Концепция В. Г. Васильевского подвергалась неоднократ-атакам со стороны зарубежных буржуазных авторов. В довоенные годы бельгийский историк А. Грегуар и его ученица Ж. да Коста Луйе выступили с отрицанием достоверности сведений “Жития св. Стефана Сурожского” и воз­родили старую версию об идентичности походов Бравлина и Владимира Святославича, чтобы доказать невозможность существования в IX в. славянского государства, способного угрожать византийским границам . После войны концепции А Грегуара — Ж. да Косты Луйе, правда с оговорками, придерживался А. А. Васильев ¹⁸. В 60-х годах версию о тождестве походов Бравлина и Владимира  I поддержала И.  Сорлен

Но и в западной литературе раздавались голоса в защиту оригинальности и принадлежности к IX в. текста жития. Г. Вернадский признал точку зрения В. Г. Васильевского вполне правомерной, поскольку в житии упоминаются исторически реальные лица, и подверг критике А. Грегуара за его “кампанию против достоверности житий” и Ж. да Косту Луйе за вольное обращение с текстом жития и ошибочные выводы. Так, Г. Вернадский обратил внимание на неверный перевод Ж. да Костой Луйе той части жития, где говорится о хронологии событий. В житии сказано, что русская рать пришла к Сурожу, когда после смерти святого “мало лет миноу”. В переводе Ж. да Косты Луйе это — “несколько лет”, что существенно меняет смысл. Святой умер в 787 г., а нападение на Сурож руссов, по мнению Г. Вернадского, могло состояться уже в 790 г. ²⁰ В 1970 г. А. Власто в работе по истории христианизации восточных славян отметил, что поход новгородцев во главе с Бравлиным вдоль Крымского побережья был вполне в духе времени, хотя и не удается определить место, откуда они выступили. Вместе с тем он критически отозвался о попытках проецировать на X в. похо­ды на Сурож и Амастриду. Сделать это легко, замечает А. Власто, но “причины фальсификации не кажутся нам убедительными”. Напротив, создание фемы Пафлагонии, строительство хазарской крепости Саркел, появление в Кон­стантинополе в 838 г. русского посольства — логические последствия русских походов в конце VIII — первой трети IX в. “Такие рейды имели место, — писал А. Власто, — и византийское правительство в 839 г. пыталось устранить угрозу дипломатическими средствами: советской историографии развернутую критику концепции позднейшей редакции жития дал М. В. Левченко. Он разделял в этом вопросе точку зрения В. Г. Васильевского ^и тех, кто был близок к нему по своим выводам. М. В. Лев­ченко также обратил внимание на то, что исторически досто­верными персонажами жития являются и архиепископ Фи­ларет, крестивший Бравлина, и христианский князь Юрий I архан. М. В. Левченко вскрыл идейно-теоретическую по-Доплеку скепсиса А. Грегуара — Ж. да Косты Луйе, стремившихся подкрепить научно несостоятельные позиции норма-нистов и доказать невозможность дорюрикова восточносла­вянского государства. “Сообщение о том, что русские яви­лись из Новгорода, а не из Киева, — писал М. В. Левченко,— является доказательством того, что рассказ о по­смертном чуде сложился раньше, чем Киев сделался центром государства и исходным пунктом для военных экспедиций” ²².

В советских обобщающих трудах 50—60-х годов набег руссов на Сурож датируется концом VIII или первой четвертью IX в. ²³

Обратимся еще раз к данному источнику и оценим его с точки зрения дипломатической истории.

Житие сообщает, что, когда лицо Бравлина “обратися назад”, князь согласился выполнить все необходимые для выздоровления условия. Что же это были за условия? Во-первых, сказали ему, “сии възвратите все елико пограбихом священныя съсоуды и церковныя в Корсоуни и в Керчи и везде”; во-вторых, “выжнете рать изъ града сего, да не възметь ничтоже рать и излезе из града”; в-третьих, “еси взялъ пленникы моужи и жены и дети, повели възвратити вся” ²⁴. Очевидно, автор жития отразил в этом отрывке сле­ды каких-то конкретных устных переговоров, какого-то довольно узкого соглашения о мире, заключенного между захватившими город руссами и местными властями.

Можно ли назвать это соглашение мирным договором?

Думается, что употребление в данном случае этого поня­тия было бы преждевременным. Здесь можно говорить лишь о местном соглашении. К понятию “договор”, по нашему мне­нию, допустимо относить межгосударственные соглашения, как устные, так и письменные, обнимающие широкий круг проблем и посвященные мирному урегулированию отношений между двумя государствами на сравнительно долгий срок. Причем в исследуемом случае прослеживаются черты именно неразвитого соглашения, типичного “полевого мира”, после­довавшего после кровопролитного сражения или опустоши­тельного похода. Нет ни одной детали, которая указывала бы на дипломатическую практику X в. с ее письменными до­говорами и длительными посольскими переговорами по круп­ным межгосударственным проблемам, которые старались решить великие князья киевские. Зато многое из практики сурожских переговоров роднит их с “военной демократией”, с практикой аналогичных походов антов, аваров, хазар, про-тоболгар в период формирования их государств.

Мы не знаем, да, наверное, никогда и не узнаем, что произошло в Суроже в действительности, почему руссы вы­нуждены были пойти на переговоры. Житие объясняет это вмешательством святого, влиянием чудодейственных сил, но были, видимо, какие-то реальные причины, определившие начало  переговоров  и  вызвавшие  уступки  руссов.  Они  вернули все, что награбили, вывели рать из города, ничего не взяв с собой, и отпустили пленных. Перед нами характерные черты мирного соглашения времен не только “дорюриковой”, но и “додоговорной” Руси. Это было типичное соглашение с местными византийскими властями, которое было заклю­чено, возможно, в трудных для руссов обстоятельствах. Важно отметить и факт участия в событиях архиепископа Филарета. В делах государственных, в том числе внешнеполитических, византийские церковные иерархии имели большое влия­ние. Филарет, как уже говорилось, крестил Бравлина. Не исключено, что он же участвовал в переговорах с руссами, настояв на вышеупомянутых условиях соглашения, где на первом месте стояло возвращение церковных ценностей.

Обращает на себя внимание условие о возвращении пленных — одно из древнейших в дипломатической практике всех народов, в том числе и актов.

В VII—X вв. обмен и выкуп пленных как одно из усло­вий или единственное условие мирных соглашений неодно­кратно встречались в практике дипломатических отношений Византии с Персией, Арабским халифатом и арабскими эми­ратами, Болгарией, уграми, с Русью. Так, в июне 628 г. им­ператор Ираклий заключил мир с только что взошедшим на престол персидским шахом Шероем. Освобождение персами пленных греков явилось одним из условий соглашения. На протяжении столетий серию соглашений, включавших усло­вие об обмене пленными или их выкупе, заключила Визан­тийская империя с Арабским халифатом. В 678 г. Констан­тин IV установил мир с халифом Моавией, условием кото­рого был выкуп византийцами пленных греков. В 781 г. обмен пленными входил в условия трехлетнего мира, заклю­ченного Константином IV с халифом Гаруном аль-Рашидом. В 831 г. Михаил II предложил на пять лет перемирие хали­фу ал-Мансуру на следующих условиях: арабы отдадут грекам их пограничные города, возвратят пленных византий­цев, прекратят военные действия, а в обмен получат 100 тыс. золотых монет. Спустя девять лет Феофил направил в Баг­дад   посольство   с   предложением   произвести   обмен   пленными

Эта практика продолжалась и в X в. В 924 г. император Роман I Лакапин послал в Багдад халифу Мухтадиру доро­гие подарки в благодарность за прекращение арабами воен­ных действий и согласие произвести обмен пленными. А в 938 г. он направил к багдадскому халифу посольство с пред­ложениями мира и обмена пленными. В 987 г. Византия заключила на семь лет мир с фатимидскими арабами. Его условием   была  выдача  греками  всех  пленных  арабов.

В IX в. условие об обмене пленными дважды входило в мирные межгосударственные договоры Византии с Болгарией. В 814 г. оно стало составной частью соглашения о 30-летнем мире, заключенного Львом V с болгарским ханом Омортагом, а в 893 г.  явилось одним из условий мира, заключенного между Львом VI и Симеоном. Первое же крупное столкновение империи с уграми в 934 г. закончилось тем, что византийское посольство обратилось к ним с просьбой приостановить военные действия и произвести обмен пленными ²⁷. В X в. этот пункт включался в договоры Руси с греками.

В связи с нападением руссов на Сурож в истории древнерусской дипломатической практики появляется новый эпизод, которому впоследствии было суждено стать неотъемлемой частью нескольких дипломатических переговоров древней Руси с Византией. Речь идет о крещении Бравлина — факте, по-видимому, достоверном, поскольку он связан с историческим лицом — архиепископом Сурожским Филаретом, причем эпизод о крещении знатного русса можно трактовать либо как определенную политическую уступку с его стороны, либо, напротив, как определенную привилегию, предоставлен­ную ему побежденной стороной — греками. Так, руссы-побе­дители приняли христианскую миссию, а возможно, частич­но и крестились после успешного похода на Константинополь в 860 г.; крещение Ольги в Византии рассматривалось рус­ским летописцем как честь, оказанная княгине императором и патриархом. Владимир Святославич крестился после побе­доносного похода на Херсонес. В случае с Бравлиным можно предположить, что крещение русского князя было частью дипломатического соглашения между победителями — руссами и побежденными — греками. Возможно, что крещение Бравли­на самим архиепископом рассматривалось как значительная политическая привилегия, вырванная у могущественной пра­вославной державы, ради которой можно было приостановить военные действия, возвратить церковную утварь, отпустить пленных. Думается, что нападение Руси на Сурож в конце VIII или в начале IX в., как и переговоры, проведенные там руссами, отражают тот этап в истории русской государствен­ности, когда древние руссы, не создав еще сильного и еди­ного государства, не осмеливались атаковать столицу Визан­тии, а нападали лишь на ее окраины.

Другим свидетельством дипломатической практики руссов в первой половине IX в. является упоминание в “Житии св. Георгия Амастридского” о переговорах с греками во вре­мя нападения русской рати на главный город Пафлагонии — Амастриду.

По мнению В. Г. Васильевского, “Житие св. Георгия Амастридского” было создано до 842 г. Одним из основных аргументов в пользу этой датировки источника он считал отсутствие в нем упоминаний об иконах, что ясно указывает на “иконоборческий” период его появления, который, как известно, закончился со смертью императора “иконоборца” Феофила в 842 г. В. Г. Васильевский пришел к выводу, что житие принадлежит перу дьякона Игнатия, автора заметных церковных   сочинений   той  поры.   “Если  мы   будем   относить амастридский рассказ к первой половине IX в.,— писал В. Г. Васильевский, — то отсюда будет следовать, что имя Руси уже в это время было не только известным, но и общераспространенным, по крайней мере на южном побережье Черного моря”. Точку зрения В. Г. Васильевского поддержал И. Шевченко, который привел дополнительные аргументы об авторстве Игнатия и указал на дату смерти Георгия — 825 г., что уточняет дату русского похода — между 825 и 842 г.²⁸ Исследование В. Г. Васильевского “Введение в житие св. Георгия Амастридского” нанесло серьезный удар по концепциям норманистов — А. А. Куника и его школы, которые приурочивали поход на Амастриду к 860 г., ко времени нападения “норманно-русского вождя” Аскольда на Константинополь, а также тех историков, которые относили поход к 941 г., ко времени нападения на Византию Игоря (Макарий, Д. И. Иловайский). Вслед за В. Г. Васильевским поход на Амастриду датировал до 843 г. Ф. И. Успенский. Этой же точки зрения придерживались Е. Е. Голубинский, В. С. Иконников, В. А. Пархоменко, В. И. Ламанский, Н.Полонская, М. Д. Приселков.

В зарубежной историографии при изучении нападения на Амастриду, как и в случае с оценкой сурожского похода, прослеживаются те же точки зрения — норманистов и анти-норманистов. А. Грегуар, Ж. да Коста Луйе, А. А. Васильев, И. Сорлен для доказательства недостоверности “Жития св. Георгия Амастридского” использовали аргументацию, выдвинутую в русской историографии XIX в. Исходя из чисто внешних совпадений общих характеристик похода Игоря 941 г. и нападения на Амастриду (территориальные рамки — от Пропонтиды до Амастриды, разграбление визан­тийских владений, осквернение православных святынь, захват людей в плен и т. д.), они считали житие позднейшей переделкой, учитывающей военное предприятие Игоря. Прав­да, к уже знакомым аргументам норманистов А. А. Васильев добавил новый: определение в житии руссов как народа широко известного не соответствует реалиям IX в., что также указывает на более позднее происхождение памятника. И. Сорлен полагала, что нет никаких оснований говорить о русских походах на Византию в первой половине IX в., за исключением “двух неясных эпизодов, скорее всего относя­щихся к более поздним датам”. Промежуточную позицию в этом вопросе занимает Э. Арвейлер. Не отрицая историчности факта нападения руссов на Амастриду, она тем не менее считает, что описание в житии этого события, как и обращения руссов в христианство в Амастриде, навеяно рус­ской атакой на Константинополь в 860 г. и христианизацией части Руси в 60-х годах IX в. ³⁰

Иной точки зрения придерживался Г. Вернадский. Он полагал, что житие появилось вскоре после смерти святого, т. е. в начале IX в., а нападение руссов на Амастриду могло произойти в 820—842 гг., а точнее — в 840 г. Г. Вернадский подробно разобрал один из аргументов А. Грегуара — Ж. да Косты Луйе о том, что территориальные рамки похода Игоря в 941 г. и русского нападения на Амастриду были идентичными. Они считали, что под Пропонтидой в житии имелось в виду Мраморное море, а это значило, что поход вдоль побережья начался там, где русских не было до 860 г., когда они во время атаки Константинополя дошли до Принцевых островов. Г. Вернадский вслед за В. Г. Васильевским считал, что под Пропонтидой в житии подразумевался район от устья Босфора в Черном море до выхода из Дарданелл в Эгейское море. Поход на Амастриду вовсе не угрожал Константинополю, как это могло бы быть, если бы руссы вошли в Пропонтиду. Кстати, согласно В. Г. Васильевскому, Игорь также не входил в Пропонтиду в 941 г.³¹, и в этом смысле аргумент А. Грегуара — Ж. да Косты Луйе повисает в воздухе. В 941 г., писал Г. Вернадский, русские приблизились к входу в Босфор, но не осмелились идти в глубь пролива, а двинулись вдоль побережья в сторону Пафлагонии. При этом он ссылался на понимание слова “Пропонтида” византийским историком XI в. Михаилом Аталиатом, включившим в свой труд описание нападения рати Владимира Ярославича на Византию в 1043 г. Византийский автор отметил, что русские достигли Пропонтиды; а согласно и русским, и византийским источникам, войско Ярославова сына едва вошло в Босфор и так и не дошло до Мраморного моря. Что касается утверждений А. Грегуара, Ж. да Косты Луйе, А. А. Васильева о том, что Византия не знала Руси ранее 860 г., то Г. Вернадский советует им обратиться к истории русского посольства в Византию и Ингельгейм в 838— 839 гг., поскольку в это время Русь упоминается в Бертин-ской хронике под своим собственным именем ³².

Построения А. Грегуара, Ж. да Косты Луйе, А. А. Ва­сильева относительно хронологии и существа русского похода на Амастриду подверглись критике в советской историогра­фии. Так, М. В. Левченко, подробно разбирая их вышеизло­женные доводы, показал, что они не внесли в смысле аргу­ментации ничего нового. По сравнению со своими западными предшественниками, пожалуй, лишь А. А. Васильев выдви­нул новое положение. Он отметил, что в “Похвале” св. Иакинфу, составленной Никитой Пафлагонским после нападения руссов на Константинополь в 860 г., ничего не говорится об опустошениях, произведенных руссами в Ама-триде, а город предстает перед читателями “Похвалы” как процветающий и богатый. М. В. Левченко считает, что спустя 20 лет после нападения его следы могли уже забыться, а город мог быть полностью восстановлен³³. К этому следует добавить, что в житии вообще не упоминается о разру­шениях и опустошениях, совершаемых руссами в самой Амастриде, а лишь отмечается, что в этом городе закончился опустошительный поход и было достигнуто “некоторое мирение” с руссами.

  Особо следует сказать о небольшой, но чрезвычайно интеесной статье Е.Э. Липшиц,  которая, анализируя и сопоставляя   церковную   византийскую   литературу   первой   поло­ины    IX   в.,    биографические    данные  и    творчество ряда  того времени, пришла к твердому выводу, что житие создано Игнатием ранее 04 г.

В “Житии св. Георгия Амастридского” за флером церковных сентенций прослеживается живая историческая ткань. Руссы, не осмелившись напасть на Константинополь, начали разорение византийских владений от Пропонтиды, т. е. от входа в Босфор на восток, и нанесли удар по Малоазиатскому побережью Черного моря. Здесь лежала богатая Пафла-гония с главным городом края — Амастридой, куда приходили торговцы со всех концов тогдашнего света. Пышные постройки, богатые базары, прекрасная естественная гавань делали город притягательным для предприятий не только торговых, но и военных. Сюда-то и направилась русская рать. Уже в самом выборе пути сказывается и знание обстановки в крае, и знакомство с местными богатыми городками. В IX в. Русь определила два направления для своих военных походов на юг — Крым (Херсонес, Керчь, Сурож) и Мало­азиатское побережье Черного моря. И едва ли не первым воен­ным предприятием руссов был амастридский поход.

Одним из аргументов в пользу древности факта, изложенного в житии, является, на наш взгляд, характер достигну­того в Амастриде соглашения. Здесь, как и в Суроже, имел место неразвитый локальный мир.

Е. Е. Голубинский полагал, что в Амастриде был заклю­чен “союз мира и дружбы” ³⁶. Однако такой договор обычно заключался не в ходе локальных военных кампаний или по­граничных инцидентов, а в результате крупных межгосудар­ственных столкновений. Завершая, как правило, полосу военного противоборства, он устанавливал мирные или даже союзные отношения между государствами. Имеем ли мы дело именно с таким договором? По-видимому, нет, так как в жи­тии четко прослеживаются следующие условия дипломати­ческого соглашения: во-первых, освобождение пленных; во-вторых, “сохранение почтения к храмам”, т. е. прекраще­ние разграбления православных церквей и монастырей; в-третьих, “вольность и свобода христианам” (вероятно, речь шла о прекращении режима насилий и оскорблений, который руссы установили на захваченной территории). В итоге пере­говоров “устраивается некоторое примирение и сделка их (.руссов.— А. С.) с христианами”: руссы прекращают оскорб­ление святынь и не трогают более “божественных сокро­вищ” . Таким образом, перед нами типичное, как и в слу­чае с нападением на Сурож, “полевое” перемирие между вторгшейся во владения империи “варварской” ратью и Местными византийскими властями.

В житии заметны следы и самого хода переговоров: вождь руссов пригласил к себе одного из христиан, который и сформулировал условия мира. О том, что получили руссы взамен, ничего не известно, как не известно и то, куда они затем направили свой путь. Возможно, взаимные условия существовали, но житие объясняет покладистость “варваров” лишь вмешательством чудодейственных сил.

С точки зрения дипломатической практики, в определенной мере отражавшей уровень развития государственности древней Руси тех лет, амастридское примирение было типичным примером локального мира “военно-демократического” характера. Но амастридский поход в отличие от сурожского затронул области, расположенные неподалеку от Константи­нополя. Мир был заключен не в отдаленных крымских владениях, а на территории самой метрополии, в нескольких переходах от столицы. Поэтому прав был В. Г. Васильевский, когда утверждал, что нападение на Амастриду было своего рода “рекогносцировкой перед большим общерусским походом на Константинополь” ³⁸. Поход на Амастриду отразил бо­лее высокий уровень объединительных тенденций древнерусского общества и возросшие материальные возможности Руси, так как только значительному войску было под силу совершить такой рискованный и далекий поход.

Амастридский мир (“сделка”, “примирение”) — фактически первый официально отмеченный в источнике договор Руси с греками.

О нападении Руси на Амастриду молчат и византийские хроники, и русские летописи, сведения которых пополнялись зачастую за счет греческих хронографов. Нам представляется, что причину этого умолчания правильно объяснил В. Г. Васильевский: “Нашествие на Амастриду и берега Пафлогонии могло быть местным и частным фактом, разбойничьим набегом, о котором жителям Константинополя не было необходимости много заботиться”³⁹. Действительно, русская гроза прошла стороной для столицы империи и вылилась в опустошительный, но “частный” набег на побережье. Амастридский поход не поколебал устоев Византийской империи, не повлиял решительным образом на ее внешнюю или внутреннюю политику. Он был обыденным событием для Византии и отразился, как и сурожский, в локальном памятнике агиографического характера.

Попытки некоторых ученых объединить оба похода в один, а также свести историю, описанную в “Житии св. Стефана Сурожского”, к простому повторению амастридской версии не увенчались успехом ⁴⁰. Попутно заметим, что авторы не утруждали себя аргументами, отстаивая версию о еди­ной реальной основе сведений обоих житий.

Нам представляется, что при анализе сведений обоих житий о нападениях руссов на владения империи следует фиксировать не только расхождения, но и общие черты. Приметы   сходства,   как   это   ни   парадоксально,   на   наш   взгляд, ярче всего подчеркивают самостоятельный характер обоих походов. Они были направлены вдоль Черноморского побережья: один — вдоль Малоазиатского, другой — вдоль Крымского. Территориальные рамки походов четко очерчены: один — от Пропонтиды до Амастриды, другой — от Херсонеса до Керчи. В обоих военных предприятиях руссы берут с бою провинциальные византийские города, не осмеливаясь нанести удар по столице империи. И в том и в другом случае объектом грабежа становятся городские храмы, куда стекались золотая и серебряная утварь, драгоценные камни и до­рогие ткани и где стояли богато отделанные раки святых. Наконец, оба похода закончились мирными соглашениями, условия которых весьма схожи: прекращение военных действий, освобождение пленных, возвращение награбленного, “почтение к храмам”, вывод рати из города. Несмотря на некоторые различия в статьях, в этих соглашениях отразился весь комплекс тогдашних представлений о мирных договорах с противниками как руссов, так и греков.

Стремление объединить два похода в один предполагает отрицание повторяемости событий, отраженных в обоих житиях, многократности нападений руссов на византийские границы в VI—IX вв. и их явной целенаправленности на районы, близлежащие к Константинополю, Херсонес и Крымское побережье. Сколько раз еще русские дружины пройдут по этим знакомым дорогам в IX—XI вв.! Объеди­нять оба похода — значит признать нападение руссов на хра­мы чуть ли не уникальным явлением, что совершенно невер­но, так как захват каждого христианского города язычниками неминуемо заканчивался разграблением церковных ценностей. Наконец, такие кампании нередко завершались мирными соглашениями с жителями прибрежных городов, что также нашло отражение в обоих житиях.

Таким образом, перед нами не исключительные явления в истории VIII—IX вв., а характерный тогдашний стереотип, и в этом стереотипе свое прочное место находят начала дип­ломатических традиций руссов. Локальные мирные соглаше­ния, обмен пленными как одно из первых известных Руси условий мира, крещение знатного русса видным византий­ским церковным иерархом как определенная политическая привилегия — вот тот путь, по которому шла дипломатиче­ская практика руссов в те подернутые дымкой легенды вре­мена. Что касается хронологии сурожского и амастридского походов, то ее, как мы видели, историки определяли по-раз­ному: поход на Сурож — конец VIII — начало IX в.; поход на Амастриду — между 820 и 843 г., вторая четверть IX в., 840 г., между 825 и 842 г.

Представляется целесообразным в этой связи обратить внимание на факт постройки хазарами в устье Дона крепости Саркел в середине 30-х годов IX в. при участии византий­ских инженеров, а также на посольство Руси в Византию в "38—839 гг. На наш взгляд, правы те ученые, которые считают, что Саркел был построен не столько против угров и печенегов, сколько ввиду растущей опасности со стороны Руси⁴¹. Поэтому мысль, высказанная М. А. Алпатовым, буд­то русское посольство 838—839 гг. явилось следствием воз­никновения общего фронта Византии, Хазарии и Руси про­тив печенегов⁴², не кажется нам правомерной. Император Феофил дружески встречал в 838 г. в Константинополе своих недавних противников с целью заполучить их в союз­ники. С этой позиции, по нашему мнению, можно точнее определить хронологические рамки амастридского похода и переговоров: они произошли в промежутке между началом 30-х годов (незадолго до постройки Саркела) и 838—839 гг. (появление русского посольства в Византии и Ингельгейме). Постройку Саркела в таком случае можно расценить как реакцию союзников — Византии и Хазарского каганата на растущую русскую опасность.

 

 

2. Русское посольство в Византию и Франкское государство.

838—839 гг.

 

Следующей заметной вехой в развитии древнерусской дипломатии явилось русское посольство в 838—839 гг. в Константинополь к византийскому императору Феофилу (829— 842 гг.) ив Ингельгейм — столицу Франкского государства — к Людовику Благочестивому (814—841 гг.). Сведения об этом содержатся в Вертинской хронике, принадлежащей перу епископа Пруденция. Общая канва событий такова. В 839 г. при дворе франкского императора Людовика Благочестивого появились послы византийского императора Феофила — епи­скоп Феодосии Халкидонский и спафарий Феофан. Вместе с византийцами в Ичгельгейм прибыли русские послы, воз­вращавшиеся на родину кружным путем из Константинополя. Византийские послы привезли Людовику подарки и личное послание императора Феофила, в котором тот предлагал подтвердить отношения “мира и любви” между двумя странами. 18 мая 839 г. византийское посольство было торжественно принято в Ингельгейме. Далее Пруденций сообщает: “Послал он (Феофил. — А. С.) с ними (послами.—А. С.) также некиих людей, которые говорили, что их (народ. — А. С.) зовут рос (Rhos), и которых, как они говорили, царь их, по имени Хакан (Chacanus), отправил к нему (Феофи­лу.— А. С.) ради дружбы”. В упомянутом послании Феофил просил Людовика милостиво предоставить русским послам возможность вернуться на родину и дать им охрану, так как пути, какими они прибыли к нему в Константинополь, “шли среди варваров, весьма бесчеловечных и диких племен”, и он не желал бы вновь подвергать их опасности. Согласно сооб­щению Пруденция, Людовик Благочестивый расспросил пос­лов о причинах их появления в земле франков и узнал,  что они являются “свеонами”. Послов заподозрили в шпионаже и задержали до выяснения истинных целей их прибытия в Ингельгейм, причем было отмечено, что “пришли они скорее шпионить, чем искать дружбы”. В ответном письме Феофилу Людовик сообщил, что, если послы окажутся невиновными, он либо отпустит их на родину, либо вернет обратно в Ви­зантию, чтобы Феофил поступил с ними по своему усмотре­нию '. На этом информация Пруденция кончается. О даль­нейшей судьбе русского посольства сведений нет.

В течение долгой историографической жизни этого сообщения его оценивали с разных точек зрения, и только один аспект — дипломатический, непосредственно связанный с са­мой сущностью события, не нашел до сих пор детального освещения ни в отечественной, ни в зарубежной литературе.

А. Л. Шлецер первым высказал мысль, которая опреде­лила позицию норманистов в трактовке данного конкретного исторического факта. “Люди, называемые в Германии шве­дами...— писал он, — в Константинополе называют себя рус­скими, — вот главное положение, выводимое нами из сего места”.

Титул “каган” Шлецер перевел как скандинавское имя собственное Хакан (Hakan). Наконец, он упорно отстаивал тезис о невысоком престиже русского посольства в Константи­нополе, так как оно представляло народ, для Византии неиз­вестный ².

Вслед за Шлецером эту же точку зрения высказали Н. М. Карамзин и С. М. Соловьев  .

Норманистскую оценку русского посольства 839 г. разделял М. П. Погодин: “Норманцы, из племени Русь, пришли к Феофилу для заключения союза”. Ясно, писал он, что ““Rhos” — северное племя, и такому племени естественно искать дороги западной...”. Этой точки зрения придерживал­ся В. Томсен. Ф. И. Успенский, решая проблему также в Духе норманизма, предложил несколько иной вариант. “Нельзя ли допустить, — писал он, — что в 838 г. часть варягов, вытесненная из Новгорода, при содействии царя Феофила пробилась к своим сородичам в Скандинавию, чтобы собрать новых охотников и сделать новую попытку утвердиться в России?” Версию о скандинавском происхождении посольства поддерживал М. Д. Приселков. Он полагал даже, что руссы — скандинавы — не смогли вернуться на родину имен­но из-за враждебного отношения к ним восточных славян. С. Ф. Платонов считал проблему противоречивой и практи­чески неразрешимой. Историка смутило то обстоятельство, что послы, назвав себя шведами, представляли государство Русь, во главе которого стоял каган, что соответствовало тюркской владетельной терминологии ⁴.

Точка зрения отечественных норманистов нашла отзвук в работах зарубежных авторов. Еще в 1930 г. немецкий буржуазный  историк Г.  Лэр отрицал  русский характер  посольства, считая его хазарским лишь на основании титула “ха-кан”, упомянутого Пруденцием. А. А. Васильев в соответствии со своей концепцией “норманской Руси” считал членов посольства представителями “русско-варяжско-шведского государства на Днепре”. А. Стендер-Петерсен был убежден, что посольство 839 г. было “торгово-дипломатической делегацией шведского племени Руси”, которое, осев в славянских землях, направило свою миссию через Хазарию в Византию и Ингельгейм.

Английский историк П. Сойер в обобщающей работе “Эпоха викингов” писал, что появление на западе в 839 г. “шведов”, называемых “русью”, указывает на более раннюю стадию активности скандинавов в русских землях, чем записано в летописи, где под 852 г. отмечено, что “скандина­вы” установили “свою власть” в Киеве ⁵.

В последние годы историю посольства изучали Д. Обо­ленский и Э. Арвейлер. Д. Оболенский пришел к выводу, что, хотя греки знали Русь по нападению на Амастриду, в Византии и Ингельгейме побывала норманская то ли дипло­матическая, то ли торговая миссия. Э. Арвейлер считает, что в 838 г. в Византии появилось хазарское посольство, в со­став которого входили руссы из района Новгорода. Они не смогли вернуться на родину и “неожиданно открыли” для себя Константинополь. Для греков “их русское происхожде­ние осталось незамеченным”, так как 20 лет спустя патриарх Фотий в своих проповедях по поводу нападения руссов на' Константинополь в 860 г. утверждал, что их имя “было не­известно в Византии”. “Только в 860 г.,— пишет Э. Арвей­лер, — византийцы начали  знакомиться с руссами” ^б.

Особую позицию в вопросе о посольстве 839 г. занимали Е. Е. Голубинский и В. Г. Васильевский. Первый полагал, что посольство было отправлено в Византию не Киевской, а Тмутараканской, или Азово-Черноморской Русью, которая издревле поддерживала отношения с империей. Васильевский же считал послов представителями Поднепровской Руси, расположенной ближе к Черному морю и находившейся под властью хазар. Он допускал, что под каганом можно подра­зумевать как хазарского верховного правителя, так и русско­го князя, носившего этот хазарский титул⁷.

Однако наряду с формированием норманистских взглядов на посольство 838—839 гг. складывалась и иная точка зре­ния, согласно которой Пруденций упомянул представителей Киевской Руси, Руси славянской, нарождающегося древне­русского государства. Еще Г. Эверс, полемизируя с А. Л. Шлецером, заметил, что ни один шведский правитель не называл себя каганом и франки прекрасно знали шведов под их собственным именем задолго до появления в Ингель­гейме русского посольства (в 829 г. шведское посольство просило того же Людовика Благочестивого способствовать в распространении среди шведов христианства). И в шпио­наже   руссов   заподозрили   лишь   потому,   что   они   назвались “свеонами”, так как за два года до этого скандинавы совер­шили устрашающий набег на владения франков⁸.

Ряд русских историков XIX—XX вв. как в специальных исследованиях, так и в общих трудах выступили против отождествления “хакана”, упомянутого Пруденцием, с неким скандинавским Гаконом. К. Н. Бестужев-Рюмин, Д. И. Ило­вайский, В. С. Иконников, Д. И. Багалей, В. И. Ламанский утверждали, что славяне позаимствовали титул “каган” от хазар, которые властвовали над Поднепровьем в VII-VIII вв. Они усматривали следы хазарского влияния в употреблении титула “каган” первым русским митрополитом Иларионом в “Слове о законе и благодати” и “Похвале” князю Владимиру. Идею о киевском, славянском представительстве посольства 839 г. защищал С. А. Гедеонов. Он отрицал так называемую шведскую Русь и говорил о трех-четырех норманнах, “случайно попавших в Киев в 839 г.”. Гедеонов считал совершенно невероятным, чтобы в Византии не уга­дали шведского имени Гакон под тюркским титулом “каган” и чтобы шведы называли себя не по имени народа, их пославшего (Русь), а в соответствии со своим дружинным име­нем (Rods). Гедеонов обратил внимание и на то, что ни шведы, ни датчане в политических взаимоотношениях не употребляли свои дружинные имена, а сохраняли этнические. Пруденций же узнал о названии народа, чьи интересы пред­ставляли послы, от византийских дипломатов, для которых слово “Русь” издавна было собирательным и означало под-непровские и северо-восточные славянские племена. Гедеонов, отмечая употребление титула “каган” в Киевской Руси XI в., указал, что император Феофил назвал каганом правителя Руси со слов русских послов ⁹.

Дискуссия среди отечественных историков оказала влияние и на зарубежную буржуазную историографию. Некоторые из ее представителей активно выступили в защиту тезиса о славянском происхождении государства, пославшего в 838 г. “шведов” в Константинополь. И. Свеньцицкий утверждал, что Вертинская хроника сообщает о “русской миссии” при византийском дворе, и считал ее началом отсчета дипломатических отношений Киевской Руси и Византии . Наиболее аргументированно отстаивал этот тезис А. В. Рязановский. Он подчеркивал, что русские норманисты подменяли суть вопроса поверхностным его рассмотрением, так как старались установить национальную принадлежность послов (кто они — шведы, готы, славяне, хазары), а не пославшего их государства, правителя. По его мнению, титул “каган” был распространен среди хазар, дунайских болгар, аваров и других восточноевропейских народов. Рязановский приводит отрывок из письма от 871 г. византийского императора Васи­лия I Македонянина императору Людовику II, из которого следует, что титул “каган” не был известен норманнам, но использовался аварами и болгарами. На основе анализа “Слова” Илариона он пришел к выводу, что “каган россов, который направил посольство... в Константинополь, был в действительности князем киевским”. Причерноморско-русской или русско-хазарской миссии было незачем возвращаться кружным путем, так как Причерноморье находилось под контролем дружественных Византии хазар. Если же принять версию о киевском происхождении миссии, то обратный путь посольства из Ингельгейма оправдан, поскольку он пролегал по старинной торговой дороге через Ингельгейм — Краков — Киев ¹². Г. Вернадский, который кое в чем, как заметил И. П. Шаскольский, отступал от “традиционных норманистских концепций”, писал, что посольство 839 г. было не нор-манским, а русским и ходило оно в Константинополь для заключения  соглашения  между  Русью  и  Византией ¹³.

С принципиально иных позиций повели разработку проблемы советские и зарубежные историки-марксисты. Вопрос о возникновении государства на Руси стал решаться в плане изучения надстроечных явлений, в тесной связи с уровнем социально-экономического и культурного развития русских земель. В работах Б. Д. Грекова, М. Н. Тихомирова, Б. А. Рыбакова, П. Н. Третьякова, В. Т. Пашуто и других убедительно показано, что в IX в. древняя Русь осуществля­ла переход от первобытнообщинного строя к феодальному, что в русских землях шел процесс классообразования, становления государственности, формирования феодальной внеш­ней политики, закладывались основы древнерусской культуры ¹⁴. Высокий уровень политического развития русских земель в IX—X вв. выявил В. Т. Пашуто. Он убедительно доказал, что применительно к этому времени следует гово­рить не о русских племенах, а о конфедерации или федерации племен, об отдельных русских княжествах — полян, древлян, дреговичей, полочан, словен. “Вся структура тогдашней Руси оказывается не этнографической, племенной, а политической...— пишет В. Т. Пашуто. — Славянская конфедерация пришла в соприкосновение с северными странами, столкнув­шись с норманскими “находниками” и наемниками” ¹⁵. По его мнению, уже в самых ранних источниках русские княжества “выступают внутри страны и во внешних сношениях как политические организации, по преимуществу имеющие терри­ториальные и социальные (князь, знать, народ) членения” ¹⁶.

Значительный вклад в разработку проблемы внес поль­ский историк Г. Ловмяньский, который, опираясь на широ­кий круг археологических, этимологических, этнографических и письменных источников, показал сходство процессов клас­сообразования и развития государственности в славянских странах в 1-м тысячелетии н. э., в том числе в древней Руси ¹⁷.

В тесной связи с изучением социально-экономического, политического и культурного развития русских земель в IX—X вв. решают историки-марксисты и норманский воп­рос. Не отрицая роли чужеземного элемента в формировании государства на Руси, они подчеркивают, что варяги были по существу не внешним импульсом становления древнерусской государственности, а одним из ее внутренних факторов. Г. Ловмяньский — автор специальной работы о роли варягов в становлении славянской государственности — писал: “Не Киев обязан норманнам началом своей государственной орга­низации, а норманны благодаря развитию государственного устройства на Руси, и особенно на Среднем Днепре, нашли условия для участия в этом процессе главным образом в качестве купцов и наемных воинов” ¹⁸.

Эту же точку зрения высказал И. П. Шаскольский, кри­тикуя взгляды буржуазных норманистов А. Стендер-Петер-сена, Г. Пашкевича и других о решающем значении варягов в образовании древнерусского государства. “Норманны, — писал И. П. Шаскольский, — лишь включались в грандиоз­ный процесс формирования классовых обществ и государства на огромной территории от Приладожья до низовьев Днепра”. На Копенгагенском симпозиуме по истории викингов в 1968 г. Д. С. Лихачев, рассматривая вопрос о “призва­нии” варягов, также отметил, что помимо “династии Рюрика имелись другие княжеские династии на Руси, как скандинавского, так и местного происхождения” ¹⁹. На сессии по истории норманнов в Сполето (1968 г.) М. Хеллманн говорил, что “образование средневековой России рисуется как продолжительный и сложный процесс. Туземные и внешние факторы играли при этом свою роль, не во все времена одина­ково интенсивную, но они все содействовали тому, чтобы Киевское государство в течение полутора веков выросло в значительную политическую силу”²⁰. Единственное, что вы­зывает здесь возражение, так это мотив равнозначности “туземных и иноземных” элементов в формировании древне­русской государственности, который противоречит фактам и основанной на них концепции советской исторической школы о преимущественном значении славянских элементов и о второстепенной роли чужеземных в генезисе государства на Руси.

С этих методологических позиций и следует оценивать факт появления “свеонов” в составе русского посольства в Византии и Ингельгейме.

Вместе с тем и в советской историографии правильные в принципе определения этого посольства как миссии сла­вянского древнерусского государства не нашли до сих пор исследовательского подтверждения. Так, М. В. Левченко по существу не внес в аргументацию ничего нового. М. И. Ар­тамонов отмечал, что о принадлежности посольства к Киевской Руси “свидетельствует и титул главы этой Руси — ка­ган, который невероятен для северных славян, но вполне понятен для славян среднеднепровских, находившихся под властью хазар. Принятием этого титула киевский князь заявил о своей независимости от хазар”. В коллективной монографии “Древнерусское государство и его международное значение” также подчеркивалось, что древнерусское государство “стало освобождать тяготевшие к нему славянские зем­ли от чужеземной власти каганата, а затем подчинило и его, узурпировав (как это делали позднее московские цари) ти­тул кагана”. Анализируя упоминания титула “хакан русов” в сочинениях Ибн-Русте и ал-Мукаддаси, А. П. Новосельцев отметил, что время, к которому относят руссов и их хакана восточные авторы и епископ Пруденций, “приблизительно совпадает”, что говорит о принятии главой руссов титула “хакан”, “дабы подчеркнуть свое могущество”. Г. Г. Литав-рин рассматривает посольство как начало непосредственных контактов Руси с Константинополем и попытку установить регулярные отношения между древней Русью и Византией. В. Т. Пашуто характеризует посольство как русскую славян­скую дипломатическую миссию, которая подтверждает суще­ствование  мирных  связей  между  Русью  и  Византией²¹.

Данный взгляд на историю посольства нашел отражение и в общих трудах ²².

Рассмотрим историю посольства с точки зрения дипломатической практики первой трети IX в.

Несколько слов о хронологии посольства. В Ингельгейме византийское посольство, с которым появились во франкской столице русские послы, было принято в мае 839 г. Прибыло оно туда, конечно, раньше, так как, согласно дипломатиче­ской практике раннего средневековья, прием послов осущест­влялся не сразу по их прибытии в страну, а после их устройства, предварительного обмена мнениями относительно церемониала приема и т. п. Вероятно, оба посольства, проде­лав долгий путь от Константинополя до Ингельгейма, появи­лись здесь ранней весной. А это значит, что русское посольство зимовало в византийской столице. Следовательно, русские послы появились в Константинополе не позднее осени 838 г. — конца навигации, ибо только водным путем посоль­ство и могло туда попасть. Уже само длительное пребывание русских послов в Византии указывает на их определенный статус: руссы были не случайно забредшими странниками, а политической миссией, причем сроки ее пребывания в сто­лице империи типичны для тогдашней дипломатической практики.

Каковы исторические условия появления русского посоль­ства в Византии? Это было-время, когда император Феофил вел отчаянную борьбу с Арабским халифатом и обратился за помощью к странам Европы, впервые выдвинув идею кре­стового похода против мусульманского мира. В 837—838 гг. византийское войско потерпело ряд поражений в Малой Азии, и возникла угроза арабского удара непосредственно по Константинополю. Неспокойно было и на севере. Хазары обратились к Византии с просьбой построить на Дону военную крепость (будущий Саркел), чтобы воспрепятствовать продвижению новых кочевых орд — угров или оттеснивших их печенегов²⁴,  а возможно,  опасаясь  давления  со  стороны Поднепровской Руси , которая своими морскими и сухопутными набегами в конце VIII — первой трети IX в. беспокоила границы и Византии, и Хазарии. М. И. Артамонов считал, что одного нападения новгородской рати на Сурож было достаточно, чтобы вызвать страх в Хазарии и ускорить договоренность империи и Хазарского каганата о постройке крепости. Вскоре на Дон прибыли греческие строители во главе со спафарокандидатом Петроной. Об этом подробно рассказал в X в. в своем труде “Об управлении государст­вом” Константин VII Багрянородный. Саркел был выстроен не на речной, а на сухопутной дороге, при переправе через Дон, и должен был прикрыть Хазарию (и крымские вла­дения Византийке запада и северо-запада. Но попытка ви­зантийцев использовать постройку Саркела для усиления своего влияния в этом районе путем насаждения христиан­ства встретила сопротивление хазар. Византийцы пошли на создание в Крыму самостоятельной фемы (византийской территориально-административной единицы) во главе с тем же Петроной, получившим ранг протоспафария²⁶.

Таким образом, русское посольство появляется в Визан­тии именно в тот момент, когда в Причерноморье завязы­вается сложный международный узел. Византия стремится в этих условиях сохранить и упрочить свое влияние на се­верных берегах Черного моря и одновременно заручиться поддержкой западных соседей в борьбе с арабами. Именно к этому времени относятся ее посольства в Венецию, Испа­нию ^2Г, к франкам. Поэтому все версии о случайном харак­тере русского посольства представляются нам неоправданны­ми. Славянское посольство в Византию в первой трети IX в. не представляло собой события из ряда вон выходящего: вся практика политических взаимоотношений антов, древних сла­вян со своими соседями показывает, что они хорошо знали посольскую дорогу в Константинополь.

Знаменательно, что русские послы появились в Ингель-гейме вместе с официальным посольством императора Фео-фила, которое преследовало весьма ответственную цель — подтвердить с франками “мир и любовь” перед лицом расту­щей арабской опасности. Практика подобных сопровождений типична как для древнего мира, так и для средневековья. В дальнейшем эта традиция получила развитие и на Руси. Обычно в обязанности сопровождающего посольства входили охрана в пути иноземных послов, наблюдение за ними, по­мощь в обеспечении их средствами передвижения, питанием, а также в проведении нового тура переговоров в столице иноземного государства. В тех случаях, когда речь шла о выработке общих решений (например, в трех столицах — Вене, Кракове и Москве), вместе путешествовали не два, а даже три посольства или легкие гонецкие миссии. В этом смысле путешествие русского посольства не только подтверж­дает традиционную для взаимоотношений с дружественным государством  практику,  но  и  указывает  на  общность  вопросов, которые могли обсуждаться с руссами в Византии и с франками (в присутствии руссов) в Ингельгейме.

Важно отметить и тот факт, что Феофил лично информи­ровал Людовика Благочестивого о русском посольстве, про­сил оказать ему содействие в возвращении на родину и пре­доставить охрану, что также свидетельствует об определен-ном политическом статусе славянских послов. В Византии, согласно сообщению Константина Багрянородного, вообще очень ревностно соблюдалась бюрократическая регламента­ция приемов и проводов послов в соответствии с междуна­родным престижем их страны или ее ролью в текущей поли­тике ²⁸. Все это, на наш взгляд, позволяет сделать вывод, что ни небольшие готско-норманские очаги в Крыму, ни случай­ные скандинавские отряды не имеют к этому посольству никакого отношения. Обстановка диктовала серьезные пере­говоры с возможным сильным союзником. Отсюда и соответствующий статус посольства при византийском дворе.

Представляются убедительными и доводы тех историков, которые обращали внимание на нелогичность характеристики посольства как хазарского или азово-черноморского, так как в этом случае возвращение по землям дружественных хазар не представляло бы для него большой трудности. Другое дело — традиционный путь в низовьях Днепра, который был перехвачен уграми и печенегами. Это обстоятельство могло нарушить первоначальные планы послов.

Главный аргумент против характеристики посольства 839 г. как миссии Киевской Руси заключается в самом факте упоминания о послах как о “свеонах”. Действительно, рас­ледование, произведенное в Ингельгейме, заставило послов, отрекомендовавшихся от имени Руси, признать себя “свеонами”. Поэтому, по мнению целой группы историков, “шведов” следует отождествить с Русью. Но согласиться с этим — значит принять чисто формальный момент за существо дела. То, что послы были “свеонами”, не имеет никакого отношения к характеристике пославшего их государства. Как княжения IX—X вв. уже носили в основном не этнический, а политический характер, так и представительство этих княжений или их федерации имело не этническое, а политическое, государственное значение. Более того, вновь организующееся государство, мало знакомое с дипломатической практикой решения международных вопросов, не располагавшее людь­ми, подготовленными для этой цели (знание дипломатиче­ких обычаев, иноземных языков), могло воспользоваться услугами опытных и бывалых варягов. В те далекие времена не национальная принадлежность дипломатов, а знание ими своего дела, служебная преданность тому или иному престо­лу определяли состав миссии.

Членами посольства являлись варяги — постоянные участники и смелых набегов, и пограничных переговоров, и дружинной службы при восточнославянских князьях, а также при константинопольском дворе.

Служебную функцию “свеонов” в составе русского по­сольства отметил еще К. Н. Бестужев-Рюмин. М. В. Левчен­ко полагал, что “шведов русский князь послал- потому, что они состояли при нем дружинниками и были известны как люди опытные в дипломатических переговорах”. И. П. Шас-кольский и В. Т. Пашуто также писали о них как о “норманнах”, служивших Руси. А. В. Рязановский отметил, что в русской истории варяги неоднократно выступали в составе посольств “от рода русского”, и в частности в период переговоров послов Олега и Византии в 907 г., а также русского посольства в Константинополь в 911 г. Послы 839 г. были русскими, так как представляли древнерусское государство, киевского кагана-князя, хотя по национальной принадлежно­сти являлись “шведами”. Г. Ловмяньский высказал мысль о том, что на различных этапах истории древней Руси варяги выполняли разные функции. До третьей четверти IX в. они выступали прежде всего как купцы “ввиду присущей им лов­кости в торговых делах, знания чужих стран, которое облег­чало им также функции дипломатические”. Русь использова­ла в своих целях их навыки в военном деле, мореплавании. А с последней четверти X в. торгово-дипломатическая роль варягов падает, зато возрастают их функции “военно-наем­ные”. Б. Дельмэр также полагал, что “свеоны” были скандинавами на службе у русского князя    .

По-видимому, сам факт представительства варягов в рус­ском посольстве указывает на устойчивую дипломатическую традицию, существовавшую, возможно, до конца X в., когда Русь в Византии — а может быть, и в других странах—поль­зовалась их услугами при ведении дипломатических перего­воров. Привлечение варягов на службу в Киеве было вызвано потребностями внутреннего развития страны, складыванием древнерусского государства, совершенствованием его внеш­неполитических функций. Этим же потребностям служило так называемое призвание князя ³⁰.

Закономерен вопрос о целях русского посольства, прибыв­шего в Константинополь. Ряд историков считают, что оно добивалось заключения союзного договора³¹. Высказывались и более осторожные оценки: о “сношениях” Руси и Византии писал Д. И. Багалей, о начале установления “регулярных отношений” с империей говорит Г. Г. Литаврин, в установ­лении “мирных связей между Русью и Византией” видит цель посольства В. Т. Пашуто ³².

В связи с этими разными оценками следует обратить внимание еще на один аспект истории посольства, не отме­ченный исследователями. Из сообщения Пруденция следует, что франки заподозрили послов в шпионаже. История древ­него мира и средних веков знает немало примеров выполне­ния посольскими и торговыми миссиями разведывательных функций³³.   Очевидна   ординарность   самого   обвинения.   Посольство, появившееся в Ингельгейме под сомнительным предлогом невозможности возвратиться на родину из-за “бесчеловечных и диких племен”, перекрывших все пути, не­ясная национальная принадлежность русских посланцев не могли не вызвать подозрения у франков.

На наш взгляд, историки слишком серьезно воспринима­ют версию Феофила о том, что послы были лишены возмож­ности вернуться восвояси традиционным путем. К. Эриксон даже высказал предположение, что послами были русские христиане, которые опасались нападения со стороны своих соплеменников — язычников ³⁴. Думается, что франки реаль­но оценили затруднения послов и верно определили функции попавшего к ним русского посольства.

У Пруденция сказано, что русский хакан отправил пос­лов к Феофилу “ради дружбы” (amicitiae causa). Согласно международным понятиям того времени, эта формулировка не подразумевала конкретного политического союза, военного соглашения или установления устойчивых отношений “мира и любви”. Кстати, именно о такого рода отношениях можно говорить в связи с посольством в Ингельгейм епископа Фео­досия Халкидонского и спафария Феофана. Посольство рус­сов, по нашему мнению, выполняло более ограниченную задачу — войти в дружеские, мирные отношения с Византий­ской империей, что, возможно, было связано с недавним нападением руссов на малоазиатские владения Византии и город Амастриду.

Такое посольство могло выполнять и наблюдательные функции. По-видимому, пребывание русского посольства в землях франков (вынужденное или целенаправленное) так­же проходило под знаком установления Русью отношений “дружбы” с франкским двором. Не исключено, что целью посольства являлся сбор определенной информации для пра­вильной политической ориентации Руси, искавшей внешнепо­литических контактов.

В  Византии  посольство  встретили  доброжелательно,  так как  установление  дружественных  отношений   с   Русью   соот­ветствовало целям империи. Отсюда и помощь в осуществле­нии  дальнейших  задач  русской  миссии — установлении  кон­тактов с франками. Появление русского посольст­ва в Константинополе можно рассматривать и как на­чало конца той полосы изоляции, в которой оказались восточнославянские племена после нападения аваров, а позднее в связи с зависимостью от хазар. Посылка в Византию первого русского посольства и его появление в землях франков знаменует собой новый этап в становлении древнерусской государственности.

 

 

 

Глава 2.

Поход на Константинополь в 860 г. и „дипломатическое признание" Древней Руси

 

1. Нападение Руси на Константинополь и заключение перемирия

 

В 860 г. в Восточной Европе произошло событие, взбудо­ражившее современников от Константинополя до Рима и оставившее заметный след в византийских хрониках, церков­ных источниках, правительственной переписке. Позднее оно отразилось и в “Повести временных лет”.

Ранним утром 18 июня 860 г. Константинополь неожи­данно подвергся яростной атаке русского войска. Руссы по­дошли со стороны моря, высадились у самых стен византий­ской столицы и осадили город.

Не раз и не два до этого на протяжении VIII—IX вв. руссы наносили удары по владениям империи. Но их напа­дения на византийские владения, переговоры в Крыму и в Пафлагонии, посольство 838—839 гг. не привели к решению принципиальных вопросов взаимоотношений между двумя государствами. Мощная Византийская империя, являвшаяся для причерноморского и восточноевропейского “варварского” мира своего рода государственным образцом, законодатель­ницей “политических мод”, не признавала складывающееся древнерусское государство, которое только-только выходило из своего племенного бытия на государственную дорогу и поступь которого была еще слабо слышна большому евро­пейскому миру. Факт нападения русского войска на Кон­стантинополь в 860 г. значительно изменил характер взаи­моотношений между Византией и Русью.

Прежде всего обращает на себя внимание тот резонанс, который имело это нападение. Еще в XI в. автор “Повести временных лет” отметил этот факт как явление экстраорди­нарное в русской истории. Под 852 г. читаем: “Наченшю Михаилу царствовати, нача ся прозывати Руска земля. О семь бо уведахомъ, яко при семь цари приходиша Русь на Царьгородъ, яко же пишется в летописаньи гречьстемь. Тем же отселе почнем и числа положимъ...” Не вдаваясь в существо спора о том, верно или неверно отразил русский летописец дату начала царствования византийского импера­тора Михаила III ', обратим внимание на то, что именно в период его царствования в греческом летописании, оповестив­шем мир о нападении Руси на Царьград, русская земля стала называться русской землей.

Это необычное отношение летописца к факту нападения Руси на Константинополь давно заметили отечественные историки. Об этом писали М. В. Ломоносов, И. Н. Болтин, Д. И. Иловайский, С. А. Гедеонов, М. Д. Приселков, Ф. И. Успенский ².

