, 1908.

30 См.:  Азаревич Д. И. Русский брак // Журнал гражданскогои уголовного права. СПб., 1880. Кн. 5 (IX-X). С. 95; Грунский Н. Я.Образование и воспитание в XVI в. в Московской Руси // Русскаяшкола. 1907. № 3. С. 57.

31 См.: Ефименко А. Народные юридические воззрения на брак //Знание.  1874.  №  1; Смирнов А. Очерки семейных отношений пообычному праву русского народа. М., 1877; Харламов И. Женщинав русской семье // Русское богатство. 1880. № 3—4. С. 57 — 111.

32 См.: Сумцов Н. О свадебных обрядах, преимущественно рус­ских. Харьков, 1881; Остроумов Н. К. Свадебные обычаи в древнейРуси. Тула, 1905.

33 См.: Смирнов С.  «Бабы богомерзкие» //Сборник статей, по­священный В. О. Ключевскому. М., 1909. С. 217—244; Он же. Мате­риалы   для   истории   древнерусской   покаянной   дисциплины.   М.,1912.

34 Дитрих М. Русская женщина великокняжеского времени. СПб.,1904. С. 1-4.

зВ См., например: Иконников В. С. Русская женщина накануне реформы Петра Великого и после нея. Киев, 1874.

3 См.: Дитрих М. Указ. соч. С. 4; Щепкина Е. Из истории женской личности в России. СПб., 1914. С. 306 — 307.

37 История поездки княгини Ольги в Константинополь привлекла внимание историков еще в конце XVIII в. (см.: Булгар Е. Историче­ское разыскание о времени крещения российской великой княгини Ольги. СПб., 1792), но до начала XX в. разработка темы носила попу­лярный характер (см.: Памятники просветительной деятельности св. тш. Ольги. СПб., 1883). Подробное изложение фактов дипломатиче-

250

ской деятельности княгини Ольги см.: Пархоменко В. О крещении св. кн. Ольги // Вера и разум. 1911. № 10. Кн. 2. С. 429-449; Он же. Свидетельство продолжателя хроники Регинона о крещении св. княги­ни Ольги //Там же. 1912. № 1. Кн. 1. С. 102-106.

38     Личность Анны Ярославны привлекала историков еще в началеXIX в., но после публикации С. Руссова «Историческое разысканиео дочерях Ярослава»   (СПб., 1824)  до конца века исследования поэтой   теме   не   велись.   См.:   Тимирязев   В.   Французская   королеваАнна//Исторический вестник.  1894. № 1. Т. 55, С. 198-209; Го-лубовский П. Отзыв на работу виконта де Ке де Сент-Амура // Ки­евская старина. 1896. Т. 54. С. 12 — 18; Рошефор М. Анна Ярославна,французская королева // Наша старина. 1914. № 2. С. 261—272.

39     Профессор Петербургского университета Ф. И. Круг посвятилЕвпраксии   один   из   разделов   своего   труда   по   русской   истории(Krug Ph. Forschungen in der alteren Geschichte Russlands. Bd   III.St.-Petersburg,   1848    S.   578—618).   Он  установил,   что   ЕвпраксияВсеволодовна и Praxedis-Adelheid в немецких хрониках — одно и тоже лицо. В работе Ф. И. Круга есть подборка материалов о деятель­ности Евпраксии за границей.

40     См.: Грог К. Из истории Угрии и славянства в XII в. (1141 —1173 гг.). Варшава, 1889.

41     См.: Бережков М. Н. Елена Ивановна, великая княгиня ли­товская и королева польская // Труды IX археологического съездав Вильне. Т. II. М., 1897. С. 1 — 45; Лопарев Хр. Брак Мстиславны(1122 г.) // ВВ. 1902. Т. IX. Вып. 3-4. С. 418-446; Карпов Г. Ф.Брак Александра Казимировича с Еленой Ивановной // Московскиеуниверситетские известия. 1866. № 10. С. 10—33.

42     См.: Экземплярский А. В. Великие и удельные князья в татар­ский период. 1240-1505. Т. 1. СПб., 1889; Т. 2. СПб., 1890.

43     См.: Лихачева Е. Материалы для истории женского образова­ния в России (1086—1856). СПб., 1899; Харлампович К. А. К вопросуо просвещении на Руси в домонгольский период. Львов, 1902; Вы­соцкий Н. Ф. Роль женщины в истории нашей народной медицины //Известия общества археологии, истории и этнографии при Казанскомун-те. 1908. Т. XXIV. Вып. 3-4. С. 213-237.

44     См.: Прохоров В. Материалы по истории русских одежд и об­становки  жизни  народной.  Вып.   1—4.   СПб.,   1881 —1885;  Конда­ков Н. П. Русские клады. Исследование древностей великокняжескогопериода. Т. 1. СПб., 1896; Сизов В. И. Курганы Смоленской губернии.СПб., 1902; Ханенко В. И. Древности Приднепровья. Вып. 5—6. СПб.,1902-1907.