Советские ученые М. Н. Тихомиров, Б. А. Рыбаков, М.   В.   Левченко,   В.   Т.  Пашуто,   анализируя  данные   византийских хроник, церковных источников, “Повести временных лет”, подчеркнули, что поход отразил более высокую степень объединительных тенденций среди славянских племен, иную, чем прежде, степень их социально-экономического и полити­ческого развития, результатом чего и явился выход древне­русского государства на европейскую арену. М. Н. Тихоми­ров именно с походом 860 г. связал “начало русской земли”. Б. А. Рыбаков также считает, что летопись признала 860 г. “началом русской земли” потому, что это был год “победо­носного вторжения огромной русской эскадры в Константи­нопольский залив... Михаил был тем могущественным про­тивником, с которым вступила в бой Киевская Русь... Теперь история Руси тесно сплелась с историей Византии, Болга­рии”. М. В. Левченко отмечал, что поход 860 г. показал возросшую силу славянских племен, осуществивших частич­ное объединение, и заставил Византию считаться с Русью как с самостоятельной политической силой. В. Т. Пашуто подчеркивает, что Русь показала себя более объединенной и крепнущей, что поход вызвал усиление дипломатической активности Византии в Хазарии. В западной историографии поход 860 г. как поворотный пункт в русско-византийских отношениях рассматривался А. Власто ³.

Таким образом, как отечественные, так и некоторые за­рубежные историки, несмотря на различные методологиче­ские принципы подхода к изучению политической истории древней Руси, отметили конкретно-исторический факт напа­дения русских войск на Константинополь в качестве важно­го события не только русской, но и европейской истории.

Но что же так поразило византийцев? Почему донесли они известие о нападении руссов на столицу империи до далеких келий Печерского монастыря? И кто из византийцев писал о русском нашествии так, что сведения эти прожили долгую и добротную историографическую жизнь?

Первыми на событие откликнулись византийские совре­менники. Сведения о нападении руссов на Константинополь содержатся в двух проповедях патриарха Фотия, видного византийского церковного и государственного деятеля той поры, непосредственного участника событий, и в его “Окруж­ном послании” восточным митрополитам в 867 г. ⁴

Другой греческий современник — Никита Пафлагонский, биограф смещенного Михаилом III патриарха Игнатия, в “Жизни святого Игнатия-патриарха”, написанной вскоре после его смерти (877 г.), скупо, но выразительно развертывает перед читателем конкретную картину нашествия⁵. Таким образом, нападение отразилось в масштабных, хорошо известных в Византии сочинениях, затрагивающих принципиальные внутри- и внешнеполитические вопросы и вышедших из-под пера видных деятелей империи.

В те же годы был создан еще один церковно-литературный памятник, сюжет которого непосредственно навеян событиями нашествия,— “Слово на положение ризы богородицы во Влахернах”. “Слово” вышло в свет в 1648 г, в Париже и оказалось забытым до 1895 г., когда X. М. Лопарев опубликовал его в русском переводе. Он полагал, что “Слово” было написано по горячим следам событий и по заказу патриарха Фотия хартофилаксом собора св. Софии в Констан­тинополе неким Георгием, известным в то время церковным автором. X. М. Лопарев считал этот памятник прекрасным источником по истории русского похода 860 г. “Слово” повествует о том, как перед лицом грозного нашествия, когда храм Богородицы во Влахернах (район Константинополя, выходящий непосредственно к бухте Золотой Рог и окружен­ный лишь одной линией стен) подвергся прямой опасности захвата, возникла мысль о перенесении золотого и серебря­ного наряда храмовой раки, где хранилась так называемая риза богородицы, а также самой ризы в более безопасное место, что и было сделано. В “Слове” рассказывается о ходе нападения, о молениях, в которых приняли участие импера­тор и патриарх, о требованиях вождя нападавших встре­титься с императором и утвердить с ним мирный договор и т. п. ⁶

Четвертое современное известие, отразившее факт нападения, принадлежит римскому папе Николаю I, который кос­нулся этого сюжета в своем письме византийскому импера­тору Михаилу III от 28 сентября 865 г.⁷ Папа Николай I осенью 860 г. послал своих легатов в Константинополь на собор, посвященный делу низложенного патриарха Игнатия, и, видимо, от них получил информацию о нападении руссов на византийскую столицу⁸. В письме папа упрекал Михаи­ла III за то, что враги ушли неотомщенными, хотя и натворили много всяких бед: убивали людей, пожгли церкви и дошли до самых стен города ⁹.

От X в. дошло два оригинальных известия о нападении руссов. Одно принадлежит перу так называемого продолжателя  хроники   Феофана,   другое — Симеону  Логофету.

В труде продолжателя Феофана присутствуют два свидетельства о нападении руссов на Константинополь. В одной из частей приводится рассказ о нападении в период царст­вования Михаила III, в то время как сам император участ­вовал в походе против арабов. Тогда руссы “возвратились к себе”, как только патриарх Фотий умилостивил бога, а не­которое время спустя в Константинополь явилось посольство руссов с просьбой о крещении Руси, что и было осуществлено ¹⁰. Во втором отрывке более обстоятельно описан сюжет крещения ".

Другим оригинальным источником, содержащим сведения о нападении Руси на Константинополь при Михаиле III, является так называемая хроника Симеона Логофета, автора первой половины X в., творившего во времена византийского императора Романа I Лакапина. Симеон Логофет, так же как и  продолжатель  Феофана,   рассказывает об  ужасах  русского нашествия, приводит количество русских судов, подошедших к городу (200), описывает возвращение Михаила III из по­хода в Малую Азию и его моления вместе с Фотием в храме Богородицы во Влахернах, а далее сообщает, что благодаря заступничеству божественных сил на море разыгралась буря, которая опрокинула русский флот. Причем в древнерусском переводе этой хроники отмечено, что Русь “малем избего-шимъ от беды” ¹². Этих последних сведений нет ни у Фотия, ни у продолжателя Феофана.

Факт русского нашествия нашел отражение во многих известных византийских хрониках XI—XII вв.— Иоанна Скилицы,   Иоанна   Зонары,   Михаила   Глики,   Льва   Грамматика.

В XI в. капеллан венецианского дожа Иоанн Дьякон сообщил, что при Михаиле III на Константинополь напали норманны на 360 судах, которые повоевали окрестности города, беспощадно поубивали “множество людей” и с триумфом возвратились домой ¹⁴. Сторонники норманской теории ¹⁵, естественно, рассматривали это сообщение как свидетельство, подтверждавшее норманский характер древнерусского госу­дарства и варяжский характер самого нашествия. Но существует и иная точка зрения: историки отмечали, что под норманнами Иоанн Дьякон мог иметь в виду просто северных жителей, каковыми и являлись руссы ¹⁶.

В XII в. версию о чудесном спасении Константинополя от врагов при Михаиле III повторил в письме к византий­скому патриарху Иоанну император Алексей II Комнин ¹⁷. В XIII в. о фактах нападения руссов на столицу империи в 860 г. упоминал император Феодор Ласкарис ¹⁸.

В 1894 г. профессор Гентского университета Франц Кю-мон издал хранившуюся в Брюссельской библиотеке визан­тийскую рукопись, которая включала ряд сочинений XI— XIII вв., в том числе и так называемую Хронику Манасии. Хроника состояла из перечня римских и византийских импе­раторов и краткого комментария событий, при них происхо­дивших. После имени византийского императора Михаила III следовало сообщение о том, что в период его правления, 18  июня 860  г.,  произошло  нашествие  Руси на  Византию ¹⁹.

Таким образом, нападение Руси на Константинополь в 860 г. на протяжении почти пяти веков неизменно станови­лось сюжетом греческих хроник, переписки, религиозных песнопений, благодарственных слов, проповедей, официальных циркуляров, речей. Думается, что не все сведения о нашест­вии дошли до современников, но и те, что стали достоянием истории, несомненно, свидетельствуют о том, что поход 860 г. не был для Византии ординарным пограничным конф­ликтом с одним из “варварских” племен, а вылился в проти­воборство с опасным и сильным противником, стал из ряда вон выходящим событием, может быть столь же прогремев­шим на весь тогдашний европейский и ближневосточный мир, как   и   предыдущие   нападения   на   Византию   персов,   аваров, арабов. Во всяком случае, значительность информации визан­тийских источников не оставляет на этот счет сомнений.

Чем же поразило это нападение воображение греков? По­чему оставило оно столь яркий и долгий след в византий­ской литературе? Почему вызвало такой горделивый восторг русского летописца? Ответы на эти вопросы следует искать в самой истории похода, в его масштабах, международном значении, последствиях, одним из которых явилось заклю­чение между Византией и Русью первого известного нам межгосударственного соглашения. Характер этого соглаше­ния, ход его заключения, на наш взгляд, также невозможно понять без анализа военной обстановки, его породившей.

Прежде всего следует отметить, что нападение руссов на Константинополь пришлось на время весьма трудное для Византийской империи, когда арабы теснили ее и с Запада, и с Востока.

Незадолго перед русским нашествием, весной 860 г., им­ператор Михаил III увел из Константинополя в Малую Азию 40-тысячное войско навстречу врагу. В это же время греческий флот ушел к Криту на борьбу с пиратами²⁰. Сто­лица фактически оказалась беззащитной: в городе не было ни достаточных для обороны войск, ни флота, который мог бы воспрепятствовать высадке неприятельского десанта с моря. Оставшиеся во главе города адмирал флота патрикий Никита Орифа, видный военачальник и государственный деятель, принимавший активное участие в войнах с арабами²¹, и патриарх Фотий в случае вражеского нашествия могли   надеяться   лишь   на   мощь   константинопольских   стен.

Именно этот момент и выбрали руссы для нападения. Византийские источники единодушно отмечают неожидан­ность атаки и потому ее особенно впечатляющую силу. “Где теперь царь христолюбивый? Где воинство? Где оружие, машины, военные советы и припасы? Не других ли варваров нашествие удалило и привлекло к себе все это?” — вопрошал Фотий в своей первой проповеди “На нашествие россов”, в то время как неприятель подступал к городу. Он откровен­но говорил о полной неготовности греков к отражению на­шествия: “Мы услышали весть о них или, точнее, увидели грозный вид их”, т. е. первой вестью о руссах явилось само их появление. “Неожиданное нашествие варваров,— продол­жал Фотий,— не дало времени молве возвестить о нем, дабы можно было придумать что-нибудь для безопасности”. А во второй проповеди, произнесенной перед паствой в храме св. Софии уже после прекращения осады, он говорил о “не­чаянности нашествия” и  “необычайной  быстроте его”

“Ни на какое приготовление не надеялись”,— отмечается и в “Слове” Георгия Хартофилакса. Согласно хронике про­должателя Георгия Амартола, греки узнали о нашествии лишь тогда, когда руссы были уже у Мавропотама, близ Константинополя. Ни у царя, ушедшего с войском в Каппа-докию,  ни   у  его  сановников,   записал  хронист,   и   в   уме  не было, что предстоит нападение руссов (“иже не у цареви, ни от их же поучаваашеся и уме имеаше твориму безбож-нихъ Русь възвести нашьствие...”) ²³.

Удачный выбор момента для нападения вслед за визан­тийскими источниками подчеркивали и русские летописи. В “Повести временных лет”, в разделе о нападении Руси на Константинополь (летопись датирует его 866 г.), есть упоминание о том, что поход начался тогда, когда Михаил III увел войско из города против арабов (“отшедшю на огаря-ны”). Никоновская летопись, связавшая этот поход с име­нами Аскольда и Дира, утверждает, что князья знали об обстановке, сложившейся в ту пору на границах империи. В тексте, озаглавленном “О пришествии агарян на Царь-град”, летописец сообщает, что “множество съвокупившеся агарян прихожаху на Царьград, и сиа множицею творяще. Слышавше же киевстии князи Аскольдъ и Диръ, идоща на Царьград и много зла сьтвориша” ²⁴. В этом позднем тексте для нас важна интерпретация событий летописцем, его убеж­денность, что в Киеве располагали определенными сведения­ми  о трудном  внешнеполитическом положении  Византии.

Неспокойно было в 860 г. и внутри империи. В конце 50-х годов вновь обострилась борьба с павликианами. Обо­сновавшись в Западной Армении, они поддержали в 860 г. наступление арабов в Малой Азии. Сторонники павликиан в столице с нетерпением ждали исхода военных событий на Востоке.

860 год был отмечен острыми распрями в среде господствующего класса Византии в связи с делом патриарха Игнатия.

Таким образом, момент нападения был выбран руссами настолько удачно, что естественно возникает мысль о сборе ими определенной военной и политической  информации.

Еще Г. Эверс высказал предположение, что русский по­ход был тщательно подготовлен, что руссы собрали необхо­димые сведения о городе, на который они шли, и хорошо были знакомы с путями, по которым им предстояло идти на Византию. Д. И. Иловайский предполагал, что руссы знали об уходе греческой армии во главе с Михаилом III в Малую Азию. В. И. Ламанский отмечал, что неожиданность напа­дения и совпадение русской атаки с наступлением арабов в Малой Азии, по всей вероятности, указывают на обуслов­ленность этих событий. М. Д. Приселков писал о возможном союзе Руси и арабов и закономерной синхронности их воен­ных действий. Из зарубежных историков на эту сторону вопроса обратили внимание А. А. Васильев и Э. Арвейлер. “Вторжение было запланировано русскими заранее, — под­черкивал А. А. Васильев, — что позволяет предположить их знание положения в городе”. Э. Арвейлер считала, что рус­сы готовили свой поход и особенно оснащение кораблей в районе   Азовского   моря,   недоступном   византийским   пограразвитием отношений между Русью и Византией. Одолеть “варваров” силой не было никакой возможности, поэтому греки молили о мире. “Ясно покажи, что град укрепляется твоею силою; сколько душ и градов взято уже варварами,— воззови их и выкупи, яко ее всемогущая; даруй же и мир крепкий жителям града твоего”³²,— взывали греки к бого­родице. Итак, не об отмщении и победе над врагом молили растерянные жители Константинополя свою заступницу, а о “мире крепком”, который, как они думали, могла дать им только “божественная сила”. И мир был получен. Ровно не­делю продолжалась осада Константинополя, а 25 июня³³ руссы внезапно стали отходить.

Симеон Логофет излагает события несколько иначе. При огромном стечении народа край ризы богородицы был опу­щен в море, после чего разыгралась буря, разметавшая рус­ские суда. Эта версия нашла отражение в хронике продол­жателя Георгия Амартола и “Повести временных лет”³⁴. Но очевидцы событий Фотий и Георгий, автор “Слова”, а также продолжатель Феофана молчат о буре, якобы послу­жившей причиной гибели русского флота. Напротив, в при­надлежащих их перу источниках говорится о внезапном, неожиданном для греков отступлении руссов. “Нечаянно было нашествие врагов, неожиданно совершилось и удаление их”,— говорил Фотий во второй проповеди, где дал религи­озную оценку этому факту: руссы сняли осаду, как только ризу богородицы обнесли вдоль стен города³⁵. В точном соответствии с данными Фотия трактует этот вопрос продол­жатель Феофана: “Руссы возвратились к себе, как только патриарх Фотий умилостивил бога”³⁶. Разумеется, истинная причина отступления руссов могла заключаться либо в каких-то событиях военного характера, либо в перемирии, одним из условий которого со стороны руссов было снятие осады и прекращение блокады Константинополя. Что касается военной стороны дела, то ни в одном источнике нет сведе­ний о поражении руссов. Напротив, римский папа Николай I даже упрекал Михаила III за то, что враги ушли неотомщен­ными. Да и сам Фотий во второй проповеди говорил о том, что возмездие “варварам” не было воздано. Венецианский хронист Иоанн Дьякон отметил, что нападавшие вернулись на родину с триумфом.

На это обстоятельство обращалось внимание в дореволюционной,  советской  и  зарубежной  историографии.

Еще А. Л. Шлецер, приписывая поход 860 г. варягам, отметил, что под стенами Константинополя были проведены переговоры, которые он ошибочно связал с позднейшим рус­ским посольством для заключения договора о “мире и люб­ви”. М. П. Погодин писал, что “греки... вступили без сомне­ния в переговоры с напавшею Русью. Предложена была им богатая дань, лишь сняли бы осаду и удалились”, но никаких аргументов в пользу этого положения не привел. Подробно аргументировал мысль о проведении русско-византийских переговоров под стенами Константинополя X. М. Лопарев. Опираясь на сведения “Слова” о желании вождя нападавших увидеть императора “для утверждения мирных договоров” и на основании отсутствия сведений о поражении руссов в византийских источниках, он пришел к выводу, что “между греками и русскими заключен был мир и, как тогда выража­лись, любовь”. О заключении под стенами византийской столицы договора “мира и любви” писали А. А. Шахматов, М. Д. Приселков, В. В. Мавродин ³⁸.

Между тем К. Н. Бестужев-Рюмин считал, что поход киевских князей на Константинополь в 860 г. закончился неудачей³⁹. М. В. Левченко, возражая В. В. Мавродину, писал о том, что “ни один источник не сообщает о заключе­нии договора “мира и любви””⁴⁰. Позднее точку зрения М. В. Левченко поддержал Г. Г. Литаврин⁴¹.

М. Таубе, автор специальной работы о ранних русско-византийских отношениях, оспаривал мнение Лопарева и Шахматова и полагал, что ни о каком договоре в тот мо­мент не могло быть и речи ⁴².

В этой связи проанализируем еще раз сведения, содер­жащиеся в “Слове на положение ризы богородицы во Вла-хернах” и проповедях Фотия. “Слово” сообщает, что “на­чальник стольких тех народов для утверждения мирных до­говоров лично желал его (императора.— А. С.) увидеть”⁴³. Обращает на себя внимание категоричность утверждения о том, что заключение мирного договора уже состоялось. Автор “Слова” подчеркивает, что вождь напавших желал утвердить его с императором. Заслуживает внимания и сообщение Фо­тия о том, что “город не взят по их (руссов.— А. С.) мило­сти” ⁴⁴. События приобретают реальные черты: семидневная осада руссами Константинополя, разгром пригородов столи­цы, невозможность взять ее мощные стены, стремление гре­ков к миру и как результат всего этого начало мирных пере­говоров под самыми стенами города. Мы можем лишь пред­положить, что их проводили сановные представители обеих сторон, но для утверждения выработанных мирных условий вождь руссов стремился лично встретиться с византийским императором. Затем последовало внезапное (для массы насе­ления византийской столицы) прекращение осады и отход руссов от Константинополя.

Другим заслуживающим внимания аргументом в пользу заключения перемирия у стен Константинополя, ускользнув­шим от исследователей, является факт упоминания Фотием об уходе руссов с огромными богатствами. Во второй пропо­веди, произнесенной, как известно, после снятия осады, Фо-тий говорил о руссах как о народе, получившем со времени осады “значение”, “достигшем блистательной высоты и не­сметного богатства”⁴⁵. Если слова о “значении” и “высоте” характеризуют в основном   возросший  международный  авторитет Руси, то упоминание о несметных богатствах, приобре­тенных руссами в Византии, говорит о материальных резуль­татах похода. Два возможных способа могли использовать руссы для приобретения этого богатства: первый — сохранить за собой все награбленное в Византии имущество: товары, церковные ценности, предметы личного обихода греков; вто­рой — получить за уход от города огромный выкуп, контри­буцию. Мы не знаем точно, что имел в виду Фотий, но и в том и в другом случае Русь могла добиться сохранения бо­гатств путем перемирия. Если допустить, что руссы сохрани­ли за собой богатства, захваченные в ходе нашествия, то, значит, ни о каком поражении их, ни о каком потоплении русских судов разыгравшейся бурей (версия Симеона Лого­фета) не может быть и речи, а сообщение Брюссельской хроники и Симеона Логофета о неудаче руссов (повторенное русскими летописями) следует расценить как общую оценку похода, который не достиг своей цели — Константинополь устоял. Греки были вынуждены согласиться на сохранение руссами награбленного имущества не в пример событиям в Амастриде, когда руссы обязались вернуть захваченные цер­ковные ценности. Переговоры в данном случае вполне воз­можны, и не только потому, что они должны были зафикси­ровать этот почетный отход руссов от города, но и потому, что именно в ходе переговоров мог решиться вопрос о последующем русском посольстве в Константинополь для заключения договора о “мире и любви”, сведения о котором содержатся у Фотия, в группе источников продолжателя Феофана. После серьезных межгосударственных конфликтов сами собой такие посольства не являлись.

Факт переговоров становится тем более реальным, если допустить, что руссы увезли с собой огромный выкуп. Возможно, что имело место и то и другое: сохранение руссами за собой награбленного имущества и получение выкупа, ведь Фотий  говорит о приобретенных  ими  несметных  богатствах.

Переговоры, прекращавшие военные действия и завершав­шие военные кампании, давно уже стали не только прочной дипломатической традицией у других стран и народов, но и достоянием взаимоотношений Византии с “варварскими” государствами. Такого рода переговоры неоднократно про­водились Византией с аварами, персами, арабами, вестготами, уграми, болгарами⁴⁶. В связи с этим необходимо отме­тить, что, разделяя точку зрения тех историков, которые считают, что в ходе осады 860 г. между руссами и греками состоялись переговоры, мы не можем согласиться с тем, что их результатом стал договор “мира и любви”, как полагали X. М. Лопарев, А. А.Шахматов, М. Д. Приселков, В. В. Мавродин, авторы “Очерков истории СССР. Период феодализ­ма. IX—XV вв.” (ч. 1. М., 1953). Договор “мира и любви” или “мира и дружбы” представляет собой устное или пись­менное межгосударственное соглашение, регулирующее об­щие отношения между странами. Такие договоры связывали в ту пору Византийскую империю с некоторыми соседними государствами, но в данном случае речь может идти лишь о перемирии, прекратившем состояние войны. Нам не извест­ны его условия, но в их числе, несомненно, был отход от города русского войска, прекращение блокады. Этот факт, по нашему мнению, сыграл большую роль в развитии дипло­матических отношений Византии и Руси. Впервые в истории Византия и Русь вступили в государственные договорные отношения. Теперь дальнейшее урегулирование отношений двух стран Русь могла строить, опираясь на победоносный поход, на мирный договор, заключенный под стенами Кон­стантинополя и, возможно, утвержденный императором Ми­хаилом III и вождем руссов.

В свете этих событий и следует, на наш взгляд, рассматривать наметившиеся перемены в отношениях между Византией и Русью. Впервые русское войско осадило Константинополь, этот вожделенный для “варваров” богатейший город, где находились огромные ценности. Византии противостояла возникшая из политического “небытия” держава, утверждавшая свою силу и свой престиж нападением на одно из сильнейших   и   богатейших   государств   тогдашнего мира.

Русь, ранее довольствовавшаяся локальными нападения­ми на византийские владения и заключением частных соглашений с имперскими чиновниками, добилась переговоров с греками у стен Константинополя. Вот эту метаморфозу отношений империи к восточным славянам и отразил во второй проповеди патриарх Фотий. “Народ неименитый,— говорил он,— народ не считаемый ни за что, народ, поставляемый наравне с рабами, неизвестный, но получивший имя со времени похода против нас, незначительный, униженный и бедный, но достигший блистательной высоты и несметного богатства,— о, какое бедствие, ниспосланное нам от бога”⁴⁷. Гордые и надменные греки выуждены были признать “неименитый” и “неизвестный” в международном плане народ, который получил имя, авторитет и известность благодаря успехам в походе 860 г.

Так закончилась эпопея 860 г., которая послужила началом мирных межгосударственных отношений Руси и Византии, и последующая история  это замечательно подтвердила.

 

 

2. Договор “мира и любви”

 

Византийские источники говорят о том, что по истечении небольшого срока после ухода русской рати из-под Констан­тинополя в город явилось русское посольство. В “Окруж­ном послании” восточным архиепископам патриарх Фотий писал: “Поработив соседние народы и чрез то чрезмерно возгордившись, они (руссы.— А. С.) подняли руку на Ро-мейскую империю. Но теперь и они променяли эллинскую и безбожную веру, в которой  прежде всего содержались, на чистое христианское учение, вошедши в число подданных нам и друзей, хотя незадолго перед тем грабили нас и обнару­живали необузданную дерзость, и в них возгорелась такая жажда веры и ревность, что они приняли пастыря и с вели­ким тщанием исполняют христианские обряды” . В хронике продолжателя Феофана говорится, что “немного времени спустя посольство их (руссов.— А. С.) прибыло в Царьград с просьбой сделать их (руссов.— А. С.) участниками в свя­том крещении, что и было исполнено” ².

Близко к этому излагаются события в написанной в X в. биографии Василия I Македонянина: “И народ россов, воин­ственный и безбожный, посредством щедрых подарков золо­та и серебра и шелковых одежд [император] Василий привлек к переговорам и, заключив с ними мирный договор, убедил [их] сделаться участниками божественного крещения и устро­ил так, что они приняли архиепископа”³. Авторство этой части сочинения продолжателя Феофана приписывается Кон­стантину Багрянородному.

В дальнейшем факты, изложенные продолжателем Фео­фана, были заимствованы византийскими хронистами XI— XII вв. Скилицей и Зонарой, а от них, вероятно, проникли и на Русь. “Повесть временных лет” молчит об этом дого­воре, но позднейшая Никоновская летопись уже располагает сведениями греческих хронистов. Рассказывая о деяниях князя Аскольда, летописец отметил, что Василий Македоня­нин “сътвори же и мирное устроение съ прежереченными русы, и приложи сихъ на христианство” ⁴.

Приведенные нами сведения о договоре Византии и Руси в начале 60-х годов  IX  в.  имеют  богатую  историографию.

Еще историк XVIII в. М. М. Щербатов отметил, что император Василий I воспользовался заключением мира с Русью для насаждения в русских землях христианства⁵. Примечательно, что, приняв версию о заключении в это вре­мя договора о мире между Византией и Русью, он отделил содержание  договора  от  факта  христианизации  Руси.

Г. Эверс заметил, что греки после нападения 860 г. всту­пили в ближайшие сношения с руссами. Впервые подробно изложил историю посольства и крещения Руси Н. М. Карам­зин. Он первым обратил внимание на противоречивость сообщений Фотия и Константина Багрянородного о креще­нии Руси. В “Окружном послании” Фотия определенно гово­рится, что крещение Руси произошло при нем, Фотии, а Константин VII приписывает крещение руссов своему деду Василию I и патриарху Игнатию, который сменил на патриаршем троне Фотия. Н. М. Карамзин выходит из щекотли­вого положения просто. “Сии два известия, — пишет он, — не противоречат одно другому. Фотий в 866 г. мог отправить церковных учителей в Киев; Игнатий тоже”⁶. Ни Эверс, ни Карамзин ни слова не упоминают о мирном договоре Руси с    Византией.    С.    М.    Соловьев,    К.    Н.    Бестужев-Рюмин, Д. И. Иловайский, М. П. Погодин, С. А. Гедеонов и другие историки XIX в. при всей несхожести их концепций приня­ли на веру сведения византийских источников. Лишь в от­дельных работах дворянских и буржуазных историков и пра­воведов предпринимались попытки аналитически подойти к этим весьма скудным сведениям.

А. В. Лонгинов высказал предположение, что договор 60-х годов IX в. был не первым, а вторым в истории русско-византийских дипломатических отношений и лишь восстано­вил соглашение, нарушенное войной 860 г. Исходя из дан­ных Ибн-Хордадбе о взимании в Византии с русских купцов десятины за проданные товары, он посчитал поход 860 г. ответной акцией на нарушение Византией торгового догово­ра, открывавшего русским гостям свободный доступ в импе­рию. По его мнению, последующее посольство руссов в Константинополь представляло собой миссию, посланную с целью восстановить старую торговую практику⁷. Изначаль­ный договор А. В. Лонгинов относил к 30-м годам IX в., ко времени посольства в Константинополь в 838 г.

Ф. И. Успенский считал, что руссы, напавшие на Визан­тию в 860 г., по возвращении в Киев, между 860 и 867 гг., направили в Константинополь посольство с просьбой при­слать к ним епископа, хотя никаких аргументов в пользу этой версии не привел. М. Д. Приселков предполагал, что существовало два русско-византийских договора о “союзе и дружбе”. Первый он относил к 860 г. и утверждал, что тот не дошел до нас; следы второго, согласно данным византий­ских источников, вели, по его мнению, к 866—867 гг. ⁸

Более подробно и аргументированно излагали дореволю­ционные ученые крещение Руси в 60-х годах IX в. Но в данном событии их интересовали в основном вопросы исто-рико-церковного характера: какая Русь крестилась, кто по­слал на Русь епископа — Михаил III и Фотий или сменив­шие их в 867 г. Василий I -Македонянин и Игнатий, кого в этой связи считать святителем Руси и т. п. Лишь попутно касались они политической стороны дела. Причем А. Л. Щлецер, Д. И. Иловайский полагали, что крестилась Русь не Киевская, а Азово-Черноморская. К. Н. Бестужев-Рюмин считал, что именно неудача руссов привела к тому, что Византия заставила креститься Русь. У него крещение воспринимается как определенное унижение потерпевшей поражение Руси, хотя аргументов на этот счет не приводит­ся. А. Пападопуло-Керамевс высказал гипотезу, что креще­ние Руси было осуществлено вскоре после снятия осады, но не усмотрел в этом факте никакой связи с мирными перего­ворами и договором ⁹.

Значительное место в разработке истории ранних лет христианства на Руси занимают работы В. А. Пархоменко, Н. Полонской, В. И. Ламанского. Уделяют они внимание и событиям 60-х годов IX в. В. А. Пархоменко связал креще­ние  Руси  с  появлением  в  Северном  Причерноморье  миссионера Кирилла (Константина), и Русь крестилась, по его мнению, не Киевская, а близкая к Херсонесу. Версию о при­частности одного из братьев-миссионеров — Кирилла к кре­щению Руси в 60-х годах IX в. защищал и В. И. Ламанский. Появление Кирилла и Мефодия в Херсонесе в начале января 861 г. он объяснял стремлением Византии через посредство этих миссионеров, больших знатоков и любителей славян­ского языка, привлечь Русь к христианству и тем самым предотвратить дальнейшие нападения русских дружин на владения империи. Миссия была организована патриархом Фотием и после пребывания в Крыму объявилась в землях хазар. Согласно источникам, братья вернулись в Византию осенью 861 г. вместе с хазарским посольством, просившим о крещении. По мнению Ааманского, это было русское посоль­ство, которое просто приняли за хазарское, так как все земли к северу от Византии считались хазарскими. Крещение Руси он связывал с общим процессом христианизации окружавших Византию народов, и в частности с крещением болгар в 864—865 гг.¹⁰

История русско-византийских политических контактов в 60-х годах IX в. нашла отражение и в зарубежной историо­графии. В XIX в. в работах немца Ф. Вилькена и француза А. Куре сообщалось о русском посольстве, направленном в Византию с просьбой о крещении. А. Куре вслед за М. П. Погодиным считал его делом Аскольда. В немногих работах 30—40-х годов XX в., в основном пронизанных ду­хом норманизма, представляют известный интерес лишь конкретные замечания. Так, американский историк Г. Рон-дал вслед за А. В. Лонгиновым считал, что поход 860 г. был предпринят в ответ на нарушение Византией договора о дружбе и торговле, заключенного между Киевом и Констан­тинополем во время миссии 838 г. Он полагал, что руссы сняли осаду после переговоров, в ходе которых они получили большой выкуп и обещали принять христианство, а формаль­ный договор был заключен позднее и подтвердил прежнее соглашение. Рондал отводил Фотию важную роль в обраще­нии Руси в христианство. А. А. Васильев утверждал, что после 860—861 гг. между Византией и Русью был заключен дружественный договор, а может быть и два договора. Одни переговоры проходили в правление Михаила III и патриар­шество Фотия. А. А. Васильев обращает внимание на то, что в ^Окружном послании” Фотий сообщает о крещении Руси сразу же после сведений о крещении Болгарии, что может указать на хронологию первого договора — около 863— 864 гг. Окончательный же мир с Русью был заключен (по данным продолжателя Феофана) уже после убийства Михаи­ла III и смещения Фотия, а значит, первый договор действо­вал недолго. Но А. А. Васильев допускает, что продолжа­тель Феофана мог приписать Василию I честь заключения договора с Русью, между тем как в действительности его мог   заключить   и   Михаил   III.   Связь   между   посольскими переговорами   и  крещением Руси А.А. Васильев также не усматривает.

А. А. Васильев — один из немногих, кто попытался выяснить содержание русско-византийского договора 60-х го­дов IX в. Анализируя договор Олега с греками 911 г., он обратил внимание на статью, разрешающую русским слу­жить в византийской армии. Если же учесть, что Константин Багрянородный в “Книге о церемониях” сообщил о действи­ях русского отряда в 700 воинов в составе войск Имерия, отправившихся на Крит в 911—912 гг.¹³, то становится очевидным, говорит А. А. Васильев, что это разрешение восходит к договору 60-х годов IX в. Кстати, английский историк Д. Бьюри еще в 1912 г. распространил это разре­шение не только на руссов, но и на варягов и англичан. По мнению А. А. Васильева, в “Окружном послании” Фотия прослеживаются отношения “политической дружбы”; к 60-м годам IX в. восходит и разрешение руссам торговать в Константинополе и селиться возле монастыря св. Маманта, отмеченное в договоре Олега с греками под 907 г.

М. Таубе связал русско-византийский договор, заключен­ный после похода 860 г., с договоренностью в 60-х годах IX в. о крещении Руси и началом обращения Руси в христи­анство. В специальной работе о ранних русских нападениях на Константинополь канадский историк А. Боак указал на заключение в период между 860 г. и началом X в. одного или более мирных договоров Руси с Византией, следы кото­рых он усматривал в разрешении русским гостям торговать в Константинополе, в “начале миссионерских усилий право­славной церкви среди русских, в разрешении русским воинам служить в византийской армии” ¹⁵, на что уже обращали внимание Д. Бьюри и А. А. Васильев.

Ф. Дворник в своих работах о греческих и западных цер­ковных миссиях в земли славян пришел к выводу, что поход 860 г. совершили поднепровские славяне, а не Азово-Черно-морская Русь. Сам поход он рассматривает как звено в цепи событий, когда восточнославянские племена, заняв домини­рующее положение в регионе Днепра — Днестра, вплотную подошли к границам Византии на Нижнем Дунае и вступили в соприкосновение со многими другими сопредельными наро­дами и государствами. Поход Руси вновь заставил визан­тийскую дипломатию искать решение вопроса, как обезопа­сить свои владения в Крыму и возродить связи с Хазарией, куда была послана миссия во главе с Константином-Кирил­лом. С Русью же был заключен мирный договор, который, как полагает Ф. Дворник, искала сама Русь, потерпев пора­жение под стенами Константинополя, что, как мы видели, не соответствует ходу событий. Ф. Дворник считает, что в 860 г. Византия предприняла первую попытку обратить Русь в христианство, которая, по его мнению, была удачной ¹⁶.

Диссонансом даже по отношению к концепциям зарубеж­ных   буржуазных   историков   норманистского   толка   явилось выдвинутое француженкой И. Сорлен положение о том, что вряд ли можно говорить о заключении в то время какого-то дипломатического акта между Византией и Русью, поскольку все источники упоминают только о крещении и лишь один Константин Багрянородный пишет о договоре. Само крещение И. Сорлен вслед за В. И. Ламанским связывает с па­риаршеством Фотия и с посланной им в Причерноморье мис­сией Кирилла и Мефодия ¹⁷.

Особую позицию заняла в этом вопросе Э. Арвейлер.Она пришла к выводу, что Константинополь был атакованне киевскими, а таврическими руссами. Они же и были хри­стианизированы Фотием посредством миссии Кирилла в861 г. “Все говорит за то, — писала Арвейлер, — что рус­ские-киевляне не имеют никакого отношения к походу наКонстантинополь в 860 г.” ^{18                                                                           J}

В советской историографии вопрос о политических кон­тактах, последовавших за нападением Руси на Константино­поль в 860 г., подробно исследовал М. В. Левченко. Он оп­ределенно считал, что в 60-х годах IX в. имело место “регу­лирование взаимных отношений равноправными договорами” и Византия была вынуждена пойти на эти новые отношения с Русью. Автор не разделял точку зрения тех историков, которые полагали, что крестилась Русь не Поднепровская, а Азово-Черноморская. Вслед за В. И. Ламанским М. В. Лев­ченко высказал мысль, что в Крыму не было значительных русских поселений, а проживавшие там готы, которых визан­тийцы могли ошибочно принять за руссов, были настолько малочисленными, что не могли организовать столь масштаб­ный поход. Христианизацию сопредельных империи народов он рассматривал как государственную линию Византии, на­правленную на превращение бывших противников в союзни­ков и даже политических вассалов '⁹. Такая политика прово­дилась правительствами как Михаила III, так и Василия I. Вполне доверяя сообщениям Константина Багрянородного относительно христианизации Руси, М. В. Левченко полагал, что новое правительство Василия I — Игнатия успешно про­должало линию, проводимую в этом вопросе Михаилом III — Фотием и проявившуюся в крещении Болгарии в 864— 865 гг. и в начале крещения Руси. Признавая наличие меж­государственного договора Византии и Руси, М. В. Левченко не усматривал непосредственной связи между этим догово­ром и крещением, которое датировал временем после 867 г.

В. Т. Пашуто считает, что после военных событий 860 г. “вскоре, видимо, был восстановлен мир и скреплен догово­ром”. Затем “при императоре Василии I состоялся обмен посольствами между двумя государствами, был заключен договор “мира и дружбы” и крестилась какая-то часть рус­сов”. Однако эта правильная оценка событий не раскрывает смысла первого и второго договоров, связи договоров и кре­щения. Г. Г. Литаврин отметил, что определенное влияние на правящие круги Руси оказало принятие христианства Болгарией: “Повышение международного авторитета новообращен­ной Болгарии, выгодные торговые отношения с Византией, усиление центральной власти — все это должно было при­влечь внимание правителей Русского государства” ²⁰. В этой характеристике заслуживает внимания стремление показать значение христианизации Руси для государственных интере­сов не только Византин, но и правящих слоев Руси.

В одной из последних работ на эту тему, принадлежащих перу А. Власто, крещение Руси отнесено ко времени после заключения мирного договора. Однако прямой связи между договором и крещением не установлено и в этом исследо­вании.

Таким образом, сообщения византийских источников о двух крупнейших событиях в истории древней Руси — заключении мирного договора между Византией и Русью и кре­щении Руси в 60-х годах IX в.— в основном рассматрива­лись изолированно друг от друга, что, на наш взгляд, не­верно. Нет определенной ясности в отношении хронологии событий, что приводит к весьма различным толкованиям по­литических итогов русского похода 860 г. Нет единства относительно количества политических контактов Византии и Руси того времени: историки называют один и два договора, одно и два крещения; договор (или договоры) 60-х годов IX в. считают и отправной точкой дипломатических отношений двух государств, и продолжением таких отношений, открытых еще в 30-х годах IX в. Обращает на себя внимание информативный характер сообщений о событиях, последовавших за походом 860 г., что в известной мере объясняется противоречивостью источников. И лишь немногие историки попытались восстановить черты дипломатического акта 60-х годов IX в. Поэтому, несмотря на обширную историографию, вопрос о сущности упомянутых в источниках рус­ско-византийских переговоров, последовавших спустя некото­рое время после ухода русской рати из-под Константинополя, и сегодня остается на уровне незавершенной дискуссии. На наш взгляд, он может быть решен не только путем анализа сохранившихся по этой проблеме источников, но и посред­ством сопоставления сведений об этих переговорах, во-первых, с практикой заключения Византийской империей дип­ломатических соглашений с другими “варварскими” государствами и народами во второй половине 1-го тысячелетия н. э. и, во-вторых, с русско-византийскими договорами X в., которые отразили весь ход развития русско-византийских отношений со времени выхода Руси на политическую арену, т. е. с конца VIII — первой половины IX в.

*   *   *

11осле ухода руссов из-под Константинополя внешнеполитическое положение империи отнюдь не улучшилось. Ара­бы продолжали теснить византийские войска. В том же 860 г. они нанесли новое поражение войскам Михаила III в Малой Азии²².

Русь была замирена, но отношения двух стран оста­вались неустойчивыми. В аналогичных отношениях с други­ми “варварскими” государствами и народами Византия либо противопоставляла опасному противнику его собственных со­седей, либо пыталась связать его договором “мира и любви”, откупиться ежегодной данью, либо использовала христиани­зацию как средство нейтрализации соперника.

Что касается первой тенденции, то она, по мнению как отечественных, так и зарубежных историков, применительно к Руси 60-х годов IX в. выразилась в миссии Константина-Кирилла и Мефодия в Хазарию (861 г.). Цель посольства заключалась не столько в миссионерских усилиях братьев, сколько в попытке возродить былой союз с Хазарией и на­править его острие против Руси ²³.

Что касается договора “мира и любви”, то прежде всего необходимо пояснить, какой смысл вкладывается в это по­нятие.

Со времени древнего Египта и до исследуемого нами IX в. н. э. он означал обычные мирные договорные отноше­ния между государствами. Они могли быть оформлены уст­ным соглашением и сопровождаться определенной процеду­рой и ритуалом, которые использовались государствами в тот период времени. Они могли быть оформлены и письмен­ными договорами. При этом характер соглашения зависел, как правило, от многих моментов: от овладения письмен­ностью участниками соглашения, от важности и масштабно­сти соглашения, от сложившейся к тому времени традиции заключения подобных соглашений обоими партнерами или одним из них и т. д. Эти мирные отношения могли оставать­ся мирно-нейтральными, но могли стать и союзными отно­шениями, т. е. могли дополняться определенными условиями союзного характера. Первый такой известный договор дати­руется 1296 г. до н. э., и заключен он был между египетским фараоном Рамзесом II и хеттским царем Хаттушилем III. В литературе отмечалось, что это было соглашение о союзе и взаимопомощи между Египетским государством и Хеттским царством.

Однако, подробно разбирая форму и содержание этого древнейшего межгосударственного соглашения, исследователи не обратили внимания на квинтэссенцию договора, которая сформулирована в его первых строках. Договор кроме союз­ных обязательств декларировал состояние “мира и братства на все времена” между обоими государствами, т. е. содержал определенную трактовку характера мирных отношений Егип­та и Хеттского царства. И, уже опираясь на существование этой мирной основы, государства формулировали другие, конкретные статьи соглашения. И не случайно речь “о мире и братстве” идет в начале договора, во введении, которое выполняло отнюдь не формальную роль, а торжественно провозглашало основные принципы отношении между двумя дер­жавами. Разумеется, ни о каком подлинном “мире”, “братст­ве” или “любви” в условиях антагонистических, эксплуата­торских обществ не могло быть и речи. В этом смысле данные дипломатические понятия действительно носили чисто фор­мальный характер, тем более что они, как правило, были связаны с такими пунктами соглашений, как уплата граби­тельских даней, территориальные захваты и т. п., но они отражали на какой-то период состояние мирных, дружествен­ных отношений между государствами.

Значимость понятий “мир”, “братство”, “дружба”, “лю­бовь” для межгосударственных взаимоотношений красной нитью проходит через все известные нам мирные соглаше­ния древности и раннего средневековья. Следует заметить, что ни в исторической, ни в правовой литературе не уделя­лось должного внимания этой формуле мира, неизменно встречающейся как в первых известных нам договорах, так и в политических соглашениях более позднего времени. Она считалась только протокольной, общей, абстрактной. Буржу­азный правовед Д. М. Мейчик, например, характеризовал ее как “общую отвлеченную мысль”. А. В. Лонгинов также счи­тал “предисловия” с уверениями в дружбе и любви лишь “стилистическим приемом”, “обычной дипломатической фор­мулой” ²⁵. Не проявили интереса к этой формуле междуна­родных договоров и советские исследователи, между тем как весь международно-правовой мир древности и раннего сред­невековья держался именно на этом “ките”.

Практика заключения договоров “мира и любви” или “мира и дружбы”, т. е. мирных договорных отношений меж­ду странами, восходит к традициям древневосточного и гре­ко-римского международного права. Многочисленные дого­воры Византии с Аварским каганатом, Персией, арабами, Болгарским царством, Хазарским каганатом, венграми пока­зывают, что эта мысль сопутствовала всем мирным догово­рам, которые либо восстанавливали прерванные войной от­ношения, либо открывали заново мирный этап в отношениях Византии с соседями²⁶. Причем во многих известных случа­ях факт заключения Византией таких договоров с погранич­ными “варварами” означал политическое признание того или иного “варварского” государства, а дальнейшие отношения империи с ним строились уже на почве этого основного со­глашения, которое и нарушалось военными конфликтами, и возобновлялось, и дополнялось конкретными торговыми и союзными статьями, династическими соглашениями.

Так, в 558 г., когда Византия заключила первый мир с аварами, их посольство было принято в Константинополе, а греки обязались ежегодно выплачивать каганату дань, т. е. Аварский каганат был признан империей. В 641 г. был за­ключен первый мир с Арабским халифатом, положивший начало дипломатическим отношениям между двумя государ­ствами. По миру 678 г. Византия признала государство лангобардов, а через несколько лет Болгарское государство во главе с ханом Аспарухом и т. д. ²⁷

В связи с сюжетом о крещении Руси особого внимания заслуживают условия мира с Болгарией в 864 г., по которому болгары не только получили некоторые территории, но и обя­зались принять от Византии епископа и миссионеров, что предопределило принятие Болгарским царством новой религии под эгидой империи.

Политическое признание вырвали у Византии по догово­рам 934 и 943 гг. угры. На наш взгляд, эти два договора представляют собой два типа соглашений, поэтому о них целесообразно сказать несколько подробнее. Согласно сооб­щению продолжателя Георгия Амартола, после разорения уграми Фракии в 934 г. и осады Константинополя в стан угров был послан патрикий Феофан для заключения мира, который блестяще справился с трудной задачей: “...се же дивно и разумно их подъиде, яко хотяше, тако и створи”. В 943 г., в период нового нашествия угров на Византию, тот  же  Феофан   вновь   вел с ними переговоры и заключил мирное соглашение: “...клятвы мирскиа створи с ними” . Эти два договора, по-видимому, не равнозначны. В 934 г. произошло первое нападение угров на Византию (“...первое приидоша угре на Царьград” — в ПВЛ; “...бысь же воина пръваа угръскаа на грекы” — у продолжателя Георгия Амар-, закончившееся первым урегулированием — мирным договором между уграми и Византией. Мир с уграми 934 г. по аналогии с договорами, заключенными с аварами и бол­гарами, по всей вероятности, включал формулу мира и традиционные для такого рода соглашений Византии с “варва­рами” пункты о выплате дани, удовлетворении каких-то территориальных претензий и т. п. В 943 г. Феофан лишь сотворил с уграми “клятвы мирскиа”, т. е. восстановил мир­ные отношения, прерванные войной. Основные же принципы этих отношений были определены в первоначальном договоре 934 г.

Далеко не все 24 договора, которые были заключены между Болгарией и Византией на протяжении VII—X вв. и о которых писал И. Свеньцицкий³¹, были равнозначными соглашениями. Какая-то их часть действительно представляла собой договоры “мира и любви” и заключалась либо пос­ле крупных военных конфликтов, значительно менявших соотношение сил двух государств, либо в связи со сменой правителей, когда новый хан или император стремились подтвердить прежние соглашения. Но не раз в ходе многочис­ленных войн заключались и миры, подтверждавшие status quo и возвращавшие оба государства к тому состоянию “мира и любви”, которое уже было зафиксировано прежде.

Знал мирные урегулирования такого рода и автор “По­вести временных лет”. Он упомянул под 858 г. о победо­носном походе на болгар византийского императора Михаи­ла III, который “миръ створи с болгары”. Под 914 г. после рассказа о нападении войск болгарского царя Симеона на Царьград следует запись: “...и сотворивъ миръ и прииде... во своаси”. Под 929 г. (здесь хронология ошибочна: событие относится к 924 г.) вслед за известием об очередном напа­дении болгарских войск на Византию летописец опять записал: “...и створи миръ с Романомъ царемъ” ³².

Продолжатель Георгия Амартола раскрывает содержание лаконичной летописной формулы “сотворивъ миръ” применительно к переговорам, проведенным сразу же после пре­кращения военных действий в 914 г. “...поручником же миролюбезно приимшемъ, посла Симеона Феодора, магистра своего, беседовати о мире... Симеон же и оба сына его в свою страну обратишася без глашенных грамот о мире разидошяся” ³³. Таким образом, после прекращения военных действий в результате переговоров Симеонова посланца с греками был восстановлен мир между воюющими странами, который возвратил и Болгарию, и Византию к довоенному, мирному состоянию. Здесь не потребовалось каких-то дополнительных соглашений, закрепленных развернутым посольским ритуалом, соответствующей документацией. Все обстояло проще: прекращалась война и утверждался мир. Поэтому и не было “глашенных грамот” о мире: восстанавливалось хорошо известное обеим сторонам состояние нормальных, мирных отношений.

И во втором случае после долголетнего мира и нападения Симеоновых войск на Константинополь Роман I Лакапин, как пишет византийский хронист, послал к болгарам на пе­реговоры патриарха Николая и видных вельмож, “яко да с ним беседу створити о мире”, т. е. для того, чтобы провес­ти с болгарским царем мирные переговоры. А далее хроника говорит о том, что Симеон явился на переговоры, “помяну мир да створита, целовашеся ибо дроуг дроуга, разидоста-ся”³⁴. Итак, вновь военные действия закончились устными переговорами, восстанавливавшими мирные отношения между двумя государствами. Представители сторон облобызали друг друга в знак мирного соглашения и разошлись. С тех пор в течение почти 40 лет до событий середины 60-х годов IX в., когда Византия разорвала мир с Болгарией, отношения меж­ду двумя странами были мирными. И основывались они на прежних соглашениях “мира и любви”.

Во всех приведенных случаях договоры носили устный характер и вырабатывались в ходе посольских переговоров', в которых участвовали видные сановники и сами правители. О некоторых из них (с болгарами, уграми) есть сведения, что их заключение сопровождалось определенной процеду­рой— клятвой, поцелуями  заключавших  договор  правителей.

Так отличались друг от друга перемирия, завершавшие военные действия, от договоров “мира и любви”, которые устанавливали  мирные отношения  между государствами.

Ценой выплаты “варварским” государствам ежегодной дани,  регулярного задаривания их правителей,  политических и экономических уступок Византии удавалось не только сдер­живать военный натиск сопредельных “варварских” государств, но и превращать их в союзников, ставить себе на службу их военные силы. Союзные отношения связывали империю, как уже говорилось, с Хазарским каганатом, а в отдельные периоды с государством аваров. Хотя Византии не удалось повести в фарватере своей политики гуннскую державу, а позднее и Болгарию, но договоры с гуннами и болгарами на определенные периоды все же обеспечивали империи спокойствие на ее северо-западных границах³⁵. Теперь настала очередь Руси.

При чтении византийских авторов обращают на себя вни­мание два факта, которые не были в полной мере отмечены предшествующей историографией. Во всех без исключения источниках сообщается, во-первых, о заключении в то время между Византией и Русью не нескольких, а одного дипло­матического соглашения и, во-вторых, о крещении как неотъ­емлемом условии именно этого соглашения. Так, в “Окруж­ном послании” Фотий говорит, что руссы “теперь” (следо­вательно, до 867 г., к которому относится “Окружное послание”) поменяли языческую веру на христианскую, “вошедши в число подданных нам³⁶ и друзей, хотя незадол­го перед тем грабили нас и обнаруживали необузданную дерзость... они приняли пастыря и с великим тщанием испол­няют христианские обряды”³⁷. Как видим, Фотий связал превращение руссов в друзей с их крещением, а сам акт превращения руссов в “подданных” и “друзей” описал лишь в нескольких словах, поскольку речь шла, очевидно, о типич­ном договоре о “мире” и “любви”, хорошо известном совре­менникам. В церковном документе вовсе не обязательно было употребление официальной дипломатической терминологии, да и упомянул Фотий об изменении внешнеполитических отношений Византии и Руси лишь попутно, главное для него — это идея о крещении Руси, о благотворной силе христианства.

Таким образом, уже в этом древнейшем сообщении объ­единяются воедино два события, последовавшие вскоре пос­ле нападения русского войска на Константинополь: договор о “мире и любви” и крещение Руси. Очевидна и хронология этих событий — они произошли до 867 г., в период патриар­шества Фотия, который в “Окружном послании” как бы подводит итог своим усилиям по христианизации окрестных народов: крещение приняли от Византии и болгары, и рус­сы. Фотий говорит о крещении Руси как о факте, который теперь (“в настоящее время”), т. е. в 867 г., уже стал достоя­нием истории. И еще раз Фотий упоминает о времени собы­тий: руссы подняли руку на Ромейскую державу “незадолго” перед тем, как стали “друзьями” империи. Следовательно, заключение договора, крещение Руси, направление к руссам епископа произошли вскоре после ухода руссов из-под Кон­стантинополя. О каких руссах говорит Фотий — о тех ли, что напали на Константинополь в 860 г., или о каких-то других? Мы полагаем, что речь идет все о том же нападении 860 г.: в “Окружном послании” повторяется лейтмотив проповедей Фотия — негодование по поводу грехопадения греков, допу­стивших руссов к стенам Константинополя. Упоминание о нападении руссов на Византию в “Окружном послании” — результат все того же резонанса событий 860 г., который ощущается в византийских источниках IX—X вв.

В сообщении продолжателя Феофана вопрос о перегово­рах между Византией и Русью вновь объединяется с идеей крещения Руси, но вводится и новый факт — появление рус­ского посольства в Константинополе, последовавшее за окон­чанием военных действий. Указывается здесь и цель посоль­ства— просьба о крещении, и его хронология—“немного времени спустя” после нападения Руси на Константинополь. Само описание этого нападения у продолжателя Феофана не оставляет сомнения, что речь идет именно о русской атаке в 860 г. О крещении Руси говорится лишь в общих чертах: оно “было исполнено”, а кем, когда — источник об этом умал­чивает. Здесь впервые мы сталкиваемся с фактом, когда само крещение рассматривается в отрыве от посольства с просьбой о крещении, как акт совершенно иной, хотя и свя­занный с содержанием посольских переговоров, проведенных русской миссией в Константинополе.

Константин Багрянородный, сохраняя общую канву собы­тий, ввел новые детали. Он совершенно определенно упоми­нает о заключении мирного договора между Византией и Русью; указывает на преподношение руссам дорогих подар­ков: золота, серебра, дорогих тканей, которыми Василий I Македонянин склонил их к миру; повторяет и старую версию о принятии Русью христианства как об одном из условий мирного договора: именно во время переговоров Василий I Македонянин убедил русское посольство согласиться на кре­щение Руси и принять архиепископа. Как видим, посольство, переговоры о крещении Руси идут в одном временном ключе, а крещение Руси, посылка на Русь архиепископа — в другом.

Скилица также объединил договор с соглашением о крещении руссов. Он записал, что руссы после ухода на родину отправили в Константинополь послов и просили о крещении ³⁸.

Что касается хронологии событий, то византийские авто­ры XI—XII вв. датировали их по формальному признаку — упоминанию Василия I Македонянина — временем правления Василия I, хотя в самом тексте его биографии нет на этот счет прямых указаний, а лишь говорится, что Василий провел с руссами переговоры, в ходе которых склонил их к до­говору богатыми подарками и убедил “сделаться участниками божественного крещения”. Был ли он в это время императо­ром или еще оставался соправителем Михаила III, расчищающим себе дорогу к единоличной власти,— вопрос далеко не ясный. Сам же акт крещения в биографии, так же как и   в   других   источниках,   отделен   от   факта   переговоров   по поводу крещения, которое, согласно Константину Багряно­родному, было проведено при патриархе Игнатии.

Позднейшая Никоновская летопись рассказывает о собы­тиях 60-х годов IX в. лишь в общих чертах, но также упо­минает о заключении Василием I Македонянином “мирного устроения” с руссами и склонении их к христианству.

Таким образом, все источники совершенно определенно и единодушно отмечают, что после ухода руссов из-под Кон­стантинополя между Византией и Русью был заключен мир­ный договор. Если суммировать сведения о нем у Фотия, продолжателя Феофана и Константина Багрянородного, то есть, на наш взгляд, все основания говорить о заключении типичного договора “мира и любви” с присущими ему атри­бутами. В Константинополе появляется “варварское” — в данном случае русское — посольство; здесь же происходят переговоры между руссами и греками; заключение договора сопровождается обычным в таких случаях преподношением руссам дорогих подарков; в итоге недавние противники им­перии становятся ее друзьями. “Мир и любовь” — вот, по-видимому, та формула, на основе которой отныне будут строиться отношения между Русью и Византией. Спустя 50 с лишним лет отраженный свет этого договора “мира и любви” обнаруживается в договоре Олега с греками 911 г. В нем говорится, что русские послы были направлены Оле­гом в Константинополь к императорам Льву, Александру и Константину “на удержание и на извещение от многих лет межи хрестианы и Русью бывьшюю любовь...”. И далее: Олег собирался “удержати и известити такую любовь, быв­шую межи хрестьяны и Русью многажды”, т. е. в течение многих лет. Таким образом, в договоре 911 г. четко про­сматривается мысль о существовании до событий 907—911гг. мирных отношений между Византией и Русью на уровне международной формулы “мира и любви”, которые восста­навливаются в 907 и 911 г.

Кроме этой общей формулы мира, лежащей в основе по­литического смысла договора, он определенно включал как одно из конкретных условий крещение Руси. Все византий­ские источники сохранили следы лишь этого договорного условия, и не только сохранили, но и известным образом его интерпретировали. Продолжатель Феофана пишет, что русское посольство само просило греков осуществить кре­щение Руси. Константин Багрянородный, напротив, сообща­ет, что Василий I Македонянин в ходе переговоров убедил руссов креститься. Патриарх Фотий говорит, что руссы сами, без принуждения сменили языческую веру на православную. Однако это сообщение Фотия касается не хода переговоров, а характера самого крещения, осуществленного в процессе общего внешнеполитического урегулирования отношений в более поздние, чем конкретные переговоры, сроки.

На первый взгляд может показаться, что источники пред­лагают исследователю на выбор две версии о переговорах по поводу крещения, а именно: Константина Багрянородного о том, что византийцы навязали руссам крещение, и продол­жателя Феофана о том, что руссы в ходе переговоров сами требовали от Византии крещения. Но, думается, на самом деле такой альтернативы не существовало. Принятие христи­анства “варварским” государством вовсе не являлось одно­значным актом, который устраивал лишь одну сторону. По­этому мы не разделяем точку зрения тех историков, которые считают, что крещение навязала Руси в результате ее не­удачного похода на Константинополь Византия, которая стремилась таким путем привлечь новое государство к союз­ным отношениям, т. е. мы против односторонней оценки хри­стианизации пограничных народов лишь как средства поли­тического давления империи на эти народы. Д. Оболенский даже писал, что “дипломатическое окружение” Киева (сюда он относил и византийское посольство в Хазарию на исходе 860 г., которое расценивал как попытку организации союза Византии и Хазарии против Руси) было поддержано попыт­ками обратить Русь в христианство . Мы полагаем, что ближе к истине стоят авторы “Истории Византии”, отметив­шие заинтересованность правящих кругов Руси в обращении своего государства в христианство в связи с закономерным ростом в результате крещения международного авторитета христианизирующейся стороны, выгод внешнеторгового и внутриполитического порядка и т. п.

Обращает на себя внимание тот факт, что на протяже­нии почти полутора веков (IX—X вв.) во всех случаях час­тичной христианизации Руси (независимо от того, была ли она связана с победоносными русскими походами или дости­галась древнерусскими политиками иным путем) она была связана с определенной инициативой и Руси, и Византии в период мирных переговоров с руссами относительно кре­щения.

И параллельно в каждом из этих случаев в византий­ских церковных кругах создавалась версия о христианиза­ции Руси как акте для руссов вынужденном, как о прояв­лении политического влияния империи и всепобеждающей силы православия. Прослеживается она, как видим, и при описании событий 60-х годов IX в.

Византийские авторы, разумеется, старались скрыть ис­тинную политическую подоплеку событий, затушевать государственные интересы Руси в деле христианизации древне­русского государства, скрыть, что для Руси получение крещения из рук видных византийских церковных иерархов было делом большого политического престижа. О том, что такой интерес присутствовал в 60-х годах IX в. и со стороны Византии, и со стороны Руси, говорят и слова Константина Багрянородного о намерении Византии убедить руссов креститься, и сообщение продолжателя Феофана о стремлении руссов принять крещение из рук империи, т. е. каждая   из   договаривавшихся   сторон  хотела  добиться   для себя в данном вопросе наибольшей политической выгоды. Руссы, вероятно, учитывали и возможность языческой оппозиции в своей стране. Поэтому переговоры вокруг этих проблем могли быть напряженными, и хотя руссы в дальнейшем, согласно условию договора, приняли архиепископа, но это был лишь первый осторожный шаг, который каждая из сто­рон стремилась сделать с выгодой для себя.

Мы полагаем, что это условие русско-византийского мир­ного договора 60-х годов IX в. и дошло до нас в глухих фразах византийских авторов, которые, конечно, не раскры­вали всей политической сложности проходивших тогда пере­говоров, хотя текст продолжателя Феофана позволяет судить об их напряженности.

Условие о христианизации Руси, видимо, не было един­ственным конкретным условием русско-византийского дого­вора. Одним из важнейших условий договоров “мира и люб­ви”, заключаемых Византией с “варварскими” государства­ми, была выплата им ежегодной дани. Такую дань греки платили гуннам, болгарам, аварам, хазарам, и всякий раз неуплата дани вызывала очередной военный конфликт между “варварами” и империей. Хотя мы не располагаем прямыми свидетельствами включения статьи о дани в русско-византийский договор 60-х годов IX в., но косвенно следы этого условия можно усмотреть в сообщении Константина Багря­нородного о том, что Василий I Македонянин склонил рус­сов к переговорам “щедрыми подарками” — золотом, сереб­ром и шелковыми тканями. Разумеется, речь могла идти и об обычном подкупе иностранного посольства, с тем чтобы добиться для империи наиболее выгодных условий мира, и о посольских дарах, которые в византийской да и в миро­вой практике было принято преподносить зарубежным по­сольствам дружественных государств. Но это могла быть и дань, которую греки выплатили руссам за обещание сохра­нять мир. Как показал в своем исследовании Д. В. Айналов, золото, серебро, шелковые ткани неизменно входили в состав дани, уплачиваемой Византией “варварам” за мир и союзную помощь ⁴⁰.

Следы двух других условий, как верно заметили А. В. Лонгинов, А. А. Васильев, А. Боак и другие историки, прослеживаются в позднейших договорах Руси с грека­ми. Одно из них — договоренность о союзных действиях Руси и Византии.

Версия о наличии после 860 г. такой договоренности на­ходит подтверждение в факте нападения русского войска на Абесгун между 864 и 884 гг. (годы правления Хасана ибн-Зайда, на владения которого напали руссы), как об этом сообщил Ибн-Исфендийар ⁴¹. Ранняя дата этого нападения — 864 г., как видим, стоит в непосредственной близости с та­кими событиями, как заключение русско-византийского до­говора и начало миссионерской деятельности греческой церкви на Руси. Вряд ли руссы отправились бы в столь дальний поход в 70—80-е годы IX в., когда на Руси, как изве­стно по русским летописям, происходила династическая борь­ба за власть, шло подчинение восточнославянских племен Киеву. 60-е годы IX в. наиболее реальная дата этого похода. И если это так, то руссы ударили по закавказским владени­ям Арабского халифата, в то время как арабы вели наступ­ление на империю со стороны Малой Азии.

Вполне вероятно, что в договоре 60-х годов IX в. нашли отражение условия о местопребывании русских купцов у мо­настыря св. Маманта и некоторые другие условия, повторен­ные впоследствии в договоре Олега с греками в 907 г. На основании сведений Ибн-Хордадбе о взимании с русских куп­цов десятины и “Повести временных лет” о существовании старинной русско-византийской торговли (имеется в виду сюжет легенды об убийстве Олегом Аскольда и Дира, когда Олег и его дружинники прикинулись русскими гостями, иду­щими в Царьград) некоторые историки считали, что договор 60-х годов IX в. восстановил нарушенную нападением 860 г. русско-византийскую торговлю и регламентировал ее⁴². Мы разделяем эту точку зрения, тем более что от внимания ис­следователей ускользнула одна, на наш взгляд, немаловаж­ная фраза договора 911 г., которая несет в себе отголосок условий соглашения 60-х годов IX в.: “...егда ходим в Грекы или с куплею, или въ солбу” ⁴³. Она говорит о существова­нии между Византией и Русью наряду с “любовью” опреде­ленной системы торговых и дипломатических отношений. “Купля” (торговля) и “солба” (посольство) фигурируют в договоре 911 г. как традиционная практика отношений меж­ду двумя государствами, существовавшая задолго до начала X в. Она могла возникнуть в ходе старинных русско-визан­тийских торговых и дипломатических контактов в течение IX в. По всей вероятности, “купля” и “солба” нашли отра­жение и в договоре 60-х годов IX в. как традиционные для раннего средневековья условия договора о “мире и любви”, который обычно включал свободную торговлю между друже­ственными государствами и обмен посольствами ⁴⁴.

Итак, в результате напряженных переговоров состоялось заключение русско-византийского договора, который являл­ся договором “мира и любви” между двумя странами и от­крывал новую страницу в отношениях между ними. Локаль­ные перемирия с византийскими властями в первой полови­не IX в., затем посольство рекогносцировочного характера 838—839 гг., перемирие под стенами Константинополя и, на­конец, первый межгосударственный устный договор ⁴⁵ — та­ковы этапы развития дипломатических отношений Руси и Византии в IX в.

Договор 60-х годов IX в. включал, на наш взгляд, как важное политическое положение “мир и любовь”, характер­ное для такого типа договоров, так и конкретные условия о крещении Руси, а возможно, и о выплате руссам ежегод­ной   дани,   разрешении   им   вступать  в   византийскую   армию, торговать на территории империи, посылать в Византию дипломатические миссии. Тот факт, что из всех возможных перечисленных условий этого договора в византийских источ­никах отложились лишь два — пункт о “мире и любви” с Русью, т. е. об установлении между двумя странами мирных отношений, и условие о крещении Руси, по-видимому, не слу­чаен. Именно эти условия можно было трактовать с опре­деленной пользой для византийской политики. Данные усло­вия в тогдашней международной жизни действительно зани­мали видное место, и лишь одни они стояли на уровне крупных международных политических комбинаций своего времени. Остальные условия договора были ординарными для Византии. Она не раз и не два легко включала их в различ­ного рода соглашения с “варварами”, а порой и нарушала, вызывая против себя гнев и новые походы со стороны “вар­варских” государств.

Однако совсем иное значение имели они для древнерус­ского государства. Если заключение договора “мира и люб­ви” с империей, включавшего соглашение о крещении Руси, а точнее сказать, о готовности допустить на русскую терри­торию православную миссию, имело для Руси огромное политическое значение, небывало подняло престиж древнерус­ского государства и означало своеобразное “дипломатиче­ское признание” древней Руси, то конкретные условия дого­вора могли являть собой уже первые реальные плоды этого признания. Русь все более четко формулировала свои внеш­неполитические и экономические интересы в отношении им­перии, вступала на тернистый путь тогдашней причерномор­ской политики. Поэтому вряд ли можно согласиться с оценкой событий Д. Оболенским, который, согласно своей концепции “византийского сообщества наций”, посчитал, что в резуль­тате этого мирного договора Русь вошла в круг византий­ского сообщества ⁴⁶.

Когда был заключен русско-византийский договор? Ка­жется, что Фотий и продолжатель Феофана определенно от­ветили на этот вопрос — вскоре после нашествия 860 г., т. е. при Михаиле III и патриархе Фотии. Но в биографии Василия I именно он объявлен инициатором договора и кре­щения Руси. Соответственно этому разделились, как мы ви­дели, и мнения исследователей: одни считали, что руссы вели переговоры с Михаилом III и Фотием и от них получи­ли крещение; другие, напротив, относили события ко времени после 867 г., когда Василий I Македонянин, убив Михаи­ла III, овладел византийским троном и вскоре отстранил от патриаршества Фотия; третьи полагали, что дело было начато при Михаиле III — Фотии, а продолжено при Васи­лии I — Игнатии.

Мы поддержали бы первую версию, хотя и понимаем известную гипотетичность аргументации. Во-первых, в дан­ном случае выступает аргумент чисто логического свойства, основанный   на  изучении  тогдашней   международной  практики. Налицо было опасное нашествие, поставившее Византию в трудное положение. После ухода руссов из-под Константи­нополя положение империи легче не стало: арабы теснили византийские войска в Малой Азии; показавшая свою силу Русь могла еще раз нанести удар по византийским владени­ям, так что ее замирение было крайне необходимо. В этих условиях византийское правительство вряд ли стало бы тя­нуть с переговорами до 867 г.

Во-вторых, договоры такого типа, как правило, заклю­чались по горячим следам событий. Посольства направля­лись либо сразу же после вступления в силу перемирия, либо спустя год-два после окончания военных действий. Так про­ходило заключение мирных договоров после крупных воен­ных кампаний с болгарами и руссами в X в. Поэтому разрыв в семь и более лет представляется нам маловероятным.

Наконец, следует иметь в виду и характер государствен­ной деятельности непосредственных участников событий. В центре событий 60-х годов IX в. стоит многоопытный и велеречивый Фотий, взявший на себя вместе с эпархом Ни­китой Орифой защиту Константинополя от руссов и вдох­новлявший его жителей на отпор врагу. Блестяще образо­ванный, талантливый и честолюбивый патриарх ко времени нашествия руссов зарекомендовал себя не только как вид­ный церковный деятель, но и как фигура поистине государ­ственная. Дипломатия была той сферой, где Фотий неодно­кратно проявлял свои незаурядные способности ^4Г. Не исклю­чено, что Фотий либо участвовал в переговорах с русскими вождями под стенами Константинополя, либо направлял эти переговоры и играл активную роль в последовавшей вскоре за переговорами попытке христианизировать Русь. Во всяком случае, в “Окружном послании” восточным архиепископам Фотий связал со своей деятельностью два крупнейших со­бытия в истории внешнеполитических и миссионерских усилий Византии — крещение Руси и крещение Болгарии, которое произошло одновременно, а может быть и позднее. Вполне возможно, что определенное значение для христиани­зации Руси имела миссия Кирилла и Мефодия в Херсонес и их дальнейшая миссионерская деятельность в Причерно­морье, но судьба крещения руссов решалась не их усилия­ми, а за “столом переговоров” во дворцах Константинополя. Именно здесь рассматривались все политические аспекты этого не столько церковного,  сколько политического акта.

Но как соотнести с вышеизложенными фактами участие в этих переговорах Василия I Македонянина, который занял императорский престол в 867 г., и деятельность патриарха Игнатия по христианизации Руси? И с какой целью исказил источник (если это так) смысл событий? ⁴⁸

По нашему мнению, вовсе не значит, что все факты дея­тельности Василия I, которые описаны у продолжателя Фео­фана, относятся к периоду, когда основатель македонской династии уже стал императором. Еще Макарий заметил, что при Михаиле III настоящим государем, управлявшим всеми делами империи, был Василий — фаворит, а позднее сопра­витель Михаила III. Василий уже в 860 г. был приближен­ным молодого Михаила. Никоновская летопись даже указы­вает, что в походе против арабов в 860 г., в ходе которого руссы и напали на столицу империи, участвовали одновре-мено и Михаил III, и Василий: “...царем же Михаилу и Ва­силию, отшедшим на агаряны воевати и дошедшимъ Черныа реки...”⁴⁹. Знаменательно, что летописец назвал фаворита Василия царем, что было явной ошибкой. Но факт необы­чайного возвышения Василия в то время, по-видимому, не требует особых доказательств: он налицо. Василий вполне мог вместе с Фотием провести или даже возглавить перего­воры с руссами и заключить с ними “устроение”, тем более что Михаил III мало занимался в те дни делами государ­ственными и искал утехи в развлечениях и пирах. В даль­нейшем Василию уже в качестве императора пришлось осу­ществлять условия договора, и в частности вместе с Игнатием начать или продолжать христианизацию руссов, которая, конечно, была процессом не единовременным и не однознач­ным. Поэтому, по нашему мнению, нет никакого противоре­чия между хронологией переговоров и крещения в сообще­ниях Фотия и в группе продолжателя Феофана. И тот и другой имеют в виду одни и те же переговоры, один и тот же договор, одно и то же крещение, но проекция поздней­шего источника ложится на деяния Василия I Македонянина, имевшие общегосударственный характер, тогда как Фотий осветил в основном лишь церковную сторону дела.

Русские летописи не донесли до нас ни единого следа об условиях договора русских князей с греками в 60-х годах IX в., и, по-видимому, не случайно. Счет дипломатическим победам руссов летописцы ведут начиная с Олега, сокру­шившего греков в 907 г., а Аскольда и Дира, видимо совер­шенно продуманно, отодвигают в тень. Эта версия получила отражение и в историографии⁵⁰. Но, по нашему мнению. именно 860 год стал годом военного триумфа и первого в истории древней Руси перемирия у стен Константинополя, завершившегося принятием внешнеполитического соглашения о “мире и любви” с Византийской империей, которое вклю­чало ряд конкретных статей, и в их числе условие о крещении Руси, которое вступило в силу при Михаиле III — Фотии и продолжало действовать при Василии I — Игнатии. Собы­тия 860 г. и последующее заключение русско-византийского договора означали признание Византией нового восточносла­вянского государства, свидетельствовали о несомненном ус­пехе древнерусской дипломатии, которая в середине 60-х го­дов IX в. подняла древнюю Русь на уровень отношений с Византийской империей других “варварских” государств причерноморского и балканского мира.

Приведенные соображения могут быть использованы в старинном споре с норманистами, утверждавшими, что поход 860 г. был осуществлен варяжскими (или норманскими) на-ходниками, т. е. норманским государством на Днепре, и не имел никакого отношения к созданию восточнославянского государства на Руси.

В случае с походом 860 г. аргументация в основном сво­дилась к следующему: организация такого похода была не под силу слабому восточнославянскому Киевскому государ­ству; оно было еще не известно Византии, а Фотий, говоря о Руси, имел в виду вовсе не Киевскую, а какую-то иную, скажем Азово-Черноморскую, Русь. “Руссы под Константи­нополем в 860 г., — писал А. Л. Шлецер, — не принадлежат к русской истории”. По его мнению, это был народ “неиз­вестный”, орда “варваров”, “вероятно, народ прибрежный, показавшийся на Западе и исчезнувший”. Летописец просто попал под влияние византийских хроник и, движимый пат­риотическими чувствами, выдал руссов 860 г. за руссов киевских.

А. Л. Шлецер думал, что это были скорее всего понтий-ские руссы либо шведы конунга Олафа. О варягах, варяго-руссах, “грабительской шайке” и “толпах варягов-руси” 860 г. писали М. П. Погодин, С. М. Соловьев, Н. Полон­ская и др. Одним из вариантов норманистского подхода к событиям 860 г. является точка зрения Е. Е. Голубинского и В. А. Пархоменко о том, что нападение осуществила Русь готская, Азово-Черноморская. Е. Е. Голубинский полагал, что нет оснований говорить в данном случае о князьях киев­ских, так как в противном случае народное предание сохра­нило бы факт их крещения⁵¹.

В западной историографии о норманском характере похо­да! писал М. Таубе, который считал его делом варяго-руссов. А. Стендер-Петерсен полагал, что поход 860 г. вторично после 838—839 гг. продемонстрировал действия шведской Руси на территории славянских земель ⁵².

Наиболее активным проводником норманистских взглядов применительно к толкованию событий 860 г. стал в зарубеж­ной буржуазной историографии А. А. Васильев. Продолжая традиции западных исследователей истории норманнов, кото­рые объявляли все русские рейды против Византии варяж­скими (так они называли восточных норманнов), А. А. Ва­сильев рассматривал нападение Руси на Константинополь в 860 г. как одно из норманских вторжений в районы Восточ­ной Европы и Средиземноморья и отстаивал концепцию сильного норманского государственного образования на Днепре, которое подчинило себе окрестные народы и сумело организовать поход на Константинополь. Многое можно бы­ло бы принять в конкретных построениях А. А. Васильева, но все, о чем он пишет, не имеет отношения к истории во­сточнославянского Киевского государства. Для Васильева это — варяжский Киев, сильное варяжское государство, искушенные в воинском деле варяжские вожди.

О “скандинавской Руси” под стенами Константинополя в 860 г. пишут на Западе и в наши дни⁵⁴. Компромиссную позицию в этом вопросе заняли Г. Вернадский, Ф. Дворник,

A. Власто.  Так,  они  отмечали,  что поход 860 г.  был  пред­принят киевскими славянами, хотя и не отрицали, что Киевское государство было создано “норманнами”    .

В защиту славянского характера Киевского государства, осуществившего нападение на Константинополь в 860 г., вы­ступали в дореволюционной отечественной историографии Г.   Эверс,   Макарий,   Д.   И.   Иловайский,   С.   А.   Гедеонов,

B.  С. Иконников, А. А. Шахматов и др.  Дореволюционныеисторики   обратили  внимание   на   то,   что   Фотий   во   второйпроповеди говорил о руссах как о народе “безвестном”, а в“Окружном  послании” характеризовал их как народ,  “о ко­тором  много и  часто говорится”,  и"отмечал  осуществленноеруссами   объединение   окрестных   племен   (“...   поработив   со­седние   народы   и   чрез   то   чрезмерно   возгордившись...”)    .Патриарх более или менее точно определил местонахождениеруссов:   они вышли из “страны  северной”,  живут  вдали  отгреков, за многими странами, судоходными реками и лишенными   пристанищ морями.   Любопытно,   что   несколько  деся­тилетий спустя кремонский епископ Лиутпранд в своей “Истории”   также  отмечал, что  руссов называют “норманнами”“по  месту   их  обитания”⁵⁷.   Византийские   источники   имено­вали нападавших и русью, и скифами, и тавроскифами, т. е.точно так же, как называли восточнославянское государствовизантийцы   и   позднее⁵⁸.   Многие   историки-антинорманистыподчеркивали, что слова Фотия о  “неизвестном”,  “неимени­том” народе нельзя трактовать как конкретную оценку места Руси в тогдашней   истории,   поскольку   они   были   вызванылишь    стремлением    внушить    константинопольской    паствемысль  о  падении  престижа  империи, которая  была вынуждена терпеть обиды со стороны народа, до той поры не при­знанного, “варварского” и т. п.

В разборе конкретно-исторических сюжетов событий 860 г. советские историки использовали как аргументы дореволюционной историографии, так и новые убедительные доказательства в поддержку идеи о славянском происхождении Руси 860 г. Б. Д. Греков отметил, что “Русь или скифы рисуются Фотием большим, всем известным народом, за последнее время усилившимся благодаря завоеванию сосед­них племен”. На это же обстоятельство обратил внимание и М. В. Левченко. По его мнению, “скифами византийцы в IX в. обычно называли славян”. Вслед за С. А. Гедеоновым он указывал, что Фотий, говоря о руссах как о народе, находившемся в подчинении другого народа (“поставляемом наравне с рабами”), вероятно, имел в виду зависимость Руси от хазар, которая была ликвидирована в первой половине IX в. в процессе создания древнерусского государства. М. В. Левченко полагал, что в Крыму при наличии греческих   “обсервационных постов” и дружественных Византии хазар  было  невозможно  подготовить столь масштабный поход. Он мог зародиться  только в  Поднепровье.  В  сторону поднепровских славян указывает и местонахождение руссов, данное Фотием. В. Т. Пашуто отметил знание Фотием объединительных тенденций на Руси⁵⁹.

Почти все историки-антинорманисты отмечали, что Русь была хорошо известна в Византии благодаря военным конфликтам первой половины IX в., посольству 838—839 гг. и торговым контактам IX в. О них сообщил автор 60—70-х годов IX в. араб Ибн-Хордадбе, который писал, что “царь Рума” берет с русских купцов (“а они вид славян”) торговую пошлину — десятину⁶⁰. В антинорманистской историографии обращалось внимание на соответствие описания приема Русью христианского миссионера в 60-х годах IX в., которое приводится в сочинении продолжателя Феофана, “военно-демократическим” порядкам славянского общества. Когда представитель греческой церкви предложил руссам креститься, “князь этого народа, созвав собрание подданных и председательствуя окружавшими его старцами”, поставил вопрос на обсуждение. Для испытания силы православной религии в огонь полетело евангелие, но осталось целым и не­вредимым, и тогда руссы приняли архиепископа. Это очень напоминает зарисовку славянского “военно-демократическо­го” общества ⁶¹.

Отдавая должное ценным наблюдениям, собранным анти­норманистской историографией относительно принадлежности похода 860 г. русской, славянской истории, мы позволим себе заметить, что некоторые весьма важные обстоятельства не нашли еще своего места в разрешении проблемы.

Так, ускользнула от внимания исследователей характери­стика, данная Фотием войску руссов (“не обученное военному искусству и составленное из рабов”). Она также указывает на русское племенное ополчение и мало чем напоминает военную организацию норманнов. Нам не известно, что понимал Фотий под “рабами”, но эта необученность русской рати, ее необузданная стихия, простодушно-детское выражение руссами своего восторга пред стенами потрясенного Константинополя (“всплескали руками, неиствуя в надежде взять царственный град”)⁶² впечатляюще говорят о том, что Фотий имел в виду не многоопытных воинов-профессионалов, а народное ополчение, организующим ядром которого могла быть дружина, состоявшая частично из иноземных элементов.

Но наиболее важным аргументом в этом споре, на наш взгляд, является дипломатическая практика Руси IX в., ко­торая свидетельствует о том, что под Сурожем и Амастри-Дой, и в 838 г. в Константинополе, и в 860 г. под его стена­ми, когда вождь нападавших (как позднее Олег и Святослав) добивался личного свидания с императором, и во время по­следующих   мирных   переговоров   русского   посольства   в   византийской столице греки имели дело не с норманно-готски-ми “находниками”, не с варяжским государством, а с новым восточнославянским     государством,     вырабатывавшим    свои внешнеполитические стереотипы. С каждым  годом медленно, но неуклонно шло усложнение этой практики:  от перемирий для   обмена   пленными   к   первому   робкому   малочисленному посольству   с  целью   завязать   мирные   контакты   с   великой империей  и  другими  государствами,  затем  дерзкий  удар  по Константинополю, перемирие у его стен, посольство в византийскую столицу, переговоры и заключение договора о “мире и любви” с Византией. В процессе дипломатических контактов  с  Византией  Русь  постигала  сложный  дипломатический арсенал   соседних   государств,   и   прежде   всего   самой   импе­рии, и каждому этапу сопутствовала своя практика обращения   части  руссов   в  христианство  как  очевидный признак созревания древнерусской государственности, нуждавшейся в монотеи­стической религии. И все это была одна и та же Русь — мужающее восточнославянское государство, явные следы которого в VIII—IX вв. советская историография прослеживает по другим многочисленным признакам.

 

 

 

Глава третья

Русско-византийский договор 907г.

Договоры Руси с варягами, уграми, Болгарией в конце IX- начале Х в.

 

1. Историография вопроса о договоре 907 г.

 

907 год стал в истории русской дипломатии вехой не менее, если не более, значительной, чем год 860-й, когда Русь была признана Византией как государство и заключила с империей первый договор “мира и любви”.

Под 907 г. автор “Повести временных лет” помещает рассказ о новом походе русского войска на Константинополь и о заключении нового русско-византийского договора. На этот раз в летописи сохранилось сообщение и о заключении перемирия, и о ходе переговоров по поводу выработки мирного договора, и о его содержании.

В трудах историков XVIII в. версия “Повести временных лет” о договоре 907 г. была принята безоговорочно. В. Н. Татищев, М. В. Ломоносов, М. М. Щербатов, И. Н. Болтин не сомневались в достоверности этого догово­ра. Многолетнюю дискуссию открыл А. Л. Шлецер, который поставил под сомнение летописное известие и о походе, и о договоре 907 г.² Он первым ввел в историографию для подтверждения своей позиции такой аргумент, как умолча­ние об этих событиях византийских источников.

На протяжении последующих 150 лет в дискуссии четко определились две линии: одни историки считали договор плодом вымысла автора “Повести временных лет”; другие полагали, что он является исторической реальностью, но по-разному оценивали его содержание, место в системе во­сточноевропейской дипломатии.

В течение XIX в. русская официальная и либеральная историография воспринимала договор традиционно: его содержание освещалось едва ли не во всех общих курсах по отечественной истории и в специальных исторических, исто-рико-правовых, историко-церковных работах. А в начале XX в., опираясь на мнение А. Л. Шлецера, новый удар по достоверности договора 907 г. нанес Г. М. Барац. Он писал, что в договорах Руси с греками “ничего не поймешь”, что это просто “изодранные лоскуты”, случайно сцепленные между собой  неумелой рукой  плохого компилятора³.

Скептической линии по отношению к договору 907 г. при­держивался В. И. Сергеевич. Он считал, что “причины, вы­звавшие заключение нового мира (договора 911 г.—А. С), остаются... неясными”, да и само изложение договора 907 г., по Сергеевичу, выглядит отрывочно, он не имеет начала. Выступая против точки зрения ряда историков о том, что договор, возможно, носил прелиминарный (предваритель­ный) характер и лишь предварял дальнейшее соглашение 911 г., В. И. Сергеевич писал, что эта концепция слишком искусственна по отношению к “таким примитивным деятелям, какими были руссы времен Олега” ⁴.

Реальность договора 907 г. вызывала сомнения и у А. А.  Шахматова.  Он  утверждал,   что  договор 907  г. — это вымысел летописца, причем вымысел хорошо продуманный, преднамеренный. А. А. Шахматов объясняет и мотивы этой древней фальсификации. Летописец, ознакомившись с тек­стом договора 911 г., обнаружил в его -заглавии указание на то, что ему предшествовал какой-то договор, тождественный с договором 911 г., — именно так понял А. А. Шахматов начальные слова договора 911 г.: “Равно другаго свещания, бывшаго при тех же царьхъ Лва и Александра”. Из загла­вия летописец вывел, что первый мир относится ко времени Олегова похода на Царьград. Он высчитал и время похо­да— 907 г., просто-напросто взяв эту' дату из народного предания, которое оказалось здесь же, в летописи, и гово­рило о смерти Олега через четыре года на пятый после его похода на Византию. Но в 907 г. еще не правил император Константин, венчанный на царство позднее. А он-то и упо­минался в преамбуле соглашения 911 г. Тогда летописец вычеркнул из преамбулы имя Константина и оставил там имена царствовавших в 907 г. Льва и Александра, которые и заключили в 907 г, с Олегом какой-то договор, в чем-то “равный” договору 911 г. Но серия подделок на этом не кончается Летописец изобретает и самый договор 907 г. К тому же. замечает А. А. Шахматов, в договоре Игоря 944 г. есть ссылки на статьи “ветхого мира”, которые ведут к 911 г., но самих статей в договоре 911 г. нет. Значит, де­лает вывод А. А. Шахматов, их искусственно перенесли из 911 в 907 г. И вот итог: договора 907 г. не существовало, “Олег заключил с  греками только один  договор”—911  г.

Сомнения А. А. Шахматова в дальнейшем разделяли А. Е. Пресняков, С. П, Обнорский, С. В. Бахрушин^б. От­звуки скептического подхода к договору 907 г. ощущались и в советской историографии. 7 ак, Д. С. Лихачев, с одной стороны, не сомневался в реалиях похода 907 г. и писал о четырех договорах (907, 911, 944 и 971 гг.) Руси с греками, включая в их состав и договор 907 г.. а с другой — согла­сился с точкой зрения А. А. Шахматова, что договор 907 г. — это извлечение, “простая выборка некоторых статей из договора 911 г.”⁷. Б. А. Рыбаков в своих работах прохо­дит мимо как даты похода (907 г.), так и самого договора 907 г., хотя признает исторически реальными факты похода. А. А. Зимин упоминает о договоре 907 г., но опирается при этом на мнение тех ученых, которые считали его литератур­ной компиляцией, основанной на материале договоров 911 и 944 гг. Так, он отмечает, что “договор 907 г. появился толь­ко под пером составителя “Повести временных лет” из имев­шихся в его распоряжении материалов”⁸. Еще раз версия об искусственном происхождении текста договора 907 г. прозву­чала в работах А   Г.  Кузьмина  и О. В. Творогова⁹.

Другая группа ученых — как дореволюционных, так и советских — не отрицает достоверности летописных сведений о договоре 907 г., но считает его прелиминарным миром, ко­торый был перезаключен в 911 г.

М. С. Грушевский, отрицая историческую достоверность факта нападения Руси на Константинополь, тем не менее признал, что какие-то походы русских ратей на Византию предпринимались, результатом чего и явилось заключение выгодных для Руси договоров с империей, включавших усло­вия о выплате греками контрибуции, дани и иные благопри­ятные для Руси пункты ".

В советской историографии мнение о прелиминарном характере договора высказали Б. Д. Греков, М, В. Левченко, В. Т. Пашуто, а в юридической литературе — Ф. И. Кожев­ников. Б. Д. Греков, не указывая, правда, дату похода, пола­гал, что под стенами Константинополя византийцы пошли на невыгодный для них мир, “после чего был заключен письмен­ный договор, определявший отношения между Киевским го­сударством и Византией”. Договор 907 г., надо полагать, такие отношения еще не регламентировал. Анализируя договор 911 г., Б. Д. Греков рассматривал в его составе и статьи, помещенные летописцем под 907 г., т. е. он опирался на ставшее к тому времени традиционным понимание статей договора 907 г. как извлечения из текста договора 911 г.¹² М. В. Левченко считал, что договор 907 г. не вполне соот­ветствовал условиям развивавшихся русско-византийских отношений, чем и объяснялось направление в Византию по­сольства Олега и заключение нового соглашения 911 г. ¹³ Эту точку зрения разделяет В. Т. Пашуто. “Кажется, правы те,— пишет он, имея в виду М. В. Левченко и польского истори­ка С. Микуцкого,— кто считает его (договор 907 г.— А. С.) предварительным соглашением, судьбу которого и решил по­ход 911 г.”. Договор 907 г. В. Т. Пашуто характеризует как “межгосударственный”, “юридически зрелый”. Он под­черкивает, что договор 907 .г. “лишь зафиксировал и объе­динил нормы, уже бытовавшие в прежних соглашениях от­дельных славянских земель с Византией” ¹⁴.

Существует и третья версия, согласно которой договор 907 г. являлся основным, решающим в отношениях Руси и Византии в начале X в. и имел универсальное значение для последующих отношений двух государств в X—XI вв. Пер­вым эту точку зрения высказал Н. А. Лавровский, а деталь­но обосновал ее В. В. Сокольский в публичном выступлении в 1870 г. Он обратил внимание на то, что само оформление этого акта сопровождалось предварительным договором, что было свойственно лишь самостоятельным внешнеполитиче­ским соглашениям. Договор же 911 г., по мнению Сокольско­го, был только дополнением к договору 907 г., которое стало необходимым в ходе торгового и политического сотрудничест­ва Руси и Византии ¹⁵.

С. М. Соловьев дал на этот счет почти бытовую зарисов­ку, которая в общем достаточно четко укладывается в кон­цепцию самостоятельности и универсальности договора 907 г. Допустив русских в Византию, писал С. М. Соловьев, “гре­ческий  двор  должен  был урядиться  с киевским  князем,  как поступать при необходимых столкновениях русских с поддан­ными империи”. Так появился договор 911 г., который был утвержден “на основании прежнего ряда, заключенного тот­час после похода”. Его точку зрения разделяли А. В. Лонги-нов и Д. Я. Самоквасов. “Древний мир” стал основой для последующих соглашений — так определил Д. Я. Самоквасов значение договора 907 г. По его мнению, “договоры 911, 945 и 971 гг. представляли собой только подтверждения и допол­нения договора 907 г.” ¹⁶.

В защиту этой концепции выступил советский ученый В. М. Истрин. Он считал, что соглашение 907 г. отвечало всем современным ему дипломатическим канонам, но оказа­лось недостаточным для дальнейшего регулирования отно­шений между двумя странами. Поэтому в 911 г. Олег отпра­вил “особых послов” в Константинополь для восполнения недостающих взаимных условий. Они и появились в договоре 911 г., но позднейший летописец сократил их как простое повторение норм договора 907 г. ¹⁷

Наконец, некоторые историки — как дореволюционные, так и советские, признавая самостоятельность договора 907 г., придавали  ему ограничительный,  торговый характер ¹⁸.

Советские историки — авторы коллективных обобщающих трудов, несомненно, учитывали отсутствие единого мнения по поводу данного исторического сюжета. Отсюда и осторож­ные оценки. Так, в многотомных “Очерках истории СССР” говорится: “О соотношении текстов этих договоров (90?-и 911 гг. — А. С.) в литературе существуют разногласия. Во всяком случае, факт заключения договора в 907 г. не под­лежит сомнению и можно смело утверждать, что выгодный для Руси договор явился ( М'дствием удачного похода рус­ских “воев” на Царьград Несколько лет спустя авторы многотомной “Истории СССР с древнейших времен до наших дней” обошли молчанием этот спорный вопрос. Авторы двух­томной “Краткой истории СССР”, напротив, признали как конкретно-исторический факт поход Олега 907 г., но посчи­тали, что условия мира 907 г. были оформлены позднее, в русско-византийском договоре 911 г., “весьма выгодном для Руси”. В “Истории дипломатии” не нашли отражения ни поход, ни договор 907 г. В “Истории Болгарии” договор 907 г. оценивается как чисто “торговый”. По-иному трак­туются ход и итоги военной кампании 907 г. в “Истории Византии”. Автор главы “Византия и Русь в IX—X вв.” Г. Г. Литаврин не сомневается в достоверности похода и договора 907 г. По его мнению, в 907 г. у стен Константи­нополя было достигнуто соглашение, а в 911 г. был заклю­чен еще один договор ¹⁹.

В работах зарубежных историков отразилась острая поле­мика по этому вопросу в отечественной историографии. В XVIII—XIX вв. в обобщающих трудах по русской исто­рии, выходивших за рубежом, история похода и договора 907   г.   излагалась   в соответствии с интерпретацией этого вопроса в русской историографии XVIII в.²⁰ Но уже в пер­вой трети XIX в. на Западе раздавались голоса скептиков, выразивших недоверие сообщению “Повести временных лет”. “Полностью мифической традицией” назвал события 907 г. немецкий историк Ш. Вилькен. Ему вторил англичанин С. Рэнсимэн. “Обычной сагой” считал историю Олегова по­хода и договора 907 г. немецкий историк Г. Лэр²¹. Эти уче­ные расценивали умолчание греческих источников в качестве основного аргумента в пользу отрицания реалий 907 г.

Особенно активно против достоверности сведений рус­ской летописи о походе и договоре 907 г. выступили в 30— 50-х годах XX в. бельгийский византинист А. Грегуар и английский историк Р. Доллей.

В. Грегуар в статье “Легенда об Олеге и экспедиции Игоря” писал, что князь Олег никогда не существовал, что летопись Нестора “содержит столь же много ошибок, сколь и слов”. В дальнейшем положения А. Грегуара о “неисторич­ности” похода развивал Р. Доллей, который аргументировал свою позицию опять-таки ссылками на умолчание греческих источников о походе и договоре 907 г. и последующие “заим­ствования” из истории болгаро-византийских отношений²².

В начале 60-х годов XX в. в Париже вышла в свет рабо­та И. Сорлен “Договоры Византии с Русью в X в.”. Не определив четко своей позиции в подходе к договору 907 г., И. Сорлен, с одной стороны, допускает, что “достоверность договоров может быть взята под сомнение, если сам поход, который им предшествовал, является только легендой”, а с другой — отмечает, что если принять оба договора как реаль­ные факты, то соглашение 907 г. “представляет собой доку-мент, независимый от договора Ум г.”    .

В 70-е годы XX в. против достоверности договора 907 г. выступили Д. Оболенский и его ученик Д. Шепард. Д. Обо­ленский в труде “Византийское сообщество. Восточная Евро­па. 500—1453” принял версию о том, что договор 907 г. был лишь частью соглашения 911 г., но прошел мимо таких сю­жетов переговоров 907 г., как заключение мирных отношений между двумя странами или выплата Византией дани Руси. Д. Шепард в небольшой студенческой работе о проблемах русско-византийских отношений с 860 по 1050 г., не утруж­дая себя аргументами, вообще опустил дату 907 г. ²⁴

Однако А. Грегуар был глубоко не прав, когда утверж­дал, что к концу 30-х годов XX в. не была слышно ни одно­го голоса в защиту достоверности русских летописных изве­стий о событиях 907 г. В пользу правдоподобности похода и договора 907 г. выступил в 1938 г. американский историк Г. Рондал. В 1947 г. известный французский византинист Л. Брейе не только отметил реальность похода Олега и по­ражения греков, но даже настаивал на достоверности факта встречи Льва VI и Олега для утверждения мирного догово­ра. В 1948 г. летописную версию похода и договора 907 г. принял канадский ученый А. Боак. Как и историки прошлых лет, он рассматривал переговоры 907 г. лишь как предвари­тельное соглашение, которое было завершено “формальным договором” 911 г.²⁵

Но наиболее решительно в защиту достоверности летопис­ных сведений о русско-византийских отношениях в 907 г. выступили Г. Острогорский и А. А. Васильев. В статье “По­ход князя Олега против Константинополя в 907 г.” Г. Ост­рогорский отметил, что русский летописный текст восходит к какому-то древнейшему источнику. Факт умолчания грече­ских хронистов о событиях 907 г. он объяснял тем, что все их сведения также восходят к общему корню — хронике Си­меона Логофета, в которой действительно не упомянут поход 907 г. А. А. Васильев в книге “Второе русское нападение на Константинополь” подробно разбирает обстоятельства похо­да и договор 907 г. Правда, он считает Киевскую Русь нор-манским государством, а Олега — варяжским вождем, но ни минуты не сомневается в реальности самого Олега, его похо­да и договора 907 г. Как и Г. Острогорский, он не согласен с негативной оценкой договора 907 г. А. А. Шахматовым и попытался реконструировать его полный текст, утверждая, что в этом договоре имелась и статья о разрешении русским воинам служить в Византии. А. А. Васильев выступает про­тив скептических оценок А. Грегуара. Такой взгляд на рабо­ты А. Грегуара разделяет и Г. Вернадский ⁶.

Таким образом, на наш взгляд, объективное понимание событий 907 г. возможно лишь при ответе на два взаимо­связанных вопроса: был ли поход 907 г. исторически реаль­ным фактом и достоверны ли сведения автора “Повести вре­менных лет” о заключении Олегом договора в 907 г. Каждый из этих вопросов таит в себе самостоятельную исследовательскую тему.

 

 

2. Дипломатические соглашения Византии второй половины первого тысячелетия и договоры Руси с варягами, уграми, тиверцами, Болгарией, Византией В 907 г.

 

По нашему мнению, достоверность сведений “Повести временных лет” о русско-византийском договоре 907 г. можно проверить методом их сравнительно-исторического анализа и сопоставления:

во-первых, с фактами заключения Византийской империей дипломатических соглашений с “варварскими” государства­ми и народами во второй половине 1-го тысячелетия;

во-вторых, с практикой заключения дипломатических соглашений Руси с соседними государствами и народами в IX в.;

в-третьих, с летописными же фактами о заключении иных соглашений Руси с Византией для выяснения места договора 907 г. в общей цепи русско-византийских отношений IX—X вв.

До настоящего времени в историографии затрагивались отдельные аспекты такого подхода к теме, но не было пред­принято комплексного рассмотрения проблемы по основным выделенным нами направлениям. Такой методологический подход оправдан, на наш взгляд, хронологической сопоста­вимостью процессов государственного развития у народов Восточной Европы и древней Руси именно во второй полови­не 1-го тысячелетия и началом их дипломатических контактов с Византийской империей. В тот период на необозримых пространствах Восточной Европы — от Волги до Паннонии и Карпат, от Балтийского побережья до Северного Причер­номорья— складывается ряд крупных государственных обра­зований: Аварский каганат, государство хазар, Болгария и др.; одновременно на южных границах Византийской им­перии и в Передней Азии складывается новое мощное госу­дарство арабов — халифат, а на Западе мужает держава франков. Эти государственные образования со всех сторон охватывают Византию в VI—X вв., все чаще становятся их дипломатические контакты с империей. В это время продол­жают развивать свои дипломатические отношения с Визан­тией и такие древние государства, как Персия. Их взаимо­отношения дают образцы уже разработанных дипломатиче­ских норм.

Древнерусское государство не только переживает те же стадии перехода от военной демократии к раннефеодальному государству, как и некоторые другие окружавшие Византию народы в 1-м тысячелетии, но и ведет параллельно с послед­ними войны против империи, осуществляет с ней дипломати­ческие контакты, включаясь постепенно в общую систему международных отношений своего времени.

Подобная постановка вопроса определяет и корпус иссле­дованных источников. В первую очередь это, конечно, спор­ный текст “Повести временных лет”, рассказывающий о за­ключении Олегом русско-византийского договора 907 г., и тексты русско-византийских соглашений 911, 944, 971 гг., ис­торическая достоверность которых в основном не вызывала сомнений ни у русских, ни у зарубежных исследователей. Изучение договоров Византии с сопредельными государства­ми основывается на собранном немецким византинистом Ф. Дэльгером реестре всех упоминаний в византийских и за­падноевропейских хрониках, исторических, географических и прочих трудах арабских, персидских и иных восточных авто­ров о договорах, дипломатических переговорах, дипломатиче­ской переписке византийских императоров с монархами окру­жавших Византийскую империю государств с 565 по 1025 г. Эти сведения составили 1-й том его многотомного издания “Regesten der Kaiserurkunden des Ostromischen Reiches von 565—1453”. Ценность этой работы Ф. Дэльгера заключается в том,  что  сведения  о том  или  ином  договоре,  переговорах, посольстве, переписке приводятся на основании всех извест­ных на этот счет сообщений различных авторов.

Для того чтобы выяснить реальность или ложность све­дений “Повести временных лет” о соглашении 907 г., прежде всего следует установить, какие типы договоров заключала Византийская империя с окружавшими ее “варварскими” го­сударствами. В работе о византино-иностранных договорах и способах их заключения Д. Миллер отметил, что в дипло­матических отношениях во второй половине 1-го тысячелетия империя в основном руководствовалась стремлением во что бы ни стало не допустить военной конфронтации с соседними государствами и урегулировать отношения с ними “через до­говоры, соглашения... которые обеспечивали мир и продле­вали его. Мир... был первейшим желанием” ².

Подобную же трактовку византийской дипломатии дает и Д. Оболенский, настаивавший на том, что Византийская империя, вынужденная оборонять свои границы на двух фронтах: на востоке — против Персии, арабов, турок и на севере — против “степных варваров” и балканских славян, неуклонно “предпочитала дипломатические урегулирования войнам”³. Византия действительно стремилась путем мир­ных урегулирований обеспечить безопасность своих границ, но в то же время она использовала любую благоприятную возможность для захвата новых территорий, возвращения ра­нее потерянных владений, а путем мирных установлений пыталась, как правильно заметил Д. Миллер, перевести наро­ды из разряда тех, “кто получал приветствия”, в разряд тех, “кто получал приказ”, иначе говоря, превратить союзников в вассалов ⁴.

В зависимости от терминологии Д. Миллер делит догово­ры на клятвенно подтвержденные оборонительные союзы и “миры”, связанные с уплатой дани одной из сторон. Необ­ходимо отметить важное наблюдение историка, что “империя не заключала “торговых”, “политических”, “мирных” догово­ров или каких-то иных соглашений “in separate”; “инструмент договора пытался регулировать весь комплекс отношений между империей и иностранным государством”. Вместе с тем в соглашениях акцентировались те условия, которые более всего соответствовали отношению сторон в данный момент и вытекали из конкретной внешнеполитической ситуации. Из наиболее общих условий соглашений Д. Миллер выделяет пункты политического, военного, юридического, торгового, ре­лигиозного содержания. Мы бы добавили сюда и условия о династических браках, которые представляют собой само­стоятельный сюжет в переговорах Византии с рядом госу­дарств (Хазарский каганат, империя франков, в X в. — Бол­гария, Русь). Особо выделяет он “неагрессивные” договоры “мира и союза” (с франками), а также статьи о ненападении (греко-персидский договор 562 г.). Группа условий, охваты­вающих вопросы об уплате дани, военной помощи, регули­рующих    имущественно-юридические    отношения    подданных обоих государств, объединяется им в понятие “политические статьи”. Договоры Византии с Русью, по мнению Д. Милле­ра, дают “наиболее полное описание торговых отношений” между двумя странами ⁵.

Используя некоторые наблюдения Д. Миллера, рассмот­рим, какие основные условия входили в состав того или иного типа договоров. Заметим при этом, что договоры, о которых вел речь Д. Миллер и о которых мы будем говорить ниже, были как письменные, включающие ряд статей, так и устные. Наиболее распространенным древним типом соглашений яв­лялись устные “миры”, которые назывались договорами “мира и дружбы” или “мира и любви”. Они либо устанавливали мирные отношения после военных действий, либо подтвер­ждали прежний мир, либо впервые регулировали отношения Византии с новым соседом. Эта терминология в дальнейшем была воспринята и на Руси. Каковы их главные условия? Первое — ежегодная уплата дани. Платил один из контраген­тов, а именно тот, кто больше был заинтересован в мирных отношениях или проиграл войну. Крупные суммы за соблю­дение мира на византийских границах империя выплачивала еще антам в VI в., о чем договаривались византийские и ант-ские посольства. С тех пор как в 545 г. император Юстини­ан I заключил такое соглашение с антами (оно включало и территориальные уступки), на дунайских границах империи воцарился мир и анты стали союзниками Византии ⁶. Выпла­чивали византийцы дань и Аттиле в обмен за обязательство “не воевать пределов” империи. Византийский писатель и дипломат V в. Приск Панийский сообщал, что по мере возра­стания своей мощи гунны требовали повышения размера дани ⁷.

В 558 г. Аварский каганат обязался в ходе переговоров охранять дунайскую границу империи от посягательств со стороны “варваров” при условии получения ежегодной дани от Византии. Византийский историк Менандр писал, что ава­ры соглашались соблюдать мир, в случае если “будут полу­чать... драгоценные подарки и деньги ежегодно”⁸. Отказ же Византии увеличить это ежегодное вознаграждение привел к аваро-византийской войне в 60-х годах VI в.⁹ В 562 г. по­сол персидского шаха Хосрова I соглашался заключить мир­ный договор с проигравшей военную кампанию Византией при условии, что “римляне ежегодно будут платить им опре­деленное количество золота”. Этот пункт нашел отражение в особой утвердительной грамоте о мире, которая была со­ставлена отдельно от статей конкретного договора ¹⁰. По дан­ным Менандра, еще в VI в. отдельные арабские племена ре­гулярно взимали платежи с Византии. Получив отказ в этих платежах при Юстиниане II и ничего не добившись путем дипломатических переговоров, они возобновили набеги на союзников Византии¹¹.

По данным Прокопия Кесарийского, в 550 г., когда истек пятилетний срок перемирия Византии и Персии, Юстиниан I послал к шаху Хосрову I магистра Петра для заключения прочного мира на Востоке. Однако посол вернулся ни с чем. Правда, вскоре, несмотря на ожесточенные боевые действия, в Константинополе появился персидский посол Иесдегусн и повел переговоры о новом пятилетнем перемирии, установле­нии системы взаимных посольских обменов и о согласии Византии в течение этих пяти лет выплатить Персии 20 кен-тинариев золота и еще 6 кентинариев за те 18 месяцев, что прошли после окончания срока первого перемирия до начала посольских обменов. Прокопий, комментируя этот договор, недаром отметил, что Хосров I “в сущности наложил на рим­лян ежегодную дань в 4 кентинария, чего он искони домо­гался” ¹².