45     См.: Бобринский А. Киевские миниатюры XI в. ... СПб., 1902;Сизов В. И. Миниатюры Кенигсбергской летописи. СПб., 1905; Кон­даков Н. П. Изображения русской княжеской семьи в миниатюрахXI в. СПб., 1906.

46     Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 42. С. 115; Т. 20. С. 270-271.

47     Там же. Т. 21. С. 60.

48     Там же. С. 65, 76.

49     Там же. С. 60.

50     См.:   Вольфсон  С.   Я.   Социология  брака   и   семья.   Минск,1929. С. 195; Ковалев П. К. Вопросы пола, полового воспитания, бра­ка и семьи. Т. 1. М., 1929—1931; Ржига В. Ф. Очерки по истории бытадомонгольской Руси. М., 1929.

51     См.:  Розанов  С.  Л.  Евпраксия-Адельгейда  Всеволодовна //Известия АН СССР. VII сер. Отд. гум. наук. 1929. № 8. С. 617-646;Он же.  Евфимия Владимировна в Борис Коломанович // Там же.

251

1930. № 8. С. 585 — 599; № 9. С. 649-672; Рыдзевская Е. А. Легенда о князе Владимире в саге об Олафе Трюгвасоне // ТОДРЛ. Т. XI. М.; Л., 1935. С. 5—20; Он же. Ярослав Мудрый в древнесеверной лите-ратуое // КСИИМК. Вып. 7. М.; Л., 1940. С. 66-72.

См.: Веселоеский С. В. Село и деревня в Северо-Восточной Руси XIV—XVI вв. М.; Л., 1936; Он же. Феодальное землевладение в Северо-Восточной Руси. М.; Л., 1947; Тараканова-Белкина С. А. Боярское и монастырское землевладение в Новгородских пятинах в домосковское время. М., 1939.

53 См.: Юшков С. В. Общественно-политический строй и правоКиевского государства. М., 1949; Он же. Очерки по истории феода­лизма в Киевской Руси. М.; Л., 1939. С. 8.

54 Греков Б.  Д.   Б.  А.   Романов  и  его  книга   «Люди  и  нравыДревней Руси» // ТОДРЛ. Т. XV. М., 1958. С. 493.

55 См.: Арциховский А. В. Курганы вятичей. М., 1930; Он же.Древнерусские  миниатюры  как  исторический  источник.   М.,   1944;Ржига В. Ф. О тканях домонгольской Руси // Byzantinoslavica. 1932.V.     IV.  Т.  2; Рабинович М. Г.  Курганы  в  Поворовке // Сборникнаучных и студенческих работ МГУ. Вып. XI. Сер.  История.  М.,1936; Гущин А.  С.  Памятники  художественного  ремесла древнейРуси X—XIII  вв. Л.,  1936; Якунина Л. И.  Фрагменты тканей изСтарой Рязани // КСИИМК. Вып. 17. М., 1947. С. 38-48.

56 См.: ГВНП; ПРП. Вып. I—VIII. М.; Л., 1952-1968; Мерилоправедное. М., 1961; АФЗХ. Ч. I —III; АСЭИ. Т. I —III; см. в Спискесокращений НГБ; Рыбаков Б. А. Русские датированные надписи XI —XIV вв. М., 1964.

57 См.: Шурызина А. П. Новгородская боярская вотчина в XV в.Дисс... канд. ист. наук. Л.,  1948; Аграрная история Северо-ЗападаРоссии. Т. 1. Вторая половина XV— начало XVI в./ Под ред. А. Л. Ша­пиро. Л., 1971; Янин В. Л. Новгородская феодальная вотчина: Исто-рико-генеалогическое исследование. М., 1981; Копанев А. И. Историяземлевладения Белозерского края XV—XVI вв. М.; Л., 1951; Алек­сеев Ю. Г. Аграрная и социальная история Северо-Восточной РусиXV—XVI вв. Переяславский уезд. М.; Л., 1966; Он же. Псковскаясудная грамота я ее время. Развитие феодальных отношений на РусиXIV—XV вв. Л., 1980; Черепнин Л. В. Русские феодальные архивыXIV-XV вв. Ч. 1—2. М., 1948-1951.

58 См.: Козаченко А. И. К истории великорусского свадебногообряда // СЭ.  1957. № 1. С. 57 — 71. Русский народный свадебныйобряд. Л., 1978; Рабинович М. Г. Очерки этнографии русского фео­дального города. Горожане, их общественный и домашний быт. М.,1978; Он же. Очерки материальной культуры русского феодальногогорода. М., 1988.

См.: Греков Б. Д. Крестьяне на Руси с древнейших времен до XVII в. Кн. 1. М., 1952. С. 64, 69, 81 и др.; Он же. Большая семья Русской Правды и Полицкого статута // Греков Б. Д. Избранные труды. Т. II. М., 1959 // СЭ. 1969. № 3; Рапов О. М. Была ли вервь Русской Правды патронимией? // СЭ. 1969. № 3; Щапов Я. Н. Брак и семья в Древней Руси // Вопросы истории. 1970. № 10. С. 216—219; Он же. Большая и малая семьи на Руси в VIII—XIII вв. // Становле­ние раннефеодальных славянских государств. Киев, 1972. С. 180— 193.