Вскоре после заключения в 562 г. мирного договора на 50 лет между Византией и Персией разгорелся новый кон­фликт из-за Армении. В 571 г. была сделана попытка заклю­чить мир. О договоре просил Хосров I и вместе с тем тре­бовал, чтобы империя вновь выплачивала Персии дань, как это было установлено в 562 г. Любопытен ответ византийско­го императора Юстиниана II на это предложение: “Тот, кто просит мира, должен заплатить дань”. В том же году импе­ратор, потерпев поражение в войне с аварами, согласился на выплату ежегодной дани каганату в обмен на восстановление мирных отношений. Через несколько лет и с аварами, и с персами был проведен новый тур переговоров. В 574 г. мир с аварами был подтвержден, а Византия должна была еже­годно выплачивать каганату 80 тыс. золотых монет. Пере­говоры с персами вновь зашли в тупик из-за вопроса о вы­плате дани. Ни в 575, ни в 577 гг. не удалось достичь догово­ренности по этому поводу. В 582 г. по мирному договору с аварами Византия подтвердила свою обязанность платить им дань и даже обещала отдать деньги за те годы, когда дань не выплачивалась. Через два года после очередного во­енного конфликта договор был подтвержден, а ежегодная дань аварам возросла на 20 тыс. золотых монет. В 600 г. был заключен еще один мирный договор с аварами и дань им вновь была увеличена. Договоры мира с уплатой аварам дани были перезаключены в 603—604 и 617 гг.¹³

В VII в. после ряда военных столкновений Византия за­ключила аналогичные договоры с арабами. По миру 641 г. империя обязалась заплатить арабам дань. В 650 г. в Дамас­ке появилось императорское посольство для заключения с арабами мира и обязалось в течение трех лет выплачивать " дань. В 659 г. фортуна изменила арабам, и уже они должны были платить Византии денежную дань за мир. В 678 г. арабский халиф Моавия заключил с империей мир, по кото­рому он согласился выплачивать Византии дань в течение 30 лет, а также выполнять другие обязательства. В 685 г. халиф Абдель-Малик подписал с Византией мир на три года на близких условиях: халифат продолжал выплачивать импе­рии дань.  Через три года эти условия были  подтверждены.

После долгих и упорных войн в VIII в. византийское посоль­ство Константина VI заключило в 781 г. мир на три года с халифом Гаруном аль-Рашидом, по которому империя обя­залась уплачивать арабам денежную дань. В 798 г. мирный договор 781 г. был подтвержден, а затем император Ники­фор заключил мир заново. И вновь империя обязалась пла­тить арабам дань. В 813 г. византийское посольство к хали­фу Мамуну предложило мир на пять лет, причем империя обязалась заплатить 100 тыс. золотых монет. В течение X в. Византия, подписывая мирные договоры с различными араб­скими эмиратами (Египтом, эмирами Алеппо, Месопотамии), неизменно брала на себя обязательство выплачивать им еже­годные дани ¹⁴.

Аналогичные мирные договоры с условием уплаты импе­рией дани заключались с болгарами. В 680/81 г. ежегодной выплаты дани добился от империи хан Аспарух, согласившись на установление с Византией отношений мира. По миру с ха­ном Тервелем в 716 г. Византия платила болгарам ежегодную дань одеждой, дорогими красными кожами и другими това­рами на сумму 30 литр золота. Но когда в 755 г. император Константин V отказался платить болгарам положенную дань, разразилась война. В 893 г. империя изъявила готовность выплачивать ежегодную дать Симеону ^ls. Это обязательство было одним из условий мирного византино-болгарского до­говора. Болгаро-византийские войны 894—896, 913 и после­дующих годов заканчивались мирными договорами," включав­шими пункт о выплате Византией ежегодной дани Болгарии. И конфликт 912 г. возник из-за того, что правительство им­ператора Александра не смогло выплатить дань Симеону. В 927 г. затяжные болгаро-византийские войны закончились заключением мирного договора, по которому Византия вновь обязалась выплачивать Болгарии ежегодную дань ¹⁶. Эту дань империя платила Болгарскому царству вплоть до 60-х годов X в. Новая болгаро-византийская война, вспыхнувшая в 966 г., началась, в частности, из-за того, как сообщает Лев Дьякон, что империя прекратила выплату Болгарии дани, а на требо­вание болгарского посольства выполнять свои даннические обязательства император Никифор Фока ответил презритель­ным отказом и жестоко оскорбил послов ¹⁷. То было время, когда Византийская империя значительно окрепла после воен­ных потрясений начала века и располагала превосходной армией ¹⁸.

Мирные отношения с франками также обеспечивались до­рогими подарками: сначала королю Пипину Короткому (757 г.), с 798 г. — Карлу Великому, а затем Людовику Бла­гочестивому ¹⁹. Нельзя сказать, что это была дань, но связь денежных выплат с сохранением мира с сильной державой франков определенно прослеживается и  в  данном  случае.

Установление мирных отношений как на короткие (три— пять лет), так и на длительные (30—50 лет) сроки обеспе­чивалось  порой  не только  ежегодными  денежными  платежами, но и другими условиями: территориальными урегулиро­ваниями (с болгарами), обменом военнопленных (с арабами) и т. д. Несмотря на разные терминологические определения этих “миров”, вызванных конкретными историческими об­стоятельствами, их содержание во многом оказывается сход­ным и обнимает все те же вопросы уплаты ежегодных даней, территориальных, торговых, династических договоренностей. Близки к ним по содержанию и договоры о мире и союзе. Их отличительной чертой явилось наличие в соглашении условий о предоставлении Византии военной помощи, но вы­плата империей ежегодной дани своим союзникам представ­ляла собой один из центральных пунктов и таких соглаше­ний. Так, в 622—623 гг. Византия заключила договор о союзе и помощи с аварами. Как и в прежних мирных договорах с аварами, денежная ежегодная плата и в этом случае была главным условием соглашения. В 625—626 гг., во время вой­ны с Персией, император Ираклий просил у Хазарии помощи в 40 тыс. всадников, обещая кагану отдать ему в жены свою дочь Евдокию и отправив ему богатые подарки. Союзная помощь за деньги покупалась империей в 893 г. у угров про­тив Болгарии, в 917 г. — у печенегов против той же Болга-гии²⁰. Неоднократно Византия старалась подкрепить такие союзы династическими браками. Заключение союза против конкретного врага (например, с аварами против склавинов в 578 г.) ²¹ порой основывалось на прежних договорных мир­ных отношениях, поддерживаемых ежегодными данями со стороны Византии. Поэтому вряд ли можно провести резкую грань между “мирами” и “союзами”. Мирные отношения Византии с соседями, подкрепленные ежегодными платежа­ми, в период войны вызывали к жизни соглашения о союзе и помощи ²².

Подобного же рода договоры заключались и другими го­сударствами. Так, после опустошительного набега на Герма­нию венгры договорились с Генрихом I в течение девяти лет не нарушать мира, если он выдаст им взятого в плен вождя и будет выплачивать ежегодную дань. Эти условия были при­няты, и мир был заключен. Но едва Генрих I отказался пла­тить дань, как в 933 г. последовало новое вторжение венгров в Саксонию ²³.

Таким образом, система ежегодных денежных платежей лежала в основе мирных урегулирований Византии и других государств со своими соседями. Д. Оболенский заметил по этому поводу: “Византийское правительство со времени Юс­тиниана I до Василия II выплачивало значительные суммь; для того, чтобы обеспечить лояльность народов — сателли­тов империи. Во многих случаях эти деньги были несомнен­ной данью, добытой варварами острием меча” ²⁴.

Русь не оставалась в стороне от дипломатических тради­ций раннего средневековья, и договоры с Византией 60-х го­дов IX в. и 907 г. не были единственными в ее политической истории  конца   IX — начала  X  в.  У  нас  есть  свидетельства о заключении Русью договоров “мира и любви” и с другими государственными объединениями. В первую очередь здесь следует сказать о варягах.

В “Повести временных лет” говорится о том, что Олег “устави варягомъ дань даяти от Новагорода гривен* 300 на лето, мира деля, еже до смерти Ярославле даяше варягомъ”. Об этом же повествует и “Новгородская первая летопись”: “...на лето мира деля”²⁵. Историки по-разному оценили это событие²⁶. Мы полагаем, что в данном случае Русь полу­чила мир на своих северо-западных границах за счет уплаты варягам ежегодной дани по образу и подобию многих визан-тино-иностранных соглашений второй половины 1-го тысяче­летия. Это соглашение явилось итогом всей истории взаимо­отношений Руси с варягами, как она представлена в “Повести временных лет” и других летописных сводах. Они донесли до нас сведения о давних и разнообразных отношениях варягов и северо-западных славяно-русских и других племен. Под 859 г. “Повесть временных лет” сообщает о том, что варяги “имаху” дань с чуди, словен, мери, кривичей. Здесь же лето­писец сравнивает взаимоотношения варягов и славянских пле­мен (словен, кривичей) с отношениями между хазарами и другими славянскими племенами: хазары брали дань с полян, северян, вятичей. В этих условиях дань являлась признаком зависимости славянских племен как от варягов, так и от ха­зар. Затем следует известие о том, что варяги были изгнаны за море. Следствием этого явилось прекращение уплаты им дани: “...и не даша имъ дани”²⁷. И вот вновь появляются све­дения об уплате варягам дани “мира деля”. Беспокойные со­седи, видимо, наносили ощутимый вред северо-западным рус­ским землям. И едва ли не первой акцией молодого древне­русского государства стала выплата варягам дани “мира деля” (ради соблюдения мира).

Овладев Киевом, подчинив себе окрестные славянские племена, Олег оградил себя от постоянных нападений со сто­роны варягов, откупившись от них ежегодной данью. В даль­нейшем менялись князья на киевском престоле, бурно разви­валось древнерусское государство, иным, видимо, становился и варяжско-прибалтийский мир, но 300 гривен в год в тече­ние 150 лет Русь регулярно выплачивала варягам “мира де­ля”. Думается, то был обычный для тех времен договор “ми-а и дружбы”, который связывал тогда многие государства, рамках подобного же договора с варягами наряду с уплатой им дани осуществлялась, по-видимому, и регулярная военная помощь варягов киевским князьям. Действительно, варяги шли с Олегом и на Смоленск, и на Киев, позднее они приня­ли участие, согласно летописным данным, в походах на Кон­стантинополь Олега (907 г.) и Игоря (944 г.).

Аналогичный договор, правда, в иных, более тяжких для Руси обстоятельствах, был заключен Киевом с уграми. Под 898 г. “Повесть временных лет” сообщает: “Идоша угри мимо Киевъ горою еже ся зоветь ныне Угорьское, и пришедъше къ Днепру сташа вежами; беша бо ходяще аки се половци” ²⁸. Обращает на себя внимание та настойчивость, с которой на­родное предание повторяет факт прихода угров к Киевским горам. В летописи частично отразилась и причина такого упорства: угры стали под Киевом вежами, как это делали позднее половцы. А это значит, что над русской столицей нависла смертельная опасность—враг грозил штурмом. Иных следов событий, разыгравшихся под Киевскими горами, лето­писи не сохранили. Уже одно это указывает на определенный информационный провал в истории взаимоотношений угров и древней Руси тех лет, имеющийся в летописях. Возможно, сам ход событий был таков, что его отражение в древнейших летописных сводах было политически невыгодно великокняжеской власти.

В какой-то мере восполняет этот пробел известие венгер­ского анонимного хрониста XII—XIII вв. об угро-русской войне на исходе IX в., восходящее к протографу XI в. Хро­нист рассказывает, как, двигаясь на запад, кочевья угров дошли до киевских земель и “захотели подчинить себе коро­левство Русов”. Киевский князь решил дать уграм бой и вы­ступил им навстречу, но был разгромлен войсками венгер­ского вождя Альмоша. Воины Альмоша преследовали руссов вплоть до стен Киева, где те и заперлись. Далее хронист со­общает, что угры “подчинили себе землю Русов”, хотя из самого текста изложения видно, что речь идет не о подчине­нии, т. е. не о долговременном владении завоеванными земля­ми, а о типичных действиях пришельцев-завоевателей в чужой стране, напоминавших аналогичные действия русских войск в Византии, Закавказье. Угры “забрали” “имения” руссов, иными словами, разграбили близлежащие местности, а затем пошли на приступ киевских стен. Руссы запросили мира, и их посольство появилось в лагере Альмоша. Угры потребовали заложников, уплаты ежегодной дани в 10 тыс. марок и предо­ставления им продовольствия, одежды и других необходимых вещей. Руссы согласились на эти требования, но в свою оче­редь предложили, чтобы угры покинули русские земли. Хро­нист пишет, что Альмош посоветовался со своими вельможами и угры “исполнили просьбу князей Русов и заключили с ни­ми мир” ²⁹. Таким образом, после неудачно проведенной вой­ны руссы заключили с уграми стереотипный “мир”, в основе которого лежала взаимная договоренность по ряду пунктов, и в первую очередь об уплате руссами уграм ежегодной дани. Дальнейшие следы этого “мира” и русско-венгерских отно­шений в конце IX — начале X в. не сохранились.

Выплачивая за мир дань уграм, за мир и союзную по­мощь — ежегодную дань варягам, Русь, согласно договору с Византией 60-х годов IX в., вероятно, взимала дань с импе­рии, состояла с ней в мирном согласии и, возможно, в союзе.

Какое же место в свете этих дипломатических соглашений занимал в раннесредневековой истории Восточной Европы русско-византийский договор 907 г.?

К началу X в. взаимоотношения Киевской Руси с Визан­тией представляли собой урегулированное состояние “мира и любви”, установившееся после нападения руссов на Кон­стантинополь в 860 г. и заключения первого межгосударст­венного русско-византийского договора 60-х годов IX в. Этот договор являлся общеполитическим соглашением, которое прекращало состояние войны между двумя государствами, де­кларировало между ними “мир и любовь”, что во многих дру­гих аналогичных случаях имело в виду уплату Византией ежегодной дани недавнему противнику, регулярный допуск в империю посольств и купечества, т. е. предоставление обыч­ных привилегий руссам.

Не отрицая торговых противоречий в качестве одной из возможных причин военного конфликта между Византией и Русью в начале X в.. все же следует сказать, что, видимо, не они предопределили новое нападение Руси на Константино­поль. Скорее всего, причина заключалась в отказе Византии соблюдать наиболее обременительное для нее условие догово­ра 60-х годов IX в. — платить дань. Рухнула сама основа по­литического договора о “мире и дружбе”, и поход Олега мог явиться санкцией в ответ на нарушение греками этого карди­нального условия прежнего договора. У нас нет сведений о нарушении греками своих обязательств в отношении уплаты дани Киеву. Но если допустить, что такие обязательства су­ществовали, то греки вполне могли их нарушить, воспользо­вавшись междоусобицей на Руси, падением старой княжеской династии в Киеве, появлением на киевском престоле нового правителя, затяжными войнами Олега с окрестными племе­нами и хазарами. И не случайно вопрос о дани как основе об­щеполитического договора возник с первых же шагов визан-тино-русских переговоров под стенами Константинополя в 907 г. по образу и подобию других византино-иностранных соглашений.

Готовясь к походу против Византии, Олег не только собирал под свою руку все наличные силы восточнославянских племен, подчиненных Киеву, но и привлек тех из них, которые еще не вошли в состав Киевского государства. В первую очередь здесь следует сказать о тиверцах. О них говорится в той части летописи, где речь идет о составе Олегова вой­ска: “...поя же множество варяг, и словенъ, и чюдь, и словене, и кривичи, и мерю, и деревляны, и радимичи, и поляны, и северо, и вятичи, и хорваты, и дулебы, и тиверци, яже суть толковины: си вси звахуться от грекъ Великая скуфь”³⁰. Поч­ти все названные в этом списке племена не раз до этого встречались на страницах летописи. В частности, они упоми­наются в той ее части, где говорится о подчинении Олегом окрестных славянских племен³¹. Что касается" теверцев, то о них ранее было сказано следующее: “...а съ уличи и тивер­ци имяше рать” ³². Это означало, что, подчинив древлян, се­верян, радимичей, Олег лишь начинал завоевание других славянских  племен.  Любопытно,  что  именно тиверцы,  с  кем вел войну Олег ранее, выделены в этом списке особой характеристикой — названы “толковинами”.

Эта характеристика вызвала в историографии оживлен­ные споры, в ходе которых выявились в основном три точки зрения. Г. М. Барац и французский историк Ж. Леписье полагали, что в данном случае имеет место ошибка перепис­чика. Так, французский автор считал, что здесь должно было стоять слово “толкованы” и смысл всей фразы в связи с этим должен был заключаться в том, что тиверцев надо было толковать как ту же “скуфь” ³³.

М. Н. Тихомиров и Д. С. Лихачев вслед за А. А. Потеб-ней, А. И. Соболевским, А. А. Шахматовым предположили, что “толковины” — это переводчики, толмачи и это слово относится не только к тиверцам, но и к уличам, племенам южным, владения которых граничили с владениями балкан­ских славян и Византии ³⁴.

Но существует и третья точка зрения. Еще в 1936 г. Д. Расовский высказал мысль, что слово “толковины” про­исходит от старославянского “толока” (помощь) и означает “помощники”, “подручники”. Ссылаясь при этом на такое же понимание этого слова П. П. Вяземским, И. И. Срезневским, М. С. Грушевским, он заметил, что было бы странным, если бы целое племя вдруг характеризовалось в качестве переводчиков. Но по-нашему мнению, такое возражение вряд ли состоятельно.

Русский летописец вполне мог дать подобную характе­ристику тиверцам по наиболее распространенному роду их занятий в византийском и болгарском приграничье. Одна­ко, обратившись к “Слову о полку Игореве”, Д. Расовский справедливо, на наш взгляд, заметил, что там слово “толковины” связано с определением “поганые” — “поганые тол­ковины”, т. е. в данном случае речь может идти о союзни­ках-кочевниках, которые помогали Руси в борьбе с врагами. К этому следует добавить, что такими же “толковинами” могли быть печенега — союзники Игоря, а позднее и Святослава

Вместе с тем ни Д. Расовский, ни позднее высказавший ту же мысль Б. Д. Греков не обратили внимания на то, что в составе Олегова войска шли, скажем, вятичи, которые в начале X в. еще не входили в состав Киевского государства. Во всяком случае, согласно летописи, они были подчинены Киеву, кажется, лишь Святославом. Однако этих очевидных союзников летописец не называет “толковинами”. Вполне вероятно, что сведения о вятичах могли быть позднейшей вставкой. И все же понимание тиверцев как союзников, помощников, “толковинов” представляется нам верным, но объяснять зна­чение слова следует в аспекте не столько филологическом (в этом случае толкования могут быть весьма различными и каждое из них трудно доказуемо), сколько чисто историческом. Несомненно, что упоминание племен, шедших с Олегом на Константинополь, было связано с их местом в системе древнерусского государства, как оно было отражено в лето­писи. Так, и древляне, и радимичи, и северяне были к тому времени подчинены Киеву; варяги были замирены и стали союзниками Киева; словене входили вместе с Новгородом в состав возникшего государства; о кривичах, вятичах, хорва­тах, дулебах иных сведений от этого времени нет, а о тивер­цах есть: с ними Олег воевал. Следовательно, из всех упоми­навшихся в данном смысле племен лишь тиверцы отличались тем, что незадолго перед походом на Византию Олег вел с ними, как и с уличами (не упомянутыми в списке), войну. И появление в составе Олеговой рати тиверцев — недавних противников, так и не подчинившихся Киевскому государст­ву, видимо, потребовало дополнительной характеристики лето­писца. Он назвал их союзниками, помощниками, потому что еще вчера они были противниками Олега. А это означает, что, готовясь к походу против Византии, русский князь стре­мился обеспечить союзную помощь со стороны сильного южнорусского племени.

Поистине Олег поднимал в поход всех своих данников, вассалов, союзников, среди которых были и недавние против­ники — тиверцы. Но этим дипломатическое обеспечение по­хода со стороны Руси не ограничилось. Олег, по всей види­мости, постарался заручиться и поддержкой Болгарского цар­ства, антивизантийски настроенного царя Симеона.

В “Повести временных лет” записано, что Олег двинулся против греков “на конех и на кораблех”. На первый взгляд это малозначительная деталь, однако сразу же возникает во­прос: если сообщение летописи о движении части русского войска на конях достоверно, то каким путем двигались руссы по суше к Константинополю?

Древние известия о знакомстве предков славяно-руссов с конным войском содержатся в сочинении сирийского авто­ра VI в. Псевдо-Захария Митиленского, который записал под 555 г.: “Соседний с ними (амазонками. — А. С.) народ hros (hrus) мужчины с огромными конечностями, у которых нет оружия и которых не могут носить кони из-за их конечно­стей” ³⁷. Разумеется, нельзя понимать данную фразу букваль­но: если кони не могут носить руссов, то и самих коней не было. Онр говорит как раз об обратном: о трудностях, кото­рые возникали у руссов с созданием конного войска, хорошо им изве< тного. Ибн-Русте, арабский автор, писавший около 30-х годов X в., заметил: “Они высокого роста, статные и смелые при нападениях. Но на коне смелости не проявляют, и все свои набеги и походы совершают на кораблях”³⁸. Из контекста следует, что руссы знали конный строй, но пред­почитали морские переходы. Под 593 г. Феофан сообщил, что во время противоборства с византийцами славянский вождь Ардагаст спасся, благодаря тому что “вскочил на неоседлан­ного коня” и бежал ³⁹. Более поздние сведения восточных авторов об использовании славянами лошадей для военных по­ходов на первый взгляд весьма противоречивы. Автор конца IX в. ал-Марвази писал, что “если бы у них были лошади и они были наездниками, то они были бы страшным бичом человечества”⁴⁰. А хорасанский автор X] в. Гардизи, чей труд восходил к работам географа ал-Джайхани, писавшего около 922 г., отмечал, что “лошадей у них мало”⁴¹. И тем не менее эти сведения не противоречат основной мысли, выска­занной Ибн-Русте, что, хотя конный способ передвижения и знаком руссам, они предпочитают походы по воде.

Данные о наличии у руссов конного войска в IX—X вв. подтверждают и дружинные (курганные) погребения с ко­нями и богатой сбруей ⁴².

Несколькими страницами ниже летописного известия о по­ходе 907 г. отмечено, что, идя в 944 г. против Византии, Игорь включил в состав своей рати печенегов, которые, как известно, и передвигались, и сражались на лошадях. Да и сам Игорь, как и Олег, шел на греков, по свидетельству лето-писца, “въ лодьях и на конихъ” , а за три года до этого, во время похода на Византию, руссы туда “придоша” и “при-плуша”. А это значит, что летописец весьма настойчив в сво­ем понимании пути следования русского войска к границам Византии и в 941, и в 944 г.— не только морем, но и сушей, на конях. Любопытно, что и в жизнеописание Олега включена легенда о гибели его от собственного коня. Таким образом, территория Болгарии — вот тот традиционный путь, которым шло конное войско Олега к границам Византии. Путь этот был хорошо известен с древности. Соображения некоторых историков⁴⁴ о том, что руссы до Святослава не знали кон­ного войска, в связи с вышерассмотренными фактами пред­ставляются нам неоправданными, так как конные переходы по суше прочно вошли в практику военных действий Восточ­ной Европы того времени, в том числе и Руси.

Неизменно при этом возникает вопрос, каким образом руссы сумели пройти к Константинополю по территории Бол­гарии, где правил в то время могущественный Симеон? На наш взгляд, ответ на этот вопрос содержится не только в анализе взаимоотношений Болгарии, Византии и древнерусского государства, но и в изучении общей обстановки на ви­зантийских границах в начале X в.

Это время ознаменовалось для Византийской империи серьезными внешнеполитическими трудностями. Активизиро­вал свои действия арабский флот, установивший контроль над многими островами Эгейского моря. В 902 г. арабы раз­грабили город Димитриаду в Фессалии. В 904 г. Лев Трипо-лииский во главе арабского флота ворвался в Фессалонику и овладел колоссальной добычей. Победы греческих полко­водцев Андроника Дуки на суше и Имерия на море (904 и Ууб гг.) лишь на время приостановили арабское давление, пакануне нападения Олеговой рати значительная часть сил во главе с Имерием была отвлечена на борьбу с арабами ⁴⁵.

Одновременно шла война и с могущественной Болгарией. Царь Симеон, вступив на престол в 893 г., уже через год на­правил свои войска к границам империи. После поражения при Болгарофиге в 896 г. греки запросили мира. Одновре­менно венгры по наущению Византии выступили против Бол­гарии, что ускорило заключение болгаро-византийского со­глашения. Разгромив венгров при помощи печенегов, Симеон вновь обрушился на Византию и подошел к самым стенам Константинополя ⁴⁶.

Шел 904 год. Арабы хозяйничали в Фессалонике. Симеон потребовал от Византии территориальных уступок, и болга­ро-византийская граница была передвинута далеко на юг. Начало X в. ознаменовалось для империи и внутренними не­урядицами. В 907 г., когда войска Имерия ушли из столицы, поднял мятеж Андроник Дука — глава провинциальной зна­ти. Он вступил в сношения с арабами. Патриарх Николай Мистик тайно поддерживал честолюбивого полководца, кото­рому уже виделся императорский трон. Эти беды пришлись как раз на весну 907 г. А. А. Васильев, специально исследо­вавший этот вопрос, даже считал, что Имерий не смог раз­вернуть активных действий против арабов именно в 907 г., так как нашествие русских войск значительно сковало визан­тийские силы ⁴⁷.

На фоне этих исторических событий яснее становится факт появления руссов под Константинополем в 907 г., определен­нее выглядит и путь их следования по территории Болгарии “на конех” прямо под стены византийской столицы.

А теперь об отношениях Руси с Болгарией. Сам ход их противоборства с Византией делал два раннефеодальных сла­вянских государства естественными союзниками. Болгария, так же как и древняя Русь, мечом утверждала на византий­ских границах свои политические, территориальные и торго­вые притязания, вырывала у империи право на получение ежегодной дани. Эти сюжеты со времен хана Аспаруха (ко­нец VII в.) до царя Симеона (первая четверть X в.) были едва ли не основными во взаимоотношениях двух государств. Во всяком случае, они нашли отражение в известных нам болгаро-византийских договорах VII—X вв., заключенных до 913 г., и в сюжетах других болгаро-византийских перегово­ров. И последняя перед походом Олега болгаро-византийская война была вызвана нарушением Византией условий болгар-скои торговли на территории империи    .

В плоскости политических и экономических интересов на­ходились и конфликты между древней Русью и Византией в IX—X вв.

Сближению двух стран способствовали их давние куль­турные связи, о чем подробно писали болгарские ученые В. Н. Златарский, П. Н. Денеков, а также советские истори­ки М. Н. Тихомиров, Б. А. Рыбаков, Э. Г. Зыков и другие авторы ⁴⁹.

На возможность русско-болгарского союза в начале X в. указал М. Н. Тихомиров. Г. Г. Литаврин также считал, что проход русских войск по территории Болгарии был невозмо­жен без согласия Симеона. Необходимо обратить внимание и на содержащееся в письме византийского патриарха Нико­лая Мистика известие о союзе болгар с “варварами”. “Впро­чем, нельзя с уверенностью говорить, — осторожно замечает А. П. Каждан, — что эти “варвары” — русские; это могли быть и арабы” ⁵⁰.

Болгарский ученый X. Коларов аргументированно пока­зал, что между Русью и Болгарией до первой половины IX в. существовала общая граница и имели место прямые полити­ческие контакты, о чем, кстати, свидетельствует памятник эпиграфики времен хана Омортага, в котором говорится о том, что земли Северной Болгарии граничили с русскими землями. Эта граница, полагает X. Коларов, была восста­новлена в X в., когда Руси удалось преодолеть путем ряда соглашений враждебность печенегов ⁶¹.

В западной историографии вопрос о болгаро-русско-ви­зантийских отношениях того времени был поставлен в рабо­тах Р. Доллея и А. А. Васильева. Оба они считали, что бол­гаро-византийский договор 904 г., по которому Болгария и Византия прекратили военные действия и договорились о передвижении болгаро-византийской границы к югу, исклю­чал возможность болгаро-русского союза зрения представляется необоснованной.

Когда Симеон настойчиво пытался вернуть Болгарии утраченные торговые позиции на территории Византийской империи, Олег воевал со славянскими племенами. Когда же он подчинил власти Киева славяно-русские племена и, утвер­див мирные отношения с варягами, был готов силой восста­новить политические и экономические отношения между Ви­зантией и Русью, добытые в результате похода 860 г., Симе­он действительно успел заключить мир с империей в 904 г. Но прошло лишь несколько лет, и правительство императора Александра оказалось не в состоянии выплачивать болгарам традиционную дань. В 913 г. началась очередная болгаро-ви­зантийская война⁵³. Таким образом, поход Олега, согласно “Повести временных лет”, приходится на период между окон­чанием одной болгаро-византийской войны и началом другой, что указывает на всеобъемлющий характер и долговремен-ность  болгаро-византийских  противоречий  того  периода.

В условиях перманентной борьбы Болгарии против Визан­тийской империи проход русских войск по болгарской терри­тории был не только естественным, но и желанным для бол­гарского правительства. С одной стороны, болгары соблюдали недавно заключенный с Византией мирный договор, а с дру­гой — помогали нанести удар своему давнему и исконному противнику. Кстати, тайные договоры с целью сокрушить противника   практиковались   и   Византией,   и   Болгарией,   и уграми. Так, в 895 г. Симеон во время войны с Византией сумел направить печенегов против угров, выступавших на сто­роне Византии. В. Н. Златарский, анализируя сложившуюся ситуацию, писал о “тайных сношениях” болгар с печенега­ми ⁵⁴. Болгары весьма умело пользовались своим правом раз­решать войскам других государств проходить по болгарской территории к Константинополю. Во времена царя Петра (се­редина X в.) Болгария заключила с венграми соглашение, разрешавшее им проход по болгарской территории к грани­цам Византии, о чем сообщил Скилица ⁵⁵. Необходимо иметь в виду и то, что с середины 30-х годов X в., в период обо­стрения отношений между Болгарией и Русью, болгарские правящие круги дважды — в 941 и 944 гг. — извещали Кон­стантинополь о движении войска Игоря в направлении импер­ских границ ^5б. В 907 г. не было ничего похожего.

В связи с вышеизложенным мы полагаем, что в 907 г. между Болгарией и Русью не было заключено открытого со­глашения, так как оно противоречило бы духу болгаро-визан­тийского договора 904 г. Однако тайное соглашение в данном случае вполне вероятно, поскольку болгары, по справедли­вому замечанию В. Н. Златарского, использовали любой бла­гоприятный момент, чтобы ослабить политические и военные позиции своего давнего врага⁵⁷. Практика таких тайных со­глашений была хорошо известна тогдашнему миру. И факт прохода русского войска по болгарской территории подтвер­ждает ее жизненность, хотя необходимо отметить гипотетич­ность данного вывода.

 

 

3. Русско-византийские переговоры и условия мирного договора 907 г.

 

Согласно “Повести временных лет”, переговоры руссов с греками начались с того, что последние выслали к Олегу своих парламентеров и те заявили: “Не погубляй града, имемъ ся по дань, яко же хощеши” '. Олег остановил своих воинов.

Возможно, что греки говорили какие-то другие слова, что автор этого древнего летописного отрывка использовал ка­кой-то образный стереотип. Но мы хотим обратить внимание на два момента, которые во всех вариантах, при всей эмо­циональной окраске истории были классическими в подобного рода ситуациях. Во-первых, на сам момент переговоров и факт посылки к руссам греческих представителей, а во-вторых, на согласие греков выплачивать дань — именно выплачивать, а не выплатить единовременно. Греки остановили военные дей­ствия и перевели конфликт из сферы военной в сферу поли­тическую. Здесь уже четко прослеживается идея дани как не­пременного условия дальнейших мирных отношений. Тут же, по горячим следам событий, Олег потребовал выплатить ему “дань” по 12 гривен на человека на 2 тыс. кораблей, “а в ко­рабли по 40 мужь”. Греки, как сказано в летописи, согласились на это и просили начать мирные переговоры: “И яшася греци по се, и почаша греци мира просити, дабы не воевал Грецкые земли” ².

Так закончился начальный этап переговоров между греками и руссами. Первые обещали удовлетворить требования Олега о выплате дани. Русский князь запросил огромную сумму единовременной контрибуции, что и явилось основной темой для развернутых переговоров о мирном договоре. Во всяком случае, это все, что русские летописи могут нам ска­зать по данному поводу³.

Как оценивалась в историографии эта ситуация? В. Н. Татищев, а позднее М. М. Щербатов и Г. Эверс заметили, что до заключения договора 907 г. под стенами Константинополя состоялись предварительные переговоры, результатом которых было прекращение военных действий, отход руссов от города и начало переговоров о мире⁴. Но в дальнейшем эта мысль затерялась. В последующих трудах история и похода, и договора была изрядно скомпрометирована. В ряде исследований советских историков эта нема­ловажная деталь событий вообще исчезла. В большинстве обобщающих работ данному сюжету вовсе не уделялось вни­мания, в некоторых из них он толкуется нечетко. Так, Г. Г. Литаврин полагает, что “под стенами Константинополя было достигнуто соглашение, важнейшие статьи которого сообщает русская летопись”   .

Если говорить точно, то под стенами византийской столицы было достигнуто лишь соглашение, прекращавшее воен­ные действия, а дальнейшие переговоры относительно догово­ра были проведены в самом городе и отделялись по времени от предварительного соглашения. Причем, рассказывая о по­явлении греческих парламентеров в стане Олега, летописец не выдумал ничего сверхъестественного: он просто отразил весьма стереотипное положение, когда военные действия при­останавливались и заключалось перемирие. Вслед за первым этапом переговоров, в результате которых греки пообещали выплатить Олегу дань, какую он захочет, летопись сообщает о том, что начался второй этап переговоров: “Олегъ же, мало отступивъ от града, нача миръ творити со царьма грецкима, со Леономъ и Александромъ” ⁶. В Константинополь отправилось Олегово посольство в составе пяти человек — Карла, Фарлофа, Вельмуда, Рулава и Стемида.

Историки давно обратили внимание и на второй этап переговоров, начавшийся после отхода русских дружин от Кон­стантинополя и связанный с посольством Олега, присланным в столицу империи⁷. Предшествующей историографией этот факт рассматривался изолированно, между тем он имел прямую связь с международной практикой. После военных столкновений Византии с персами, арабами, болгарами вслед за перемириями, как правило, проводились переговоры по повобудто бы получил 12 гривен “на ключъ”, который В. Т. Пашуто переводит как корабельный руль, хотя “первоначально он требовал эту сумму на каждого воина” ¹⁵.

Обратим внимание еще на одно любопытное обстоятель­ство, которое было замечено И. Н. Болтиным, а затем подчеркнуто М, С. Грушевским и недавно — Г. Г. Литавриным и О. М. Раповым: речь идет- о появлении в ходе переговоров условия о единовременной контрибуции русскому войску и о ежегодной дани, которую должна была выплачивать Руси Византия ¹⁶.

В летописном тексте наряду с условием об уплате денег “на ключъ”, которое как бы корректирует первое требование Олега (“по 12 гривень на человекъ”), в той его части, где речь идет о ходе переговоров руссов с греками, упоминается новое условие: “...даяти уклады на рускыа грады”. Среди этих городов — Киев, Чернигов, Переяславль ¹⁷, Полоцк, Ростов, Аюбеч и “прочаа городы”, где сидели русские князья — вас­салы и данники киевского князя. В этом тексте можно усмотреть определенную дифференциацию дани. Сумма, которую греки должны были выплатить руссам “на ключъ”, по-ви­димому, являлась единовременной денежной контрибуцией победителю. Свидетельством в пользу этой версии служит и параллельный текст в “Новгородской первой летописи”, где говорится: “И заповеда Олегъ дань даяти... сам же взя злато и поволокы, и возложи дань, юже дають и доселе княземъ рускымъ”. Олег, судя по этому тексту, запросил единовре­менную контрибуцию в свою пользу и в пользу своих воинов. Вполне соответствует этому факту “Новгородской первой летописи” и заключительный текст “Повести временных лет”: “И приде Олег к Киеву, неся злато, и поволоки, и овощи, и вина, и всякое узорочье” ¹⁸. Русская рать вернулась на ро­дину, отягощенная несметными богатствами, награбленными в пригородах Константинополя и взятыми в виде единовре­менной контрибуции. Соответствует подобное требование по­бедителей в 907 г. и практике руссов 860 г. Тогда, по свидетельству патриарха Фотия, руссы также ушли неотомщенны­ми и со времени нападения на Константинополь получили “несметные богатства” ¹⁹.

Практика выплаты контрибуции победителям была хорошо известна в Византии и стала для империи столь же при­вычным делом, как и сами “варварские” нападения на ее протяженные границы. В VI в. Византия неоднократно отку­палась с помощью контрибуции от вторжений славян. Факты уплаты византийцами единовременной контрибуции тканями, мехами, золотом встречаются в договорах Византии с Болга­рией в VII—X вв. Получение контрибуции являлось, напри­мер, составной частью договоров с Византией болгарских ханов Тервеля (в 705—706 и в 716 гг.), Крума(811—813 гг.), которые были заключены после нападения болгарских войск на Византию²⁰. Позднее в это же русло вступила Русь 60-х годов IX и начала X в. Да и в последующей истории русско-византийских отношений греки не раз платили единовременную денежную контрибуцию руссам, выполняя тем самым одно из основных условий прекращения ими военных дейст­вий. Так, во время второго похода Игоря на Византию гре­ческие послы явились в русский лагерь и, пообещав Игорю уплатить все византийские долги по дани, установленной еще Олегом, тут же предложили руссам единовременную контрибуцию. Далее летопись отмечает, что Игорь взял у греков золото, паволоки “на вся воя” и повернул назад. Через 25 лет, во время переговоров со Святославом, который, опустошив Фракию, вел свое войско на византийскую столицу, греки снова воспользовались знакомой формулой: “Возми дань на насъ и на дружину свою”. И еще раз греки пыта­лись откупиться единовременной данью от русского наступления — император Иоанн Цимисхий передал через своих послов Святославу: “Не ходи къ граду, возми дань, еже хо-щеши”. Святослав приостановил наступление на Константинополь, взял дань на живых воинов и на убитых, заявив грекам: “Род его возьметь”²¹, и вернулся с “дары многы” в Переяславец на Дунае. Вот эту-то единовременную контрибуцию и требовал Олег с греков в 907 г. в полном согласии с тог­дашней практикой войны и мира “варварских” государств с Византийской империей.

Иное дело — “уклады”. Это регулярная ежегодная дань, которую Византия, как правило, выплачивала либо своим союзникам, либо тем победителям, которые “за мир и дружбу”, т. е. за соблюдение мирных отношений, вырывали у им­перии это обременительное для нее обязательство.

В дореволюционной и советской историографии (за исключением, пожалуй, А. А. Шлецера и В. И. Ламанского²²), а также в работах зарубежных историков не высказы­валось сомнений по поводу факта уплаты Византией дани Руси. Правда, в последнее время появилась еще одна точка зрения на “уклады”. В. Т. Пашуто высказал мнение, что “уклады” — это и есть то самое шестимесячное довольствие в виде хлеба, вина, мяса, рыбы, фруктов, которое получали в Византии по договору 907 г. приезжавшие туда для торговли русские купцы.

Вопрос об “укладах”, на наш взгляд, также следует ре­шать не изолированно, лишь в плане русско-византийских отношений, а на основе традиционных дипломатических сно­шений Византии со всем окружавшим ее “варварским” ми­ром, и в первую очередь с государствами, сопредельными с Русью.

Как было сказано выше, Византия на протяжении долгих столетий ежегодно выплачивала значительные денежные суммы различным государствам. В одном случае это была дань побежденного победителю (Персии — VI в.), в другом — плата за соблюдение мирных отношений и союзную помощь, так­же вырванная военной силой (Аварскому каганату — VI— VII вв., Руси—IX—X вв.), но при всех обстоятельствах мирные отношения (к которым и Византия, и окружавшие ее государства приходили разными путями) подкреплялись ежегодными денежными взносами-данями, которые империя выплачивала своим соседям. Во второй половине 1-го тысячеле­тия эта практика была настолько широко распространена и общепринята при заключении мирных соглашений, следовавших за военными конфликтами, что не приходится сомневать­ся в доскональном знакомстве с нею и на Руси, тем более что сама Русь выплачивала за мир и союзную помощь ежегодную дань варягам и согласилась на ежегодную выплату ее уграм.

Таким образом, выплата Византией ежегодной дани Руси имеет прочную и древнюю историческую аналогию. Да и сам этот факт стал традицией в византино-русских отношениях. В 944 г., во время второго похода Игоря против Византии, послы греков пытались остановить русское войско на Дунае и избавить Константинополь от новых военных испытаний. Они передали русскому князю слова императора Романа I Лакапина: “Не ходи, но возьми дань, юже ималъ Олег, при-дамь и еще к той дани”. Святослав, по свидетельству “По­вести временных лет”, также получал дань до начала своего похода на Византию: “Седе княжа ту въ Переяславци, емля дань на грьцех”. Во время переговоров летом 970 г. со Свя­тославом греки заявили русскому князю: “Возми дань на насъ, и на дружину свою”. И здесь мы вновь видим раздель­ное понимание летописцем дани и единовременной контрибу­ции. В этом же направлении ведет нас летописная речь Свя­тослава к дружине, произнесенная им в трудный для рус­ских час в осажденном Доростоле. Святослав уговаривал дружину заключить мир с Цимисхием и взять с греков дань: “Аще ли почнеть не управляти дани, да изнова из Руси, сов-купивши вой множайша, поидемъ Царюгороду”²⁴. В данном случае нас интересует не столько достоверность самого факта Святославовой речи (мы вполне допускаем, что русский князь мог этого и не говорить), сколько логика умозаключений ле­тописца, привыкшего к тому, что Византия в течение долгих лет платила дань Руси и ее неуплата могла послужить причи­ной новой русско-византийской войны. Пункт договора Олега об “укладах”, взятых на русские города, как раз и говорит об этой регулярной дани.

Таким образом, по договору 907 г. древнерусское государ­ство установило с Византией отношения, которые уже стали нормой для окружавших империю государств. Разрыв этих отношений приводил к межгосударственным осложнениям и к войне. Так было с Болгарией в начале X в. или в 60-х годах при Никифоре Фоке. Византия могла прекратить регулярную уплату руссам дани после убийства Аскольда и Дира и за­хвата Киева Олегом и определенно перестала платить ее на каком-то этапе правления князя Игоря, что и вызвало, по мнению В. Н. Татищева, поход руссов на Константинополь в 941 г.²⁵ Вместе с тем Византия поддерживала “данниче­ские отношения”, когда нуждалась в союзной помощи со сто­роны своего соседа или вассала. Кстати, периодичность такой дани подчеркивается и словом “даяти”. Если бы речь шла об “укладе” как единовременной контрибуции, то, конечно, летописец должен был бы употребить слово “дать”. Слова “даяти уклады”, т. е. давать уклады, ясно указывают на дол-говременность действия этого пункта договора ²⁶.

Регулярная плата Византией дани древнерусскому госу­дарству ²⁷ ради обеспечения от нападений с севера — а воз­можно, и ради оплаты союзнических услуг — отныне стано­вится нормой политических взаимоотношений двух стран. И это нашло четкое отражение в заключительной части до­говора 907 г., где говорится, что “царь же Леонъ со Олек-сандромъ миръ сотвориста со Олгом, имшеся по дань” ²⁸.

Закономерным развитием этих переговоров и положения договора 907 г. об обязательстве империи выплачивать “укла­ды” Руси явилось согласие Византии возобновить выплату дани, положенной Руси, при Игоре, в 944 г. Последующие пе­реговоры о выплате греками дани Игорю, Святославу неиз­менно возвращают нас к переговорам, помеченным 907 г., и к самому условию договора 907 г. о дани. Вот неизбежный вывод, вытекающий из анализа источников.

Итак, в ходе переговоров 907 г. выделяются три условия договора: восстановление “мира и дружбы” между Русью и Византией, выплата Византией единовременной контрибу­ции в виде денег, золотых вещей, тканей и т. п., а также пе­риодической дани Руси. Но это далеко не все. В разделе, который идет после слов: “И заповеда Олег...”, говорится и об иных условиях русско-византийского договора, выражен­ных в требованиях русской стороны ²⁹. После требования выплаты контрибуции и “укладов” следует фраза: “Да прихо-дячи Русь слюбное емлют, елико хотячи” ³⁰.

По поводу этого пункта договора в историографии нет разногласий. Историки отмечали, что “слюбное”, или “слебное”,— это содержание русских послов в соответствии с по­сольскими традициями, утвердившимися в империи. Но все писавшие по этому поводу говорили лишь о том, что “слюбное” — это корм. Между тем послы иностранных держав, пе­ресекавшие византийскую границу, брались империей на пол­ное бесплатное содержание. Послам предоставлялись тран­спорт, продовольствие, кров; они обеспечивались провожатыми как на пути в Константинополь, так и обратно, до границ империи.

В связи с этим мы не исключаем, что под “слюбным” имелось в виду посольское содержание в широком смыс­ле слова. Более того, греческая сторона обязывалась пре­доставлять послам “мовь, елико хотят”, т. е. возможность пользоваться банями. А когда они соберутся в обратную дорогу, которая, как известно, шла морем, то получат и “брашно”, и “якори”, и “ужища”, и “парусы” — опять же “елико имъ надобе”³¹. Этот текст, правда, помещен в договоре после слов о предоставлении месячного содержания русским гостям, т. е. купцам, ведущим за рубежом торговлю. Однако слова: “...и да творят им мовь, елико хотят. Поидучи же домовь в Русь, да емлют у царя вашего на путь брашно...” — согласно контексту могут быть отнесены как к гостям, так и к послам. Обратим внимание на слова “елико хотячи” (“сколько хо­тят”). Они указывают на то, что время пребывания русских послов в Константинополе и их содержание за счет империи практически не ограничивались.

Как отмечалось, традиция обмена посольскими миссиями между Византией и Русью, имевшая длительную историю, на­шла отражение и в одной из статей русско-византийского договора 911 г., где говорится: “Да егда ходим в Грекы или с куплею, или въ солбу ко цареви вашему”³². Эта запись свидетельствует о прочной и длительной традиции как по­сольских обменов, так и русско-византийской торговли. Мы рискнули предположить, что первое соглашение о выработке статуса русских миссий в Византии, уравнении их в правах с посольствами других дружественных империи стран восхо­дит еще к 60-м годам IX в. Теперь же, в 907 г., это согла­шение из гипотетического становится историческим фактом.

Данный пункт русско-византийского договора 907 г., как и предшествующие условия — о восстановлении “мира и дружбы”, о контрибуции и о дани—“укладах”, носит чисто поли­тический характер и указывает на то, что дипломатические отношения между Византией и Русью прочно входят в русло международных традиций, в русло внешнеполитических свя­зей Византийской империи с другими признанными ею государствами.

Следующий сюжет договора касается торговых отношений Руси и Византии, а точнее, статуса русских купцов в импе­рии: “А иже придутъ гости да емлют месячину на 6 месяць, хлебъ, вино, мясо, и рыбы, и овощь”³³, а далее говорится о предоставлении руссам возможности пользоваться баней, снаряжением на обратную дорогу. В этом условии отражены, несомненно, требования русского купечества о предоставлении ему в Византии определенного статуса. Месячина — это месяч­ное содержание русских гостей, состоявшее, как указано в тек­сте, из хлеба, вина, мяса, рыбы, овощей ³⁴.

Весь этот текст является, по-видимому, своеобразным про­ектом договора, или, говоря языком XV—XVII вв., посоль­ским “наказом”, где формулировались требования русской стороны на предстоящих переговорах. В пользу подобного предположения говорит, во-первых, общая “шапка” к тексту: условия договора и о дани, и об “укладах”, и о “слюбном”, и о гостевой месячине определяются “наказом” Олега (“запо-веда Олегъ”), Во-вторых, на предварительный характер рус­ских предложений указывает следующая за ними фраза, констатирующая, что греки согласились на это (“и яшася гре-пи”), а затем императоры и византийские высшие чиновники', принимавшие участие в переговорах, предъявили руссам свои встречные условия договора.)

На это первыми обратили внимание Н. М. Карамзин и С. М. Соловьев, который писал: “Император и вельможи его приняли условие только со следующими изменениями...” А далее С. М. Соловьев приводит факты об ограничениях, налагаемых на русских гостей, прибывавших в Константино­поль ³⁵.

Краткая запись летописца о том, что греки согласились на те требования, которые Олег наказал отстаивать послам, и что византийская сторона выдвинула свои требования, вводит нас в обстановку самих переговоров. Составитель летописи изложил их в определенной последовательности: сначала Олег “заповеда”, потом греки “яшася”, т. е. согласи­лись, а потом сами они “реста”, т. е. сказали. По существу, эти лаконичные слова отражают типичную картину перегово­ров по серьезной, основополагающей проблеме. Русские войска стояли неподалеку от Константинополя, поэтому византийцы сразу же пошли на уплату контрибуции, но снизили ее сум­му, согласившись на уплату ежегодной дани; признали они и определенный статус русских послов и купечества в Визан­тийской империи.

При анализе условий договора 907 г., как они изложены русской и греческой сторонами, нельзя не обратить внима­ние на то, что “русские” пункты договора в основном содер­жат требования общеполитического порядка: о мире, контри­буции, дани, посольском и торговом статусе для русских в Византии. “Греческие” же условия касаются главным обра­зом порядка пребывания русских купцов на территории импе­рии, который ставил их под контроль императорской адми­нистрации. Оговоренными условиями греки как бы вводят русскую торговую стихию в Византии в русло строгой законности, традиционных устоев, и дело здесь не только в том, что греческие власти боялись конфликтов, которые могли вызвать руссы в империи, как полагал М. А. Шангин ³⁶. “Аще приидуть Русь бес купли, да не взимают месячины”, — говорит первый пункт “греческих” условий, посвященных проблемам русско-византийской торговли. Таким образом, одно из ограничений для руссов в Византии состояло в том, что получали купеческую месячину только те из них, кто прибы­вал в империю для “купли”, торговых операций. Как это устанавливалось? В данной связи мы хотим обратить внима­ние на следующий текст в договоре, идущий от греков: “И да испишут имена их, и тогда возмуть месячное свое, — первое от города Киева, и паки ис Чернигова, и ис Переаславля, и прочий гради” ³⁷.

Относительно параллельного места в русско-византийском договоре 944 г. В. О. Ключевский писал: “Это .была предосторожность, чтобы под видом агентов киевского князя не прокрались в Царьград русские пираты”. Позднее Д. В. Айналов, анализируя условия договора 907 г., также заметил, что “перепись совершалась из предосторожности”. Но существовало и другое мнение. А. В. Лонгинов связал требование о переписи с получением месячного корма рус­скими торговцами.

Мы полагаем, что при анализе данной части летописного текста следует учитывать оба этих момента. Византийский автор XI в. Кекавмен в своем “Стратегиконе” неоднократно говорит о случаях захвата в IX—X вв. крупных городов на Балканах, в Италии болгарами, франками, турецкими пира­тами при помощи военной хитрости³⁹. Понятно, что и греки впускали руссов в город лишь невооруженными и небольшими партиями. Однако условие о переписи византийскими вла­стями русских караванов связано не с этой предосторожно­стью (трудно себе представить, каким образом перепись могла гарантировать город от нападения), а с общим порядком определения цели и состава торговой миссии, выяснения по­требного количества корма, жилья и т. д. Кстати, о том же свидетельствует и устанавливаемый по этому договору поря­док выдачи русским гостям месячины. Сначала ее получали представители Киева, затем Чернигова и Переяславля, а да­лее шли уже “прочие гради”. Определить такой порядок мож­но было лишь при помощи переписи, о которой говорится в предложениях греческой стороны. Позднее эта практика стала обычной для средневековых государств.

С условием “конституирования” русских купеческих кара­ванов по прибытии их в Византию связано и условие их прохода в город через одни ворота, без оружия, партиями по 50 человек и непременно в сопровождении “царева мужа”: “И да входят в град одними вороты со царевымъ мужемъ, без оружьа, мужь 50”. Кто же такой “царев муж”? Да не кто иной, как чиновник, приставленный для сопровождения ино­странных миссий и торговых караванов. О существовании института такого рода чиновников сообщается в “Книге эпарха” — византийском источнике X в. Так, в главе “О легата­рии” говорится, что этому видному государственному чинов­нику, заместителю и первому помощнику эпарха Константи­нополя, вменяется в обязанность докладывать эпарху о всех, кто прибывает в столицу империи “из какой бы то ни было местности и с какими бы то ни было товарами”, устанавли­вать сроки продажи товаров и т. д.⁴⁰ Естественно, что сам легатарий не мог осуществить всю эту многообразную работу и в своей деятельности должен был опираться на непосред­ственных исполнителей. Именно поэтому мы и утверждаем, что речь в данной главе “Книги эпарха” идет не столько о самом  легатарии,  сколько  о  ведомстве,  им  возглавляемом.

Спустя четыре года, когда был заключен русско-византийский договор 911 г., специальные императорские “мужи” сопро­вождали русских послов в их знакомстве с достопримечатель­ностями Константинополя (“Царь... пристави к ним мужи”). “Царев муж”, упоминаемый в договоре 907 г., должен был ввести русский караван в город и проследить, чтобы рус­ские купцы входили в город без оружия. Он осуществлял и охрану прибывших к Константинополю русских посольских и купеческих караванов. Косвенно об этом говорит упомина­ние в договоре 944 г. о том, что вошедших в город руссов “мужь царства нашего да хранить”⁴¹. Возможно, в ведом­ство “царева мужа”, чиновника легатария, входили и дру­гие обязанности, связанные с размещением русских торговцев в пригороде Константинополя — у монастыря св. Ма-манта.

Уже при выработке договора 907 г. ярко проявились мотивы озабоченности греков по поводу поведения русских миссий на территории Византии. “Да запретить князь ело-вомъ своим приходящимъ Руси зде, да не творять пакости в селех в стране нашей”, — говорится в тексте, идущем от греческой стороны. По нашему мнению, предостережения гре­ков против возможных “пакостей” касались не только купе­ческих караванов, но и посольств, так как в тексте речь идет оо указании “приходящимъ Руси”, т. е. всем, приходящим из Руси.