60 См.: Косвен М. О. Семейная община и патронимия. М., 1963;Фроянов И. Я. Семья и вервь Киевской Руси // СЭ. 1972. № 3.

61 См.: Свердлов М. Б. Семья и община в древней Руси // Исто­рия СССР.  1981.  №  3.  С.  97 — 108;  Александров В. А.  Типология

252

русской крестьянской семьи в эпоху феодализма // Там же. С. 78— 96.

62 См.: Щапов Я. Н. Брак и семья в Древней Руси. С. 218—219;Он же. Княжеские уставы и церковь в Древней Руси. М., 1972; Он же.Древнерусские княжеские уставы XI—XV вв. М., 1976; Он же. Визан­тийское и южнославянское правовое наследие на Руси в XI—XIII вв.М., 1978.

63 См.: Пихоя Р. Г. Опыт изучения ранних новгородских памят­ников церковного права: Правило «Аще двоеженец» и «ВопрошаниеКириково» // Вспомогательные   исторические   дисциплины.   Ураль­ский ун-т. 1974. Сб.  1. С. 9—16; Он же. Церковь в Древней Руси(Конец X — первая  половина XIII  в.):  Древнерусское  покаянноеправо как исторический источник. Дисс... канд. ист. наук. Свердловск,1974.

64 См.:  Лещенко В.  Ю.  Антиклерикальное  значение  обычногоправа   в  брачно-семейных   отношениях   восточных   славян // Акту­альные проблемы  изучения истории религии  и  атеизма. Л.,  1982.С. 75—96; Пикуль К. Проблеми морал1 в лггературних пам'яткахKniBCbKoi   Pyci // Кшвська  Русь:   Культура,   традицп.   Кшв,   1982.С. 70—84; Фоменко А. К., Фоменко И. А. Отношение христианствак женщине, семье, детям. Киев, 1983.

65 См.: Данилова Г. М. К вопросу о положении женщины в пе­риод генезиса феодализма: Сравнительный анализ славянских и гер­манских   «правд» // Исследования  по  славяно-германским  отноше­ниям. Сб. ст. М., 1971; Лазутка С, Валиконите И. М. Имущественноеположение женщины (матери, жены, дочери, сестры) привилегиро­ванного сословия по  Первому Литовскому статуту // Научные до­клады. Высшие учебные заведения Литовской ССР. Сер.  История.Т. XVI. Вильнюс, 1976. С. 74—102; Валиконите И. М. Двойной вы­куп за женщину в Великом княжестве Литовском в первой половинеXVI в. //Там же. Т. XVII  (2). Вильнюс, 1977. С. 51-63; Она же.Социально-экономическое и правовое положение женщин в Великомкняжестве Литовском (конец XV — начало XVI в.) и его отражениев Первом Литовском статуте. Дисс... канд. ист. наук. Вильнюс, 1978;Савело К. Ф. Раннеанглийские законы о браке и семейном имущест­ве // Проблемы социальной структуры и идеологии средневековогообщества. Вып. 2. Л., 1978. С. 25—33; Бессмертный Ю. Л. К вопросу оположении женщины во франкской деревне IX в. // Средние века.Вып. 44. М., 1981. С. 97-117.

66 Исследование Л. Н. Семеновой «Очерки истории быта и куль­турной жизни России. Первая половина XVIII в.»  (Л., 1982) — на­чало разработки истории семьи, быта и косвенно положения женщинв более позднюю эпоху — во времена петровских преобразований.

67 См.: Мирославская А. Н. Словесный портрет в Древней Руси //Русская речь. 1978. № 5. С. 120—124; Кашуба М. В. Давньорусыатрадици трактування образу жшки та ix продовження на Украш! //Кщвська Русь: Культура, традицп. КиГв, 1982. С. 84—88; Берман Б. И.Читатель жития: Агиографический канон русского средневековья итрадиция его восприятия // Художественный язык средневековья. М.,

1982. С. 159-184.

68 См.: Снесаревский П. В. Отношение к женщине в памятникахписьменности русского средневековья  (XI —XV вв.) // Историогра­фические и исторические проблемы русской культуры. Сб. ст. М.,

1983. С. 29-47.

69 См.:   Пашуто В.   Т.   Внешняя  политика  Древней  Руси.   М.,1972. С. 9; Сахаров А. Н. Дипломатия Древней Руси. М., 1980. С. 259-

253

298; Щапов Я. Н. Княжеские уставы и церковь в Древней Руси. С. 71; Бабишин С. Д. О грамотности женщин в городах Киевской Руси // Вопросы истории СССР. Вып. 25. Харьков, 1980. С. 136-142; Сапунов Б. В. Книга в России в XI—XIII вв. Л., 1978; Медын­цева А. А. Грамотность женщин на Руси XI — XIII вв. по данным эпиграфики // Слово о полку Игореве и его время. Л., 1985. С. 218— 240.

70 См.: Левинсон-Нечаева М. Н. Ткачество // Очерки по историирусской деревни X—XIII вв. М., 1959; Нахлик А. Ткани Новгорода //МИА. 1963. № 123.

71 См.:   Изюмова  С.   А.   К   истории  кожевенного  и   сапожногоремесел Новгорода Великого // Новгородская археологическая экспе­диция. Труды. Т. II. М., 1959; Левашева В. П. Обработка кожи, мехаи других видов естественного сырья // Очерки по истории русскойдеревни X—XIII вв. М., 1959; Вахрос И. Наименования обуви в рус­ском языке.  Хельсинки,  1959; Зыбин Ю.  П.  Древнерусская обувьXII—XVI вв. // Известия высших учебных заведений. Технологиялегкой промышленности. Киев, 1960. № 5. С. 84—85; Оятева Е. И.Обувь и другие кожаные изделия древнего Пскова // Археологиче­ский сборник Государственного Эрмитажа. Вып. 4. Л., 1962; Она же.Обувь и другие кожаные изделия земляного городища Старой Ла­доги // Там же. Вып. 7. Л., 1965; Она же. Обувь из раскопок Переяс-лавля-Рязанского // Археология Рязанской земли. М., 1974.

72 См.: Гринкова И. П. Височные украшения в русском народ­ном женском костюме // Сборник музея антропологии и этнографии.Т. 16. М., 1955; Седова М. В. Ювелирные изделия древнего Новго­рода X—XV вв.// Новгородская археологическая экспедиция. Труды.Т.   II;  Журжалина  Н.  П.   Древнерусские  привески-амулеты   и  ихдатировка // СА. 1961. № 2.

73 См.: Сабурова М. А. Реконструкция женского убора по материа­лам клада Щербинского городища // Краткие сообщения Институ­та археологии АН СССР. Вып. 112. М., 1967; Она же. Женский голов­ной  убор  славян:   По  материалам  Вологодской  экспедиции // СА.1974. № 2; Она же. Шерстяные головные уборы с бахромой из кур­ганов вятичей // СЭ. 1976. № 3; Она же. О времени появления однойиз групп корун на Руси // Древняя Русь и славяне. М., 1978; Лева­шева  В.  П.  Венчики  женского  головного  убора  из  курганов  X—XII вв. // Славяне и Русь. М., 1968.

74 См.: Безбородое М. А. Стеклоделие в Древней Руси. Минск,1956;   Львова   3.   А.   Восточноевропейские   стеклянные   украшенияVIII—XII вв. Л., 1961; Щапова Ю. Л. О происхождении некоторыхтипов древнерусских бус //СА. 1962. № 2. С. 81—96.

75 Арциховский  А.  В.   Одежда // История   культуры   ДревнейРуси: Домонгольский период. Т. 1. М.; Л., 1948. С. 234—262; Он же.Одежда // Очерки русской культуры XIII—XV вв. Вып. 1. М., 1969.С. 277—297; Левашева В. П. Об одежде сельского населения ДревнейРуси // Труды ГИМ. Вып. 40. М., 1966; Подобедова О. И. Миниатюрырусских исторических рукописей. М., 1965; Рабинович М. Г. Древне­русская одежда IX—XIII вв.//Древняя одежда народов ВосточнойЕвропы. М., 1986; Он же. Древнерусская одежда XIII—XV вв. //Там же.

76 Lobanoff de Rostoff A. Recueil de pieces historiques sur la reineAnna on Agnes. P., 1825; Caix de Saint-Amour de. Melanges pour servira rtnstoire de pays qui forment aujourd'iiui le departement de l'Oise.P., 1825.

77 Meyer von Knonau G. Jahrbucher des deutschen Keiches unter

254

Heinrich IV und Heinrich V. Bd I —IV. Leipzig, 1890—1903; Gumpio-wicz M. Borys Kolomanowicz korolewicz wggerski 1105—1156 // Ph. 1905. T. II. Z. 1. S. 1 — 14; Kirchner M. Die deutschen Kaiserinen in der Zeit von Konrad I bis zum Tode Lothars von Supplinburg. Berlin, 1910. S. 44—46; Ediger T. Russlands alteste Beziehungen zu Deutsch-land, Frankreich und romischen Kirche. Halle, 1911. S. 37—38; Lo­res H. Berta und Praxedis, die beiden Gemahlinen Heinrichs IV. Halle, 1911.

Melnikow N. Die gesellschaftliche Stellung der russischen Frau. Berlin, 1901. S. 3—4, 25, 75—77; Grosse E. Die Formen der Familie und die Formen der Wirtschaft. Leipzig, 1896. S. 180 — 181.

79 Weber M. Ehefrau und Mutter in der Rechtsentwicklung. Tu­bingen, 1907. S. 219—224, 361; see auch: Gietz L. K. Staat und Kircheim alten Russland (periode 988-1240). Berlin, 1908.