В “Троицкой летописи” вместо слов: “Да запретить князь словомъ своим...” — стоит фраза: “Да запретить князь пос­лом своим...”⁴² Видимо, составитель “Троицкой летописи” посчитал, что “пакости”, творимые руссами на территории им-пеоии, совершали не гости, а послы. Думается, что летопи-с гдалек от истины и ограничение подобного рода в рав­ной мере могло относиться как к гостям, так и к послам, которые отнюдь не заботились о благопристойном поведении своей свиты на чужой территории. Любопытно, что идентич­ный текст договора 944 г. в аналогичном случае имеет в виду послов и остальную Русь, а не княжеское слово, и, пожалуй, это лучше всего свидетельствует об ошибке здесь автора “Повести временных лет”. Вот как читается эта фраза в рус-ско-зизантийском договоре 944 г.: “Да запретить князь сломь своимъ и приходящимъ Руси еде, да не творять бещинья в селехъ, ни въ стране нашей” ⁴³.

Не случайно в этой части говорится лишь о порядке, устанавливаемом для русских посланцев в “селех”. Путь к Кон­стантинополю русские посольские миссии и торговые карава­ны - доделывали порой по суше от болгарской границы. Они ⁿP^L *или через населенные пункты мимо богатых, расположенных на старинном торговом пути поселений и известных монастырей. Немало, видимо, самоуправств и насилий допу­скали хорошо вооруженные и многочисленные русские кара­ваны на пути к византийской столице. Отражением этого и явилось  упомянутое  условие  договора 907  г. Вдальнейшем та же мысль нашла развитие и в порядке размещения русских близ монастыря св. Маманта и их прохода в город. Одновременно условие о статусе русского купечества в Византии совершенно очевидно проникнуто и мотивом озабо­ченности русской стороны по поводу порядка появления рус­ских купцов в империи. Здесь говорится, что руссы, приехавшие “бес купли”, не имеют права на месячину. Из договора 944 г. известно, что торговцы до нового порядка, установлен­ного договором 944 г. (предъявление послами и купцами гра­мот), должны были иметь при себе серебряные печати в ка­честве знака, удостоверяющего их личность и род деятельно­сти. В этом факте мы усматриваем отражение не только заинтересованности Византии в определенном порядке предо­ставления ряда прав и льгот купцам, пришедшим из Руси, но и стремления складывающегося древнерусского государства поставить русскую торговлю с Византией под свой контроль. И договор 907 г. указывает на первые шаги в этом направ­лении, которые имеют аналогию в отношениях Византии с другими странами. Так, по болгаро-византийскому договору 716 г. купцы обеих сторон должны были по прибытии на территорию страны партнера предъявлять грамоты⁴⁴. Этот уро­вень отношений для Руси был достигнут к 944 г.

Таким образом, в тексте договора 907 г., идущего от гре­ческой стороны, поднимаются вопросы поведения русских посольских и торговых миссий на территории Византии, ре­гламентируется порядок их продвижения по стране, опреде­ляются условия их пребывания под Константинополем и в самой столице. В нем заложены мысли, которые в дальней­шем были развиты и конкретизированы в русско-византий­ском договоре 911 г. Пока же они были выражены в общей форме, что соответствовало всему стилю договора 907 г., ко­торый решал узловые вопросы политических и торговых отно­шений между двумя странами. Главным, определяющим основы взаимных торговых соглашений Византии и Руси сле­дует считать и положение об освобождении русских торговцев от “мыта” — пошлины с продаваемых товаров: “И да тво­рят куплю, яко же имъ надобе, не платяче мыта ни в чем же” ⁴⁵.

Это условие, видимо, явилось отражением военного давления Руси и лежит в русле тех же льгот, вырванных у Ви­зантии Олегом, что и контрибуция, и уплата империей еже­годной дани древнерусскому государству.

В. И. Сергеевич полагал, что в летописи нигде не сказано о принятии Олегом этих греческих условий⁴⁶. Однако в летописном тексте отразились не только порядок выработки в русском лагере предварительных условий договора и сам ход переговоров — своеобразная дипломатическая дискуссия, но и условия согласованного договора. Несмотря на очевид­ную многослойность летописного текста, вероятно говорив­шего и о следах окончательного договора, мы четко просле­живаем основные черты договора как единого целого.

 

 

4. О форме договора 907 г.

 

А. В. Лонгинов высказал интересную гипотезу, что как “заповедь” Олега, так и греческие контрпредложения, т. е. весь ход переговоров, были оформлены в виде письменных документов', но каких-либо подтверждений в пользу этого положения не привел. Конечно, характер изложения хода переговоров в летописи, особенно в тех случаях, когда дело касается русских предложений о контрибуции и дани, напо­минает древнюю традицию устных “речей”, которые послы от имени своего правителя передавали правителю другой стра­ны. В этой дипломатической практике, наполненной духом живой разговорной речи, не ощущается четкости письменного документа. Историки обращали внимание на своеобразие языка, которым излагаются условия договора 907 г.: он поч­ти свободен от книжных славянизмов, от не свойственного русскому языку расположения слов в предложении, что имеет место в русско-византийских договорах 911 и 944 гг.² Скорее всего, это в значительной степени разговорный язык, не стис­нутый рамками письменного текста, а тем более перевода, живой речевой диалог, какой обычно и использовался в древ­ности во время посольских переговоров. Так, в договоре 911 г. говорится, что Олеговы послы, возвратившись в Киев, передали великому князю “вся речи обою царю, како сотвориша миръ, и урядъ положиша межю Грецкою землею и Рус-кою и клятвы не преступити ни греком, ни руси” ³.

Однако не исключено, что речи послов могли фиксировать­ся и письменно. И здесь следует вспомнить аналогичные случаи из практики дипломатических отношений VI—X вв. Еще от времени выработки известного греко-персидского договора 562 г. Менандр донес до нас записанные речи обоих послов — греческого и персидского ⁴. Эту практику использовали греки и в дипломатических контактах с руссами. Во время перегово­ров в Константинополе в 944 г. по поводу нового русско-византийского договора русских послов принял император Роман I Лакапин и повелел “глаголати и псати обоихъ речи на харатье”, т. е. речи-предложения были зафиксированы после обсуждения в виде “харатьи” — документа. В дальнейшем Романовы речи были переданы русскими послами Игорю, а Игоревы — византийскими послами, побывавшими в Киеве, Роману. Посредством посольских речей вел переговоры в 971 г. с Иоанном Цимисхием Святослав. Речи Святослава, переданные Иоанну через русских послов, император повелел записать “на харатью”. То, что говорили руссы, вылилось в договор-обязательство 971 г.⁵ Эта практика напоминает ту, что имела место во время переговоров Романа I Лакапина с болгарским царем Симеоном после окончания болгаро-ви­зантийской войны (в начале 20-х годов X в.). Речи Романа к L-имеону были записаны писцами⁶ и явились основой для заключения мира. Однако у нас нет прямых свидетельств в  пользу подобной  практики  и  в 907  г. Поэтому мы хотим обратить внимание на высказанное Д. С. Лихачевым положе­ние о том, что на Руси задолго до зарождения письменности появилась практика дипломатических переговоров\ “через уст­ные передачи послов”⁷. Думается, что содержание и форма переговоров послов Олега в Константинополе прекрасно от­ражают эту практику, которую Русь получила из седой древ­ности, черпала в старинных дипломатических обычаях. В древней Греции и Риме и в сопредельных с ними странах в течение долгих столетий широко использовался порядок устных посольских “речей”, при помощи которых дипломати­ческие представители точно передавали поручения своих мо­нархов или правительств, о чем сообщали в своих сочинениях Геродот, Тацит, Саллюстий и другие древние авторы. Позд­нее в Риме и Византии (в дальнейшем в Русском центра­лизованном государстве, Речи Посполитой, Германской им­перии и других государствах средневековья) подобная прак­тика уступила место письменным инструкциям, а также официальным письменным обращениям монархов и прави­тельств друг к другу. Но наряду с этим в раннем средневе­ковье, и в частности на Руси, как показал Д. С. Лихачев, долго еще сохранялся древний дипломатический обычай пе­редачи устных посольских речей.

К тому времени, когда русские послы явились в Констан­тинополь, византийская дипломатия уже детально разрабо­тала систему ведения посольских переговоров, оформления письменных договоров⁸, записывания посольских речей. По­этому в данном случае греки, видимо, согласились на ту форму переговоров и самого договора, сформулированного в посольских речах, которой владели руссы. И не случайно позднее, в русско-византийском договоре 911 г., было под­черкнуто, что “любовь”, существовавшую в течение долгих лет между Русью и “хрестьяны”, решено было закрепить “писанием и клятвою твердою”, “не точью просто словесемъ”.

Сопоставление приведенных фактов о переговорах 907 г. с этой фразой договора 911 г., на наш взгляд, весьма недву­смысленно подтверждает в основном “речевой” характер переговоров 907 г., что и нашло отражение в стиле самой летописной записи и в характере изложения условий догово­ра. То были требования руссов и встречные предложения греческой стороны, как они отложились в ходе обсуждения условий мирного договора.

В то же время нельзя не обратить внимание на одну существенную деталь: предложения русской и греческой сто­рон отложились также в форме статей письменного договора. Действительно, текст летописи от слов: “Аще приидуть Русь бес купли...” — и далее до конца текста договора является не речевым, а письменным, статейным отражением заклю­ченного соглашения. Этот кусок текста выпадает из общего ряда живой разговорной речи. Он является частью какого-то документа. Но какого?

Д. Д. Шахматов и другие ученые полагали, что именно эта часть текста, отнесенного к 907 г., представляет собой отрывок договора 911 г. И. И. Срезневский, задолго до д Д Шахматова обративший внимание на необычность стиля этой части изложения и ее сходство с документальной основой, высказал мысль, что в данном случае мы имеем дело с отрывком “особенной грамоты” и что договор 907 г., так же как и соглашения 911, 944, 971 гг., был письменным документом. Он полагал, что и заключительная часть дого­вора 907 г. имела такое же окончание, как и в других дого­ворах, о чем говорит указание на “роту” — клятву сторон; и начинался договор 907 г. теми же словами, что и другие договоры:  “Равно другаго свещания...”  и т. п.⁹

В связи с этим спором мы хотим обратить внимание на почти полную идентичность этой части договора 907 г. и одной из статей договора 944 г., посвященной статусу рус­ских послов и гостей в Византии:

 

Договор 907 г.

“Аще приидуть Русь без купли, да не взимают месячины: да запретить князь словомъ своим приходящимъ Руси зде, да не творять пакости в селех в стране нашей. Приходяще Русь да витают у святого Мамы, и послеть царьство наше, и да испишут имена их, и тогда возмуть месячное свое,— первое от города Киева, и паки ис Чернигова и ис Переаславля, и прочий гради. И да входят в град одними вороты со царевымъ мужемъ, без оружьа, мужь 50, и да творят куплю, яко же имъ надобе, не платяче мыта ни в чем же” ¹⁰

 

Договор 944 г.

“Аще придуть Русь без куп­ли, да не взимають месячна. Да запретить князь сломъ своимъ и приходящимъ Руси еде, да не творять бещинья в селехъ, ни въ стране нашей. И приходящимъ имъ, да ви-тають у святаго Мамы, да послеть царство наше, да ис-пишеть имяна ваша, тогда возмуть месячное свое, съли слебное, а гостье месячное, первое от города Киева, паки изъ Чернигова и ис Переяс-лавля и ись прочих городовъ. Да входять в городъ одинеми вороты со царевымъ мужемъ безъ оружья, мужь 50, и да творять куплю, яко же имъ надобе, и паки да исходять” ^и.

 

Как видим, статья договора 944 г. в данной части почти дословно повторяет текст соглашения 907 г. Но возможно ли, чтобы в течение почти 40 лет устная традиция почти без изменений сохранила текст этой важнейшей части соглашения 907 г., с тем чтобы включить его при возникшей необходимости в новый договор? Думается, что это исключено. К тому же воспроизведен не только  смысл статьи,  но и  ее “бюрократический”, документальный стиль, отличный от повествовательного, летописного. Несомненно, создатели дого­вора 944 г. имели перед собой письменный текст более ран­ней статьи, которая в основной части, утратив пункт о праве Руси на беспошлинную торговлю, вошла в состав договора 944 г.

Но аналогичным образом в качестве документального текста можно воспринять и еще один летописный отрывок, помеченный 907 г., а именно статью, идущую от русской сто­роны: “Да приходяче Русь слюбное емлют, елико хотячи...” И далее по тексту до слов “и яшася греци”, на что до сих пор не обращалось внимания. По своему стилю и эта статья также выпадает из общего речевого повествовательного склада всей записи; она, так же как и предложения, идущие от греков, напоминает статьи письменного договора 911 г. Интересно, что в договоре 944 г. сохранился след и этой статьи, но не в столь чистом виде, как в случае, только что рассмотренном. В договоре 944 г. говорится: “А великий князь руский и боляре его да посылають въ Греки къ вели­кими царемъ гречьским корабли, елико хотять, со слы и с гостьми, яко же имь уставлено есть” ¹². Прямая ссылка на текст, содержащий “русские предложения”! Тот же смысл, тот же речевой оборот “Да посылають... елико хотять”, а по поводу остального просто сказано: “...яко же имъ уставлено есть”. Таким образом, складывается удивительная, но зако­номерная картина: все общеполитические положения — о ми­ре, контрибуции, дани — переданы в пересказе, все условия конкретного характера, как политические, так и экономиче­ские, напоминают документальные отрывки. И именно они нашли прямое отражение в последующем  договоре 944 г.

Любопытно, что и в первом, идущем от Руси предположительно документальном отрывке допущена та же путаница с местоимениями, что и в договоре 911 г. В тексте 907 г. говорится: “И да творят им (русским.— А. С.) мовь, елико хотят”, а далее: “...да емлют у царя вашего на путь браш-но...” Итак, в одном случае Русь говорит о себе “им” вместо “нам”, а в другом, напротив, точно говорит об императоре: “...царя вашего”. В отрывке, идущем от греков, такой пута­ницы нет. Уже одно это наблюдение, во-первых, может убедить в том, что мы имеем дело с какой-то письменной стать­ей, занесенной в летопись; во-вторых, способно заметно поколебать версию о самостоятельности договора 907 г. и подтвердить версию А. А. Шахматова о переносе в договор 907 г. статей из договора 911 г.

Однако если взглянуть на эти тексты с точки зрения именно переговоров, речей, когда стороны излагали свои со­ображения по тому или иному вопросу, а писцы записывали их выступления, с тем чтобы позднее на основе этих пись­менных документов составить единый проект договора, то они вполне могут быть отрывками таких записанных речей, оказавшихся   под   рукой   летописца.   В   пользу   такого   предположения говорит и то, что в тексты документального ха­рактера вошли пункты, определявшие конкретные обязатель­ства сторон: время уплаты месячины, ее содержание, перечень предметов, которыми греки должны снабжать руссов на об­ратную дорогу, порядок пребывания руссов в Константино­поле. В этих двух отрывках, как в диалоге, отражены пред­ложения сначала русской, а затем греческой сторон. Перегово­ры оказались как бы перенесенными на пергамент. И если бы перед нами был искусственный перенос статей 911 г. в договор 907 г., то как объяснить, что летописец выбрал именно эти отрывки, представляющие собой своеобразный диалог: в ответ на предложения руссов о посольском и купе­ческом статусе греки выдвинули встречные требования.

Следует иметь в виду и еще один возможный вариант появления этих отрывков в летописном тексте: не исключено, что перед нами след императорского хрисовула, т. е. указа византийских императоров, подтверждавшего от их имени те привилегии, на которые греческая сторона согласилась в ходе переговоров ¹³. На это, в частности, указывает и текст договора 944 г., где трижды повторяется фраза: “Яко же имъ установлено есть”. Но и в этом случае хрисовул в ко­нечном счете отражал ход переговоров, закрепленных в дан­ном императорском документе¹⁴. В пользу того, что перед нами след хрисовула, говорит и наличие в сохранившихся текстах, идущих как от Руси, так и от Византии, лишь обя­зательств империи, как это и было принято в подобных гре­ческих документах. Именно так в Византии оформляли дипломатические соглашения с государствами и правителями.

Традиционная путаница с притяжательными местоиме­ниями в дошедших до нас письменных отрывках договора 907 г. может служить косвенным подтверждением не только практики записывания речек во время посольских перегово­ров, но и перевода хрисовула на русский язык, что также соответствовало правилам императорской канцелярии. Прав­да, допуская такую возможность, следует выяснить, имелись ли в начале X в. прецеденты подобного рода в отношениях Византии с другими государствами. Исследователи отвечают на этот вопрос совершенно определенно: первый договор в виде хрисовула был выдан византийским императором Вене' Ции лишь в 992 г. ¹⁵ Следовательно, согласившись с фактом заключения в 907 г. русско-византийского договора в форме хрисовула, мы вынуждены будем признать, что задолго до этого времени на такой путь в отношениях с Византией вступило древнерусское государство. И в любом случае — след ли это хрисовула, посольских речей, “заповеди” — мы имеем дело с дипломатическими переговорами по широкому кругу межгосударственных проблем, завершившимися заклю­чением    общеполитического русско-византийского соглашения

Можно   высказать   и   еще   одно   предположение:   договор 907 г. мог быть комбинированным. С одной стороны, он мог быть “варварским”, устным, клятвенным соглашением отно­сительно “мира и любви”, уплаты контрибуции, дани, т. е. таких подверженных изменениям пунктов, как контрибуция, дань, которые греки избегали заносить в развернутые дип­ломатические документы, а с другой — он мог быть дополнен императорским хрисовулом относительно конкретных приви­легий, дарованных русским, как это было принято в визан­тийской дипломатии в течение долгих веков ¹⁷.

В соответствии с тогдашними международными тради­циями переговоры завершились встречей Олега с византий­скими императорами Львом и Александром. Императоры, “роте заходивше межы собою, целовавше сами крестъ”. А Олег “и мужи его” “по Рускому закону” клялись своим оружием и своими богами — Перуном, Волосом. Это и было утверждение мира. Переговоры нашли в этой традиционной дипломатической процедуре свое логическое завершение. Они закончились так же, как кончались нередко и мирные пе­реговоры правителей других государств с Византией в VI—IX   и X вв. Прямые аналоги такому окончанию переговоровесть   в   трудах   Прокопия   Кесарийского,   Феофана,   ГеоргияАмартола,   повествующих  о   войнах  с готами   и славянами, оболгаро-византийских  войнах,  о  переговорах  Крума  с  импе­ратором Михаилом I и позднее — послов Симеона Болгарскогода и  самого болгарского царя с византийскими  вельможамии  императорами.  Так,  во  время  переговоров  греков  с  гепи-дами в 550 г. был заключен военный союз против склавинов.Император подтвердил договор клятвой, дали клятву и пос­лы.   О   клятвенных   мирных   договорах   империи   с   персами,аварами,   арабами   сообщают   Георгий   Амартол   и   Феофан.Во  время  болгаро-византийской   войны  в  начале   20-х  годов X в. император Роман I Лакапин сам явился на встречу с  Симеоном,  который  его  “искаше  видети”,  и, “целовав жедроуг дроуга”, они “о мире словеса подвигоста” ¹⁸.

Достигнутые соглашения скреплялись клятвами сторон. Болгары, как и руссы, обычно клялись на оружии¹⁹. Этот старинный обычай, распространенный у славян, давно отмечен в историографии. Так же утверждался с русской стороны русско-византийский договор 911 г., а позднее и договор 944 г. Таким образом, договор 907 г. явился первым известным в истории русской внешней политики межгосударственным соглашением, утвержденным по всем дипломатическим канонам своего времени.

В связи со всем сказанным перед нами четко выявляется вполне сложившийся, цельный общеполитический договор между Русью и Византией, который по своим принципиальным направлениям напоминает общеполитические соглашения “мира и дружбы” или “мира и любви”, нередко заключаемые Византийской империей с окружавшими ее “варварскими” государствами, в том числе и договор, который Русь впер­вые заключила с Византией после похода 860 г. Договор 907  г.  отразил  основные  проблемы  соглашений  такого  рода между Византией и другими “варварскими” государствами: о восстановлении мирных отношений между Русью и Византией (эти вопросы решались во время предварительных пере­говоров в стане Олега); о контрибуции; об уплате Византией ежегодной дани; о регулировании между двумя странами политических отношений, подразумевавшем периодические по­сольские обмены, статус русских послов в Византии; о тор­говых отношениях между странами, включавших статус тор­говых русских миссий на территории империи и непосредст­венно в Константинополе и условие о беспошлинной русской торговле в Византии (переговоры по этим вопросам проходи­ли уже в Константинополе). Не исключено, что в этом же договоре присутствовал и пункт о союзных обязательствах Руси по отношению к Византии, который обычно тесно увя­зывался с вопросом об уплате Византией дани “варварам” и который и Византия, и Русь не желали, видимо, широко оглашать.

Так через 47 лет после нападения 860 г. Русь вторично вырвала у Византии общеполитическое соглашение — типич­ный договор “мира и дружбы” с империей. И если в 60-х го­дах IX в. такой договор явился своеобразным дипломатиче­ским признанием древней Руси тогдашней мировой держа­вой, то 40 с лишним лет спустя древняя Русь не только заставила Византию вернуться к исходным позициям 60-х го­дов   IX  в.,  но  и  вынудила  ее  к  более  серьезным  уступкам.

С этих позиций можно адресовать сторонникам точки зрения об искусственно разорванном единстве договоров 907 и 911 гг., полагавшим, что статьи договора 907 г. составляли лишь часть договора 911 г., по крайней мере два вопроса. Как могло случиться, что древний автор так тонко и умело выделил из договора 911 г. лишь статьи общеполитического порядка, которые являют собой содержание стереотипного “варварского” договора о мире с Византией; что он сумел обозначить именно те конкретные статьи (шедшие от рус­ской и греческой сторон), которые также находились в русле этого общеполитического соглашения и испокон веков были предметом притязаний других “варварских” государств? А ведь если встать на точку зрения скептиков, то придется признать, что некий опытный фальсификатор, изучив огром­ный предшествующий материал, типичные договоры других стран с Византией и требования самой Руси в 860 г., на основании договора 911 г. создал новый цельный документ — русско-византийский общеполитический договор 907 г. Но при этом он почему-то не заимствовал из договора 911 г. готовых, сформулированных статей по принципиальнейшим вопросам, а преподнес сведения о соглашении 907 г. в до­вольно странной манере — в виде диалога отрывочных проек­тов русской и греческой сторон относительно условий о поли­тическом и торговом статусе русских купцов в Византии.

Нам представляется, что подлинный талант летописца состоял в том, что на основе имевшихся у него скудных материалов о походе Руси на Константинополь в 907 г., дошед­ших до него преданий, переложений речей русских и визан­тийских послов, каких-то неведомых нам письменных доку­ментов, он сумел воссоздать живую картину переговоров и донес до нас сами сюжеты второго русско-византийского межгосударственного договора.

 

 

5. Историческое значение договора 907 г.

 

Прежде всего несколько замечаний по поводу того, что из договора 911 г. были изъяты все те фрагменты, которые отразились в договоре 907 г. и которых нет в договоре 911г. Этот главный аргумент некоторых историков в пользу недо­стоверности  договора  907  г., на наш  взгляд,  несостоятелен.

Договор 911 г. отразил центральную идею “мира и друж­бы”, которая лежит в основе и договора 907 г. В 907 г. “по-чаша греци мира просити, дабы не воевал (Олег.— А. С.) Грецкые земли”. “Миръ сотвориста”, “утвердиша миръ”,— говорится и в заключении текста о ходе переговоров в 907 г. В 911 г. эта идея была повторена: “удержание” и “извеще­ние” бывшей “любви” декларируются в преамбуле договора 911 г. “Суть, яко понеже мы ся имали о божьи вере и о любви, главы таковыа”,— читаем в тексте, идущим за преам­булой. Это означает, что весь последующий текст договора 911 г. его авторы рассматривают сквозь призму “мира и любви”. “Да умиримся с вами, грекы, да любим друг друга от всеа душа и изволениа”,— извещает первая статья дого­вора 911 г. Таким образом, идея “мира и дружбы”, лежав­шая в основе всех крупных общеполитических соглашений, нашла яркое и четко сформулированное отражение уже в первых строках договора 911 г. И в рассказе “Повести вре­менных лет” о событиях 911 г., о возвращении русских пос­лов из Константинополя в Киев уже после заключения дого­вора 911 г. говорится: “И поведаша вся речи обою царю, како сотвориша миръ, и урядъ положиша” '. Здесь вновь на передний план выступает идея общеполитического согла­шения, “мира”, которая пронизывала договоры и 907, и 911 г.

В договоре 911 г. нашла отражение и другая кардиналь­ная идея договора 907 г.— о регламентации поведения руссов в Византии. В договоре 907 г. говорится о том, что руссы не должны творить “пакости в селех”. Договор 911 г. эту идею развивает и конкретизирует в разделе “Аже ся ключит проказа, урядимъ ся сице”, т. е. если случится какое-либо злодеяние, то стороны договорятся по этому поводу следую­щим образом, а далее идет серия конкретных статей отно­сительно возможных “проказ”. В договоре 907 г. эта идея носит общеполитический характер, а в договоре 911 г. она получает конкретное развитие, хотя исходная точка и в том и  в  другом  случае  одинакова.   Слова договора 911   г.:   “Да егда ходим в Грекы или с куплею, или въ солбу ко цареви вашему” — ясно указывают на то, что и сюжет о посольских и торговых обменах знаком авторам договора 911 г. Однако они говорят и о том, что в договоре 911 г. ранее не было речи ни о посольских, ни о торговых миссиях. Данная статья договора 911 г. как бы заново раскрывает сюжет, который столь подробно изложен в договоре 907 г. Наконец, обе статьи о полоняниках договора 911 г. являются определен­ным дополнением к рассказу о событиях 907 г., когда вопрос о пленных, которые были лишь объектом действия воюющих сторон, и прежде всего, конечно, напавшей Руси, не попал еще в сферу  правового  межгосударственного  регулирования.

Не исключено, что в испорченном тексте договора 911 г., открывающемся разделом “О взимающих куплю Руси”, мог­ли быть представлены какие-то конкретные статьи, ка­сающиеся порядка русской торговли в Византии. Однако не представляется возможным считать, как это сделали А. А. Шахматов и ряд других поддержавших его в этом вопросе ученых, что текст следует читать по-иному: “О взи­мающих месячину и творящих куплю Руси” — и что именно в этом месте должен был находиться текст, идущий в дого­воре 907 г. от греческой стороны². Во-первых, следует обра­тить внимание на некоторую терминологическую неточность реконструкции А. А. Шахматова: руссы не взимали в Ви­зантии месячину — им ее предоставляли. Во-вторых,— и это, на наш взгляд, главное — суть договора 907 г., в том числе и данной статьи, не столько торговая, сколько политическая. Да и указания “Троицкой летописи” и позднейшие цитирова­ния данной статьи в договоре 944 г. свидетельствуют о том, что речь идет как о купцах, так и о послах, т. е. об обще­политическом характере этой статьи. Упоминание о послах под рубрикой “О взимающих куплю Руси” представляется маловероятным. Данная статья договора 907 г. по существу лишь одна из сторон общеполитического соглашения древней Руси с Византией, и ее присутствие среди конкретных статей договора 911 г. представляется неправомерным.

Об общности двух договоров говорит и заключительная часть договора 911 г. Здесь трижды проводится узловая идея “мира и любви”, лежавшая в основе договоров как 907 г., так и 911 г. Об этом свидетельствуют и слова об ут­верждении “бывшего мира”, и клятва не преступить “устав-леных главъ мира и любви” и утвердить “бывающаго мира”. Конечно, можно предположить, что во всех этих случаях договор 911 г. лишь содержал те прокламации “мира и люб­ви”, которые в дальнейшем летописец вынес “за скобки” и на основании которых создал свою версию договора 907 г. Однако версия “мира и любви” в договоре 907 г. имеет свою закономерность: она тесно связана с решением других обще­государственных вопросов — с обязанностью Византии вы­плачивать дань руссам, с вопросом о посольских и купече­ских обменах. В договоре же 911 г. эта идея связана с конкретными статьями. Поэтому не ясно, какой текст мог быть изъят из договора 911 г., поскольку все его части тесно свя­заны друг с другом, как и части договора 907 г. А если уж говорить об искусственном воссоздании договора 907 г., то так же подробно, видимо, следует сказать и о полной пере­работке договора 911 г., после которой он приобрел столь законченный вид. Наконец, оба договора завершаются их утверждением и русской, и греческой сторонами.

Ученые, писавшие о переносе летописцем ряда статей из договора 911 г., подчеркивали, что ссылки соглашения 944 г. приходятся на эти вынесенные статьи. Наиболее четко эту мысль выразил А. А. Шахматов ³. Собственно, этот факт и являлся одним из основных аргументов неисторичности до­говора 907 г. Но А. А. Шахматов и другие исследователи упустили из вида, что договор 944 г. не только благосклонно дарит своим вниманием договор 907 г., но и ссылается на соглашение 911 г. Это относится к статье договора 944 г. “Аще ускочить челядинъ от Руси”. В договоре 911 г. в осо­бой статье было записано, что если будет украден русский челядин, или он убежит, или будет насильно продан, а затем русские пожалуются по этому поводу, то он должен быть возвращен на Русь; потерянного челядина также следует возвращать через суд. Об этом же говорит и статья договора 944 г.: русские могут вернуть бежавшего челядина; если же он не будет обнаружен, то по заявлению русской стороны греки за него будут обязаны отдать “цену свою”, “яко же уставлено есть преже, 2 паволоце за чалядинъ” ⁴. Слова “яко же уставлено есть преже” непосредственно относятся к соот­ветствующей статье договора 911 г. и к сложившейся на ее основе практике. И оказывается, что некоторые статьи соста­витель “Повести временных лет” вынес за рамки договора 911 г. и сотворил на их основе соглашение 907 г., а с другими это сделать “позабыл”. Авторы же договора 944 г. не обра­тили внимания на эту “забывчивость” и сослались на статьи как одного, так и другого договора. Этот факт, думается, может говорить только об одном — о реальности договоров 907 и 911 гг. и о внимательном изучении авторами договора 944 г. предшествующих русско-византийских соглашений, о чем свидетельствуют ссылки на оба этих соглашения.

Не выдерживает критики и точка зрения, что судьбу до­говора 907 г. определил поход 911 г. Судьбу договора 907 г. определил в действительности поход ему предшествовавший. Договор 907 г. политически вырос из событий, разыгравших­ся под стенами Константинополя. Он — детище успехов русского оружия. О походе же 911 г. в источниках вообще нет никаких сведений. Кроме того, весьма сомнительно, чтобы руссы организовали второй поход, после того как добились общеполитического соглашения, которое дало им все, на что могло претендовать в отношении Византии “варварское” го­сударство,— мир, контрибуцию, дань, выгодный статус для посольских и торговых миссий, беспошлинную торговлю.

Не правы и те историки, которые полагали, что, посколь­ку есть два договора, должны быть и два похода; а если поход был один, то и договор должен быть один (А. А. Шах­матов, А. Е. Пресняков, С. В. Бахрушин, С. П. Обнорский, И. Сорлен). Подсказать именно такое решение может фор­мальный подход к проблеме, но суть как раз и заключается в том, что такое мнение опровергается всем ходом истори­ческих событий. Разрыв в три-четыре года между полевым перемирием и окончательным миром или между двумя мир­ными договорами (при отсутствии военных действий), когда более позднее соглашение либо дополняло, либо подтвержда­ло ранний договор, неоднократно встречается в истории дип­ломатических отношений  Византии  с соседними  странами.

Напомним события VI в.— длительную войну Византии с Персией. В 558 г. военные действия были приостановлены, состоялось перемирие “до точнейшего рассмотрения спора”, а поскольку мир был, как пишет византийский историк Ме­нандр, “половинчатым”, в Персию в 561 г. было направлено посольство магистра Петра, для того чтобы заключить пол­ный мир и “прийти к совершенному покою”. Никаких круп­ных военных действий между договором 558 г. и договором 562 г. не последовало. Мир 562 г. в деталях определил поли­тические и экономические отношения между двумя государ­ствами ⁵.

В 574 г. греки направили в Персию посольство, кото­рое заключило мир на три года. Было решено, что в тече­ние этих лет стороны окончательно договорятся по спор­ным вопросам и выработают долгосрочное соглашение. Пере­говоры состоялись, но не дали желаемого результата. В 617 г. Византия заключила мирный договор с Аварским каганатом, но авары предложили провести позднее переговоры лично между каганом и императором Ираклием по поводу взаимо­отношений двух государств. Мирные переговоры с арабами также должны были начаться по истечении 11 месяцев после заключения предварительного мира 641 г. В 762 г. авар­скому кагану Байану было послано письмо из Константино­поля с согласием на встречу с ним императора Константина V для переговоров о подтверждении мира, хотя состояние мира между двумя странами было установлено ранее. И позднее в отношениях с болгарами, арабами, уграми не сразу дости­гались необходимые дипломатические результаты, велись длительные переговоры, после одних мирных соглашений за­ключались другие. В VIII—IX вв. попытки заключить до­говоры о мире с державой франков византийские императоры предпринимали неоднократно при отсутствии каких-либо во­енных действий между Франкским королевством (позднее империей) и Византией⁶.

И в случае русско-византийского конфликта начала X в. события в известной мере повторились: поход был один, а договоров было два — один общеполитический, регулировав­ший принципиальные вопросы отношений между двумя государствами, а другой также межгосударственный, но более конкретный, основывавшийся на положениях первого согла­шения.

Не можем мы согласиться и с теми, кто определял до­говор 907 г. как прелиминарный мир. Во-первых, ему самому предшествовала предварительная договоренность под стенами Константинополя о прекращении военных действий и отходе русской рати от города, что указывает на его вполне само­стоятельный характер. Во-вторых, и это главное, содержание договора 907 г. говорит отнюдь не о прелиминарном согла­шении, а о развернутом, самостоятельном, законченном поли­тическом документе.

Трудно квалифицировать договор и лишь как торговое соглашение. Конечно, и договор 907 г., и последующие со­глашения Руси с греками содержали статьи, регулировавшие торговые отношения двух стран. Но сами эти статьи не име­ли чисто торгового характера, и договор 907 г. ясно это показывает.

В соответствии с этим соглашением статус русских куп­цов в Византии являл собой определенное политическое достижение древнерусской дипломатии: ведь трудно защи­щать тезис о том, что право русских гостей на беспошлин­ную торговлю в Византии представляет собой лишь эко­номическую уступку. Но главное не в этом. Торговые статьи договора 907 г. (о других русско-византийских договорах мы пока не говорим)—это лишь небольшая и не самая важ­ная часть соглашения. Основной пафос договора лежит в чисто политической сфере — восстановление мирных отноше­ний, проблема ежегодной дани, статус русских посольских и торговых миссий.

А теперь с этих позиций рассмотрим вопрос об “умолча­нии” источников о договоре 907 г. Если византийские источ­ники действительно не упоминают об этом заурядном в ви­зантийской истории событии — очередном приходе русской рати под стены Константинополя, возобновлении с Русью мирных отношений, ряде уступок Руси, являвшихся весьма традиционными в отношениях Византии с “варварским” ми­ром, то русская летопись не только не умалчивает об этом, но буквально заполнена сообщениями о договоре 907 г. Крас­ной нитью проходит мысль о нем через последующие согла­шения и тексты, повествующие о новых военных конфликтах и мирных переговорах с империей.

На эту черту русской летописи исследователи давно обра­тили внимание и, как это случилось с оценкой похода и договора 907 г., сразу же разошлись во мнениях. Одни (А. Димитриу, В. И. Сергеевич, А. А. Шахматов, М. Д. Приселков) считали, что в этих случаях летописец имел в виду любой иной договор, кроме соглашения 907 г.⁷; другие (А. В. Лонгинов, Д. Я. Самоквасов) полагали, что речь могла идти только о договоре 907 г. ⁸

Нам хочется поддержать позицию второй группы ученых, но при этом отметить одну существенную слабость в их аргу­ментации: они ищут в позднейших документах упоминания о договоре 907 г., отдельные схожие статьи. Между тем следует рассмотреть, как в источниках отразилась вся кон­цепция русско-византийского договора 907 г. в качестве осно­вополагающего внешнеполитического документа, который оп­ределял отношения между двумя государствами. Такой под­ход раскрывает некоторые дополнительные возможности. И в этой связи обратимся прежде всего к идее “мира и дружбы”, являвшейся основополагающим принципом догово­ра 907 г. Во все последующие времена (ив период выработ­ки позднейших русско-византийских договоров, и в моменты конфликтов, заканчивавшихся предварительными переговора­ми) эта идея, сформулированная в договоре 907 г. в качестве основы иных договорных статей, оставалась главной.

А. А. Шахматов и другие исследователи не обратили внимания на то, что ссылки чаще всего делаются на “первый мир”, “ветхий мир”, т. е. прежде всего именно на мир как общеполитическое соглашение, каким являлся договор 907 г., а не на “мир-ряд”, как неоднократно назывался договор 911 г. Так, идея “мира и любви” возникает после военного конфликта Руси с Византией 941 г. В 944 г., согласно лето­писи, послы византийских императоров явились в Киев “по-строити мира первого”. Это “построение” начинается с поли­тической преамбулы договора 944 г., где говорится, что сторонами было “заповедано обновити ветъхий миръ” и князь Игорь с князьями и боярами решили “створити любовь с самеми цари, со всемъ болярьствомъ и со всеми людьми гречьскими на вся лета”⁹. А далее идут конкретные статьи договора, опирающиеся на это восстановление “первого мира”, “ветхого мира”, договора “мира и любви”.

Судя по данным конкретным статьям, первые из которых повторяют принципиальные положения договора 907 г., мы видим, что понятия “мир и любовь” договора 944 г. и дого­вора 907 г. соотносятся с одними и теми же конкретными политическими условиями обоих соглашений. Это посольские и купеческие обмены, посольский и купеческий статусы. Более того, именно в этой общеполитической части соглашения есть прямые отсылки к тому самому  “ветхому миру”.

Так, в первой же статье говорится о том, что руссы могут снаряжать в Византию корабли с послами и купцами “елико хотять”, “яко же имъ установлено есть”, т. е. как об этом было договорено прежде. Далее следует, что руссы, прихо­дящие в Константинополь “без купли”, т. е. не имея торго­вых интересов, “да не взимають месячна” ¹⁰. Данная статья подразумевает, что обе стороны хорошо знали содержание этого понятия. И оно им действительно было известно из Договора 907 г. И следующая статья, где сказано об обита­нии руссов близ монастыря св. Маманта, упоминает о “слебном”   и   “месячном”  без  расшифровки  того  и   другого  понятия, как о хорошо знакомой практике. Таким образом, данный текст представляет собой еще одну косвенную отсылку к “вет­хому миру” прошлых лет.

В этой же связи следует рассматривать и упоминание в договоре 911 г. о системе посольских и торговых обменов, установленной договором 907 г.: “...егда ходим в Грекы или с куплею, или въ солбу”. “Мир и любовь” договоров 911 и 944 гг. соотносятся с общеполитическими условиями отно­шений двух государств, утвержденными в договоре 907 г. Точно такую же отсылку к “ветхому миру” содержит и статья договора 944 г. о предоставлении русским послам и гостям снаряжения на обратную дорогу: “...яко же уставлено есть преже” ".И вновь эта отсылка касается прежней статьи, свидетельствующей об общем порядке посольских и торго­вых обменов и отраженной в договоре 907 г. Тем самым практически все основные положения договора 907 г. получи­ли развитие, подтверждение, прямые и косвенные ссылки в соглашении 944 г., и все это связано с понятием “мира и любви” в трактовке договора 907 г.

В заключительных словах договора 944 г. мы вновь встре­чаемся с отсылкой к соглашению 907 г., на что до сих пор не обращалось внимания. Там говорится: “Да аще будеть добре устроилъ миръ Игорь великий князь, да хранить си любовь правую”, т. е. если Игорь утвердит мир, то пусть “сохраняет так любовь первую”. Б. А. Романов в данном случае перевел слово “правую” без изменения — “любовь эту правую”. Между тем то же самое слово в другом слу­чае— в грамоте 911 г. (“да схранимъ правая свещанья”)— он перевел иначе — “прежний договор”¹². Думается, что в обоих случаях следует переводить слово “правый” одинако­во— либо “прежний”, либо “первый”. И здесь, как и в дру­гих случаях, речь идет о “любви”, т. е. о договоре “мира и любви”, каким являлось соглашение 907 г.

Наконец, ссылку на “первый” мир делает и договор 911г., на что также ранее не обращалось внимания. В заключитель­ной его части говорится: “На утверженье же и неподвиже-ние быти меже вами, хрестьаны, и Русью, бывший миръ сотворихом Ивановым написанием на двою харатью”. Что имели в виду авторы договора 911 г. под “бывшим миром”, который заключен ими на “утверженье” и “неподвижение” отношений между Русью и Византией и написан “на двою харатью”? Все, кто занимался этим сюжетом, сочли, что здесь речь идет об изложенном выше договоре 911 г. Одна­ко это не так. В тексте четко сказано, что записан не дого­вор-ряд, каким являлся в основной своей части акт 911 г., а договор-мир; подчеркнуто также, что он заключен не заново, а лишь на “утверженье”. Но самое главное состоит в том, что это понятие “бывший миръ” в заключительной части договора 911 г. точно корреспондирует с преамбулой этого же соглашения, где отмечается, что Олег послал русских пос­лов   в   Византию   “на   удержание”   “бывьшюю   любовь”,   для того чтобы “удержати” “такую любовь, бывшую межи хрестьяны и Русью многажды”. Эту “любовь” решено было оформить “писанием и клятвою твердою”. В заключительной части акта 911 г. речь также идет о том, что “бывший миръ сотворихом... написанием”. Совершенно очевидно, что в дан­ном случае мы имеем дело с письменным оформлением до­говора “мира и любви”, каким являлся договор 907 г. и какой вошел составной частью в “мир-ряд” 911 г. Это прямая и не­посредственная ссылка на договор 907 г.

Но как быть с данью? Ведь уплата Византией дани явля­лась одним из основных условий договора “мира и любви” между Русью и Византией 907 г. Упоминаний о ней нет в договоре 944 г., и кажется, что сам этот факт катастрофиче­ски подрывает всю схему связи договоров 907—911—944 гг. Однако при внимательном чтении летописи оказывается, что и в период событий 941—944 гг. вопрос о дани выносится на передний план. Его обсуждение являлось ключевым в ходе мирных переговоров Игоря с греками во время его второго похода на Византию в 944 г. Византийские послы, встретив в пути корабли князя Игоря, передали ему речи импе­ратора Романа I Лакапина: “Не ходи, но возьми дань, юже ималъ Олегъ, придамъ и еще к той дани”. Игорь посовето­вался с дружиной, и руссы решили не искушать судьбу: “Се бо не по земли ходимъ, но по глубине морьстей: обьча смерть всемь”, тем более что за три года до этого руссы именно на “глубине морской” потерпели сокрушительное поражение от греческого флота. Вопрос о дани решил исход всего предприятия. Греки согласились ее выплачивать с над­бавкой против прежних платежей. Руссы повернули свои ко­рабли обратно. Начались мирные переговоры, закончившие­ся новым русско-византийским договором 944 г. Кстати, Игорь вновь взял с греков и единовременную контрибуцию: “А самъ вземъ у грекъ злато и паволоки и на вся воя” ¹³.

Таким образом, подтверждение греками одного из решаю­щих условий договора 907 г.— об уплате дани Руси — явилось прологом нового русско-византийского мирного соглашения. В этом факте мы видим не только решающее значение вопро­са о дани в судьбах русско-византийских отношений того времени, не только одну из возможных причин самого воен­ного конфликта Руси с Византией в 941 г. по образу и подо­бию войны 907 г., но и прямую отсылку русской летописи к договору 907 г.

Миновали события 941—944 гг., но политическое влия­ние договора 907 г. продолжалось. Вновь оно сказалось в период конфликта Руси с Византией в 60—70-х годах X в., когда вопрос об уплате Византией дани Руси неоднократно возникал во время балканской кампании Святослава. Да и на переговоры о мире в 971 г. Святослав пошел, согласно тексту летописи, лишь после того, как греки обязались по-прежнему выплачивать Руси дань ^и.

Характеристика договора 907 г. будет неполной, если не обратить внимание на последующие союзные действия Руси и Византии.

Константин Багрянородный упомянул о факте совместных действий руссов и византийцев в 911/12 г., когда в составе войск Имерия, отправленных против критских арабов, шел русский отряд в 700 человек ¹⁵. А. А. Васильев, основываясь на этом сообщении, полагал, что статья договора 911 г. о разрешении русским воинам служить в императорских вой­сках была вторично, после 60-х годов IX в., возобновлена именно в договоре 907 г. и лишь затем письменно оформлена в договоре 911 г.¹⁶ В этой связи следует обратить внимание и на факты, приводимые А. П. Новосельцевым относительно русского похода в Прикаспий в 909—910 гг., направленного против Юсуфа ибн-Абу с-Саджа, наместника багдадского ха­лифа в Южном и Юго-Западном Прикаспий, и против Саманидов — владетелей Мавераннахра, Хорасана и Табари-стана, бывших вассалами халифа. По владениям этих врагов Византийской империи и направили свой удар руссы. Одно­временно происходило сближение древнерусского государства с Хазарией, с которой оно заключило соглашение ¹⁷.

Здесь же можно было бы сказать и об ударе руссов по Закавказью в 912/13 г., о последующих союзных действиях Руси и Византии против арабов в 30-х годах X в. и, нако­нец, о знаменитой фразе константинопольского патриарха Николая Мистика в письме к болгарскому царю Симеону (начало 20-х годов X в.) о том, что если болгары не прекра­тят своих действий против Византии, то их ждет нашествие “скифских племен”, среди которых патриарх упомянул и руссов

Совершенно очевидно, что после событий 907—911 гг. Русь вошла в союзные отношения с Византией, которые про­должались вплоть до конфликта между этими государствами где-то в середине 30-х годов X в. В историографии эти союз­ные отношения возводились, как правило, к известной статье русско-византийского договора 911 г., где сказано следую­щее: “Егда же требуетъ на войну ити, и сии хотять почтити царя вашего, да аще въ кое время елико их приидеть и хо­тять остатися у царя вашего своею волею, да будуть” ¹⁹.

Однако анализ статьи показывает, что она имеет как бы два сюжета. Первый говорит о разрешении руссам наниматься на службу в византийскую армию. Конечно, это разреше­ние ни в коей мере не являлось основой для тех союзных действий, которые предпринимали Русь и Византия в течение почти 40 лет. Однако второй сюжет раскрывает такую основу русско-византийских отношений. В статье говорится, что руссы могут остаться “своею волею” на службе у византийского императора, после того как они отвоевались вместе с греками против какого-либо противника. Слова “своею волею” лишь подчеркивают, что помощь империи со стороны Руси  (“егда   же требуеть на войну   ити”) имеет не личный, добровольный характер, а все черты государственной союзной акции. В договоре 911 г. факт такой государственной союзной помощи признается само собой разумеющимся и просто дополняется новым условием — разрешением руссам оставаться на службе в империи. А это значит, что сама договоренность о союзной помощи восходит к более раннему времени, вероятнее всего к 907 г., когда Византия обязалась платить Руси дань, которая нередко являлась платой за та­кую союзную помощь.

Все это позволяет выдвинуть гипотезу о том, что во вре­мя заключения договора 907 г. было достигнуто соглашение о военном союзе между Русью и Византией, отраженное в договоре 911  г. и в дальнейшем развитое в договоре 944 г.

С точки зрения византийской дипломатической практики договор 907 г. был типичным “глубоким”, как его называли в Византии, миром, какие греки прежде заключали с Пер­сией в 562 г. на 50 лет, с Болгарией в 814 (815) г. и 864 г. на 30 лет. На эту особенность византино-иностранных догово­ров второй половины 1-го тысячелетия н. э. указал болгар­ский исследователь И. Дуйчев²⁰. Думается, что такими же “глубокими”, “прочными” мирами были и другие общеполи­тические соглашения Руси и Византии — договоры 60-х годов IX в. и 944 г. Об этом говорит не только их содержание, отра­жающее решение принципиальных политических вопросов в отношениях между двумя государствами, но и сам срок их действия. Русско-византийский конфликт начала X в. произо­шел спустя почти пять десятилетий после 860 г. (конечно, 907 год является для нас лишь решающей хронологической гранью конфликта и это вовсе не означает, что действие договора 860 г. греки не прекратили ранее).

Очередной конфликт между Русью и Византией произо­шел через 30 с лишним лет после договора 907 г., т. е. в середине 30-х годов X в., и вылился в войну 941—944 гг.

Затем еще 30 лет русско-византийские отношения были мирными. Новое их осложнение относится уже к середине 60-х годов X в. и заканчивается русско-византийской войной 970—971 гг.

Таким образом, русско-византийский договор 907 г. стал действительно важным политическим соглашением, которое определило на десятилетия вперед нормы отношений между Византией и Русью. В последующих русско-византийских со­глашениях они лишь развивались, углублялись, восстанав­ливались, корректировались. Дальнейшая история русско-византийских дипломатических отношений проходит под зна­ком идей, заложенных в договоре 907 г. И, повторяем, русский источник не только не умалчивает об этом договоре, но напоминает о нем на каждом шагу, едва заходит речь о русско-византийских отношениях. Да и греческий хронист Лев Дьякон, нам кажется, совершенно определенно сослался на этот “ветхий мир” в следующих переданных им “речах” Иоанна   Цимисхия,   обращенных    через    византийских    послов к Святославу: “Мы не должны сами разрывать мира, непоколебимо до нас дошедшего от предков наших... вы разо­рвете союз наш, а не мы... Я думаю, что ты, Святослав, еще не забыл поражения отца своего Игоря, который, презревши клятву, с великим ополчением на десяти тысячах судов подступил к царствующему граду Византии и едва только успел с десятью ладьями убежать”. Игорь нарушил клятвенный мир прошлого. Святослав также разорвал его, но потом вновь вернулся к изначальному миру. Согласно данным византийских хронистов Скилицы и Зонары, русские должны были по мирному договору, заключенному под сте­нами Доростола, считаться по-прежнему “друзьями” и “союз­никами” Византийской империи²¹. Такая характеристика до­говора 971 г. вновь напоминает нам об условиях соглаше­ния 907 г.

С этими сведениями византийских авторов корреспондирует и обязательство Святослава Игоревича соблюдать “правая съвещанья”, т. е. прежние (или первые) договоры, которое он дал в своей грамоте 971 г.²² Что в данном случае имеется в виду под прежними договорами? Мы думаем, что все три предшествующих русско-византийских соглашения, и прежде всего договоры 907 и 944 гг., затрагивающие прин­ципиальные вопросы взаимоотношений двух стран; а договор 907 г.— это та самая клятва, которую нарушил в свое время Игорь, так как именно это соглашение имело основопола­гающую силу в вопросе дани. На него-то, очевидно, и ссылался в первую очередь Святослав. В этом аспекте по-иному звучат слова византийского императора Константина Багрянородного о том, что мир с печенегами гарантирует Визан­тию от нападений угров и Руси, которые тогда не смогут “требовать от ромеев чрезвычайно больших денег и вещей в уплату за мир”²³, каким мог быть и договор 60-х годов IX в., и договор 907 г.

 

 

6. “Равно другаго свещания” и появление на Руси системы предварительных переговоров

 

Прежде всего ряд соображений по поводу сомнений А. А. Шахматова и целой группы ученых относительно дос­товерности договора 907 г. в связи с фразой договора 911 г.: “Равно другаго свещания...”

Высказывая свою точку зрения, А. А. Шахматов не обра­тился к предшествующей историографии. Между тем уже в течение полутораста лет на страницах русских исторических трудов шла полемика по поводу первой фразы договора 911 г. Собственно полемики, как таковой, не было, просто каждый из историков, касавшихся этого вопроса, переводил данный текст по-своему, Эти переводы свелись к двум основ­ным позициям: одни переводили фразу как “копия (список) с другого договора”, т. е. с самого договора 911 г., и рас­сматривали ее в качестве удостоверения, определяющего со­ответствие этого документа его первооснове — византийскому хрисовулу или русскому переводу с греческой грамоты, написанной от имени русского великого князя; другие счи­тали, что в этой фразе говорится о предшествующей догово­ренности, или договоре; в соответствии с этим перевод выглядел так: “Согласно другому договору, бывшему при...” Первым точку зрения о копии-списке высказал в 1852 г. И- И. Срезневский. Он полагал, что слово “равно” означает копию, противень другого договора. Затем данная версия была поддержана Н. А. Лавровским, С. А. Гедеоновым, Н. П. Ламбиным, а на исходе XIX в. А. Димитриу.

Вариант подобного подхода к вопросу дали польский историк С. Микуцкий и С. М. Каштанов. Микуцкий считал, что начало спорной фразы следует переводить как “копия договора”. Однако он признает недостаточность точных обоснований на этот счет и обращает внимание на то, что во всех трех известных нам письменных договорах (помечен­ных в летописи под 911, 945, 971 гг.) все три заголовка, содержащие эту фразу, отличаются один от другого и непо­средственно связаны с содержанием описываемых событий. А это значит, что мы имеем дело не с официальными копия­ми, а с переводами обязательств русской стороны и т. д.² Каштанов по этому поводу заметил: “Слова “Равно другаго свещания...” в грамотах 911 и 944 гг. выражали равносиль­ность грамоты соответствующему хрисовулу”³, т. е. импе­раторскому указу, выданному другой стороне в качестве своеобразного “удостоверения” правомерности заключенного договора.