80 Chales B. La familie paysanne russe // Revue des etudes slaves.1924. N 3—4; Elnet E. Historic Origins and Social Development ofFamily Life in Russia. N. Y., 1926.

81 Charewiczowa L. Est-il fonde d'ecrire une histoire speciale de lafemme? // La Pologne au 7-e Congres International des sciences histo-riques. T. 1. Warszawa, 1933. S. 309—313; Eadem. Kobieta w dawnejPolsce do okresu rozbiorow. Lwow, 1938.

82 Haase F. Volksglaube und  Brauchtum der Ostslaven // Wortund Brauch. Volkskundliche Arbeiten namens der Schlesischen Gesell-schaftfur Volkskunde. Breslau, 1939. N 26. P. 185; Токарев С. А. Рели­гиозные верования восточнославянских народов XIX — начала XX в.М.; Л., 1957. С. 119.

83 Vernadsky G.  V. Studies in the History of Moscovite PrivateLaw of the 16th and 17th cent. // Studi in Memoria di Aldo Albertoni.V. III. Padova, 1938. P. 433-454; Idem. Kievan Russia. N. Y., 1948;Idem. Russia at the Dawn of the Modern Age. New Haven, 1959.

84 Vetulani A. Nowe   Zrodto do historii staropolskiego prawa mal-zenskiego // Gzasopismo prawno-historyczne. 1952.  N IV; Roman S.Stanowisko majgtkowe wdowy w sredniowiecznym prawie polskim //Ibidem. 1953. N V; Polonskaja-Wasylenko N. Kniaginia RomanowajaAnna // Wizwolnyi szljach, 1. L., 1954. N 3. S. 57—64; Lesinsky B.Stanowisko kobiety w polskim prawie ziemskim do potowy XV w. Wro­claw, 1956; Szymczakowa A. Ksigzniczki russkie w Polsce XIII w. //Zeszyty naukowe Uniwersitetu Lodzkiego. Ser. 1. Z. 29. 1978. S. 25—42;Grala H. Drugie malzenstwo Romana Mscistawowicza // Slavia Orienta-lis. R. XXXI. Warszawa, 1982. N 3-4. S. 115-127.

85 Vogelsang T. Die Frau als Herrscherin in hohen Mittelalter.Gottingen, 1954; Claus C. Stellung der russischen Frau von der Einfuh-rung des Christentums bei den Russen bis zu den Reformen Petersden GroBen. Miinchen, 1959. S. 44—46, 190—192.

86 Schin W. T.    The Law of the Russian Peasant Household //Slawic Review. 1961. N 10; Eck A. La situation juridique de la femmenisse au Moyen Age // Ibid. 1962. N 12; Roman S. Le Statut de la femmedans l'Europe Orientale  (Pologne et Russie)  au Moyen Age et auxTemps modernes // Recueils de la Societe Jean Bodin pour l'histoire com-prative des institutions. 1962. V. 12. P. 389-420.

87 Lazlett P.  Household  and  Family  in  Past Time. Cambridge,1972. P. 6-7.

88 Sandomirsky-Dunham V. The Strong-Woman Motif // Transfor­mation of Russian Society / Ed. С. Е. Black. Cambridge, 1960. P. 459—483.

89 Fedotov G. P. The Russian Religious Mind. P. 1 (Kievan Christianity); P. 2 (The Middle Ages). Cambridge (Mass.), 1966; Lederer W The Fear of Woman. N. Y., 1968.

90 Ouspensky L., Lossky V. The Meaning of Ikons. Boston, 1969,Reed   C.   P.   A.   The   Rusalka   Theme   in   Russian   Literature:   DissBerkley,  1973;  Glasse A. The Formidable Woman:  Portrait and Ori­ginal // Russian Literature Triquarterly. 1974 (Spring). N 9. P. 433—453.

91 Дюби Ж.   Структура семьи в средневековой Западной Европе.Доклад на XIII Международном конгрессе исторических наук. 16—23 августа 1970 г. М., 1970; Aries Ph. L'Enfant et la vie familiale sousl'Ancien Regime. P.,  1973; Flandnn J.  L.  Families:  parente, maison,sexualite dans l'ancienne societe. P., 1976.

92 Woman in Russia: Changing Realities and Changing PerceptionsMay 29- June 1  (1975). Stanford, 1975.

93 McNally S. From Public Person to Private Prisoner: The Chan­ging Place of Women in Medieval Russia. State University of N. Y. Bing-hampton diss. 1976. P. 2, 6—10, 133, 150, 192-193, 206.

Levy  S.  Woman  in  16th  Century  Moscovy // Midwest  Slavic Conference. May, 3, 1980. Papers. Cincinnati  (Ohio), 1980. P. 2.

95 Atkinson D. Society and Sexes in the Russian Past // Womenin Russia / Ed. by D. Atkinson. Stanford, 1977. P. 12-14; Kollman N. S.The Secklusion of Elite Moscomite Women // Russian History.  1983.V. 10. Part 2. P. 170-171.