Первым представителем иной точки зрения был В. Н. Та­тищев. Вот его трактовка первых слов договора 911 г.: “Про-тиво прежде учиненного им самим (Олегом. — А. С.) со цари Львом и Александром”. Затем Г. Эверс посчитал начало договора 911 г. относящимся к предварительному соглаше­нию, на основании которого был заключен сам договор 911 г. С. М. Соловьев представлял дело довольно просто: “На основании прежнего ряда, заключенного тотчас после похо­да”, Олег направил своих послов в Константинополь для заключения мира и “ряда”. Тем самым он определенно свя­зал начальную фразу договора 911 г. с предшествующей на этот счет договоренностью. В. В. Сокольский заметил, что в грамоте 911 г. совершенно ясно говорится о предваритель­ных переговорах и соглашении, предшествовавших заключе­нию договора 911 г. Д. Я. Самоквасов также считал, что в начале договора 911 г. идут высказывания послов по тем положениям, которые были согласованы на другом совеща­нии, состоявшемся при императорах Льве и Александре. Он не согласен с версией о копии, поскольку сама глагольная форма “бывшаго” указывает на действие, происшедшее преж­де.  Да и пропуск имени Константина он не считал  случайным — просто тот еще не был венчан на царство к моменту переговоров. Так же трактует Самоквасов и спорную фор­мулу, имеющуюся в начале договора 971 г., — “согласно с предварительным соглашением...”. Она же, по мысли и Д. М. Мейчика, доказывает лишь одно — существование до­говоренности и до 911 г.⁴

Развернутую защиту тезиса о понимании первых слов договора 911 г. как ссылки на состоявшуюся ранее догово­ренность, являвшуюся юридическим основанием для выра­ботки договора 911 г., дал А. В. Лонгинов. Он также обра­тил внимание на глагольную форму “бывшаго”, аналоги которой находит в договорах польского короля Болеслава II с Изяславом Ярославичем в 1070 г., византийского импера­тора Исаака Ангела с Венецией в 1187 г. Автор приводит и факты из практики Русского централизованного государства, когда посольские обмены и заключение дипломатических соглашений определялись ранее достигнутыми на этот счет соглашениями. Лонгинов не согласен с узким пониманием Н. А. Лавровским слова “свещание” лишь как “договор” и толкует его более широко — в качестве и “переговоров”, “совещания”. Вовсе не связывая эту фразу с событиями 907 г., он пишет о тождестве упомянутого в начальных сло­вах договора 911 г. совещания “с предварительным, изложен­ным на письме соглашением, достигнутым взаимным обсуж­дением державами через своих послов условий того же дого­вора, в коем делается ссылка на совещание”, т. е. договора 911 г. Это соглашение о заключении мира 911 г. состоялось при императорах Льве и Александре, которые провели, как полагает Лонгинов, переговоры через своих послов, аналогич­но тому как это было при заключении договоров 944 и 971 гг.⁵

В 941 г. сомнение в правомерности шахматовского ана­лиза высказал М. А. Шангин, а при подготовке к изданию “Повести временных лет” Д. С. Лихачев и Б. А. Романов вновь отдали предпочтение версии Шахматова⁶. Правда, Ли­хачев склонился к мнению Срезневского, переводившего слово “другый” не как “другой”, а как “дружественный”. Но, приняв термин “дружественный”, мы должны отказаться от понятия “список”, “копия”, так как дружественной копия быть не может, дружественным может быть только договор, соглашение. В то же время и Лихачев, и Романов согласи­лись с гипотезой Лавровского и его последователей относи­тельно перевода слова “равно” как “список”, “копия”, хотя все построение Шахматова основывалось на ином понимании летописцем этого текста — как говорящего о ранее заклю­ченном соглашении.

И. Сорлен заметила, что упоминание в договоре 911 г. сначала двух императоров, а потом трех могло означать, что переговоры по поводу заключения договора 911 г. начались при Льве VI и Александре, а завершились, когда на троне было уже три соправителя ⁷.

Рассматривая спорный текст, мы должны иметь в виду следующие направления исследования: во-первых, учитывая возможность перевода договора с греческого языка, выяснить соответствие русского слова “равьно” греческому оригиналу; во-вторых, определить значение самого этого русского слова; в-третьих, подойти к вопросу с точки зрения не только фило­логической, но и сравнительно-исторической, прочитать на­чальную фразу договора как 911 г., так и 944 и 971 гг. в историческом контексте.

Что касается проблем перевода, то мы не располагаем возможностями филологического анализа и отдаем себе отчет в ограниченности и гипотетичности в связи с этим своего общего вывода. Тем не менее исследование спорного вопроса по двум другим направлениям может помочь, на наш взгляд, в его относительном прояснении, тем более что и поиск гре­ческого оригинала слова “равьно” сам по себе, без сравни­тельно-исторического анализа, также является весьма альтер­нативной и непрочной основой для решения данного вопроса.

Что касается трактовки слова “равьно”, то ее дал И. И. Срезневский⁸. Он переводил это слово как “наравне”, “вровень”, “поровну”, “ровно”, “одинаково”, “столько же”, “тем не менее”, “список”, “копия”, а слово “равный” — как “ровный”, “одинаковый”, “сходный”, “подобный”, “равный по значению”, “достаточный”. Сам И. И. Срезневский из этого обилия понятий выбрал “копию”, “противень”, хотя можно было бы воспользоваться и другими понятиями, кото­рые говорили бы о том, что речь идет о соответствии дан­ного договора другой договоренности.

Но посмотрим, к каким выводам приведет нас сравни­тельно-исторический анализ.

Такую попытку в свое время предпринял А. В. Лонгинов. Он исследовал случаи употребления в X в. слова “свеща-ние”, проявил интерес к реальности исторических фигур, упоминаемых в начальных словах русско-византийских догово­ров 911, 944 и 971 гг., и пытался выявить хронологическую и как следствие этого политическую обусловленность их упо­минаний в этих документах, а также стремился выяснить вопрос, существовала ли в X в., в том числе и в других рус­ско-византийских договорах, практика ссылки на заранее достигнутую обеими сторонами договоренность. Однако, на наш взгляд, аргументы Лонгинова ограничены, а источник может дать значительно больше.

Действительно, Н. А. Лавровский и его последователи, в основном филологи, довольно узко понимали слово “свеща-ние” и переводили его лишь как “договор”. Отсюда и их перевод: “другой договор”, т. е. документ, а слово “равьно” подсказывало, что этим другим документом могли быть толь­ко копия, список и т. д.

Проанализируем, в каком контексте употребляется это слово в летописи. В этом же договоре 911 г. слово “свеща-ние” встречается еще раз в заключительной части: “И тако­вое написание дахом царства вашего на утвержение обоему пребывати таковому свещанию, на утвержение и на изве-щание межи вами бывающаго мира”⁹. Здесь действительно слово “свещание” можно перевести как “договор”, что и от­ражено в тексте перевода “Повести временных лет”. Причем очевидно, что эти заключительные слова говорят об итого­вом моменте выработки документа: процесс его создания за­кончен и теперь он подлежит утверждению и византийскими императорами, и русскими послами.

Далее мы сталкиваемся с этим понятием при описании похода Игоря на Византию в 941 г. Когда доместик Памфир и патрикий Фока выступили навстречу руссам, “съвещаша” Русь и решила дать бой грекам ¹⁰. Здесь слово “съвещаша” явно обозначает совещание, военный совет. В заключитель­ной части договора 944 г. говорится: “Мы же свещание се написахомъ на двою харатью...” М В этом случае слово “све­щание” можно понять и как договор-документ, и как ход переговоров, обмен мнениями. Вторая версия предпочтитель­нее, так как, во-первых, документ здесь обозначен словом “харатья”, на которую занесено “свещание”, и, во-вторых, буквально несколькими строками ниже глагол “свещахомъ” расшифровывает характер переговоров: “А отходяче послом царства нашего до допроводять къ великому князю рускому Игореви и къ людемъ его; и ти приимающе харатью, на роту идуть хранити истину, яко мы свещахомъ, напсахомь на харатью сию...” ¹² Здесь говорится о том, что по приезде в Киев императорские послы должны принять присягу в вер­ности договору со стороны руссов, о чем состоялась дого­воренность при выработке соглашения в Константинополе и что зафиксировано “на харатью сию”. В данном случае понятие “свещание”, “свещахомъ” мы обязаны понимать как предварительную договоренность по интересующему нас воп­росу.

В договоре 971 г. говорится, что Святослав клялся соблю­дать вновь заключенный мир и утвердил эту клятву “на свещанье семь”. Здесь слово “свещанье” обозначает ход пе­реговоров, совещание, встречу дипломатических представите­лей. В этом же документе Святослав клянется сохранить “правая съвещанья”, т. е. первые договоры, первые догово­ренности ¹³.

Таким образом, мы не видим четкости в употреблении древним летописцем и переводчиком слова “свещание”. Оно означает и договор, и переговоры, записанные на “харатьи”, и просто сам ход переговоров. Думается, что это не случай­но. По-видимому, в то время грани между “речами”, пись­менными документами, ходом совещания и его фиксацией в виде договора в сознании русских дипломатов, переводчиков, летописцев были весьма расплывчатыми. Отсюда и употребление в разных, но, подчеркиваем, весьма близких значениях слова “свещание”.

Посмотрим теперь, в какие исторические условия постав­лена спорная формула в каждом из трех (911, 944, 971 гг.) русско-византийских договоров и как ее появление соотно­сится со средневековой дипломатической практикой. Этот вопрос полезно рассмотреть в связи с определением поли­тической роли тех или иных лиц, упоминаемых в начальных словах всех трех договоров.

Итак, договор 911 г. Сразу же обратим внимание на одну немаловажную деталь, которую упустили спорящие стороны: Олег послал своих “мужей” в Византию “и посла глаголя”, т. е. наказал им говорить, а далее следует знакомый текст: “Равно другаго свещания...” и т. д. Закономерен вопрос: как может быть увязана конструкция “глаголя” с переводом “список” (или копия) с “другой грамоты”? Разве можно “глаголить” копию, да и для чего? Послам наказывается говорить или вручить написанные речи оригинального и суве­ренного происхождения. Конструкция “и посла глаголя” непосредственно подсказывает и смысл перевода следующей фразы: “Согласно другой договоренности” или “Согласно другому совещанию, бывшему при тех же царях Льве и Александре. Мы от рода русского...” и т. д. Об этом же говорит и глагольная конструкция “бывшаго”. Следователь­но, речь идет о предварительной договоренности по поводу заключения данного договора 911 г., как на это совершенно справедливо указывали Самоквасов и Лонгинов. Смысл фра­зы представляется нам ясным и точным.

В таком же сочетании с формулой “Равно другаго све-щанья...” встречается слово “глаголати” и при изложении ле­тописцем договора 971 г.: “Нача глаголати солъ вся речи, и нача писець писати. Глагола сице...”^н. А далее следует известная нам формула. Как видим, и в этом случае оборот “глагола” связан с последующим текстом, открывающимся формулой “Равно другаго свещанья...”. А это значит, что и здесь трудно понять смысл слова “глагола”, если переводить формулу как “Список с договора...” ¹⁵. Однако предлагаемый нами перевод этой формулы и в этом случае соответству­ет слову “глагола”: “Говорил же он так”: “Согласно догово­ренности, состоявшейся...” или “Согласно переговорам...” и т. д.

Шахматов считал слова “тех же” в договоре 911 г., ска­занные об императорах, совершенно лишними. Нам, напро­тив, думается, что их употребление там вполне закономерно. Вспомним летописное изложение событий 907 г.: Олег, “мало отступивъ от града”, начал “миръ творити со царьма грец-кима, со Леономъ и Александромъ”. Именно с этими двумя императорами начали мирные переговоры в византийской сто­лице Олеговы послы Карл, Фарлоф и др. Выслушав пред­ложение русских послов, “реста царя и боярьство все”, т. е. сказали   цари   и   все   бояре.   И   снова   мы   видим   здесь “царей”. Еще раз с императорами Львом VI и его братом Александром мы встречаемся в заключительной части изло­жения, где сообщается, что Олег с ними “сотвориста” мир. И все это точно соответствует указанию начальных слов договора 911 г. о том, что предварительное соглашение по поводу заключения будущего договора 911 г. было достиг­нуто при участии императоров Льва VI и Александра. И было бы нелепо, если бы здесь оказался еще и Констан­тин, венчанный на царство, как известно, 9 июня 911 г. в шестилетнем возрасте. Его имя летописцу и не требовалось исключать из текста договора 911 г. Его там просто не было, да и не могло быть. Все дипломатические переговоры послы Олега вели с представителями двух византийских импера­торов. Если же согласиться с версией Шахматова, то при­дется признать, что летописец не только выдумал договор, но и в ходе изложения событий тонко обошел имя Констан­тина и во всех случаях ограничился именами лишь двух императоров.

И еще один аргумент, не приведенный ранее. Как изве­стно, договор 911 г. официально был заключен Олегом с тремя византийскими императорами — Львом, Александром и Константином 2 сентября 911 г., т. е. уже после венчания на царство малолетнего Константина, будущего Константи­на VII (“Мы от рода рускаго... иже послани от Олга, вели­кого князя рускаго, и от всех, иже суть под рукою его, светлых и великих князь, и его великих бояръ, к вам Лвови и Александру и Костянтину, великим о бозе самодержьцем царемъ греческым...”). Однако в рассказе летописца уже пос­ле изложения договора 911 г. говорится, что русские послы, возвратившись в Киев, “поведаша вся речи обою царю, како сотвориша миръ, и урядъ положиша межю Грецкою землею и Рускою...”, т. е. они передали русскому великому князю речи обоих византийских императоров. Не трех, а именно двух, “обою”. Может быть, летописец слукавил и здесь и тоже что-то заменил, сознательно перепутал? Нет. В доку­менте точно зафиксирован исторический факт: договор 911 г. вырабатывался русскими послами с представителями двух византийских императоров — Льва VI и Александра, и ход переговоров и речи обоих императоров в процессе этих пере­говоров были доложены Олегу. Переговоры, вероятно, про­исходили до венчания на царство Константина. Но предпо­ложим, что они протекали уже после 9 июня 911 г., когда византийских императоров было трое (Лев и его соправи­тели Александр и Константин), и все равно шестилетний Константин практически не мог принимать участия в пере­говорах, и сообщение летописца о “речах” обоих царей точ­но соответствует реальному положению дел. Этот факт, по нашему мнению, определеннее, чем все остальные, вместе взя­тые, решает спор в пользу правомерности упоминания в преамбуле договора 911 г. именно двух императоров; подпи­сан же договор был в сентябре греческой стороной от имени трех  официально   являвшихся   правителями   Византии   импе­раторов — Льва, Александра и Константина.

Д. Г. Кузьмина удивило то обстоятельство, что договор был заключен от имени трех царей, в тексте под 907 г. упо­минаются два царя, а красоты и святыни византийской сто­лицы русским послам показывал лишь “один Леон” ¹⁶. Но как раз это обстоятельство и является наиболее веским аргу­ментом в пользу достоверности фактов, изложенных в лето­писи. Что касается ознакомления с городом, то им действи­тельно руководил правящий император — Лев VI, который и упоминается в летописном тексте, рассказывающем о собы­тиях, которые последовали за заключением русско-византий­ского договора 911 г.

Но сказанное вполне определенно указывает, что именно с двумя императорами велись предварительные переговоры относительно заключения соглашения 911 г. И уже это сви­детельствует в пользу того, что в преамбуле договора 911 г. речь идет не о копии (ее и не могло быть в момент предва­рительной договоренности об условиях договора), а о сове­щании, договоренности относительно грамоты 911 г.

А. А. Шахматов обратил внимание на несогласование падежей в спорной формуле. По его мнению, правильнее было бы написать: “...при тою же цесарю Льве и Александре” ¹⁷. Однако еще за 60 с лишним лет до этого Н. А. Лавровский высказывал предположение о том, что эта ошибка могла быть вызвана неточностями перевода договора с греческого языка, а летописец скрупулезно скопировал русский текст до­говора ¹⁸. Нельзя с уверенностью ни принять, ни отвергнуть версию Лавровского. Ошибка в согласовании падежей несом­ненна. Можно лишь высказать два соображения. Во-первых, представляется совершенно нелогичным, что летописец, соз­дав искусственно текст договора 907 г. и исключив из гра­моты 911 г. имя императора Константина VII, тем не менее повторил ошибку в согласовании падежей. Если уж следо­вать логике А. А. Шахматова, то сочинитель в первую оче­редь должен был бы исправить ошибку древнего текста. Он этого не сделал. Почему? Аргументы А. А. Шахматова теряют в своей доказательности из-за невозможности отве­тить на этот вопрос. А во-вторых, напрашивается чисто жи­тейское соображение: в каком количестве не только древних, но и современных трудов порой допускаются ошибки, опечат­ки? Здесь же, в случае едва ли не с первым в отечественной истории переводом с иностранного языка на русский, мы требуем от переводчика работы идеальной.

Многие исследователи обнаруживают в летописном рас­сказе об Олеге под 907 и 912 гг. повторы, которые, по их мнению, являются признаком искусственной сшивки разных текстов. Наиболее четко эту версию вслед за А. А. Шахма­товым высказал А. Г. Кузьмин. Он обратил внимание на то, что после рассказа под 907 г. о возвращении Олега в Киев летопись уже под 912 г. вновь как бы подводит итог деятель­ности Олега. А в самом тексте под 912 г. А. Г. Кузьмин обнаружил “перебивку текста”: “рассказ о предсказании волхвов дан после слов “И приспе осень, и помяну Олегъ конь свой...””. Естественнее было бы, полагает Кузьмин, дать сначала рассказ о встрече Олега с волхвами, а потом уже изложить историю его смерти. Выход из положения летопи­сец, по мысли Кузьмина, находит еще в одном повторе: “И пришедшу ему Кыеву и пребывьшю 4 лета, на пятое лето помяну конь”. А далее уже идет рассказ о смерти Олега от укуса змеи. Уточнение летописца “4 лета, на пятое лето”, считает Кузьмин, должно было объяснить, почему заверше­ние рассказа об Олеге перенесено с 907 под 912 г. Старый текст летописец разорвал надвое договором 911 г., который оказался в его руках. “Так и получилось два договора и хро­нологическое расхождение в 4—5 лет” ¹⁹, — заключает автор. А. Г. Кузьмин тем самым приходит к тому же выводу, что и А. А. Шахматов на основании трактовки первой фразы договора 907 г.

Конечно, мы не располагаем прочной системой аргумен­тации против подобного подхода, однако некоторые основа­ния, подрывающие эту схему, летопись все же дает. Единст­венный шанс здесь, пожалуй,— это обращение к сг“;^ю мысли самого летописца, к тексту самих повторов.

Описание похода 907 г. заключается словами: “И приде Олегъ к Киеву, неся злато, и паволоки, и овощи, и вина, и всякое узорочье. И произваша Олга — вещий: бяху бо людие погани и невеигласи” ²⁰. Совершенно очевидно, что лето­писец не подводит итог правлению Олега вообще, как утверж­дает А. Г. Кузьмин, а завершает рассказ именно о событиях 907 г. Он рассказывает о возвращении Олега в Киев с бога­той добычей и о том, что с этого времени Олега прозвали вещим,— разве несколькими строками до этого он не передал восхищение греков мудростью русского князя, которого они сравнивали со святым Дмитрием Солунским?

Совсем иное дело текст, следующий за договором 911 г. Кстати, заметим, что все историки, писавшие на эту тему, почему-то обходят молчанием тот факт, что вслед за дого­вором 911 г. идет не текст, который цитирует А. Г. Кузь­мин: “И живяще Олегъ миръ имеа ко всем странамъ, княжа в Киеве...”, а другой текст, рассказывающий о пребывании Олеговых послов в столице империи, их возвращении на родину и докладе Олегу о ходе переговоров в Константино­поле: “Послании же Олгом поели приидоша ко Олгови, и по-ведаша вся речи обою царю...” и т. д. И лишь после этого рассказа летописец пишет о том, как Олег стал жить в мире со всеми странами и княжить в Киеве. Этот текст не имеет никакого отношения к рассказу о возвращении Олега в Киев в 907 г. Он несет совсем иную смысловую нагрузку и как бы завершает весь цикл внешнеполитических усилий Олега: посвоенных событий и оживленной дипломатической деятель­ности Олега наступает период “мира и дружбы”, урегули­рованных отношений со всеми странами и народами. Это и отмечает летописец. И уже затем идет рассказ о смерти Олега. Вот его начало: “И приспе осень, и помяну Олегъ конь свой, иже бе поставил кормити и не вседати на нъ. Бе бо въпрашал волхъвовъ и кудесник*: “От чего ми есть ум-рети?””²¹ и т. д. И здесь не ощущается перебивки текста, хотя он изложен довольно неуклюже: Олег вспомнил о своем коне, потому что поставил его кормить и не садился более на него, так как в свое время он вопросил волхвов о своей судьбе и те связали ее с судьбой коня. Фразу можно пост­роить и по-другому, начав с волхвов, но тогда будет непо­нятно, почему после эпического начала о мирном княжении в Киеве идет рассказ о встрече Олега с волхвами. С чего-то летописец должен был начинать историю гибели Олега! Он начал ее с основного —с воспоминания князя о своем коне, а потом уже объяснил этот княжеский интерес. Повторяем, на наш взгляд, здесь нет никакой перебивки текста, он проч­но спаян в смысловом отношении.

Е. А. Рыдзевская рассмотрела вопрос о летописном тек­сте о смерти Олега и показала, что, несмотря на существо­вание параллельной версии в исландской саге об Орваре-Одде, летописное предание является оригинальным, а не производным сюжетом (на чем настаивал, в частности, А. Стендер-Петерсен²²); что “как художественное произве­дение небольшой рассказ летописи заслуживает высокой оценки”. Она также обратила внимание на то, что историю с пророчеством о смерти Олега от коня летописец “начинает с конца”, но, по ее мнению, “это лишь деталь композицион-ного характера”   .

После рассказа о встрече Олега с волхвами летописец говорит о том, что Олег оставил коня и, “не виде его, дон-деже на грекы иде”. И далее идет текет, который А. Г. Кузь­мин объявил повтором: “И пришедшу ему Кыеву и пребывь-шю 4 лета, на пятое лето помяну конь...” Но и в данном случае мы не видим повтора: летописец логично развивает тему расставания Олега с любимым конем на долгий срок и встречи князя со своим боевым соратником лишь после похода “на грекы”. Хронология — “4 лета, на пятое лето...”—-лишь подтверждает мысль летописца о том, что интерес Олега к коню возник после похода на Византию.

Сравнивая хронологический перечень правлений киевских князей от Олега до Ярослава, приведенный летописцем в том месте, где он рассказывает, как при византийском импе­раторе Михаиле III “нача ся прозывати Руска земля”, с по­следующим летописным погодным изложением их правлений, А.  Г.  Кузьмин  отметил,  что  за  полтораста с  лишним  лет разница между перечнем и последующей хронологией летописи достигла четырех лет. Их-то, делает вывод автор, и ликвидировал составитель летописи вставкой о смерти Олега не в 907 г., а в 912 г.,* созданной на основе каких-то народ­ных преданий.

Нам же представляется, что расхождение хронологии перечня и последующего изложения объясняется совсем ины­ми причинами. Во-первых, и в перечне, и в летописи нет четкого представления о первом и последнем годах правле­ния того или иного князя. Какой год считать начальным в правлении Игоря: 912 г. (год смерти Олега) или 913 г. (год начала самостоятельного правления Игоря)? В перечне стоит дата 912 г., а в последующем летописном изложении — 913 г. (“Поча княжити Игорь по Олзе”.) Та же ситуация повто­ряется и с некоторыми другими датами. Во-вторых, оказы­вается, что применительно к годам правления Олега, Игоря, Святослава, Ярополка между перечнем и летописью либо вообще нет расхождений, либо они равняются одному году, так как, видимо, трудно было определить, когда в действи­тельности начал править тот или иной князь. Расхождение начинается с правления Владимира: его хронология в переч­не определяется с 981 по 1018 г., а в тексте летописи — по 1015 г. За исключением даты правления Владимира, мы не видим иных расхождений с погодным летописным летос­числением, как не видим и повода для исправления летопис­цем так называемых хронологических ошибок за счет искус­ственного удлинения времени правления Олега.

И еще одна деталь в данном летописном тексте привлека­ет внимание. “И приспе осень...” — рассказывает летописец. Договор 911 г. был заключен 2 сентября. Процедура его подписания состоялась в Константинополе. Затем послов зна­комили с городом, “церковной красотой”. Далее был долгий путь в Киев, на который, по самым скромным подсчетам, требовалось не менее месяца²⁵ Умер же Олег, как отмечает “Повесть временных лет”, осенью, когда поехал смотреть на останки своего коня. Допустим даже, что послы добрались в Киев в октябре — ноябре 911 г., и все равно весьма сомни­тельно, чтобы Олег “успел” при этом умереть осенью 911 г. Его смерть, как на это указал Д. С. Лихачев²⁶, случилась, всего вернее, осенью 912 г., а уже в 913 г. на Киевском престоле, как об этом также говорится в “Повести времен­ных лет”, был новый великий князь — Игорь.

Так обстоит, на наш взгляд, дело с “перебивкой текста”, искусственными его  “разрывами”,  “вставками” и т. п.²⁷

Теперь посмотрим, в каком контексте стоит спорная фор­мула в преамбуле договора 944 г. Там также присутствует знакомый текст: “Равно другаго свещанья, бывшаго при цари Рамане, и Костянтине и Стефане...” Однако повтор этот не носит механического характера. В договоре 944 г. говорится, что  “другое  свещанье”  состоялось  при  царях  Романе,   Константине и Стефане. Все трое — наряду с будущим Констан­тином VII — действительно занимали во время^ ввгработпии договора императорский престол.

Рассказывая о порядке выработки договора 944 г., лето­писец непосредственно сообщает об этой предварительнойдоговоренности: “Приела Романъ, и Костянтинъ, и Степааъ-слы к Игореви построити мира первого. Игорь же главалас ними о мире”. Затем русские послы направляются в Визан­тию, где ведут переговоры с “боляре” и “сановники”.. В ходе этой константинопольской встречи и вырабатывается договор 944 г. Таким образом, летопись говорит о том, что предварительные переговоры по поводу договора состоялись в Киеве. Имеет ли их в виду начальная фраза договора 944 г., или здесь речь идет о каком-то другом совещании,— точно сказать невозможно. Но несомненно одно:  трое императоров  — реальных политических деятелей — упомянуты в этой фразе вполне правомерно.

Есть еще одно отличие и одновременно общая черта в ходе переговоров о договорах в 911 и 944 гг. Если, в 911 г. переговорами руководили оба императора, то в 944* г. наз­ван один Роман I Лакапин, и это естественно, так- каж имен­но он был императором-“автократом”. Роман принимает¹ Иве-ревых послов в Константинополе, а послы, вернувшись к Игорю, “поведоша” ему “вся речи царя Рамана”²⁸. Исходя из формальной логики А. А. Шахматова, можно предполо­жить, что и здесь составитель “Повести временных лет” со­вершил “грех”: вычеркнул по каким-то соображениям имена трех других Романовых соправителей. Однако историческая обстановка, сложившаяся в тот период в Византии, свиде­тельствует в пользу автора русской летописи и в этих ска­занных мимоходом фразах: правящим императором в то время был действительно Роман I Лакапин²⁹, который, ви­димо, и руководил всеми переговорами с руссами. Сам же этот факт подтверждает правильность сообщения летописца о том, что переговоры 907—911 гг. были проведены именно двумя “царями” — Львом и Александром, как об этом гово­рит и преамбула соглашения 911 г. Специфика выработки соглашений 911 и 944 гг., отраженная в летописи, лишь подчеркивает прочное историческое сцепление и внутреннюю взаимосвязь текстов сообщений о русско-византийских до­говорах этих лет и убеждает в правомерности предложенной в историографии трактовки спорной формулы как предва­рительной договоренности или заранее согласованных, в ходе предварительных переговоров того или другого договоров”.

Еще раз эта формула встречается в начале договора Свя­тослава Игоревича с византийским императором Иоаннам Цимисхием в 971 г.: “Равно другаго свещанья, бывшаса при Святославе, велицемь князи рустемъ и при Свеналъде...”³⁰ И здесь, как и в 911 и 944 гг., начальные слова акта указы­вают, при каких обстоятельствах он был выработан, какая договоренность     явилась     его     государственно-юридическим основанием. Речь идет о переговорах, где были выработаны условия данного соглашения. Проходили они под руководст­вом Святослава. Упоминание имени Свенельда, ближайшего Святославова соратника, может указывать на его особую роль в этих переговорах. Возможно, он возглавлял на них русскую делегацию. Упоминаются в начальной формуле и греки—“Фефел синкел” и император Иоанн Цимисхий, и здесь мы вновь сталкиваемся с тем кругом лиц. которые были связаны с выработкой именно этого соглашения.

Кроме того, необходимо принять во внимание и аргумен­ты, приводимые А. В. Лонгиновым относительно фактов ис­пользования той же формулы в позднейших документах XI— XVI вв. Во многих межгосударственных договорах этого времени говорится, что они были заключены на основании достигнутой между обеими сторонами договоренности.

Таким образом, формула “Равно   другаго   свещанья...”, находящаяся  в  преамбуле  трех  русско-византийских  догово­ров X  в.,  является первым в отечественной  истории  упоминанием  о  государственно-юридической   основе   заключаемых договоров,  раскрывает длительный  характер  выработки  этих договоров,   проводимой   под   руководством    государственных деятелей двух стран. Данная формула не имеет ника­кого отношения к искусственному воссозданию догово­ра 907 г., как полагали некоторые историки. Напротив, она указывает, что межгосударственные русско-византийские переговоры между 907 и 911 гг., закончившиеся заключением нового русско-византийского договора 911 г., состоялись на международно-правовой основе русско-византийского соглаше-ния 907 г.

 

 

Глава четвертая

Русско-византийский договор 971г.

 

1. Историография вопроса

 

После военных потрясений 907 г. и заключения между Русью и Византией общеполитического межгосударственного соглашения в отношениях между двумя государствами насту­пила пауза в четыре года, во всяком случае так это выгля­дит, согласно “Повести временных лет”. Да и историки, писавшие на эту тему, дружно согласились с тем, что между событиями 907 г. и последующим летописным упоминанием об отношениях между Русью и Византией никаких примеча­тельных явлений не произошло. Годы 908, 909, 910-й летопи­сец оставил пустыми; под 911 г. сообщил о появлении на западе звезды “копейным образом”, а под 912 г. неожиданно изложил текст нового русско-византийского договора. Его дата, обозначенная в заключительной части договора, ука­зывает, однако, не на 912 г., а на 911 г. В летописи совер­шенно определенно сказано, что договор заключен “месяца сентебря 2, индикта 15, в лето созданиа мира 6420” ', что соответствует 2 сентября 911 г.

Таким образом, после неоднократных русско-византий­ских конфликтов в IX—X вв., после заключения локальных полевых мирных соглашений, следы которых сохранились в агиографической литературе, после межгосударственных по­сольских переговоров в 60-х годах IX в. и в начале X в. рус­ская летопись впервые представляет читателю цельный дип­ломатический документ, реальность которого не брались отрицать даже самые отчаянные скептики (за исключением А. Л. Шлецера, пораженного стройностью и масштабностью этого памятника).

В летописной записи, предшествующей договору, говорит­ся, что Олег послал своих мужей “построити мира и положи-ти ряд” между Русью и Византией. А далее излагается сам текст соглашения².

Вслед за изложением договора слово вновь берет летопи­сец, который рассказывает, как после заключения соглашения Лев VI почтил русских послов, одарил их богатыми дарами, “пристави к ним мужи” и показал русским представителям храмы и палаты, а затем отпустил на родину с “честию вели­кою”.

Послы, придя в Киев, поведали “речи” императоров Олегу и рассказали, как они “сотвориша миръ и урядъ положиша” между Русью и Византией.

Договор 911 г. не дает оснований и для малой доли тех сомнений, которые вызвали в свой адрес, скажем, договоры 60-х годов IX в. или 907 г. Однако теперь для ученых труд­ность оказалась в другом — определить, насколько это согла­шение соответствовало международным дипломатическим традициям своего времени и как в связи с этим следовало оценивать уровень русской дипломатии по отношению к дру­гим развивающимся государственным образованиям раннего средневековья.

Первые отечественные историки — В. Н. Татищев, ]У1 В. Ломоносов, М. М. Щербатов — без каких бы то ни было  комментариев изложили в своих “историях” договор 911 г.

Критический же анализ документа начинается все с того же шлецеровского “Нестора”, где автор написал удивитель­ные для его общей скептической концепции слова: “Если договор этот был действительно, то он составляет одну из величайших достопамятностей всего среднего века, что-то единственное во всем историческом мире”. А далее начина­ются сомнения: введение слишком похоже на новейшее, византийские архивы хранят полное молчание об этом дого­воре, как и о походе 907 г. ³ Тень подделки, фальсификации отныне падает и на этот древнейший памятник международ­ного права. Но ненадолго.

Сначала Н. М. Карамзин, а следом за ним Г. Эверс по­ставили договор 911 г. в русло изучения международных дипломатических актов раннего средневековья. Н. М. Карам­зин, пожалуй, первым сравнил это соглашение с византино-персидским договором 562 г. между императором Юстиниа­ном I и шахом Хосровом I, как он описан у греческого исто­рика второй половины VI в. Менандра Протиктора⁴, и заметил, что договор 911 г., как и греко-персидское соглаше­ние, был написан на двух языках и имел все черты междуна­родного договора. Однако сравнительного анализа двух документов Н. М. Карамзин не провел⁵. М. П. Погодин считал, что договоры 911 и 944 гг. вышли из византийской канцелярии, а в дальнейшем были переведены на русский язык⁶.

В 1853 г. Н. А. Лавровский вновь обращается к идее сравнительного анализа соглашения 911 г. и других между­народных соглашений раннего средневековья, в частности Менандрова греко-персидского договора. Он отметил, что вначале был изготовлен один экземпляр грамоты, который позднее был переведен на русский язык. В связи с этим изменилась и внешняя форма договора: переведенная гра­мота составлена уже от имени Олега. С этих двух экземпля­ров, как и в случае с греко-персидским договором, затем были сняты копии, которые стороны вручили друг другу, что также имело место в случае, описанном Менандром. Внима­тельно анализирует Н. А. Лавровский и форму договора, отмечая, что он, как и позднейший русско-византийский до­говор 944 г., состоит из трех частей: вступления, характер­ного и для других международных договоров, собственно статей и заключения. Причем вступление и заключение, по его мнению, содержат в основном “периодическую речь” и отражают чужеземное происхождение документа, а статьи отличаются краткостью, простотой и естественностью речи, “какая господствует в чисто своеземных древнейших наших памятниках”. Те же общедипломатические принципы несет в себе и заключение. В договоре 911  г. много грецизмов, что говорит как о греческом происхождении оригинала, так и об относительной неопытности переводчика. Эти наблюдения привели Н. А. Лавровского к ответственному выводу о том, что договор 911 г. был соглашением “основным”, “полным”, “составленным с строжайшей формальностью” ⁷.

Одновременно с Н. А. Лавровским к схожим выводам пришел видный русский филолог И. И. Срезневский. Он так­же полагал, что договоры 911 и 944 гг. являются стереотип­ными дипломатическими документами и сначала были написа­ны  на греческом языке,  а  затем переведены  на  русский⁸.

Идеи Н. А. Лавровского и И. И. Срезневского во многом определили последующее изучение русско-византийских дого­воров 911 и 944 гг. Так, С. А. Гедеонов поддержал сравни­тельно-исторический метод изучения договоров, предложен­ный Н. А. Лавровским, и указал на то, что договор между Персией и Византией вырабатывался в ходе особой конфе­ренции, проект договора составлялся каждой стороной на своем языке, причем они употребляли собственные канцеляр­ские и дипломатические формы. “Греки, — писал С. А. Ге­деонов,— договариваются с персами на равной ноге... ничего подобного у нас не было и быть не могло... Перевод очеви­ден...” “Языческая Русь, — заключает С. А. Гедеонов,— изъясняется чуждыми ей христианскими формулами...” Но тем не менее договор 911 г., по его мнению, — это совершен­но полный документ, созданный по образу и подобию других схожих дипломатических соглашений своего времени⁹.

С. М. Соловьев и В. О. Ключевский также рассматри­вали договор 911 г. в русле международных дипломатических соглашений ¹⁰.

Коснулся договора 911 г. и М. С. Грушевский. Он отме­тил, что это соглашение дополнило прежнее, родившееся после походов Руси против Византии в начале X в. "

Новый этап в изучении русско-византийских договоров 911 и 944 г. связан с выходом в свет в 1895 г. статьи А. Ди-митриу “К вопросу о договорах русских с греками” и в 1904 г. книги А. В. Лонгинова “Мирные договоры русских с греками, заключенные в X веке”. В этих работах линия сравнительно-исторического анализа русско-византийских до­говоров с другими дипломатическими соглашениями раннего средневековья получила яркое раскрытие, хотя в позициях обоих авторов есть существенное отличие.

А. Димитриу впервые в отечественной историографии высказал мысль о том, что русско-византийский договор 911 г., по всей вероятности, был просто-напросто типичным хрисовулом византийского императора.

Он пришел к такому выводу на основании изысканий немецкого византиниста К. Неймана, который проанализиро­вал договоры, позднее заключенные Византией с итальянски­ми государствами — Венецией и Пизой. Именно К. Нейман первым заметил, что в X—XII вв. в византино-иностранных соглашениях перечислялись обязательства лишь одного государства — Византии. Эти документы, идущие со стороны империи, получили форму хрисовула. Об обязательствах же другой стороны в этих соглашениях упоминалось лишь в об­щих чертах.

Другим    источником    для    размышлении    А.    Димитриу явилось   уже   упоминаемое   нами   греко-персидское   соглашение.

Вот эти-то документы А. Димитриу и называет “типическими” для византийской дипломатии. С этих позиций он оценивает и русско-византийские договоры. Они, по его мне­нию, были следствием “византийской дипломатической рути­ны”, являлись типичными переводами с греческого и пред­ставляли собой “вполне надежный текст второй руки”, т. е. копии со вторых экземпляров договоров, тех самых экземп­ляров, которые подписывались греческой стороной, перево­дились и передавались русским. В связи с этим А. Димитриу характеризует договор 911 г. как развернутый формальный межгосударственный договор, ради заключения которого послы Олега отправились в Константинополь. Однако он полагал, что этот договор никогда не вступал в действие, так как его оформление, если исходить из сравнения с другими подобными же соглашениями, не было завершено. Византий­ские послы не появились в Киеве. Олег умер до ратифика­ции договора. Хрисовул, где были изложены обязательства Византии по отношению к Руси, так и не был вручен, и гра­мота 911 г. осталась лишь как след промежуточных перегово­ров, которые так и не дошли до стадии межгосударственного оформления ¹³.

А. В. Лонгинов также считал, что договор 911 г. лежит в русле международных принципов • создания дипломатиче­ских документов. Но ни о каком промежуточном характере документа, ни о каком сходстве с хрисовулом у него нет и речи. По Лонгинову, договорная грамота 911 г. (как и 944 г.) представляет собой окончательную редакцию документа, ко­торый изготовлен в Византии. Начало договора — это “пре” дисловие русских уполномоченных”, а далее “идут вырабо­танные совокупными силами дипломатов русских и греческих двусторонние условия”. А. В. Лонгинов полагал, что в киев­ском архиве отложился подлинник русского экземпляра договора 911 г., того самого экземпляра, который шел от имени русской стороны, содержал имена русских послов, остался на руках у посольства, хотя и допускал, что это мог быть и один из его списков. По мнению А. В. Лонгинова, проект договорных статей грамоты 911 г. был обсужден и выработан в Киеве, а окончательная редакция договора бы­ла принята в Константинополе после встречи “греческих и русских уполномоченных”. В предисловии и заключении до­говора использованы обычные для того времени византий­ские дипломатические каноны, заметны следы “буквального заимствования”, да и в статьях проявилось влияние визан­тийцев, обладавших большим опытом и знаниями в правовой сфере,  хотя  ощущается  и переработка статей  русскими  послами.

Однако в дальнейшем линия исследования А. В. Лонги-нова не нашла развития и поддержки в работах филологов, которые в дореволюционные годы и в первые годы Советской власти взяли разработку проблемы в основном в свои руки. Историческая постановка вопроса отошла на второй план. В ходе филологических изысканий наряду с интересными наблюдениями чисто лингвистического характера была поко­леблена, казалось, уже устоявшаяся точка зрения об отра­жении в договоре 911 г. международных правовых норм. Внимание стало сосредоточиваться на языковых, переводче­ских проблемах, на неясных и темных местах документа, зако­лебалась сама историческая почва, это соглашение породив­шая.

В 1910 г. ощутимый удар по историческим реалиям дого­вора 911 г. нанес Г. М. Барац. “В эпоху договоров, — писал он, — руссы далеко не были новичками в деле... формулиров­ки трактатов и не вынуждены были писать, как школьники, под диктовку греков”. Этот обнадеживающий для русской дипломатии вывод он подкрепил, однако, рассуждениями прямо противоположного свойства: значит, текст договора 911 г. принадлежит не грекам, а Руси, отсюда его неясность, запутанность, перестановки, заимствования из древних, в том числе библейских, источников и т. п. ¹⁵

Шаг назад от концепции А. В. Лонгинова сделал и Д. М. Мейчик. Акцентируя внимание на “невразумитель­ных”, “порченых” местах договора 911 г., он задал вопрос: “Разве русс или истый славянин, думая на своем родном языке и излагая на нем свои мысли, в состоянии был написать предложения в роде только что приведенных?” Он считал, что руководящая роль в создании этого договора принадлежала византийским дипломатам, что ни о каком сравнении с равноправным греко-персидским договором здесь не могло быть и речи ¹⁶.

А. А. Шахматов отметил, что договоры 911 и 944 гг. “не рабский перевод с греческого оригинала, а сознательная его переделка в определенных целях”. А вот аргумент А. А. Шахматова: греческие оригиналы не могли иметь такого начала, какое представлено в договоре 911 г.; в тексте налицо недопустимая путаница с притяжательными местоимениями. Это не перевод, а “переделка и перевод”. Международная форма договора тем самым нарушена, изменена. Практически это означает лишь одно: договор 911 г. не может  рассматриваться  как  стереотипный    международный акт.

В. М. Истрин, так же как и А. А. Шахматов, считал, что нормы греко-персидского договора совершенно неприменимы к соглашениям между Византией и “варварской, не имевшей своей письменности Русью”. Они переведены с греческого оригинала, писал В. М. Истрин, но не в X в., а значительно позже. Плохой перевод, все та же путаница с местоимениями, отдельные ошибки свидетельствуют, по его мнению, о том, что тексты соглашений переводились не современниками, а в XI в., возможно в кружке переводчиков, существовавшем при дворе Ярослава Владимировича. Договоры привезли в Киев греки. Они представляли интерес лишь для Византии, а русские князья не придавали им значения ¹⁸. Так, В М. Истрин фактически зачеркнул смысл русско-византий­ских соглашений в X в. как международных дипломатических актов.

Полемизируя с В. М. Истриным, видный филолог С. П. Обнорский доказывал, что словарные и синтаксические особенности договоров указывают не только на их перевод­ной характер, но и на совпадение по времени переводов с составлением и заключением договоров, что переводчиком был болгарин,  а выправил текст русский  редактор ¹⁹.

Советские историки, плодотворно разрабатывая проблемы раннефеодальной государственности на Руси, неоднократно обращались к анализу договора 911 г. и использовали при этом многие позитивные наблюдения отечественной историографии.

Б. Д. Греков признал факт заключения выгодного для Руси русско-византийского договора в 911 г., хотя, как мы уже отмечали, и включил в его состав все положения дого­вора 907 г.²⁰ Ученый поддержал точку зрения С. П. Обнорского.

Д. С. Лихачев, опираясь на исследования Н. А. Лавров­ского и С. П. Обнорского, также рассматривал договор 911 г. как документ, созданный и переведенный в X в. с греческого языка на русский, как соглашение, имеющее аналоги в виде других письменных договоров Византии с окрестными госу­дарствами. В частности, Д. С. Лихачев в своих комментари­ях к договору 911 г. возвращает нас к греко-персидскому соглашению, подчеркивая общность процедуры заключения обоих договоров ²¹.

В. Т. Пашуто на основании изучения большого историо­графического наследия, а также текста самого договора пришел к выводу о том, что соглашение 911 г. — это “дого­вор о мире и дружбе”, т. е. развернутое политическое согла­шение; что он основан на нормах русского и византийского права, “которые возвышены в нормы права международного, пригодного и обязательного для обеих сторон”²². Таким образом, В. Т. Пашуто вернул советской историографии кон­цепцию договора 911 г. как равноправного политического русско-византийского соглашения.

Последним по времени научным выступлением по поводу соглашения 911 г. явились интересные статьи С. М. Кашта­нова. Он совершенно верно заметил, что вопрос о порядке заключения русско-византийских договоров изучался двумя методами — лингвистического и конкретно-исторического ана­лиза, что оба эти направления неотделимы друг от друга и в этой неразрывности представляют хорошую перспективу для дальнейшего исследования проблемы. Поскольку метод конкретно-исторического, или сравнительно-исторического, анализа в последние годы был в известной мере заслонен лингвистическими исследованиями, то именно к этому вто­рому направлению и привлекает внимание С. М. Каштанов, а также к исследованиям А. Димитриу и польского историка С. Микуцкого, осуществивших подход к договорам именно с позиции сравнительно-исторического метода.

Изучая порядок заключения русско-византийских догово­ров, С. М. Каштанов, кроме того, использовал наблюдения зарубежных византистов Ф. Дэльгера и И. Караяннопулоса, которые в своей работе привели схемы формуляров визан-тино-иностранных договоров с конца X до середины XV в. ²⁴ На основании анализа данных формуляров и сравнения их с формуляром договора 911 г. С. М. Каштанов пришел к вы­воду, что этот договор весьма близок по своей структуре к императорскому хрисовулу, который вручался иностранному посольству после заключения договора в Константинополе без предварительных переговоров в чужой стране, хотя, под­черкивает автор, летописный текст и не является непосред­ственным переводом такого хрисовула.

Отвечая на поставленный рядом исследователей вопрос, почему Олег в отличие от Игоря в 944 г. лично не утвердил договор 911 г., С. М. Каштанов обращает внимание на то, что содержание в клятвенной грамоте 911 г. условий догово­ра, сформулированных от лица Руси, исключало необходи­мость скрепления договора князем ²⁵.

Договор 911 г. нашел отражение в советских обобщающих работах. “Очерки истории СССР” оценивают его как письменный договор, “определявший отношения между Рус­ским государством и Византией”. В многотомной “Истории СССР” о договоре 911 г. лишь вскользь сказано, что он, как и договор 944 г., опирался на “покон русский”. В “Истории Византии” памятник характеризуется как “еще один договор” между Русью и Византией, устанавливавший порядок регу­лирования  конфликтов,  обмена  и выкупа  пленных и  т.  п.²⁶

В зарубежной историографии договору 911 г. уделили специальное внимание польский историк С. Микуцкий и француженка И. Сорлен, но их мнения относительно памят­ника разошлись.

С. Микуцкий считал, что, поскольку договор 911 г. вклю­чает в основном обязательства русской стороны, он не может напоминать по своему характеру императорский хрисовул. Что касается сравнения с процедурой заключения других византино-иностранных договоров, то он не видит здесь ана­лога договору 911 г. в связи с тем, что русский текст пред­ставляет собой, по его мнению, копию договора с греческого оригинала, но копию не официальную, как в греко-персид­ском договоре, а рабочую. Эта копия, полагает С. Микуцкий, была оформлена  по  инициативе  русской  стороны  и  сделана специально для русских, как и в случае с договорами 944 и 971 гг. Он обращает внимание на то, что из двух хартий договора, упоминаемых в заключительной части текста, одна имеет подпись императора, а вторая, по всей вероятности, идет от русской стороны, причем летописец донес до нас текст этой второй хартии. С. Микуцкий допускает, что рус­ские составили текст грамоты вне императорской канцелярии и не согласились на императорский хрисовул, и в подтверж­дение приводит факты, указывающие, что протокол договора написан в русском стиле, а диспозитив, т. е. основная часть текста, напротив, носит следы греческого влияния^2Т. В це­лом же, по его мнению, договор 911 г. в основном регулиро­вал экономические отношения между странами ²⁸.

И. Сорлен не видит оснований для сравнительно-истори­ческого анализа договора 911 г. Она согласна с С. Микуц-ким, что в договоре 911 г. есть обязательства только русской стороны, но в отличие от польского историка утверждает, что как раз протокол говорит о константинопольском проис­хождении документа, а преамбула и диспозитив составлены русской стороной — там берет слово Олег. По ее мнению, греки придали русскому проекту законченный вид. Грамота не перевод с греческого, утверждает И. Сорлен, греки просто продиктовали статьи русским.

В 1948 г. канадский историк А. Боак высказал точку зрения о том, что договор 911 г. подтвердил для Руси “важ­ные торговые привилегии” и признал за русскими право вступать в качестве “наемников” в императорскую армию³⁰.

Наконец, в 70-х годах вопрос о характере русско-визан­тийского договора 911 г. вновь привлек внимание ряда зару­бежных ученых в связи с исследованиями по истории визан­тийской внешней политики и дипломатии. Д. Оболенский оценил договор 911 г. как “первый из нескольких торговых и политических соглашений, заключенных между Византией и Русью в X в.”. Соглашение это, по мнению Д. Оболенско­го, показывает, как “варяжские хозяева Руси и их славян­ские подданные благодаря торговле, дипломатии и человече­ским контактам были втянуты более прочно в экономическую и политическую орбиту Византии” . Таким образом, он отводит Руси пассивную роль объекта византийской дипло­матии.

Д. Миллер, исследуя практику заключения дипломатиче­ских соглашений Византии с другими государствами и типы таких соглашений, отметил, что договоры Руси с греками 911 и 944 гг. стоят в одном ряду с византино-арабскими и ви-зантино-болгарскими соглашениями и являют собой образцы “торгово-политических договоров” с тщательно разработан­ными торговыми правами ³².

Итак, до настоящего времени в историографии, в том числе и в советской, отсутствует единая концепция этого первого в русской истории бесспорного письменного внешнеполитического соглашения. Многие вопросы до сих пор оста­лись дискуссионными. Что перед нами — стереотипное меж­дународное двустороннее соглашение или неравный договор высокоразвитого государства с делающими первые шаги на дипломатическом поприще “варварами”? Чьи обязательства отражены в этом документе — русские или византийские? А может быть, это императорский хрисовул? Где договор был создан? Кто был его автором и переводчиком? Каково значение этого соглашения в системе русско-византийских отношений? Ограничивается ли этот договор лишь экономи­ческими проблемами или затрагивает и область политических взаимоотношений между двумя государствами? Все эти и другие более частные вопросы были поставлены в историче­ских трудах. Ответы на них, как видим, были самые раз­личные.

По нашему мнению, заслуживает рассмотрения и вопрос, в каком соотношении находится данный русско-византийский договор с другими русско-византийскими соглашениями IX— X вв., какое место он занимает в развитии древнерусской дипломатии, которая прошла долгий путь от первых локаль­ных пограничных соглашений до политических договоров 60-х годов IX и начала X в.

 

 

2. Процедура выработки договора 911 г.

Состав русского посольства.

Его представительство

 

Для того чтобы ответить на интересующие нас вопросы, необходимо не только вновь обратиться к источнику и, опи­раясь на богатое историографическое наследие по этой проб­леме, выяснить, какие дополнительные возможности для исследования он таит, не только использовать наблюдения, сделанные лингвистами и историками — сторонниками срав­нительно-исторического подхода к вопросу, но и провести исследование темы в тесной связи с анализом непосредствен­но предшествовавших договору 911 г. русско-византийских отношений, считая, что договор 911 г. лишь эпизод на долгом пути складывания древнерусской дипломатии.

Прежде всего несколько слов о методике исследования данного договора. Источники в данном случае ограничены: текст договора, сохранившийся в “Повести временных лет”, а также летописные известия о заключении договора, пребы­вании послов Олега в Константинополе и их возвращении в Киев. Поэтому здесь кроме обращения к самому тексту до­говора и сопровождающих его записей использование срав­нительно-исторического метода является наиболее благопри­ятной возможностью для прояснения некоторых спорных вопросов как происхождения самого документа, так и его содержания. В связи с этим мы предполагаем продолжить те усилия, которые отечественные и зарубежные ученые предприняли относительно сравнительного анализа договора 911 г.  и греко-персидского соглашения 562 г. На наш взгляд, целесообразно прислушаться к замечанию Д. Миллера (который, кстати, свою работу по изучению типов византино-иностранных договоров 500—1025 гг. построил в значительной части на их сравнении с договором 562 г.) о том, что, “несмотря на частоту, с которой Византия заключала договоры всех видов, греческие источники недостаточно щедры насчет выяс­нения как содержания этих соглашений, так и процедуры, которая сопровождала переговоры, ратификацию договоров и их соблюдение... Мы имеем только единственный договор — персидско-византийское соглашение 562 г., приведенное Ме­нандром Протиктором, где вся процедура выработки догово­ра, его содержание, ратификация представлены с начала до конца”¹. Но сравнения договора 911 г. лишь с греко-пер­сидским соглашением явно недостаточно для исследования интересующих нас вопросов, поэтому придется обратиться не только к иным русско-византийским соглашениям, но и к договорам Византии с Болгарией и другими государствами первой половины 1-го тысячелетия, которые в своем истори­ческом развитии, как уже подчеркивалось, проходили те же этапы развития раннефеодальной государственности, что и древняя Русь.

Анализ содержания договора следует, по нашему мнению, предварить исследованием вопроса о том, существовал ли какой-то подготовительный этап выработки договора 911 г. по аналогии с практикой византино-иностранных переговоров. Некоторые данные “Повести временных лет” указывают, что, как и в других случаях выработки международных соглаше­ний, здесь также имел место определенный подготовительный процесс.

Об этом говорят уже начальные слова договора 911 г.: “Равно другаго свещания...” Выше мы попытались доказать, что они имеют в виду достигнутую заранее договоренность относительно заключения данного договора. Впервые в оте­чественной истории русский документ зафиксировал обычное для того времени дипломатическое процедурное правило, согласно которому вопрос о заключении межгосударственного соглашения, а может быть, и его проект обговариваются заранее компетентными представителями обеих сторон. Эта договоренность является той международной правовой осно­вой, на которую опираются обе стороны при последующей выработке того или иного конкретного соглашения.

Специальная встреча русских и греческих представителей по поводу выработки будущего договора могла состояться в любое время после 907 г., скажем и в 908-м, и в 909 г., при “тех же” правящих “царях” Льве и Александре, которые согласились и на договор 907 г.

Если мы обратимся к истории выработки греко-персид­ского  договора   562 г.,  который  является  классическим  примером межгосударственного дипломатического соглашения VI—X вв., то и там обнаружим, что после греко-персидского перемирия 558 г. стороны договорились рассмотреть вопрос о заключении окончательного договора и урегулировать все спорные вопросы на последующем посольском совещании².

Не вдруг заключались и договоры Византии с Венецией, Генуей, Пизой, о которых писали в свое время К. Нейман, А. Димитриу, А. В. Лонгинов, а совсем недавно Ф. Дэль-гер, И. Караяннопулос, С. М. Каштанов. Выработка догово­ров Византии с итальянскими государствами начиналась с посылки туда греческих послов, имевших при себе веритель­ные грамоты на проведение переговоров и наказ-инструкцию. Это был первый этап. Затем начинались сами предваритель­ные переговоры, которые, прежде чем складывался договор, могли быть продолжены в столице другого государства. Ф. Дэльгер и И. Караяннопулос даже делят все византино-иностранные договоры на две категории: те, которые выра­батывались в ходе предварительных переговоров в другой стране, и те, которые такой практики не имели и заключа­лись в Константинополе ³.

Предварительное соглашение о договоре 911 г., состояв­шееся до этого года, приводит нас к выводу, что схема Ф. Дэльгера, И. Караяннопулоса, поддержанная С. М. Каш­тановым, нуждается в данном конкретном случае в некото­ром уточнении. Мы не можем сказать, что перед нами слу­чай, когда договор был заключен без предварительных пере­говоров “в другой стране”, как не можем согласиться с тем, что имеем дело с предварительной договоренностью, достиг­нутой “в другой стране”, т. е. у нас нет никаких оснований считать, будто греческие представители путешествовали по поводу договора в Киев. Напротив, судя по упоминанию императоров Льва VI и Александра, переговоры проходили в Константинополе, т. е. предварительная договоренность состоялась, но не в другой, а в “этой” стране, в Византии. Само это обстоятельство в значительной мере подрывает возможность полностью применить схему Дэльгера — Кара­яннопулоса к договору 911 г.

Затем была организована посольская встреча, непосред­ственно посвященная выработке договора 911 г. Ее следы явственно прослеживаются в тексте соглашения, где говорит­ся: “А о главах, аже ся ключит проказа, урядимъ ся сице”. А. В. Лонгинов не без основания считал, что в этой фразе отразился факт редактирования статей договора на посоль­ском совещании. След еще одного известия о ходе выработки договора имеется в заключительной части договора об “устав-леных” главах, т. е. установленных, выработанных. И нако­нец, совершенно очевидное свидетельство о посольской встре­че обнаруживается в летописном тексте о беседе послов с Олегом после их возвращения в Киев. Они поведали Олегу “вся речи обою царю, како сотвориша миръ, и урядъ поло-жиша... и клятвы не преступити ни греком, ни руси”  .

Какое время продолжались такие переговоры?

Сообщение летописца о “речах”, пересказанных послами П rv по возвращении из Константинополя, указывает на наличие посольских прений. Анализируя договор 907 г., мы тмечали, что и во время его выработки стороны вели дип­ломатические прения, которые отразились в самом характере летописных известий. В соглашении 911 г. есть уже совер­шенно определенные указания на этот счет.

На примере греко-персидского договора видно, что и тог­да посольское совещание заключалось в том, что слово брал то византийский представитель магистр Петр, то персидский _посол — постельничий (Зих) Иесдегусн. Переводчики, пред­ставленные с обеих сторон, переводили речи послов. В основ­ном и Петр, и Зих выступали по принципиальным вопросам взаимоотношений государств: о сроке действия мирного дого­вора, о сумме и порядке выплаты византийцами ежегодной дани персам, по спорным территориальным вопросам. Одно­временно, надо полагать, помощники послов, среди которых упомянут с греческой стороны Евсевий, готовили постатей­ный договор, который согласовывался, как теперь принято говорить, “в рабочем порядке”. Об этом можно судить по тому, что к моменту достижения договоренности по основ­ным вопросам постатейный договор был уже налицо, хотя Менандр и сообщает, что были споры “об этом и о других предметах” ⁵.

Та же процедура выработки договора имела место в пе­риод болгаро-византийских переговоров об условиях мирного договора в  773 г.  и византино-венецианских переговоров⁶.

Несомненно, что во всех этих случаях прослеживаются два складывавшихся веками фактора создания подобных дипломатических документов: наличие предварительной дого­воренности о заключении договора и наличие посольской встречи, на которой обсуждались как принципиальные обще­политические проблемы будущего договора, так и его конк­ретные статьи.

Перед нами по существу традиционная картина диплома­тических переговоров, в которых с русской стороны участ­вовало посольство, состоявшее из 15 человек. Среди них пятеро (Карл, Фарлоф, Вельмуд, Рулав и Стемид) упомя­нуты летописцем в составе посольства, посланного Олегом из своего военного стана в Константинополь для проведения переговоров и заключения договора “мира и дружбы” еще в 907 г.

А. А. Шахматов полагал, что имена этих пятерых лето­писец просто взял из договора 911 г. и перенес в воссоздан­ный им текст о переговорах 907 г., а ограничился он пятью именами просто для “сбережения места и времени”. В после­дующей историографии, как поддержавшей концепцию А. А. Шахматова об искусственности договора 907 г., так и оспорившей  ее,   этот  сконструированный  им   факт  не  нашел опровержения. Однако с подобной трактовкой трудно согласиться.

Прежде всего обращает на себя внимание упоминание в обоих случаях на первом месте среди посольского ряда не­коего Карла. Его имя открывает список посольских имен во время переговоров 907 г., он же стоит первым среди 15 Оле-говых послов, которые “от рода рускаго” были посланы для заключения договора 911 г. На переговорах 907 г. вторым идет Фарлоф. В договоре 911 г. он стоит третьим (пропустив впереди себя Инегельда), третьим под 907 г. упоминается Вельмуд. Он же идет четвертым в списке послов договора 911 г. Четвертым в 907 г. отмечен Рулав. И в договоре 911 г. он идет в начале списка, пятым. Практически лишь уже упо­мянутый Инегельд вторгся в эту первую четверку 907 г., которая и в 907, и в 911 г. приведена в одинаковой после­довательности. Пятым, т. е. последним, в 907 г. шел Стемид. Последним, на этот раз уже пятнадцатым, в договоре 911 г. стоит тот же Стемид. Что сделал, по мысли А. А. Шахма­това, летописец? Он выбрал “для сбережения места и вре­мени” из договора 911 г. первого, третьего, четвертого, пято­го и пятнадцатого послов, опустив второго — Инегельда и всех последующих — с шестого по четырнадцатого.

Причину этого, на наш взгляд, следует искать не в редак­торских ухищрениях летописца, а в складывании системы посольской службы древнерусского государства, соответство­вавшей дипломатическим традициям древности и средневе­ковья. И одной из таких традиций являлась строгая иерар­хия членов посольства, направляемых из какой-либо страны в чужеземные государства. В рассказах греческих и римских авторов (Геродота и др.) о многочисленных переговорах древних греков с персами, римлян с сопредельными госу­дарствами и т. д. нередко упоминаются главные послы, веду­щие переговоры: от их имени записаны посольские речи, к ним обращены слова монархов, принимающих посольство. Погибший под аварскими мечами в 558 г. Мезамир возглав­лял антское посольство к аварскому кагану. Петр и Зих были первыми послами на посольской встрече во время выработки греко-персидского договора 562 г. Вторым в греческом представительстве упомянут некий Евсевий; кроме того, вместе с Петром и Евсевием на греко-персидскую границу явилось шесть переводчиков ⁷.

Впервые такое упоминание о посольской иерархии в русской истории встречается в летописи под 907 г. Карл, безус­ловно, являлся первым послом, возглавлявшим от имени Руси переговоры в Константинополе. Карл и четверо его соратников получили наказ от Олега о ведении переговоров, они же согласовали с греческими “царями” и “боярьством” статьи договора 907 г. Спустя некоторое время в Константинополь отправляется новое русское посольство. И вновь первым в списке послов стоит Карл, хорошо знакомый грекам и осведомленный в приемах и методах греческих  дипломатов. Карл провел новые переговоры в византийской столице относительно договора 911 г. Вполне вероятно, что он возглавлял русскую миссию на предварительных переговорах, где обговаривались сюжеты будущих переговоров и было решено заключить договор (будущий договор 911 г.). Очевидно, и четырех соратников Карла по переговорам 907 г. не потому упомянул летописец в договоре 911 г., что они просто первыми попались ему под руку, а потому, что, пройдя “школу” переговоров 907 г., они являлись людьми наиболее пригодными для новых сложных переговоров с греками и действительно возглавили эти переговоры с русской стороны.

Трое из этой четверки стоят первыми в списке русских послов договора 911 г. Стемид, как отмечалось, в обоих слу­чаях замыкает списки. По всей вероятности, он был одним из младших чинов посольства — либо “секретарем”, либо переводчиком, либо выполнял какую-то иную вспомогатель­ную работу, т. е. не случайно занимал в обоих случаях пос­леднюю строку в составе посольства. Это тоже не описка составителя “Повести временных лет”, а точное отражение становления системы посольской иерархии в результате скла­дывания государственной иерархии на Руси.

В подтверждение этого можно обратиться и к последую­щему русско-византийскому договору — 944 г., где первым среди русских послов стоит некий Ивор, именуемый послом великого князя Игоря, а послы делились на первого, Игоре-ва “ела” и на остальных, “объчих” послов. И среди этих “общих”, как перевел Б. А. Романов, а точнее, обычных, рядовых послов не все были равны. Их ранг определялся тем, кого они представляли.

Второй посол именуется “слом” Игорева сына Святослава, хотя наследнику, согласно летописи, в то время было всего два года; третий посол представляет княгиню Ольгу, остальные — иных родственников великого князя и государственных Деятелей ⁸.

Интересно сопоставить функции уже знакомых нам дипломатов древности — грека Петра, перса Зиха и русского Карла.

Магистр Петр возглавлял греческое посольство в Персию еще в 550 г., затем в 552 г. вел переговоры с папой Верги­лием и, наконец, в 562 г. отправился для заключения мира к шаху Хосрову 1⁹. Для истории византийской дипломатии характерны случаи, когда видные государственные и воен­ные деятели, духовные особы, включая патриархов (как это было в X в. во время переговоров с болгарским царем Си­меоном), регулярно подвизались на дипломатическом попри­ще, выступая в качестве руководителей посольских миссий в различные страны. Такая практика стала со временем меж­дународной.

Из “Истории” Менандра известно, что Зих неоднократно вел переговоры с византийским правительством по поводу спорных проблем ¹⁰.

Карла на дипломатическом поприще мы встречаем дваж­ды— в 907 и 911 гг. Вероятно, уже в X в. руссы не остались в стороне от международной дипломатической практики, согласно которой посольскую службу несли люди, искушен­ные в области международных дел. Карл по существу пер­вый известный нам “кадровый”, если можно так выразиться, русский дипломат. Да и другие четыре посла, включая и Стемида, уже встали на путь выполнения постоянных дип­ломатических поручений. Но уже в период переговоров 907 г. и в договоре 911 г. встречаются первые следы посольских рангов, которые получили столь яркое отражение во время выработки русско-византийского договора 944 г. Достоинство послов определялось не только их дипломатической искушен­ностью, но и их местом в системе складывавшейся феодаль­ной иерархии. Очевидно, и появление Инегельда на втором после Карла месте среди первой четверки прежних послов указывает на определенное положение, занимаемое им то ли в великокняжеской дружине, то ли в какой-либо иной прави­тельственной сфере.

Кого же представляли эти 15 послов? В договоре 911 г. записано, что послы рекомендуют себя следующим образом: “Мы от рода рускаго... иже послани от Олга, великого князя рускаго, и от всех, иже суть под рукою его, светлых и вели­ких князь, и его великих бояръ...” И далее в договоре еще не раз проводится эта же мысль. Ниже говорится, что послы уполномочены “на удержание и на извещение” “любви” между Византией и Русью “похотеньем наших великих князь и по повелению от всех, иже суть под рукою его сущих Ру­си”, что греки должны хранить “тако же любовь ко княземъ нашим светлым рускым и ко всем, иже суть под рукою свет-лаго князя нашего...”   .

Эту характеристику русского посольства отечественная историография в основном рассматривала как факт, под­тверждающий отсутствие на Руси единого государства и его раздробленность на отдельные политически независимые земли, что и отразилось якобы в титулатуре послов, пред­ставлявших не только великого князя Олега, но и других русских светлых и великих князей. Еще в 1847 г. В. Леш-ков писал: в X в. “посол не был представителем государства, потому что оно еще не состоялось”. “Элемент народный” усмотрел здесь и А. В. Лонгинов. В. И. Сергеевич также подчеркнул, что греки обязались хранить “любовь” не только к одному Олегу, но и к светлым русским князьям. Д. М. Мейчик увидел в посольском титуле элемент широкого представительства. Реальными историческими фигурами, от имени которых действуют послы, считал “светлых князей” М. К. Любавский ^1а.

С. В. Бахрушин также отметил, что “светлые князья” посылали в Константинополь для заключения договора самостоятельных послов наравне с великокняжескими, а их исчезновение из договора 971 г. Святослава Игоревича с Иоанном Цимисхием указывает на установление единства Руси ¹³- В 1938—1945 гг. эту точку зрения поддержал Б. Д. Греков. Он полагал, что договоры Руси с греками заключались в первую очередь в интересах “светлых кня­зей” и бояр, которые принимали в этом процессе через своих “уполномоченных активное участие”, что русские женщины Ольга, Предслава направляли в Византию своих послов и т. д.

По-иному подошел к вопросу С. А. Гедеонов. Он рас­сматривал слова “мы от рода рускаго” как “техническую формулу”, как “формулу византийской дипломатии”, соот­ветствующую   “обычным  формулам  договорных  актов” ¹⁵.

Третью точку зрения высказал В. Т. Пашуто. “Договор заключен,— пишет он,— от имени “великого князя рускаго и от всех, иже суть под рукою его, светлых и великих князь, и его великих бояръ”, т. е. от имени главы государства и его вассалов (подручников)” ¹⁶.

Мы считаем, что ни о каком “народном представительст­ве”, ни о каком представительстве “светлых князей” и бояр, “вассалов” великого князя, русскими послами в Константи­нополе не может быть и речи. Они представляли единое древнерусское государство, и само уже их появление в Кон­стантинополе являлось фактом единой древнерусской госу­дарственности, хотя можно, видимо, спорить о степени этого единства, о путях его дальнейшей эволюции. По данным епископа Пруденция, еще посольство 838—839 гг. представ­ляло не какую-либо группу раннефеодальных правителей, а “народ” по имени “рос”; именно как представители народа, страны, государства послы были приняты в Константинополе при дворе императора Феофила, а затем препровождены вместе с византийским посольством в Ингельгейм, к королю франков. Общегосударственный характер посольства под­тверждается не только тем, что и в 911 г. послы говорили “от рода рускаго”, т. е. вновь представляли народ, государ­ство, но и тем, как расшифровывается само это понятие “от рода рускаго” (потому что дальнейшее перечисление лиц, от имени которых послано посольство, нельзя понять иначе, как именно раскрытие данного понятия). Итак, на первом месте стоит великий князь Олег, а далее идут те самые “светлые и великие князья”, которые дали повод к отрицанию общего­сударственного, общерусского характера посольства. Важно отметить, что они упомянуты не просто через запятую после Олега — о них четко сказано: все они “суть под рукою его”. Во втором случае снова подчеркнуто, что послы появились при константинопольском дворе “похотеньем наших великих князь”, т. е. великого, князя Олега, “и по повелению от всех, иже суть под рукою его, сущих Руси”. И в третьем случае говорится, что греки должны хранить любовь ко всем свет­лым русским князьям, которые “суть под рукою светлого князя нашего”. Таким образом, понимание “рода рускаго” в документе вполне определенно: послы представляют всю русскую землю, ее верховную власть — великого князя Олега и всех подчиненных ему князей. Эта формула точно коррес­пондирует с процессами объединения русских племен под властью Киева, о которых летопись поведала несколькими страницами выше. Олег продолжил объединение восточно­славянских племен под властью Киева, обложил их данью, повел с собой в поход на Византию. Это и есть видимое отражение той вассальной зависимости “светлых князей” от главы государства, о которой писал В. Т. Пашуто, нагляд­ное свидетельство создания единого древнерусского государ­ства. Представительство же русского посольства в договоре 911 г. отразило не одну из ступеней этого единства, а возник­новение государства как такового. Подчеркиваем, что это было общерусское, общегосударственное представительство. Посольство, возглавляемое Карлом и его помощниками, дей­ствовало от имени Руси в целом. При этом под “Русской землей”, Русью мы понимаем государство, включающее как территорию бывших восточнославянских племен, перешедших под власть Киева, так и зависимую от него “многоязычную сферу” ¹⁷.

Если мы посмотрим, как в ходе переговоров 907 г. и в договоре 911 г. отражено представительство греческой сторо­ны, то подивимся немалому сходству с тем же “народным элементом”, подмеченным А. В. Лонгиновым относительно Руси, и с той же “феодальной децентрализацией”, отмечен­ной С. В. Бахрушиным. О переговорах 907 г. говорится: “И яшася греци, и реста царя и боярьство все”. В договоре 911 г. неоднократно подчеркивается, что он заключен между Русью и “хрестианы”, т. е. всеми греками. “...Да умиримся с вами, грекы”,— говорит первая статья договора 911 г. и т. д. Договор 944 г. Игорь “створил” “съ самеми цари, со всемъ болярьствомъ” ¹⁸.

Если мы обратимся к греко-персидскому договору 562 г., то и там обнаружим аналогичную формулу: Петр, магистр, согласно сакре (утвержденной грамоте о мире), идущей от лица персидского шаха Хосрова I, был уполномочен на пере­говоры “братством Цезаря”. А. В. Лонгинов приводит позд­нейшие аналогичные формулы из грамоты смоленского князя Ивана Александровича, который заключил “докончанье” с Ригой, с “Ризьскимъ и с пискупомъ... и со всеми рижаны, што под его рукою”. Такая же формула, отражающая общегосударственное представительство, имела место в документах Галицко-Волынской Руси ¹⁹.

Впервые же идея общегосударственного, общерусского представительства дипломатической миссии была сформулирована в 911 г.

 

 

3. “Мир” и “ряд” 911 г.

Историческое значение договора

 

Последующий анализ соглашения 911 г. подтверждает мысль о том, что перед нами обычный межгосударственный договор. Во-первых, об этом говорит характеристика участвующих в переговорах партнеров: с одной стороны, это “Русь”, с другой — “Грекы” (или “Русь” и “хрестианы”). Эти понятия, идентичные в данном контексте понятию страны, государства, проходят через весь договор, начиная с пре­амбулы и кончая заключительной его частью. Во-вторых, об общеполитическом, межгосударственном характере договора 911 г. свидетельствует и то, что он является типичным договором “мира и любви”: его общеполитическая часть повторяет соглашения 860 и 907 гг.

Летописец отметил, что Олег послал своих послов в Константинополь “построити мира и положити ряд” между Русью и Византией. В этих словах четко определен характер соглашения 911 г.: с одной стороны, это “мир”, а с другой — “ряд”. Понятия эти для летописца не равнозначные. Судя по тексту договора, под “миром” подразумевается именно общеполитическая его часть. И это не просто “стилистика”, “нравственная сентенция”, формальный протокол, как об этом писали Д. М. Мейчик и А. В. Лонгинов', а отражение существующих исторических реалий, которые дей­ствительно отложились в стереотипные протокольные фразы, взятые уже давно на вооружение государственно-дипломатическими службами многих стран раннего средневековья.

Договор 911 г. говорит об “удержании” и “извещении” “бывшей любви” между двумя государствами. Первая статья договора, идущая после протокольной части, непосредственно посвящена этому общеполитическому сюжету: “Суть, яко понеже мы ся имали о божьи вере и о любви, главы таковыа: по первому убо слову да умиримся с вами, грекы, да любим друг друга от всеа души и изволениа...”, а далее идет текст, который говорит, что обе стороны клянутся “на сохранение прочих и всегда лет”, “непреложну всегда и во вся лета” соблюдать “любовь непревратну и непостыжну”. Данное по­литическое обязательство сформулировано именно в виде отдельных глав, одна из которых говорит об обещании Руси хранить этот мир, а другая отражает то же обязательство со стороны греков: “Тако же и вы, грекы, да храните тако же любовь ко княземъ нашим светлым рускым...”²

Эта общеполитическая часть совершенно определенно отделена в договоре от последующих статей, посвященных конкретным сюжетам взаимоотношений двух государств, так как далее говорится: “А о главах, аже ся ключит проказа, урядимъ ся сице”. Это означает, что ниже излагаются “главы”, касающиеся “проказы”, злодеяний, спорных вопросов¹ и  т.   п.   После  изложения этих “глав” о “проказе” договор 911 г. вновь возвращается к той же идее, что выражена в протоколе и первых статьях соглашения, -— к идее мира меж­ду двумя государствами: “бывший миръ сотворихом...”, “кля-хомся... не преступити... уставленых главъ мира и любви”, “таковое написание дахом... на утвержение и на извещение межи вами бывающаго мира” ³. Здесь понятие “мира и люб­ви”, сформулированное уже в обобщенном виде, относится ко всему договору, ко всем “уставленным” в нем статьям неза­висимо от того, являются ли они непосредственно связанны­ми с вопросом об “удержании” мира или посвящены более частным вопросам. Но как бы там ни было, эта линия “мира и любви” проходит через весь договор, связана и с общепо­литической его частью, и с конкретными сюжетами ⁴.

Закономерно возникает вопрос: для чего и Руси, и Ви­зантии потребовалось через четыре года вновь возвращатьсяк этой общеполитической идее, выраженной еще в договоре907 г.?                                                       '

Ответ на него содержится в самом договоре 911 г. Там нигде не говорится, что “любовь и мир” заключаются между государствами заново, — после мира 907 г. это было бы бессмысленным. В договоре лишь отмечается, что послы направлены “на удержание и на извещение” “мира и любви”, т. е. на закрепление уже достигнутого. Вспомним, что после военных конфликтов 941 и 970—971 гг. “мир и любовь” заключались заново и рассматривались как возврат к “вет­хому”, “первому” миру, под которым мы, как отмечалось выше, понимаем договор 907 г. Здесь такого возврата нет: военного конфликта между странами за эти годы не было.

В соглашении 911 г. точно указывается, для чего потребо­валось возвратиться к этому “удержанию”: мир 911 г. заклю­чается “не точью просто словесемъ, и писанием и клятвою твердою”, т. е. является, с точки зрения создателей договора 911 г., каким-то новым этапом в договорных отношениях между Византией и древнерусским государством. Возможно, речь идет о первом письменно сформулированном общеполи­тическом договоре “мира и любви”, повторившем в принципе прежние “словесные” (или в основном словесные) подобные соглашения — договоры 860 и 907 гг. Интересно отметить, что вопрос о необходимости письменно, а не словесно офор­мить соглашение относится именно к этому общеполитическо­му сюжету — “миру и любви”, а не к последующим за ним главам о “проказе”, что еще раз может навести на мысль, что и в 907 г. могли быть обговорены и закреплены в письменном виде, возможно в виде хрисовула, какие-то конк­ретные условия, о чем говорят следы документальных отрыв­ков, прослеживаемых в “Повести временных лет” и помечен­ных 907 г.

Вместе с тем, если в 907 г. договор был оформлен в виде хрисовула, т. е. императорского пожалования, то в 911 г. русские могли настоять на иной форме договора — на рав­ноправном двустоооннем соглашении,  поскольку,  как отмеча_лИ Ф. Дэльгер и И. Караяннопулос, “согласно политической теории византийцев, договор был привилегией, оказанием милости: византийский император снисходил до того, чтобы оказать такую милость иностранным правителям. Именно поэтому византийские императоры в качестве договорных грамот использовали грамоты-привилегии, такие, например, как хрисовулы” . Не исключено, что руссы настаивали на устранении этого “снисхождения”, что также могло быть причиной заключения нового развернутого общеполитическо­го договора. В связи с этим мы хотим обратить внимание на перевод данной части договора А. А. Зиминым. Он подчерк­нул, что Олег хотел “подтвердить и укрепить дружбу”, что руссы и до этого “многократно действительно стремились не только на словах, но и в письменной форме и нерушимою присягою, клянясь своим оружием, подтвердить и укрепить эту дружбу...”⁶. А это значит, что письменные соглашения существовали и прежде, как и словесные, как и клятва на оружии, что находит отражение в источнике.

С другой стороны, соглашение 911 г. явилось не только договором “мира и любви”, но и “рядом”. Этот “ряд” отно­сится к конкретным сюжетам взаимоотношений двух госу­дарств (или их подданных) в сфере и экономической, и по­литической ⁷.

Первая статья говорит о способах рассмотрения различ­ных злодеяний и мерах наказания за них; вторая — об ответ­ственности за убийство, и в частности об имущественной ответственности; третья — об ответственности за умышлен­ные побои; четвертая — об ответственности за воровство и о соответствующих за это наказаниях; пятая — об ответствен­ности за грабеж; шестая — о порядке помощи купцам обеих стран во время их плавания с товарами, помощи потерпев­шим кораблекрушение; седьмая — о порядке выкупа плен­ных— русских и греков; восьмая — о союзной помощи гре­кам со стороны Руси и о порядке службы руссов в импера­торской армии; девятая — о практике выкупа любых других пленников; десятая — о порядке возвращения бежавшей или похищенной челяди; одиннадцатая — о практике наследова­ния имущества умерших в Византии руссов; двенадцатая — о порядке русской торговли в Византии (статья утеряна); тринадцатая — об ответственности за взятый долг и о нака­заниях за неуплату долга.

Таким образом, широкий круг проблем, регулирующих взаимоотношения между двумя государствами и их поддан­ными в наиболее для них жизненных и ставших традицион­ными сферах, охвачен и регулируется этими тринадцатью конкретными статьями, которые и составляют содержание слова “ряд”.

Отечественные историки, как мы уже видели, много писали о сравнении договора 911 г. и греко-персидского соглашения 562 г., но не рассмотрели эти два документа с точки    зрения    составных    частей    стереотипных    договоров “мира  и  любви”  и постатейного  их  анализа.  Между  тем  он дает результаты весьма примечательные ⁸.

В договоре 562 г. соглашение о мире на 50 лет и об упла­те Византией дани персам было оформлено в виде отдельного документа — сакры, или утвержденной грамоты о мире. В этой грамоте, составленной на греческом и персидском языках и соответственно идущей от имени византийского им­ператора и персидского шаха, говорилось: стороны “имели переговоры между собой о мире, и трактовали его, и утвер­дили мир на 50 лет, и все к писаному приложили печати. И мы утверждаем мир на тех условиях, на которых Зих, римский магистр и Евсевий согласились между собой, и на том остаемся” ⁹.

Затем, сообщает Менандр, последовало еще одно посоль­ское заседание, в ходе которого “после многих споров” был выработан непосредственно сам договор, состоящий из 13 ста­тей конкретного характера. В первой статье греки и персы договорились не использовать в военных целях Дербентский проход; во второй — запретить своим союзникам вести войны против обеих сторон¹⁰; в третьей — вести торговлю “по су­ществующему обычаю через определенные таможни”; в чет­вертой — способствовать посольским обменам и предоставлять им “должное обеспечение”, причем дипломатическим пред­ставителям разрешалось везти с собой товары и беспошлинно торговать ими"; в пятой — соблюдать порядок торговли и со стороны купцов “варварских” народов, зависимых от каждой стороны; в шестой — разрешить переход подданных из одной страны в другую лишь в военное время, а в мир­ный период выдавать перебежчиков друг другу; в седьмой — определить порядок рассмотрения жалоб подданных обоих государств друг на друга; в восьмой — не строить погранич­ных укреплений и не давать тем самым повода к новой войне; в девятой — не нападать на территории другого государства; в десятой — не держать грекам в пограничной крепости Дары военных сил сверх необходимых для охраны крепости и не использовать ее для набегов на персидские владения; в один­надцатой — определить практику судебных разборов спорных имущественных вопросов, разного рода обид, возникавших между подданными обоих государств.

В двенадцатой статье содержится обращение к богу, кото­рый должен поддерживать “хранящих мир” и быть врагом тем, кто этот мир нарушит; в последней статье записано, что мир заключается на 50 лет, и определен порядок утвержде­ния государями  обеих стран  документа,   согласованного  послами    .

Особое соглашение было заключено относительно свободы вероисповедания христиан в Персии.

Таким образом, в греко-персидском договоре видна та же структура, что и в позднейшем русско-византийском договоре 911 г. Разница лишь в том, что клятвенно-веритель­ная часть и общеполитическое соглашение Менандрова договора вынесены в отдельную грамоту, а в договоре 911 г. они входят составным элементом в протокол документа и в его первые две статьи; что касается уверения в верности догово­ру и обращения к богам, а также порядка их оформления в договоре 562 г., то они вынесены в отдельные последние две статьи. И в договоре 911 г. эти мотивы точно так же пред­ставлены в заключительной части документа. Конкретные статьи греко-персидского договора представляют собой свое­образный “ряд”. По содержанию многие из них весьма близки пунктам договора 911 г., как, впрочем, и другим соглашениям раннего средневековья, посвященным вопросам регулирования торговых и посольских контактов, рассмотре­нию имущественных споров, улаживанию территориальных, в том числе пограничных, конфликтов и т. п. ¹³ В этом смыс­ле “ряд” 562 г. и “ряд” 911 г. лишь отразили конкретно-историческую специфику отношений государств, заключив­ших договор.

В то же время нельзя не обратить внимание на то, что соглашение 911 г. является более развитым дипломатиче­ским документом, чем договор 562 г. В нем четко прослежи­ваются три составные части, ставшие со временем классиче­скими ^|4: I. Введение, в котором названы послы, заключив­шие договор, лицо и государство, интересы которых они представляют, а также государство и лицо, с которыми заключено данное соглашение. Здесь же сформулирована общеполитическая цель заключаемого договора; II. Непос­редственное содержание самого договора, его статьи, порядок его утверждения, клятвы сторон; III. Заключительная часть, содержащая дату подписания договора.

В договоре 562 г. лишь намечены линии, которые впо­следствии отлились в четкие статьи средневековых диплома­тических документов. И это понятно, так как в VI в. и в самой империи, и в окружавших ее странах едва зарождались будущие дипломатические традиции, сложившиеся в Визан­тии только к концу X в.

Для того чтобы определить политический характер согла­шения 911 г. — равноправный ли это договор или импера­торский хрисовул, обязательство ли Руси или Византии и т. д., необходимо проанализировать договор с позиции того, как в нем отражены и в какой степени интересы этих двух государств ¹⁵.

Уже во вводной части договора, там, где берет слово русская сторона и послы заявляют, что они “от рода руска-го” посланы Олегом к византийским императорам, мы видим первый признак двусторонности соглашения. Действительно, две стороны — греки и Русь, Олег и императорское трио — являются здесь контрагентами в переговорах. Главы “мира и любви” также носят характер двустороннего обязательства при полном равенстве партнеров.

Сначала сформулировано обязательство русской стороны: в договоре от имени руссов идет текст “Да умиримся с вами, грекы...”; руссы обязуются не нарушать мира никаким “соб­лазном” или “виной”. А далее текст хотя и продолжает идти от русской стороны, но содержит на этот счет уже обязатель­ство Византии: “Тако же и вы, грекы, да храните тако же любовь ко княземъ нашим светлым рускым...” Руссы должны были соблюдать “мир и любовь” навечно (“всегда лет”), и греки обязывались хранить мир “во вся лета”.

В первой же из глав о “проказе” читаем, что в случае если будет совершено какое-либо преступление и оно не будет доказано, то следует прибегнуть к клятве и каждый, кого заподозрят в преступлении, должен клясться согласно своей вере (“...да егда кленеться по вере своей”). А это значит, что греки клянутся согласно обычаям христианской веры, руссы — языческой. Современный переводчик почему-то упустил этот важный аспект статьи и следующим образом перевел данный текст: “...и когда поклянется сторона та...” Нет, речь идет о том, что заподозренная сторона должна поклясться именно “по вере своей”, что подразумевает и в этом случае двусторонность соглашения и равноправие парт­неров.

Точнее перевел этот текст А. А. Зимин: “...и когда присяг­нет, согласно своей вере...” ¹⁶

Вторая статья эту идею двусторонности и равноправно­сти договора проводит еще ярче. Там говорится, что в случае если русс убьет грека или грек русса, то убийство будет караться смертью. В случае бегства убийцы последний (т. %. и грек, и русс) должен понести следующее наказание: иму­щество его передается ближним убитого; если же убийца “неимовит”, т. е. неимущ, то на нем так и останется “тяжа”, и он будет убит, если его найдут.

В третьей статье сформулированы санкции за удар мечом или каким-либо другим предметом. Провинившийся должен заплатить 5 литр серебра “по закону рускому”; если же у него нет этих денег, то он дает сколько может, а в уплату остального отдает все, вплоть до одежды. Эта статья также имеет в виду обе стороны и их равную ответственность за преступление. Что касается слов “по закону рускому”, то они свидетельствуют лишь о применении в данном случае нормы русского права; сама же эта норма, как видно из текста, относится к провинившимся и  грекам, и руссам.

В четвертой статье — об ответственности за воровство — снова читаем: “...аще украдеть что любо русин у хрестьанина, или паки хрестьанинъ у русина...”, или вор приготовится красть и будет убит на месте преступления, то его смерть не взыщется “ни от хрестьанъ, н“ от Руси”. И вновь обе договаривающиеся стороны выступают здесь равноправными партнерами.

В пятой статье говорится о том, что и греки, и руссы, покушавшиеся на грабеж, платят за это в тройном размере: “...аще кто от хрестьянъ или от Руси мученьа образом искусъ творит и въспятить троиче”.

В шестой статье эта линия продолжается: в случае если русская или греческая ладья терпит кораблекрушение, то обе стороны несут равную ответственность за спасение судна другой стороны. Русь должна при этом, снабдив ладью “рух-лом своим”, отослать ее “на землю хрестьаньскую”. Если же катастрофа произойдет с русской ладьей близ греческого берега, греки должны проводить ее в “Рускую землю” ¹⁷.

В седьмой статье — о пленных — также подчеркнуто: “...аще полоняникъ обою страны держим есть или от Руси, или от грекъ, проданъ въ ону страну, аще обрящеться ли русинъ ли греченинъ, да искупять и възратять искупное лице въ свою сторону...”, т. е. речь идет о судьбе пленных русских и греков и обязательствах и Руси, и Византии относительно выкупа пленных и возвращения их в свои страны.

Двусторонность и равноправность обязательств видны в статье тринадцатой, посвященной установлению ответствен­ности за взятый долг. Там говорится, что если русс сделает долг у себя на родине и затем не возвратится на Русь, то заимодавец имеет право пожаловаться на него византийскому правительству, и провинившийся будет схвачен и возвращен насильно на Русь. Но и руссы должны сделать то же самое в отношении бежавших от долгов греков. “Си же вся да створять  Русь  грекомъ,  идеже  аще  ключиться  таково”.

Некоторые статьи содержат обязательства только грече­ской стороны ¹⁸. Это относится к статье о разрешении руссам служить в греческой армии. Вместе с тем данное разрешение является производным от первой части этой статьи, смысл которой состоит в том, что в случае войны Византии с каким-либо противником Русь может оказать империи военную помощь: “Егда же требуетъ на войну ити, и сии хотять поч-тити царя вашего...” А уж если пришедшие русские воины захотят остаться на византийской службе “своею волею”, они получают настоящим договором такое право. Кажется, что союзная помощь со стороны Руси — это ее добровольное дело (“хотять почтити”), но это дело вовсе не является добровольным для самих воинов: они обязаны идти на войну в качестве союзников Византии и уже затем “своею волею” могут остаться на службе в империи. Таким образом, в при­веденном случае мы имеем дело с первым известным нам сформулированным письменно союзным соглашением Руси с Византией, причем союзные обязательства несет на себе лишь Русь по отношению к империи. Мы полагаем, что устно такое соглашение между Русью и Византией стороны заключили как в 860, так и в 907 г.; союзные обязательства Руси были оплачены византийским золотом в виде дани и другими тор-гово-политическими льготами, зафиксированными, в частно­сти, в договоре 907 г. В свете этих договоренностей, под­крепленных статьей о союзной помощи соглашения 911 г., становятся особенно очевидными удары русской рати по Закавказью в 909—910 и 912/13 гг., угроза константино­польского  патриарха Николая  Мистика  в  адрес болгарского царя Симеона наслать на него “скифские племена”, и среди них Русь ^ш, последующие совместные действия руссов и гре­ков против арабов. Эти союзные отношения были нарушены лишь где-то в середине 30-х годов X в.

Греческие обязательства прослеживаются и там, где идет речь о непременном возвращении украденного или убежав­шего русского челядина. Греки обязались также возвращать на Русь имущество умерших в Византии русских подданных, в случае если на этот счет не было сделано перед смертью каких-либо распоряжений. Вместе с тем в одном случае мы прослеживаем обязательство только русской стороны: оно касается возвращения руссами захваченных в плен греков за выкуп по установленной цене.

Как греческие, так и русские обязательства связаны с непосредственными интересами сторон и продиктованы реаль­ной исторической обстановкой. Греки нуждались в военной помощи Руси в своих военных предприятиях против арабов — и вот появляется пункт о разрешении руссам служить в ви­зантийском войске, что, видимо, отразило издавна склады­вавшуюся практику. Русская феодализирующаяся верхушка была заинтересована в укреплении своих прав на челядь, рабов, — и вот греки обязуются возвращать на Русь спасав­шихся от неволи челядинов. Византия в свою очередь доби­лась от русских принятия на себя обязательств по возвра­щению греческих пленных, что, вероятнее всего, явилось отзвуком недавнего русского похода на Константинополь. Таким образом, эти статьи не только не нарушают общего двустороннего и равноправного характера всего соглашения, но и подчеркивают его взаимовыгодный характер.

Двусторонний и равноправный характер договора под­тверждает и его окончание. Там говорится, что “бывший миръ” записан на “двою харатью”, т. е. на две грамоты. Одна из грамот удостоверена византийским императором и пере­дана русским послам (“бывший миръ сотворихом Ивановым написанием на двою харатью, царя вашего и своею рукою, предлежащим честнымъ крестомъ и святою единосущною Троицею единого истинаго бога вашего, извести и дасть на­шим послом”). На другой “харатье” клялись русские послы. Эта грамота была передана византийским императорам (“Мы же кляхомся ко царю вашему, иже от бога суща, яко божие здание,   по  закону  и  по  покону   языка   нашего...   И  таковое написание дахом царства вашего на утвержение...”;    .

Таким образом, и вводная часть договора, где берет сло­во русская сторона и декларирует об удержании и письмен­ном оформлении договора “мира и любви”, и “ряд” договора с его конкретными статьями, и заключительная часть доку­мента, вновь возвращающая нас к общеполитическим вопро­сам, основаны на двусторонних и равноправных обязательст­вах и Руси, и Византии.

Русско-византийский договор 911 г. и в этом отношении повторяет   греко-персидский   договор   562   г.   Там   также   на двусторонней и равноправной основе в утвержденной грамоте о мире были сформулированы “главы” “мира и любви”. Точ­но так же греко-персидский “ряд” имел двусторонние равно­правные обязательства. Правда, были и отступления: отдель­ный документ о свободе вероисповедания христиан в Персии содержал лишь обязательства персидской стороны. Но в этом случае, как и в случае с разрешением византийского прави­тельства служить руссам в греческой армии, мы имеем дело с исторически складывавшимися отношениями двух стран, когда эти обязательства носили не общий, а абсолютно конк­ретный и неповторимый характер.

Какова система заключения данного договора? Документ был написан в двух вариантах: один, как уже отмечалось в историографии, шел от греческой стороны, был передан гре­ками русскому посольству и, видимо, был написан по-грече­ски. Именно этот греческий оригинал и подписал “своею рукою” византийский император. Другой экземпляр шел от русской стороны и был, по-видимому, написан по-русски. Этот русский оригинал, на котором клялись русские послы, и был передан византийским императорам.

Аналогичным образом оформлялся договор и точно такой же была процедура его заключения между греками и персами в 562 г. Тогда же были подготовлены две аутентичные гра­моты на персидском и греческом языках. Аутентичность обоих текстов была тщательно сверена, причем стороны выверили не только все слова и понятия, но и “силу каж­дого слова”. С этих двух оригиналов сделали точные списки. Затем персидский посол Зих передал византийскому послу Петру экземпляр, написанный по-персидски; Петр пере­дал Зиху экземпляр, написанный по-гречески, т. е. каждое посольство получило в свои руки оригинал, написанный на языке другой стороны и имеющий соответствующие подпись и печать. Но Зих взял для памяти написанный на персид­ском языке список, идентичный греческому и не имевший на себе печатей. Петр сделал то же самое²¹.

В 911 г. греки и руссы также обменялись текстами аутен­тичных грамот, как это было в случае с заключением греко-персидского договора: греки отдали экземпляр, подписанный императором, русским послам, а в обмен получили русский текст    .

Были ли и в этом случае сняты копии с обоих оригина­лов, как в 562 г.? Об этом летопись умалчивает. Но анализ договора 911 г., его сравнение с единственным известным развернутым соглашением раннего средневековья — догово­ром 562 г. убеждает в том, что такие копии вполне могли быть сняты. В пользу этого говорит и то, что тексты сакры о мире (562 г.), идущие от той стороны, на языке которой был написан оригинал, открывались титулами правителей данной страны и именами послов, заключивших от имени данной страны дипломатический акт, а оригинал, принадле­жащий другой стороне, в свою очередь открывался титулами правителей, именами послов этой другой страны. В данном случае аутентичность соблюдалась лишь в форме представи­тельства; имена же правителей, их титулы, имена послов и их титулы были естественно в каждой грамоте разными²³. Точно так же обстоит дело и с договором 911 г. Читаем тот экземпляр, который отложился в летописи и идет от русской стороны: “Мы от рода рускаго... иже послани от Олга...” Далее излагается русская точка зрения на цель договора. Текст идет от имени Олега: “наша светлость”, — говорится о нем в документе.

Судя по аналогии с договором 562 г., должен был суще­ствовать аутентичный текст, идущий от греков; на это ука­зывает и заключительная часть договора 911 г., где говорит­ся о том, что существовал экземпляр греческой “харатьи”, подписанный императором. Но Лев VI не мог подписать текст договора, идущий от русской стороны. Он подписал текст, идущий от греческой стороны, текст, аутентичный русскому оригиналу.

С этих позиций можно определеннее, чем это делалось прежде, утверждать, что летописец располагал именно копией русского текста, оригинал которого был отдан грекам во время заключительной церемонии²⁴. А это значит, что вся процедура оформления договора 911 г. была схожей с той, которая сопровождала заключение договора 562 г. и визан-тино-иностранных соглашений в X—XV вв.

Несомненно, что в киевском великокняжеском архиве должен был находиться и греческий оригинал, который, как и копия русского оригинала, в дальнейшем был безвозвратно утрачен.

К. Нейман показал, что включение в договор обязательств партнера, т. е. превращение хрисовула в двусторонний равноправный договор, начинается с конца XII в., когда Византия теряет свою былую силу. Однако, рассмотрев точку зрения ряда историков о том, что включение в договор­ные тексты двусторонних обязательств могло явиться византийской платой за военную помощь со стороны того государства, с которым заключено соглашение, К. Нейман отклонил такую возможность'на том основании, что и до конца XII в., например в византино-венецианских отношениях, могли иметь место договоры, включавшие двусторонние обязательства, но не сохранившиеся.

Вместе с тем и К. Нейман, и Ф. Дэльгер и И. Караяннопулос доказали, что оформление договоров в виде хрисову-лов-пожалований начинает практиковаться византийской дип­ломатической службой лишь с 992 г. ²⁶

Таким образом, договор 911 г. не укладывается ни по времени, ни по существу ни в одну из отмеченных выше схем. А это значит, что договор 911 г. как тип документа занимает   в   системе   византийской   дипломатии   свое   особое место, даже если признать, что он по типу близок к импера­торскому хрисовулу. Но это не так. От хрисовула данное соглашение отличается рядом черт. Процедура его оформле­ния определенно говорит за то, что перед нами совершенно равноправное, двустороннее межгосударственное соглашение. Оно было составлено в соответствии с международными дипломатическими традициями, дошедшими от более ранних времен, и сравнивать его надо не с поздними договорами-привилегиями, а с равноправными соглашениями 1-го тыся­челетия типа греко-персидского договора 562 г.

В связи с этим трудно согласиться с мнением С. М. Каш­танова о том, что перед нами грамота, приближающаяся к типу хрисовула, выданного без предварительных переговоров в другой стране. На первом месте в этом виде хрисовула идет клятвенная грамота иностранных послов . Такую клят­венную грамоту С. М. Каштанов усмотрел в той части текста, которая открывается словами: “Мы от рода рускаго...” — и далее до слов: “А о главах, иже ся ключит проказа, урядимъ ся сице”. Однако С. М. Каштанов не обратил внимания на то, что в составе этой клятвенной грамоты идет двусторон­ний текст о соблюдении и руссами, и греками договора “мира и любви”. Идентичный текст находился и в греческом ори­гинале. Слова о писании “на двою харатью” он рассматривает как составление двух документов: одной “харатьи”—“допол­ненного варианта клятвенной грамоты” и другой “харатьи”— императорского хрисовула²⁸. Как мы попытались показать, речь в этой части грамоты идет о составлении двух аутентич­ных ее текстов на греческом и русском языках, утвержден­ных обеими сторонами. Сравнение окончаний грамот-хрисо-вулов (где, собственно, и говорится, что данный документ является императорским хрисовулом) с заключительной частью договора 911 г. также убеждает в их отличии друг от друга. В хрисовуле, выданном Генуе от имени императора в 1192 г., речь идет о том, что благодаря этому документу Генуя получила права, сформулированные в нем как обяза­тельства Византии. Здесь же приводится и клятва императо­ра соблюдать данный договор²⁹. Ничего подобного нет в до­говоре 911 г., который, как уже отмечалось, оканчивается двусторонними клятвами и обязательствами.

Текст хрисовула переводился на язык той страны, с ко­торой заключалось соглашение; если это была западноевро­пейская страна, то хрисовул переводился на латинский язык. В этом случае он сохранял свою форму. Совсем иной харак­тер носит перевод грамоты 911 г., являвшийся копией текста, идущего от русской стороны к грекам.

Рассуждения А. Димитриу и других авторов о том, что договор 911 г. не был окончательно утвержден, так как Олег не ратифицировал его перед лицом византийского посольства в Киеве, представляются нам несостоятельными, поскольку такая ратификация была проведена русским посольством в Константинополе. От лица Олега русские послы  клялись на грамоте “по закону и по покону языка нашего”, т. е. исполнили весь тот обряд клятвы на договорной грамоте, который был принят на Руси и который был продемонстрирован еще Олегом в 907 г.   и Игорем в 945 г.

Русско-византийский договор 911 г. не являлся ни допол­нением соглашения 907 г., ни формальным писаным актом по сравнению с прежним устным соглашением, ни “новым” миром по отношению к миру 907 г. Это был совершенно самостоятельный межгосударственный равноправный “мир-ряд”, не только включавший основные положения “мира и любви”, провозглашенные в 907 г., но и дополнивший их конкретными статьями “ряда”. Оформление этого соглаше­ния происходило по всем канонам тогдашней дипломатической практики относительно заключения договора между дву­мя равноправными суверенными государствами. Этот договор стал еще одним шагом вперед в развитии древнерусской дип­ломатии и явился ступенью на пути от устного клятвенного договора 860 г. и, возможно, договора-хрисовула 907 г. к раз­вернутым письменным дипломатическим документам, верши­нам  раннефеодальной дипломатической документации.

В связи с этим основным значением русско-византийского договора 911 г. многие острые споры прошлого представля­ются нам не столь актуальными. К ним относятся, в частно­сти, разногласия о том, на каком языке первоначально был создан этот акт: являлся ли текст, помещенный в летописи, переводом, или же он сразу был написан по-русски, а если и являлся переводом, то кто был переводчиком — грек, русский или болгарин? Где первоначально был создан договор — в Киеве или в Константинополе? И т. д. Прежде всего относи­тельно языка документа. Ученые неоднократно отмечали на­личие грецизмов в языке договора; обращали внимание на то, что в его тексте немало чуждых языческой Руси христи­анских понятий; усматривали след перевода с греческого в тяжелом, вычурном стиле акта (Г. Эверс, Н. А. Лавровский, И. И. Срезневский, С. А. Гедеонов, А. Димитриу, Д. М. Мей-чик, А. Е. Пресняков, С. П. Обнорский, В. М. Истрин, С. Микуцкий и др.); указывали на стилевые отличия всту­пительной части, на особенности текстов заключения и ста­тей. Сегодня невозможно точно доказать, какова была линг­вистическая основа текста, помыленного в летописи. Судя по процедуре выработки договора, проходившей в Констан­тинополе, можно предположить, что первоначально текст русской грамоты мог быть написан по-гречески, а потом уже переводился на русский язык, причем соответственно меня­лись вступление и заключение договора, в связи с тем что слово брала русская сторона³⁰. При этом переводчиком мог быть и русский, и болгарин (В. М. Истрин, С. П. Обнор­ский), и грек. Думается все же, что если документ является переводом, то осуществлял его представитель русской сторо­ны, так -как конкретные статьи соглашения имеют русскую языковую   основу   (Н.   А.   Лавровский),   близкую   к языку Русской Правды, а вступление и заключение несут в себе византийские дипломатические языковые и понятийные стереотипы.

В связи с этим правомерно, на наш взгляд, предположение А. В. Лонгинова о том, что проект договора, во всяком случае его “ряд”, мог быть разработан в Киеве или в каком-то другом месте во время предварительных переговоров с греками.

Но можно высказать и еще одно предположение. Известная тяжеловесность изложения договора, путаница с притяжательными местоимениями “наш” и “ваш” могли быть связаны не только с переводом грамоты с греческого оригинала и соответственным изменением местоимений, поскольку текст шел уже не от греков, а от руссов, но и с “речевым” характером переговоров и “речевым” их изложением, как уже говорилось выше. Это в известной мере подтверждает и текст документа: во введении и заключении (кроме одного случая), идущих от русской стороны и выработанных не в “речевых” спорах, а взятых из формуляров, хранившихся в императорской канцелярии, такой путаницы нет: все место­имения расставлены правильно; путаница начинается при изложении конкретных статей, когда слово брали поочередно русские и византийские послы. Так, в статье о взаимной помощи потерпевшим кораблекрушение говорится, что руссы обязаны в этом случае оказать всяческую помощь греческой ладье. Текст идет здесь от первого, русского лица — “нас”, “мы”. А далее формулируются такие же обязанности греков: если несчастье случится с русской ладьей, то греки должны проводить ее на Русь, но текст звучит опять от первого лица: “...да проводимъ Ю в Рускую землю”. В данном случае мы сталкиваемся либо со следами греческих “речей”, либо с ошибкой писца, переводчика, либо с традицией, на которую указал еще К. Нейман.

Он заметил, что с изменением формы византино-венецианских договоров от хрисовулов к грамотам с двусторонними обязательствами (после 1187 г.) и здесь появляется путаница с притяжательными местоимениями: один и тот же субъект выступает то от первого, то от третьего лица. К. Нейман анализирует первую такую известную грамоту от 1187 г. и отмечает, что во вступлении текст идет от пер­вого лица, а в основной части договора обе стороны пред­ставляют себя в третьем лице. И еще одну важную деталь подметил К. Нейман: в ходе переговоров с византийцами были случаи, когда другая сторона настаивала из престиж­ных соображений на том, чтобы отдельные пункты договора формулировались византийцами от первого лица, хотя это и противоречило правилам грамматики. Так, в 1198 г. вене­цианские послы требовали, чтобы клятвенную часть договора Алексей III Комнин изложил от первого лица, что и было сделано. Путаница (подобная той, что имела место в русско-византийском договоре 911 г.) могла возникнуть, как указывает К. Нейман, и в связи с тем, что императорская канцелярия порой не справлялась со стилистикой, особенно в тех случаях, когда традиционная форма хрисовула “оказалась взорванной” двусторонними обязательствами.

Переговоры по поводу выработки договора, как известно, проводились в Константинополе, там же они закончились и завершились “подписанием” самого акта. Византийские послы не появились в Киеве, Олег не ратифицировал самолично договор. Думается, что такую практику нельзя считать случайной. Русь того времени еще не являлась для Византии государством, которое могло претендовать на полное дипломатическое равенство с мировой империей, и факт проведения процедуры выработки договора в Константинополе это подтверждает. В этом смысле равенство еще не было достигнуто и в титулатуре великого князя киевского. В тексте соглаше­ния Олег неоднократно называется “нашей светлостью”, “светлым князем нашим”.

Этот титул не вызвал интереса среди ученых. Н. А. Лав­ровский посчитал его простым заимствованием из византий­ского лексикона, восходящим к римскому illustris. Об этом же писал позднее и С. А. Гедеонов. Равнодушно проходит мимо этого титула А. В. Лонгинов, считая, что понятием “светлость” греки обнимали весь состав русских князей, представленных в договоре.

Между тем вопрос о титуле главы государства в том или ином дипломатическом соглашении древности и средневековья играл принципиальное значение. Этот вопрос был связан с престижем государства, нередко с его территориальными притязаниями. Нам представляется, что титул “светлость” в применении к великому князю киевскому — это не слу­чайный перевод с греческого, а точное определение византий­ской дипломатической службой значения, государственного престижа молодой еще русской державы. В Византии, кото­рая поддерживала дипломатические отношения со многими государствами тогдашнего мира, были точно определены значимость и в соответствии с этим титулатура правителей этих государств. В своем труде “О церемониях” Константин VII Багрянородный писал, что в документах, адресуемых правителям древней Руси, императоры Византии обращались к ним следующим образом: “Грамота Константина и Романа, христолюбивых императоров римских, к архонту Руси”. Определенный титул был, как видим, закреплен и за прави­телем древнерусского государства. Точно так же рекомендо­вал обращаться Константин VII и к болгарскому царю, но там в добавление к титулу архонта фигурировал эпитет “любезный”. К франкскому владыке Константин VII реко­мендовал обращаться как к “светлому царю франков” ³³.