96 Kiihn  N.  Die  Ehetrennung  in  Kirchernrecht  der  OrthodoxenKirchen   des   Byzantinischen   Ritus   //   Ostkirchliche   Studien.   1977.V. XXVI. S. 3-27.

97 Fossier R.  La femme dans les societes occidentales // Cahiersde civilisation medievale. Poitiers, 1977. An. 20. N 2. P. 93; Verdon J.Les sources de l'histoire de la femme en Occident aux X—XIII s. //Ibid. P. 201—217; Arnaldes R. Statut juridique et sociologique de lafemme en Islam// Ibid. P. 131-134.

98 Gieysztor A. La femme dans les civilisations de X—XIII s.: Lafemme en Europe Orientale // Ibid. P. 189-200.

99 XVe Congres international des sciences histonques.  Rapports.T. 1. Budapest, 1980. P. 335-364; Untersuchungen zur GesellschaftlicheStellung der Frau im Feodalismus // Magdeburger Beitrage zur Stadt-geschichte. 1981. Hf. 3.

100   Lewitter R.  Women,   Sainhood  and  Marriage  in  Moskovy //Journal of russian Studies. 1979. N 37. P. 3—13; Grossman J. D. FemineImages in Old Russian Literature and Art // California Slavic Studies,1980. N XI. P. 33-70.

101   Levin E. Women in Medieval Nowgorod XV с Ph. diss. IndianaUniversity. Bloomington, 1983.

102   Пушкарева Н. Л., Левина E. (США). Женщины в средневеко­вом Новгороде XI —XIII вв. // Вестник МГУ. Сер. История.  1983.№ 3. С. 78—89; Levin E. Cannon Law and Sexual Practice in MedievalOrthodox Cannon Law // Central Slavic Conference.  Papers.  19—20.October. 1984. Columbia (Mass.), 1984.

103   Levy S. Women in 16th Century Moscovy. Midwest Slavic Confe­rence (3 May 1980). Cincinnati (Ohio), 1980; Eadem. Women and theControl  of  the  Property  in   Sixteenth  Century   Moscovy   //   RussianHistory. 1983. V. 10. P. 2, 201-203; Thomas M. Managerial Roles inthe Suzdal'skii Pokrovskii Convent during 17th Century // Ibid. 1980.V. 7. P. 1—2, 92—112; Eadem. Moscovite Convents in the 17th Century //Ibid. 1983. V. 10. P. 2, 230-242.

104   Hellie R. Slavery in Russia (1450—1725). Chicago, 1982; Idem.

256

Women and Slavery in Moscovy // Russian History. 1983. V. 10. P. 2,

212-229.

105 Dewey H. Moscovite Judicial Textes 1488—1556 // Michigan Slavic Material. 1966. N 7. P. 52-73; Dewey H. W., Kleimola A. U. Muted Eulogy: Women, who Inspired Men in Medieval Rus' // Russian History. 1983. V. 10. P. 2, 188-201.

10 Kollman N. S. The Seclusion of Elite Moscovite Women // Russian History. 1983. V. 10. P. 170-188; Eadem. The Boyar Clan and Court Politics: The Founding of the Moscovite Political System // Ca-hiers du monde russe et sovietique. V. 23. N 1(1982). P. 5—31.

107 Goerhrke C. Die Witwe im Alten Russland // 5. International Konferenz zur Geschichte des Moskauer Reiches. 28—31. August, 1984. Klassenfurt (Osterreich), 1984. S. 10, 25.

H. Л. Пушкарева

Список сокращений

ААЭ — Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографической экспедицией Академии наук. Т. I. СПб , 1836.

АВК — Акты, издаваемые Виленской комиссией для разбора древних актов.

АИ — Акты исторические, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографической экспедицией Академии наук. Т. I. СПб., 1841.

АЗР — Акты, относящиеся к истории Западной России, собран­ные и изданные Археографической комиссией. Т. I. СПб., 1846; Т. II. СПб., 1848.

АСЭИ — Акты социально-экономической истории Северо-Восточ­ной Руси конца XIV - начала XVI в. Т. I. M., 1952; Т. II. М., 1958; Т. III. M., 1964.

АФЗХ — Акты феодального землевладения и хозяйства XIV— XVI вв. Ч. I. М., 1951; Ч. II. М., 1956; Ч. III. M., 1961.

АЮ — Акты юридические, или Собрание форм старинного дело­производства. Изданы Археографической комиссией. Т. I — II. СПб., 1838.

АЮВ — Акты, относящиеся до юридического быта древней Рос­сии. Изданы Археографической комиссией / Под ред. Н. В. Калачова. Т. I. СПб., 1857.

АЮЗР — Акты, относящиеся к истории Южной и Западной России, изданные Археографической комиссией / Под ред. Н. И. Ко­стомарова. Т. I   (1361-1598). СПб., 1863.

ВВ — Византийский временник.

ГВНП — Грамоты Великого Новгорода и Пскова / Под ред. С. Н. Валка. М.; Л., 1949.

ДАИ — Дополнения к Актам историческим, собранные и из­данные Археографической экспедицией Академии наук. Т. I. СПб., 1846.

ДДГ — Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV-XVI вв. М.; Л., 1950.

ДРВ — Древняя Российская вифлиофика. Ч. XIII. М., 1790.

ЖМНП — Журнал Министерства народного просвещения.

Книги законные — Книги законные, ими же годится всякое дело исправляти всем православным князем. Русско-славянский перевод памятников византийского законодательства VIII — IX вв./ Публ. А. С. Павлова // Сборник Отделения русского языка и словесности Академии наук. Т. 38. № 3. СПб., 1858. С. 40-90.

КСИИМЙ — Краткие сообщения о докладах и полевых иссле­дованиях   Института   истории   материальной   культуры   АН   СССР.

ЛЗАК — Летопись занятий Археографической комиссии.

МДРПД — Материалы для истории древнерусской покаянной дисциплины / Изд. С. И. Смирнова. М , 1913:  I — Особая редакция

264

«Вопрошания Кирика»; II — «Некоторая заповедь» («Худой номо-канунец»); III — Два правила монахам; IV — Написание митрополи­та Георгия русского и Феодоса; V — Заповеди клирикам, иереям, дьяконам; VI — Правило иереям о соблазне во сне; VII (а, б, в) — «А се грехи...»; VIII — Правило с именем Максима; IX — Изложение правилом апостольским и отеческим; X — «От правил св. апостол...»; XI — Правило «Аще двоеженец...»; XIII — Правило о церковном устроении; XIV — Правило Ильи, архиепископа новгородского и бел­городского епископа; XVIII — «О поповех службы ради...»; XIX — Заповедь ко исповедающимся сыном и дщерем; XX — Правило из Схоластиковой Кормчей; XXI — Заповедь «Аще епископ...»; XXII — От апостольских заповедей; XXIV — Покаяние XIV—XV вв.; XXV — Правило о верующих в гады; XXVI — Вопрошение апо­стольское; XXVII — Опитемьи св. богоносных отец; XXVIII — о посте; XXX — Указ епитимьям; XXXII — Правило детям духовным о первой заповеди; XXXIV — Слово божественное о покаянии; XXXVII — Чин отпущения духовного сына; XXXVIII — Уставы о постах; XXXIX — Послание Иакова черноризца к ростовскому кн. Дмитрию Борисовичу; XL — Наказание отца духовного к сыну ду­ховному о пьянстве; XLII — Поучение к детям духовным; XLIV — Поучение новобрачным детям; XLV — Четыре поучения духовника; XLVIII — Сб. Кирилло-Белозерского монастыря.

МША — Материалы и исследования по археологии СССР.

НГБ (1951) — Арциховский А. В., Тихомиров М. Н. Новгородские грамоты на бересте: Из раскопок 1951 г. М., 1953.

НГБ (1952) — Арциховский А. В. Новгородские грамоты на бересте: Из раскопок 1952 г. М., 1954.

НГБ (1953—1954) — Арциховский А. В., Борковский В. И. Нов­городские грамоты на бересте: Из раскопок 1953—1954 гг. М., 1958.

НГБ (1955) — Арциховский А. В., Борковский В. И. Новгород­ские грамоты на бересте: Из раскопок 1955 г. М., 1958.

НГБ (1956—1957) — Арциховский А. В., Борковский В. И. Нов­городские грамоты на бересте: Из раскопок 1956—1957 гг. М., 1963.

НГБ (1958—1961) — Арциховский А. В. Новгородские грамоты на бересте: Из раскопок 1958—1961 гг. М., 1963.

НГБ (1961) — Арциховский А. В. Новгородские грамоты на бересте: Из раскопок 1961 г. М., 1963.

НГБ (1962—1976) — Арциховский А. В., Янин В. Л. Новгород­ские грамоты на бересте: Из раскопок 1962—1976 гг. М., 1978.

НГБ (1977-1983) - Янин В. Л., Зализняк А. А. Новгород­ские грамоты на бересте: Из раскопок 1977 — 1983 гг. М., 1986.

НПГ — Марасинова Л. М. Новые псковские грамоты XIV—XV вв. М., 1966.

НПК — Новгородские писцовые книги, изданные Археографиче­ской комиссией. Т. I. Писцовая книга Деревской пятины. СПб., 1859; Т. II. Писцовая книга Деревской пятины. Продолжение. СПб., 1862; Т. IV. Писцовая книга Шелонской пятины. СПб., 1886; Т. VI. Пис­цовая книга Бежецкой пятины. СПб., 1901.

НПЛ — Новгородская первая летопись старшего и младшего из­водов. М.; Л., 1950.

ОРЯС — Отделение русского языка и словесности Академии наук.

П-1, П-2, П-3, П-4 — «Пчела» по рукописям киевских библиотек. Опыт изучения и тексты С. А. Щегловой // Памятники древней письменности и искусства. Т. CLXXV. СПб., 1910: 1 — «Пчела» по Украинскому списку Киевской духовной академии № 468 (Муз. 52);

265

t    I

.11-

2 — «Пчела» по спискам Киевской духовной академии ■№ 531 (А), № 527 (В), № 105 (С), № 54 (Д); 3 — Отрывки из 68-главой «Пче­лы» по рукописям киевского Михайловского монастыря (№ 493) и Киевской духовной академии (№ 530); 4 — отрывки «Пчел» русской редакции по рукописям Киевской духовной академии № 527 (л. 83— 88), № 530 (л. 1-4, 4-6), № 527 (л. 109-112)

ПВЛ — Повесть временных лет / Под ред. В. П. Адриановой-Перетц. Ч. I —II. М.; Л, 1950.

ПДРЦУЛ — Памятники древнерусской церковно-учительной литературы / Под ред. А. И. Пономарева. Вып. 2. СПб., 1896; Вып. 4. СПб., 1898.

ПКОП — Писцовые книги Обонежской пятины 1496 и 1563 гг. Л., 1930.

ПЛДР — Памятники литературы Древней Руси. XII век. М., 1980; XIII век. М., 1981.

ПРП — Памятники русского права. Вып. I. Памятники права Киевского государства. М., 1952, Вып. II. Памятники права феодаль­но-раздробленной Руси. М., 1953; Вып. III. Памятники права периода образования Русского централизованного государства XIV—XV вв. М., 1955; Вып. IV. Памятники права периода укрепления Русского централизованного государства. XV—XVII вв. М., 1956.

ПСРЛ — Полное собрание русских летописей. Т. I. Лаврентьев-ская и Троицкая летописи. СПб., 1846; Т. II. Ипатьевская летопись. СПб., 1843; Т. III. Новгородские летописи. СПб., 1841; Т. IV. Новго­родские и Псковские летописи. СПб., 1848; Т. V. Псковские и Софий­ские летописи. СПб., 1851; Т. VI. Софийские летописи. СПб., 1853; Т. VII. Летопись по Воскресенскому списку. СПб., 1856; Т. IX, X, XII. Никоновская летопись. СПб., 1862, 1885, 1902; Т. XIV. Новый лето­писец. СПб., 1910; Т. XVI. Летопись Авраамки. СПб., 1889; Т. XXV. Московский летописный свод конца XV в. М.; Л., 1949. 2 изд.: Т. II. Ипатьевская летопись. СПб., 1908; Т. IV. Ч. I. Новгородская четвер­тая летопись. Вып. 1. Пг., 1915; Вып. 2. Л., 1925; Вып. 3. Л., 1929; Т. XV. Рогожский летописец. Вып. 1. Пг., 1922.

РБС — Русский биографический словарь.

РИБ — Русская историческая  библиотека.   Т.  VI.   СПб.,   1908:

1  — канонические ответы митрополита Иоанна II  (1080—1089 гг.);

2  — вопросы Кирика, Саввы и Ильи с ответами Нифонта, епископановгородского, и других иерархических лиц (1130—1156 гг.); 4 —постановление Ильи, епископа новгородского, и неизвестного бело-озерского  епископа   по  двум  случаям  при   совершении  литургии(1164—1168 гг.); 9 — послание владимирского епископа к местномукнязю; 10 — поучение духовника ко исповедающимся; 11 — заповедьепископам о хранении церковных правил; 12 — ответы константино­польского патриаршего собора на вопросы сарайского епископа Фе-огноста; 13 — правило митрополита Максима (1283—1305 гг.); 14 —росписание степеней родства и свойств, препятствующих браку; 18 —грамота митрополита Феогноста 1333 г.; 19 — грамота митрополитаАлексея 1360 г.; 32 — ответы митрополита Киприана игумену Афана­сию  (1390—1405 гг.); 33 — послание митрополита Фотия в Новго­род о соблюдении законоположений церковных  1410 г.; 34 — гра­мота митрополита Фотия во Псков о соблюдении законоположенийцерковных; 41 — послание митрополита Фотия псковичам о соблюде­нии церковных законоположений... 1419 г.; 124 — вопросы и ответыо разных случаях пастырской практики;  134 — три святительскихпоучения духовенству и  мирянам о разных предметах церковнойдисциплины.

266

РО БАЕ — Рукописный отдел Библиотеки Академии наук СССР (Ленинград).

РО ГИМ — Рукописный отдел Государственного Исторического музея (Москва).

РО ГПБ — Рукописный отдел Государственной публичной биб­лиотеки им. М   Е. Салтыкова-Щедрина (Ленинград)

С А — Журнал «Советская археология».

Сб. РИО — Сборник Русского исторического общества.

СГГД — Собрание государственных грамот и договоров, хра­нящихся в Государственной коллегии пространных дел. Ч. I. M., 1819.

СЭ — Журнал «Советская этнография».

ТОДРЛ — Труды Отдела древнерусской литературы Института русской литературы (Пушкинского дома) АН СССР.

ЦГАДА — Центральный государственный архив древних актов.

ЧОИДР — Чтения в Обществе истории и древностей российских.