Думается, что понятие “светлый” соответствовало месту, тводимому византийской “дипломатической рутиной” и русским правителям.

Ряд дипломатических стереотипов обнаруживается и в других понятиях акта 911 г., особенно в его вступительной и заключительной частях. Здесь и старинные понятия “мира и любви”, “утвержения” и “неподвижения” договора, и фор­мула о сохранении договора “во вся лета”, и т. д.

Включение Руси в стереотипные дипломатические отношения с Византийской империей видно не только в процеду­ре выработки договора и его содержании, но и в порядке пребывания русского посольства в Константинополе. Летопи­сец рассказывает, как император Лев VI “почтил” русских послов дарами — “златомъ, и паволоками и фофудьами”, “пристави” к ним “мужи”, которые показали им “церковную красоту, и полаты златыа, и в них сущаа богатество, злата много и паволокы и камьнье драгое, и страсти господня и венець, и гвоздие, и хламиду багряную, и мощи святых...”. Затем он “отпусти”  их на Русь  “с честию  великою”³⁴.

Относительно этого летописного текста в дореволюцион­ной историографии не было особых разногласий. Ученые оценили его как свидетельство о применении к русскому по­сольству обычной дипломатической практики приема иност­ранных миссий в Константинополе. Так принимали арабов, венецианцев. Лишь Г. М. Барац, верный себе, скептически заметил: неясно, почему послы, заключившие договор, не поторопились домой, чтобы ратифицировать его, почему они ходят по палатам в сопровождении каких-то мужей, почему смотрят церкви, но не торопятся обратиться в христианство и т. д. ³⁵

В советской историографии этому сюжету вообще не уде­лялось внимания. Правда, комментатор вышеприведенного текста “Повести временных лет” заметил, что эти сведения, которых нет в начальном своде (отраженном в “Новгород­ской первой летописи”), летописец почерпнул из поздней­шего повествования (от 988 г.) о посылке Владимиром Свя­тославичем своих послов в Константинополь ³⁶.

Лишь в 1968 г. данный вопрос рассмотрел В. Т. Пашуто. Он отметил, что “специальные придворные познакомили их (послов. — А. С.) с церковными достопримечательностями Константинополя” ³⁷.

И дальнейшем А. Г. Кузьмин вновь возродил недоверие к этому летописному тексту. Он посчитал, что в данном слу­чае мы имеем дело с “оборванным продолжением рассказа” о событиях 907 г. ³⁸

А это значит, что посольство 907 г. было принято по всем канонам тогдашней византийской дипломатической тра­диции; посольство же, заключившее договор 911 г., достовер­ность которого А. Г.  Кузьмин отнюдь не подвергает сомнению, было лишено такого приема. Совершенно немотивированным представляется тогда и текст о том, что послов отпусти­ли с честью “во свою землю”, что они пришли к Олегу и рассказали ему о ходе переговоров, заключении “мира” и “уряда”. Ставится под сомнение вообще наличие посольства по случаю заключения договора 911 г. Реальная дипломати­ческая традиция зачеркивается.

Думается, что данный летописный текст, как и многое в практике заключения договора 911 г., отражает весьма стереотипную ситуацию. Сам набор этих даров, как видим, тот же, что и в 860 г.; другие иностранные посольства получали то же самое — золото, дорогие ткани, драгоценные сосуды. Законы дипломатического гостеприимства, широко отмеченные в практике средневековых посольских отношений, указывают, что в данном случае мы просто имеем первое в истории свидетельство о такого рода приеме русского посольства в Византии. Оно было ознакомлено с достопримечательностями города, послы увидели гордость Византии — ее великолепные храмы, ее христианские святы­ни. Затем был “отпуск”, т. е. официальный прощальный прием посольства, на котором император “отпускал” посольство восвояси. Традиции первого приема и последнего — “отпуска” прослеживаются в посольской службе многих европейских стран и народов средневековья. Именно так сле­дует понимать слова летописца о том, что царь “отпусти” послов “с честию великою”.

Послов сопровождали, как отмечал В. Т. Пашуто, специ­альные чиновники, “мужи”, которые еще в 907 г. обязаны были ввести русскую, как и любую другую, миссию в город, разместить ее, переписать и т. д. В данном случае мы вторично встречаемся с дипломатической функцией “царева мужа”, обращенной непосредственно к русскому посольству. Наконец, об этой же вырабатывающейся стереотипной дип­ломатической практике свидетельствует и прием Олегом послов в Киеве по возвращении их на родину, они поведали ему “вся речи обою царю” и рассказали, как проходило заключение “мира” и выработка “ряда” (“како сотвориша миръ. и урядъ положиша...”).

Таким образом, описание времяпрепровождения рус­ского    посольства    в    Константинополе    также    указывает на   включение   древней   Руси   в   орбиту международной дипломатической практики, а договор  911   г.   знаменовал собой  ка­чественно новую ступень во всех отноше­ниях: хода выработки сог­лашения, его содержания, процеду­ры заключения, практики   приема и   “от­пуска” рус­ского посольства в Византии.

 

 

Глава пятая

"Восточный фактор" и древнерусская дипломатия.

IX- первая половина Хв.

 

1. Обзор источников и историография вопроса

 

Развитие древнерусской дипломатии в IX — первой половине X в. не может быть правильно понято без учета дли­тельных внешних контактов древнерусского государства с Хазарским каганатом, народами Северного Кавказа, Закавказья, Ирана. Конечно, в этой области исследования наши возможности ограничены по сравнению, скажем, с изучением русско-византийских отношений: здесь нет ни сохранившихся письменных договоров, ни известий о пышных посольствах. И тем не менее ряд верных признаков указывает на опреде­ленную дипломатическую активность древних руссов на Во­стоке, которая может быть рассмотрена в общем комплексе их дипломатических усилий в IX—X вв.

Отечественные ученые давно уже обратили внимание на странную последовательность в истории военных предприя­тий древней Руси, в истории ее внешней политики IX — пер­вой половины X в.: после мирных договоров с Византией руссы направляли свои дружины на Восток, в Закавказье и Иран, против тамошних мусульманских владетелей — васса­лов Багдадского халифата. И всякий раз при этом русские рати проходили либо по территории Хазарского каганата, либо вблизи его границ, по путям, которые контролировались хазарами. Таким образом, Русь уже в IX — первой половине X в. оказалась вовлеченной в политические отношения огром­ного региона, который охватывал Балканы, Северное Причер­номорье, Нижнее Поволжье, Северный Кавказ, Закавказье, иранские области Юго-Западного и Южного Прикаспия.

Персидские и арабские авторы оставили сведения о нескольких походах руссов на Восток в IX—X вв. Персидский автор XIII в. Ибн-Исфендкйар в своей “Истории Табари-стана” сообщил о походе руссов на город Абесгун, располо­женный на юго-восточном побережье Прикаспия, между 864 и 884 гг.

Руссы, как и позднее, в начале X в., прошли вдоль Каспийского побережья, “произвели опустошения и грабежи”. Против них было выслано войско местного правителя Хасана ибн-Зайда, которое и разбило руссов '.

По данным того же автора, в 909 г. состоялся, “как во времена Хасана”, новый прикаспийский поход руссов. И опять он был направлен на Абесгун. Руссы также пришли морем на 16 судах. На другой год, т. е. в 910 г., “русские прибыли в большом количестве”, сожгли в юго-восточной части Прикаспия город Сари, забрали пленных, но на обрат­ном пути были истреблены отрядами гиляншаха и ширван-шаха. Б. А. Дорн, опубликовавший отрывки из “Истории Табаристана”, заметил, что ал-Мас'уди, описавший подробно нападение руссов на Закавказье после 912/13 г., не знал о походе 909—910 гг. Вместе с тем Б. А. Дорн высказал убеж­дение,  что  в  персидском и арабских источниках отложились сведения о двух русских походах в Закавказье в начале X в. Основной аргумент Б. А. Дорна — количество нападавших: Ибн-Исфендийар сообщает о 16 кораблях, а ал-Мас'уди — о 500 судах, т. е. в первом случае речь идет о сравнительно небольшом набеге, во втором — о солидном военном пред­приятии². Вслед за Б. А. Дорном версию о двух русских нападениях на берега Южного Каспия изложили в своих работах многие дореволюционные и советские историки, на­шла она отзвук и в общих трудах³. Однако в 20-х годах В   В.  Бартольд   высказал   сомнение   в   реальности   походов 864-884 гг. и 909—910 гг., так как, кроме Ибн-Исфендийара, о них никто более не сообщает ⁴.

В последнее время подробнее обосновал эту точку зрения А. П. Новосельцев. Он считал, что и Ибн-Исфендийар, и ал-Мас'уди писали об одном и том же событии. Во-первых, отметил А. П. Новосельцев, ал-Мас'уди и сам не уверен в своей датировке, так как дает ее приблизительно (после 300 г. хиджры); во-вторых, будучи весьма осведомленным автором, он ничего не знает о походе 909—910 гг. и под­черкивает,, что нападение руссов с моря было неожиданным, ничего подобного не случалось в прежние времена, а это зна­чит, делает вывод А. П. Новосельцев, что “до похода, описанного ал-Мас'уди, других экспедиций руссов в эти места не было”. Эту же точку зрения с некоторыми коррек­тивами отразила в своей диссертации Т. М. Калинина. Она считает, что руссы прибыли в прикаспийские области Ирана в 910 г., в 910—911 гг. разграбили Табаристан, а затем, вернувшись назад, расположились на островах близ Баку. Свои действия они активизировали в 911—912 гг. и удали­лись на родину в 913 г. Таким образом, поход длился в об­щей сложности три с лишним года⁵, что противоречит рус­ской военной традиции IX — первой половины X в., согласно которой руссы стремились закончить свои нападения в тече­ние одного навигационного сезона, без трудных и долгих зимовок.

Мы не будем вдаваться в этот спор, требующий специ­альных изысканий, заметим лишь, что датировка ал-Мас'уди относительно ранней хронологической границы этого похода является точной (912 г.). Что касается неведения ал-Мас'уди о предыдущем походе, то точно так же он, видимо, не знал и об упомянутом Ибн-Исфендийаром походе между 864 и 884 гг.

Поход (будем называть его условно 912/13 г.) ал-Мас'уди описал весьма обстоятельно в своем труде “Мурудж ад-Дза-хаб” (“Россыпи золота”), написанном между 943 и 956 гг. Он сообщил, что 500 русских кораблей двинулись в поход через землю хазар. Их путь проходил по Днепру, Черному и Азов­скому морям. Оттуда они вышли в устье Дона. Подойдя к хазарским заставам, руссы “снеслись с хазарским царем” и просили о пропуске своей флотилии. Хазары согласились, но при условии, что половину  захваченной добычи  руссы отдадут им. Русские суда поднялись вверх по Дону, затем были перетянуты волоком в Волгу и через устье Волги вышли в Каспийское море. Их удар по каспийским берегам был стра­шен. Сначала они обрушились на Табаристан, опять, как и в конце IX—начале X в., нанесли удар по Абесгуну, затем, повернув на Восток, опустошили берега Гиляна и появились в “нефтеносной области” — на Апшероне. Как и под Кон­стантинополем, руссы брали пленных, грабили имущество, жестоко подавляли всякие попытки сопротивления⁶.

Руссы пробыли в походе “много месяцев”, сражались с “гилянцами” и “дейлемитами” и зазимовали на острове близ Баку. На следующий год они двинулись в обратный путь. С дороги они “снеслись с хазарским царем, которому посла­ли денег и добычу, как это было договорено между ними”. Однако хазарские мусульмане, по данным ал-Мас'уди, желая отомстить за кровь своих братьев, решили наказать руссов. Хазарский каган тем не менее послал своих людей к руссам предупредить их о возможном нападении, но это не спасло положения. 30 тыс. руссов пали под хазарскими мечами, 5 тыс. человек погибли под ударами волжских булгар и бур-тасов,  и  лишь  часть  войска вернулась  на  родину⁷.

Под 943 г. перс Ибн-Мискавейх, писавший в X—XI вв.⁸, рассказал о новом походе русского войска в Закавказье. Дата этого похода, приведенная Ибн-Мискавейхом и принятая в течение долгого времени в исторической науке, была пересмотрена персидским историком А. Кесрави. Его точку зрения поддержал А. П. Новосельцев. На основании упомина­ния Ибн-Мискавейхом факта о смерти в Багдаде эмира Тузуна (август — сентябрь 945 г.), которая случилась во время похода руссов ⁹, оба историка датировали поход 945 г. °, что совершенно по-иному заставляет взглянуть на весь комплекс проблем, связанных с взаимоотношениями Византии, Руси, Хазарии в середине 40-х годов X в., и позволяет перейти из области предположений о связи Игорева похода 943 г., рус­ско-византийского договора 944 г. и похода на Бердаа 945 г. к определенным историческим выводам.

Ибн-Мискавейх рассказал, как “отправилось войско народа, известного под именем русов, к Азербайджану. Устреми­лись они к Бердаа, овладели им и полонили жителей его”. Руссы прошли из Черного моря к устью Куры и поднялись по реке до столицы Албании — города Партава (Бердаа). Захватив город, руссы повели себя иначе, чем во время дру­гих подобных же предприятий: они “сделали объявление, успокаивали жителей его (города.—А. С.) и говорили им так: “Нет между нами и вами разногласия в вере. Единст­венное, чего мы желаем, — это власти. На нас лежит обязан­ность хорошо относиться к вам, а на вас — хорошо повино­ваться нам””. Однако мирные отношения с жителями про­должались недолго. Против руссов вспыхнуло восстание, и они учинили разгром города. Жители были ограблены: каж­дый из них должен был выкупить свою жизнь;  взамен принных ценностей руссы вручали жителям “кусок глины "Печатью,   которая   была...   гарантией   от   других”".

Затем среди руссов начались болезни. Под натиском мульманских войск после тяжелых боев они ночью ушли к Куре, где стояли их суда, и отправились на родину. Их пре­бывание в Закавказье затянулось на несколько месяцев. Об этом  походе  руссов   сообщили  и  другие  восточные  авторы.

Албанский историк X в. Мовсес Каланкатваци в своей “Истории агван” рассказал, что руссы “подобно вихрю рас­пространились по всему Каспийскому морю до столицы аг-ванской Партава”. В отличие от Ибн-Мискавейха Каланкат­ваци ничего не говорит о мирных усилиях руссов и сразу повествует о том, что они “предали город лезвию меча и завладели всем имуществом жителей”. Попытка дейлемит-ского войска отбить город не удалась, как не удалась и по­пытка женщин Бердаа отравить руссов. (Этот факт, кстати, находит подтверждение и в сообщении Ибн-Мискавейха о начавшихся среди руссов болезнях.) В отместку руссы “без­жалостно истребили женщин и детей их”, опустошили город и, забрав несметную добычу, после пребывания в Бердаа в течение шести месяцев отбыли “в страну свою” ¹². Дополни­тельные сведения дает созданный около 982—983 гг. персид­ский анонимный источник “Худуд ал-алам”, который сооб­щает, что, завладев областью Бердаа, руссы даже располо­жились не в самом городе, а в соседнем селении Мубараки ¹³.

Таким образом, восточные источники упоминают о четырех (или трех, если принять точку зрения А. П. Новосель­цева) каспийских походах древнерусских войск: первый в 60—80-х годах IX в., второй в 909—910 гг., третий после 912/13 г. и четвертый — в 945 г.

История этих походов и внешнеполитические обстоятель­ства, им сопутствовавшие, давно уже оказались в поле зре­ния отечественных историков. Нашла она отражение и в общих работах, и в специальных исследованиях.

В XIX — начале XX в. сведения о походах руссов на Восток использовали в своих трудах Н. М. Карамзин, М. П. Погодин, С. М. Соловьев, Д. И. Иловайский, М. С. Грушевский и другие создатели общих курсов русской истории. В основном упомянутые сведения использовались информативно¹⁴, лишь некоторые авторы попытались кон-цепционно оценить появление русских войск на Востоке.

М. П. Погодин считал походы делом рук норманнов, но тем не менее заметил, что указание ал-Мас'уди на беспре­цедентный характер нападения 912/13 г. убеждает в том, что “этот поход принадлежал новому, только что пришлому на­роду”. С. М. Соловьев усматривал в походах проявление активности Азово-Черноморской Руси, которая действовала сепаратно от древнерусского государства и была в дальней­шем подчинена киевским князьям¹⁵. М. П. Погодин, *-• М. Соловьев, Д. И. Иловайский, М. С. Грушевский рассматривали эти экспедиции как грабительские набеги на бо­гатые мусульманские страны, как “пиратство в чужом краю” (М. С. Грушевский).

Но уже в то время появились специальные исследования о походах руссов на Восток.

В 1870 г. вышел в свет сборник документов А. Я. Гарка-ви, содержащий сведения арабских писателей о Руси, среди которых были собраны все известные тогда факты о каспий­ских походах руссов.

Б. А. Дорн в своей работе “Каспий. О походах древних русских в Табаристан...” не только привел известные в то время свидетельства восточных авторов о каспийских похо­дах Руси (между 864 и 884 гг., 909—910 гг., 912/13 г., 945 г.), но и попытался выявить некоторые тенденции этого военного натиска на Восток, а также рассмотрел спорные вопросы.

Он заметил, что первые два похода были проведены сравнительно малыми силами (возможно, поэтому они и не стали так известны, как позднейшие); в 912/13 г. руссы, на­против, “явились в огромной массе”. Цель этого похода Б. А. Дорн определил просто: руссы хотели “взглянуть” на места, куда они еще не заходили. Он высказал предположе­ние, что последующий перерыв в каспийских походах объяс­няется страшным разгромом, который учинили руссам хаза­ры, булгары и буртасы во время”' их возвращения из кас­пийского похода. Этой же неудачей объясняет Б. А. Дорн и выбор в 945 г. нового пути к Каспийскому морю — через Северный Кавказ. Подробно обосновывал он версию о трех походах в X в. "

Через год В. В. Григорьев посвятил русским походам на Восток раздел своего труда “Россия и Азия” ^|7, где подробно изложил историю нападений 912/13 и 945 гг.

И Б. А. Дорн, и В. В. Григорьев, как и другие историки XIX — начала XX в., были убеждены, что русские экспеди­ции диктовались лишь одним мотивом — грабительскими целями, жаждой наживы. “Разбоем на Каспийском море” назвал походы Б. А. Дорн, “грабительскими набегами” — В./ В. Григорьев ¹⁸. Такие оценки были связаны с норманист-скими взглядами авторов, рассматривавших походы в плане общего норманского натиска на юг Европы и Переднюю Азию.

В советской историографии история русских походов в Закавказье разрабатывалась в трудах А. Ю. Якубовского, В. В. Бартольда, Б. Д. Грекова, Б. А. Рыбакова, Б. Н. За-ходера, М. В. Левченко, Н. Я. Полового, В. М. Бейлиса, М. И. Артамонова, А. П. Новосельцева, В. Т. Пашуто, Т. М. Калининой и других исследователей '⁹.

А. Ю. Якубовский ввел в научный оборот на русском языке подробное сообщение о походе 945 г. на Бердаа Ибн-Мискавейха и других арабских авторов и отметил, что “раз­бойничьи   дружины   руссов   не   были   новаторами   и   шли   по хорошо известной дороге, где исстари совершался оживлен­ный товарообмен между странами Восточной Европы, Кав­каза и Персии”. Он поставил в прямую связь политику Хазарского каганата и каспийские походы руссов. Дорога в Закавказье и Персию шла по территории Хазарии, и осла­бевший в X в. под натиском печенегов и давлением Руси каганат выбирал из двух зол меньшее: так в 912/13 г. хаза­ры пропустили руссов на Восток, чтобы предотвратить их выступление против Саркела. А. Ю. Якубовский внес новую струю в исследование проблемы, отметив, что поход 945 г. отличался от прежних грабительских предприятий тем, что в ходе его руссы попытались не столько грабить, сколько под­чинить себе захваченную территорию. Он поддержал, как уже отмечалось, идею о связи русско-византийских отноше-нии и походов руссов на Восток , но механизм этой связи не раскрыл. Целью восточных походов древней Руси, по его мнению, была борьба с Хазарским каганатом за овладение волжским торговым путем. Таким образом, на первый план в истории походов А. Ю. Якубовский вынес не “утилитарно-грабительские” начала, а политические и экономические мотивы.

В. В. Бартольд также считал, что движение руссов на юг было враждебно хазарам, и обратил внимание на синхрон­ность последнего каспийского похода Руси и примирения с греками²¹, но развивать эту тему не стал.

Б. Д. Греков подошел к сведениям арабских авторов чисто информативно. Рассказывая об образовании древне­русского государства, он привел факты нападения руссов на берега Каспия в 912/13 и 945 гг.²²

В своих работах о взаимоотношениях древней Руси и Ха­зарии Б. А. Рыбаков подчеркнул, что с IX в. Русь и каганат выступают уже как две равноправные величины, что с IX в. славяно-руссы настойчиво проникали “в глубь” каганата, подготавливая его падение ²³.

Эти оценки помогают уяснить роль государства хазар в восточной политике древней Руси, и в частности в истории каспийских походов.

В “Очерках истории СССР” прослеживается зависимость между политикой каганата, который “препятствовал установ­лению связей Руси с народами Кавказа”, перекрывал торго­вые пути, и восточными походами руссов. Здесь также отме­чается, что поход 945 г. на Бердаа говорит “не о грабитель­ском набеге... Руси на Кавказ, а о более серьезных ее наме­рениях” ²⁴. Но каких? Об этом — ни слова.

Б. Н. Заходер вслед за историками XIX в., а также А. Ю. Якубовским и В. В. Бартольдом выявил традицион­ность торговых связей Руси со странами Востока, знакомства русских мореходов со старинным водным путем по Волге через земли булгар на Каспий. И не случайно, писал он, на Абесгун были направлены походы руссов в конце IX — на­чале X в. Именно отсюда лежал дальнейший путь в Хорезм.

Б. Н. Заходер разделял точку зрения о “грабительском ха­рактере” этих походов ²⁵.

М. В. Левченко вслед за Б. А. Дорном, В. В. Бартольдом обратил внимание на связь между русско-византийскими до­говорами и каспийскими походами руссов, и особенно неза­вершенным походом Игоря в 944 г. и нападением на Бердаа. Он подчеркнул синхронную обусловленность этих походов успехами Руси в русско-византийских отношениях и отметил, что активность Руси на Востоке проявлялась в основном после мирных урегулирований с Византией²⁶. Однако М. В. Левченко не конкретизировал эти идеи.

В работах Н. Я. Полового поставлен вопрос о взаимоот­ношениях Руси, Византии и Хазарии в период организации русского похода на Бердаа. Он не согласен с А. Н. Насоно­вым в том, что нападение было организовано в результате соглашения с Византией и при противодействии Хазарии²⁷. Вопреки сложившемуся мнению Н. Я. Половой утверждал, что руссы шли на Бердаа не через Северный Кавказ, а тем же путем, что и в 912/13 г., т. е. по территории каганата, при благожелательном отношении к ним хазар. По его мнению, в это время вырисовывается русско-хазарско-аланский союз в результате борьбы Хазарии против мусульманских госу­дарств на берегах Каспия. Русский поход укрепил южные границы каганата, и только потом, когда руссы попытались укрепиться в Бердаа, хазары выступили против них. Н. Я. Половой полагал, что русское войско возглавлял Све-нельд, дружина которого и вернулась из каспийского похода с несметным добром. Потому-то он и не упомянут в договоре 944 г.²⁸

Важное значение для изучения проблемы имеет книга М. И. Артамонова “История хазар”. В ней анализируется сложный узел политических взаимоотношений Византии, Хазарии, Руси, выявляются глубокие политические противо­речия между вассалами Арабского халифата в Закавказье, Прикаспии и каганатом, которые постоянно подогревались Византией. В дальнейшем, в связи с ростом древнерусского государства, появлением в Причерноморье печенегов и посте­пенной утратой Хазарией своего былого значения, Византия теряет интерес к прежнему союзнику, ищет новых друзей. Отношения империи и каганата с начала X в. начинают обостряться. Хазария опасается и растущей мощи Руси. Отсюда и согласие хазар пропустить значительное русское войско в Каспийское море для грабительского набега на прибрежные области ²⁹.

Первое такое “разбойничье выступление”, по мнению М. И. Артамонова, произошло в 864—884 гг., затем походы состоялись в 909—910 и 912/13 гг. Последний поход тацже характеризуется как разбойничий, но проведенный “крупны­ми высокоорганизованными и хорошо вооруженными сила­ми”. Именно в это время, предполагает М. И. Артамонов, хазары   отбивались  от  организованной   Византией  коалиции печенегов, гузов, асиев и поэтому согласились пропустить руссов через свои границы. Он полагает, что этот поход “не был официальным предприятием Русского государства, а был организован на свой страх и риск варяжско-русской дружи­ной”.

Возникший в 30—40-х годах X в. затяжной конфликт между Византией и Хазарией усилил позиции Руси, которая “могла вмешаться в борьбу... и могла, в зависимости от об­стоятельств, выступать то на той, то на другой стороне”. С этих позиций М. И. Артамонов рассматривает и поход Игоря на Константинополь в 941 г.: он был организован с ведома и при сочувствии хазар, что подтверждает пропуск ими несколько позднее русской рати на Бердаа, чтобы отве­сти русскую угрозу от своих границ. -Как и Н. Я. Половой, М. И. Артамонов убежден, что это была та часть русского войска, которая дошла до Дуная во время второго похода на Византию ³⁰.

Несомненной заслугой М. И. Артамонова является комп­лексный политический анализ и широкий хронологический охват проблемы, однако ее решение несколько противоречиво. По Артамонову, оказывается, что во всех проводимых Русью политических комбинациях, выразившихся в ее восточных походах, действовало не государство, а ватаги варяжско-рус-ских разбойников.

Новый этап в развитии изучения восточной политики древнерусского государства в IX—X вв. связан с работами А. П. Новосельцева. Систематизация и современный перевод текстов восточных авторов, упоминавших Русь в своих тру­дах, широкое привлечение к анализу проблемы отечественной и зарубежной историографии позволили А. П. Новосельцеву выявить истоки первых контактов (VII в.) славян с восточ­ными странами и народами; определить направление поли­тики хазар по отношению к кавказским народам и государст­вам; выяснить взаимосвязь этой политики с внешнеполи­тическими действиями древней Руси л направление кавказ­ской и византийской политики древнерусского государства. А. П. Новосельцев обратил внимание на то, что на время военно-дипломатической активности Олега по отношению к Византии — 909—910 гг. — падает прикаспийский поход рус­сов, который был направлен против закавказских и прикас­пийских вассалов халифата и “соответствовал политическому курсу Олега на сближение с Византией”. “Походу предшест­вовало соглашение с Хазарией”, — писал А. П. Новосельцев. Однако следующий закавказский поход он связывает с анти­византийским выступлением Руси в 944 г., так как Игорь, по его мнению, “действовал против Византии вдоль обоих бере­гов Черного моря”, руссы “собирались двигаться на Визан­тию и рассчитывали по крайней мере на нейтралитет арран-цев”. А. П. Новосельцев допускает, что в дальнейшем, после возникших трудностей в Бердаа и заключения мира с Визан­тией,  русское войско было отозвано Игорем на родину.

На совпадение событий 907—911 гг. и русского похода на Каспий, а также событий 941—944 гг. и наступления на Бердаа указывает и В. Т. Пашуто, который в этом вопросе ссылается на позицию А. П. Новосельцева ³².

Т. М. Калинина, плодотворно работающая в области изу­чения арабо-персидских источников о Руси, отметила совпа­дение нападения руссов в начале X в. на Закавказье с экс­педицией Византии против Крита, в которой участвовал отряд русских воинов. Она считает, что налицо действие “предварительного византийско-русского договора 907 г.”. Поход руссов на Восток был вызван просьбой империи о помощи, с тем чтобы сковать силы вассалов халифата в их борьбе с союзником Византии — царем Армении. И не слу­чайно византийское войско двинулось на помощь Смбату I в 912 г.; лишь в результате смерти Льва VI и, добавим, угрозы новой войны с Симеоном Болгарским руссы остались без поддержки, что и предопределило их неудачу³³.

Затрагивает Т. М. Калинина и связь походов Игоря в 941 и 944 гг. с восточной политикой Руси. При этом Т. М. Калинина говорит не об антивизантийском походе рус­сов в 941 г., отмеченном как в византийских хрониках, так и в русской летописи, а о походе руссов в Причерноморье согласно сообщению “Кембриджского” документа, из кото­рого, кстати, определенно вовсе не следует, что поход Х-л-гу был направлен поначалу в Причерноморье. Этот последний поход, считает Т. М. Калинина, явился результатом “неглас­ного соглашения Византии и Руси против Хазарин”, хотя весь ход событий того времени говорит о глубоком обостре­нии русско-византийских отношений, вылившихся в войну 941—944 гг. Неудача руссов в Причерноморье, полагает Т. М. Калинина, обострила русско-византийские отношения, и Русь повернула свое оружие против “Византии, вступив в союз с Хазарией” ³⁴.

Поход на Бердаа, -по мнению Т. М. Калининой, как и другие походы руссов в Закавказье, был связан С “визан­тийской политикой Руси”. Руссы ударили по владениям пра­вителя дейлемитов Марзубана и сорвали план его совмест­ного выступления с ширваншахом против Византии; хазары же вновь пропустили руссов через свою территорию. Она поддерживает мнение ряда историков о том, что руссы уста­новили в Бердаа “твердый порядок”, и делает интересное наблюдение: русское нападение не затронуло селений, недав­но сопротивлявшихся Марз'убану, который воевал здесь про­тив хамданидов; когда же жители встали на сторону дейле­митов, Бердаа был разорен. Т. М. Калинина указывает на прямую зависимость русского похода от интересов Византии и не выделяет здесь непосредственных интересов Руси³⁵.

Итак, при весьма основательной разработке данной проб­лемы в отечественной историографии отдельные ее аспекты остаются спорными, противоречивыми, невыясненными. Хотя в историографии последних десятилетии отражена точка зрения о том, что походы Руси в Закавказье и на Каспий диктовались не только грабительскими мотивами, но и опре­деленными социально-экономическими и политическими целя­ми древнерусского государства, до сих пор советские исто­рики не дали ответа на вопрос о том, когда и почему изме­нился характер этих походов.

Спорными, как мы видели, остаются и вопросы: против кого в конечном счете направлены были военные экспедиции руссов — против Хазарского каганата, Византии? Кто являл­ся союзником Руси в этих предприятиях, кто врагом? Нако­нец, совершенно не ясен в силу скудости источников меха­низм действия правильно отмеченной связи между русско-византийскими мирными урегулированиями и походами руссов на Восток: была ли эта связь однотипной после каждого такого урегулирования, или каждый поход имел свою специфику?

 

 

2. Русская политика на востоке и ее дипломатическое обеспечение.

Вторая половина IX — первая половина X в.

 

Разумеется, мы не ставим перед собой цель ответить на все вопросы, закономерно возникающие в ходе знакомства с историографией проблемы. Тем не менее их посильное про­яснение должно помочь в решении основного поставленного нами вопроса: как “восточный фактор” во внешней политике древней Руси способствовал генезису ее дипломатической службы и как, в свою очередь, древнерусская дипломатия содействовала осуществлению внешнеполитических задач древней Руси, в том числе на Востоке.

Согласно данным арабского историка ат-Табари, а также других восточных авторов, чьи труды восходят к его своду, славяне были известны в Передней Азии уже в VI в. В част­ности, Ибн-Исфендийар упоминает, что брат персидского шаха Хосрова I Ануширвана бежал через Дербент к хазарам и славянам. О славянах в этой же связи упоминает и при­каспийский историк XIV в. Моулена Аулия улла-Амолли '. Уже это упоминание, как видим, было связано с определен­ными  политическими событиями  того  времени.

А. П. Новосельцев замечает, что славянские племена ан-тов, занимавшие в тот период восточную часть славянского мира до Дона и Азовского моря, могли быть известии пер­сам и арабам, но с большой осторожностью подходит к упо­минанию восточными авторами термина “русс” применитель­но к VI в. Он указывает на два таких упоминания — истори­ком XI в. ас-Са'алиби и хронистом XV в. Захир эд-Дином. Первый  связал  сведения  о  турках,  хазарах  и  руссах  с  постройкой Хосровом I Дербентской стены; в районе севернее Кавказа поместил руссов VI в. и Захир эд-Дин. А. П. Но­восельцев считает, что упоминание о руссах, которые тогда были хорошо известным народом, нужно было ас-Са'алиби, националистически настроенному представителю иранской историографии XI в., для того, чтобы подчеркнуть значи­мость северокавказской политики шаха. А если это так, то Персия, одна из крупнейших держав Передней Азии, уже в то время не только рассматривала руссов с точки зрения чисто информативно-познавательной, но и в какой-то связи принимала их в политический расчет. В этом же плане А. П. Новосельцев рассматривает и сообщение Бал'ами (взятое, как предполагает исследователь, из не дошедшей до нас полной редакции труда ат-Табари) о событиях 643 г., когда арабы, сокрушив державу Сасанидов, вышли к Дер­бенту и вступили в соприкосновение с его правителем Шах-рийаром. Тот признал себя вассалом халифата на условиях обороны северного рубежа арабской державы, в том числе от соседей, среди которых названы хазары, аланы и руссы *. А. Я. Гаркави указание Бал'ами на VII в. считал ретро­спекцией, связанной с традицией древних восточных авторов переносить современные им географические и этнографиче­ские понятия на времена, весьма отдаленные. Приведенный А. Я. Гаркави текст располагает к такому наблюдению. Шах-рийар якобы сказал арабскому полководцу во время мирных переговоров: “Я нахожусь между двумя врагами: один — хазары, а другой — руссы, которые суть враги целому миру, в особенности же арабам, а воевать с ними, кроме здешних людей, никто не умеет. Вместо того чтобы платить дань (арабам.—А. С), будем воевать с руссами сами и собст­венным оружием и будем их удерживать, чтобы они не вы­шли из своей страны” ³.

Характеристика руссов как врагов целого мира, и в осо­бенности арабов, которые только-только появились на Кав­казе, явно модернизирована позднейшим автором. В то же время упоминание среди врагов Дербента хазар и руссов, обязательство удерживать их, чтобы “они не вышли из своей страны”, могли быть навеяны автору как известным нам походом руссов на Каспий в 60—80-х годах IX в., так и бо­лее ранними их нападениями на этот район, в результате которых и сложилось у восточных авторов понятие о выходе руссов из своей страны. Это подтверждает мысль А. П. Но­восельцева о том, что славяне в VI в. “в союзе или в какой-либо иной форме контакта с ирано-аланскими племенами и тюркскими народами Восточной Европы двигались и в юго-восточном направлении” ⁴. Однако термин “двигались”, упот­ребляемый А. П. Новосельцевым, представляется недоста­точно исчерпывающим. На наш взгляд, правильнее было бы говорить о руссах не только в плане их движения на юго-восток,  а  более  определенно — об  их  периодических  нападениях на районы Закавказья и Ирана. Да и относительно юго-запада, по-видимому, следует также отмечать не только “движение” славян в направлении границ Византии в VI— VII вв., но и нападения, походы, перемирия, долговременные союзы с империей складывающихся государственных обра­зований восточных славян.

Необходимо заметить, что уже применительно к этому времени восточные авторы начинают политически объединять хазар и руссов как народы одинаково соотносящиеся с госу­дарствами Передней Азии. Так, в тексте Балами проходит мысль, что и хазары, и руссы “суть враги целому миру”, т.е. тому миру, который был близок арабскому автору, — мусуль­манским государствам.

Исследования отечественных ученых показывают, как начиная с VI—VII вв. постоянно нарастало политическое и военное противоборство хазар с халифатом, как упорно шла между   ними   борьба   за   обладание   Кавказом.   С   середины VII    в.   хазары   втягивают   в   эту   борьбу   северокавказскиенароды, и в частности алан⁵. Мы можем с некоторой долейвероятия предположить, что упоминание восточными авторами   славян   было   связано   с   их   участием   в   этой   борьбе   настороне каганата, поскольку какая-то их часть была зависимаот хазар,  платила  им дань  и,  возможно,  была обязана,  каквассальная сторона, принимать участие в хазарских военныхпоходах против арабов.

Одновременно со второй половины VII в. арабская опас­ность нависает и над византийскими владениями⁶. В борьбе с арабами Византия стремится использовать своего старого союзника — Хазарию. Этому способствовало и то, что в дан­ном случае интересы греков и хазар совпадали. Начиная с 627 г., когда император Ираклий заключил союз с Хазарией против Персии, и в течение последующих двух веков империя неизменно рассматривала союз с хазарами в качестве суще­ственного фактора своей внешней политики на северных границах, в районе Причерноморья и Кавказа. Д. Оболен­ский отмечал, что империя в том или ином регионе опира­лась на реальную политическую силу и такой силой в течение VII—IX вв. являлась Хазария. Еще в 60-х годах IX в. Михаил III предпринимал усилия, чтобы привлечь хазар к борьбе с опасными северными соседями — руссами  .

В течение всего VIII в., несмотря на отдельные колебания во внешней политике каганата и империи, их традицион­ным   врагом   остается   Арабский   халифат. В первые годы VIII в. арабы теснят  Византию  на  Западе⁸.  Одновременно перед Константинополем вырастает новая угроза в лице Болгарии.

Активное вмешательство арабов в дела Северного Кавка­за началось с первых лет VIII в. И это привело их в 707— 708 гг. к войне с хазарами в Аране и Южном Дагестане. В начале 30-х годов VIII в. хазары нанесли ответный удар по   Закавказью⁹.   Арабо-хазарский   конфликт,   кажется,   достиг апогея в 737 г., когда арабы во главе с полководцем Марваном организовали большой поход в глубь владений каганата. Сведения об этом походе имеются, в частности, в сочинении арабского историка X в. Ибн-А'сама ал-Куфи, отрывок из которого в немецком переводе был опубликован в 1939 г. А. 3. Валиди Тоганом. Ал-Куфи сообщил, что арабы взяли Самендер и двинулись в глубь хазарских вла­дений. Каган бежал из столицы, которая была занята ара­бами, и укрылся за Славянской рекой (Нахр ас-Сакалиба). Преследуя его, арабы дошли до Славянской реки, где взяли тыс. семей славян.

Вопрос об упоминании ал-Куфи Славянской реки вызвал среди историков споры. Тоган считал, что арабский автор имел в виду Волгу, а говоря о пленении тамошних жителей, подразумевал под ними булгар, буртасов и другие угро-фин­ские народы, проживавшие по ее берегам. Об этом же писали Т. Левицкий и М. И. Артамонов. Однако группа историков полагала, что под Славянской рекой ал-Куфи и другие во­сточные авторы имели в виду Дон. Данной точки зрения придерживались Д. Маркварт, Б. А. Рыбаков, В. Ф. Минор-ский, А. П. Новосельцев и др. Так, Б. А. Рыбаков отмечал, что многие восточные авторы называли Дон “Славянской рекой” или “Русской рекой”. В. Ф. Минорский, публикуя отрывок из труда ал-Мас'уди, перевел постоянно употреб­ляемое восточными авторами слово “сакалиба” как “славя­не”. А. П. Новосельцев на основании обобщения данных археологических исследований пришел к выводу, что славяне жили не на Средней Волге, а на Верхнем Дону (или Донце) ”.

Заметим, что ал-Мас уди писал о том, что и “сакалиба”, и “руссы” входили в состав Хазарского государства, что они жили “на одной стороне” города Итиль, т. е. вместе, рядом. И не раз еще ал-Мас'уди упоминал в своем тексте рядом “сакалиба” и “руссов”. Обряды народа “сакалиба”, описанные Ибн-Русте, Гардизи, Бакри, ал-Марвази, также указывают на древних славян. Да и известные слова автора IX в. Ибн-Хордадбе: “Что касается до русских купцов — а они вид сла­вян,— то они вывозят бобровый мех, и мех черной лисицы, и мечи из самых отдаленных (частей) страны Славян к Рум-скому морю...” — указывают на общность руссов и славян. Для Ибн-Хордадбе руссы — это разновидность славян, но они выступают у него в качестве неких посредников между славянскими глубинными территориями и Византией. Поэто­му мы должны прислушаться к замечанию Б. А. Рыбакова о том, что и арабские авторы, и позднее Константин VII Багрянородный отличали руссов от славян, но “не в этниче­ском, а в государственном смысле”. Так, для Константи­на VII Русь — это и ядро Киевской державы, и области, подвластные Руси ¹². Думается, что под руссами в восточных источниках мы должны понимать именно киевских славян, а под славянами (“сакалиба”) — иные славянские племена, как подвластные Киеву, так и независимые от него. Поэтому не приходится сомневаться в том, что славяне, входившие в со­став Хазарского каганата, стали участниками крупного противоборства своего сюзерена с халифатом, которое в VII—VIII вв. являлось постоянно действующим фактором в Передней Азии, причем, как писал М. И. Артамонов, “уси­ленный натиск хазар на Закавказье в первую треть VIII в. был вызван не только их собственными интересами, но и подстрекательством Византии, над которой в это время на­висла смертельная угроза со стороны арабов” ¹³.

Таким образом, помимо союзнических отношений Хазар­ского каганата и Византии, утвержденных в серии договоров, скрепленных династическими браками и т. д., оба государства в VII—VIII вв. естественно объединялись в борьбе с общим могущественным противником.

В IX в. арабская опасность по-прежнему остается одним из основных факторов, определяющих в известной мере внешнюю политику как Византии, так и Хазарского кагана­та, но уже с конца VIII—первой трети IX в. и тому и дру­гому государству приходится учитывать растущую мощь Руси. Мы уже отмечали выше, что нападение русских войск на крымские владения Византии в начале IX в., а также удар руссов по малоазиатским владениям империи в 30-х го­дах IX в., появление русского посольства в Византии и Ин-гельгейме в 838—839 гг. определенно говорят о становлении древнерусского государства, о его развивающемся суверени­тете и освобождении ядра будущей древней Руси из-под вла­сти хазар. Об этом, в частности, свидетельствует и принятие русским князем титула “каган”, под которым с IX в. его знают и западные и восточные авторы.

Освобождение Руси от власти хазар сопровождалось первыми военными предприятиями, направленными против Византии и осуществленными вблизи хазарских границ. И дореволюционные ученые, занимавшиеся этим вопросом, и советские специалисты М. И. Артамонов, В. Т. Пашуто и другие полагали, что Русь уже серьезно угрожала Хазарии в это время. Д. Л. Талис даже считает, что острие похода руссов в Таврику было направлено не столько против Визан­тии, сколько против хазар, что империя выступала за “со­хранение русско-хазарского антагонизма”. Именно этим и было вызвано строительство Саркела при помощи византий­ских специалистов в 30-х годах IX в. В дальнейшем, однако, считает Д. Л. Талис, каганат все чаще стал угрожать Херсо-несу, к концу IX в. отношения между Византией и Хазарией становятся крайне враждебными и империя пытается повер­нуть руссов против каганата ¹⁴.

О выходе восточных славян на политическую арену в качестве самостоятельной силы говорит и относящееся к 853—854 гг. свидетельство арабского автора ал-Йа'куби о направлении санарийцами — народом, жившим на тер­ритории Северной Кахетии,— посольства к властителям Вос­точной Европы, среди которых упомянут сахиб ас-сака-либа, т. е. властитель славян. Он стоит в тексте рядом с императором Византии (сахиб ар-Рум) и другими владете­лями.

Посольство было вызвано стремлением санарийцев за­ручиться помощью сильных соседей в борьбе с арабами. К их числу отнесен и правитель славян, владения которого находились где-то поблизости от Кавказских гор. Д. Марк-варт в свое время считал, что в сообщении арабского автора речь идет о киевском князе. Эту гипотезу поддержал А. П. Новосельцев, отметивший, что к сообщению ал-Йа'ку­би следует отнестись с большим доверием, так как эти све­дения современны автору, который долго жил в Закавказье и был хорошо осведомлен о положении дел в этой части халифата . К этим наблюдениям, к археологическим данным, свидетельствующим о наличии в IX в. славянского княжест­ва в Поднепровье и указывающим на адрес санарийского посольства, следует также добавить и сведения внешнепо­литического и дипломатического характера. Именно к первой трети IX в. относятся походы руссов вдоль побережья Кры­ма и Южного берега Черного моря, именно в конце 30-х го­дов IX в. русское посольство появляется в Константинополе и в землях франков, причем вместе с византийским посольст­вом, направленным императором для заключения антиараб­ского союза с франками. В 860 г. руссы наносят удар по столице империи. Таким образом, санарийское посольство падает на период очевидной внешнеполитической и диплома­тической активности древней Руси и должно рассматриваться в контексте всех упомянутых выше событий.

Учитывая все эти обстоятельства, свидетельствующие об усилении политического влияния Руси, возрастании ее роли в тогдашнем причерноморском мире, мы не можем не обра­тить внимание и на то, что противоречия между Хазарией и мусульманскими государствами Закавказья и Ирана — вассалами халифата к концу IX — началу X в. —продол­жали оставаться весьма ощутимыми. Должны мы учитывать и то обстоятельство, что и закавказские и прикаспийские мусульманские владетели были и прямыми и потенциальны­ми противниками Византии, ведущей изнурительную борьбу с арабами от Италии до армянских границ ¹⁶. В этой связи, принимая в расчет охлаждение отношений между Византией и Хазарией из-за противоречий в Причерноморье, мы не можем не согласиться с тем, что эти отношения регулирова­лись и закавказской политикой обоих государств, традицион­но выступавших здесь против общего врага — халифата. Ду­мается, что учет этого обстоятельства поможет понять и место Руси в сложных перипетиях “восточной” политики IX — первой половины X в.

Если в применении к VI—VIII вв. сведения о славянах и руссах, как мы видели, воспринимаются в трудах восточных авторов сквозь призму политики либо хазар, либо других народов Передней Азии, то в применении к концу VIII— IX вв. сведения о Руси приобретают совершенно самостоятельный политический характер. Русь заявляет о себе самостоятельными военными предприятиями. И первым таким известием, конечно, является сообщение о походе руссов вдоль северных берегов Черного моря.

Ученые, занимавшиеся “восточной” политикой древней Руси, как уже говорилось, обращали внимание на связь за­ключения русско-византийских договоров 907—911 и 944 гг. с последующими или одновременными появлениями русских дружин на Востоке. По нашему мнению, эта связь прослежи­вается гораздо раньше. Мы хотим обратить внимание на то, что посольство Руси появилось в Византии в 838 г. — после нападения руссов на малоазиатские владения Византии и несколько ранее этого — на византийские владения в районе Северного Причерноморья, в ходе которого могли быть задеты и интересы Хазарии. Таким образом, уже в то время намечаются контуры военного давления Руси как в юго-западном, так и в юго-восточном направлении, которое в дальнейшем вылилось, с одной стороны, в громкие похо­ды против Византии, в балканскую политику Святослава, а с другой — в не менее известные походы на Восток, в четко очерченную политическую линию в отношении Хазарии, на­родов Северного Кавказа, государственных образований За­кавказья и Ирана.

Следующим этапом этой видимой связи, несомненно, являются события 60—80-х годов IX в. На это время при­ходится нападение Руси на Константинополь в 860 г. и за­ключение  русско-византийского  договора   “мира  и  любви”.

Историки расценивали появление русского отряда в ря­дах византийского войска, действовавшего против арабов в начале X в., как очевидное свидетельство того, что соглаше­ние 60-х годов IX в. включало по аналогии с другими подоб­ными соглашениями Византии с “варварами” и договорен­ность о союзной помощи. С этим можно согласиться, хотя разрыв в 30 с лишним лет поначалу может показаться нере­альным для действия такого соглашения. Кроме того, оно могло быть заключено и в 907 г. Однако версия о военно-союзном соглашении Византии и Руси именно в 60-х годах IX в. находит убедительное подтверждение в факте удара русских войск по Абесгуну между 864 и 884 гг.

Посольство Руси в Константинополь можно отнести к началу 60-х годов IX в. Самая ранняя датировка похода руссов в районы Южного Прикаспия относится также к 864 г. На основании дальнейших совпадений по времени русско-византийских соглашений 907—911 и 944 гг. с походами руссов на Восток можно предположить, что и эти события носили   тот   же   характер: русско-византийское соглашение 60-х годов IX в. предопределило активность Руси на Востоке. Вполне вероятной представляется мысль о том, что рус­ский набег на Абесгун был не только грабительским предприятием, но и определенным политическим действием Руси, обязавшейся по договору 60-х годов IX в. нанести удар по владениям халифата — врага Византии в Прикаспии, в то время когда арабы вели наступление на империю в Малой Азии. И не исключено, что рейд руссов на Абесгун состоял­ся именно в середине 60-х годов IX в., когда положение Византии на Востоке было весьма трудным.

Вместе с тем нельзя не обратить внимание на то, что руссы направили свое оружие не в сторону Малой Азии, а на южное побережье Каспийского моря, следуя по древнему торговому пути, проходившему по Волге, южному побережью Каспия на Абесгун и далее в богатый торговый Хорезм и другие районы Средней Азии. В этом мы усматриваем не только стремление руссов взять богатую добычу, одновре­менно выполнить свои союзнические обязательства по отно­шению к империи, но и желание проложить торговую дорогу в богатые районы Передней и Средней Азии.

Разумеется, неверным было бы как закрывать глаза на действительно грабительский характер этого похода, так и считать, что Русь была направлена на Восток лишь опытной политической рукой Византии. Давнишние экономические и политические связи восточных славян со странами Востока подготовили это военное предприятие. Не случайно объектом нападения был выбран именно Абесгун — знаменитая торго­вая гавань на юго-восточном берегу Каспийского моря, которую Б. А. Дорн в свое время образно назвал “складоч­ным местом” целого края ¹⁷.

Уже в связи с этим первым известным нам походом Руси в Прикаспии следует поставить вопрос о роли Хазарии в указанных событиях.

К Каспийскому побережью русский отряд мог пройти только по территории Хазарии. А это значит, что уже в то время руссы или сами, или при посредничестве Византии заручились политической поддержкой каганата. Таким обра­зом, Византия, Русь, Хазария, преследуя собственные, несов­падающие экономические и политические цели в Северном Причерноморье, могли выступить единым фронтом по отно­шению к мусульманским владетелям Закавказья и Ирана, где их интересы (в данном случае грабительские и торговые интересы руссов) совпадали.

Признав это, мы должны будем склониться к выводу о том, что подобные совместные действия трех государств предполагают и определенные дипломатические усилия. Мы можем с большой долей вероятия утверждать как о сущест­вовании дипломатической договоренности Руси и Византии по поводу нападения руссов на районы Южного Прикаспия, так и о дипломатическом обеспечении прохода русского отря­да по территории Хазарского каганата.

Следующий этап оживления русской политики на Востоке падает на начало X в. Под 909—910 и 912/13 гг. восточные авторы сообщают о вторичном нападении руссов на Абесгун и об атаках на город Сари (909—910 гг.) и районы Южного и Юго-Западного Прикаспия (912/13 г.). Выше уже отмеча­лось, что аргументы Б. А. Дорна в пользу того, что имели место два похода, а не один, заслуживают внимания. Попро­буем подойти к спорной проблеме с несколько иной сторо­ны — с точки зрения вырабатывающейся совместной русско-византийской политики на Востоке и ее обеспечения дипло­матической практикой древней Руси и Византии.

В 907 г. состоялся новый поход Руси на Константино­поль, закончившийся заключением нового — после 60-х годов IX в. — договора между империей и Русью о “мире и люб­ви”, развернутого межгосударственного соглашения. Нес­колько ранее — в 904 г. был заключен мир с Болгарией. Таким образом, Византия получила свободу рук в борьбе с арабами. И уже в 911 (912) г. отряд русских воинов в 700 человек отправляется в составе греческой армии во главе с Имерием на борьбу против критских арабов. На это же время приходится и прикаспийский поход руссов 909—910 гг.

Итак, вслед за русско-византийским соглашением 907 г. руссы принимают участие в двух военных предприятиях, направленных против арабов, — на Западе и на Востоке. Слу­чайно ли это? Нам представляются закономерными и подоб­ное совпадение событий, и подобная их повторяемость. Во многие договоры “мира и дружбы”, которые заключала им­перия с “варварскими” государствами, включался пункт о союзной помощи со стороны “варваров”. И последние вы­полняли свои обязательства, оплаченные золотом, дорогими подарками, торговыми льготами и другими привилегиями, которые даровала империя своим союзникам — антам, аварам, хазарам, позднее печенегам, уграм. В этот же ряд со второй половины IX в. империя небезуспешно пыталась поставить и руссов. Если в 60-х годах IX в. между Византией и Русью предположительно был предпринят первый известный нам опыт такого военного сотрудничества, опиравшегося на дого­вор 60-х годов IX в., то в начале X в., после соглашения 907 г., этот опыт был продолжен и развит. Во всяком слу­чае, повторяемость событий, их обусловленность коренными интересами антиарабской политики Византии ведут именно в этом направлении.

Удар руссов по Каспийскому побережью в 909—910 гг., по мнению А. П. Новосельцева, был связан с активизацией византийской политики в Закавказье. Арабский халифат в начале X в. не представлял собой столь грозной силы, как прежде. В Закавказье и на южных берегах Каспия он опи­рался на своих вассалов — владетелей Мавераннахра и Хо­расана (Саманиды), а также Южного и Юго-Западного Прикаспия (Юсуф ибн-Абу с-Садж). Именно в эти годы Ар­мения   пыталась   сбросить   власть   арабов    и   царь   Смбат   I (892—914 гг.) искал сближения с Византией. Поход руссов, считает А. П. Новосельцев, был направлен и против Сама-нидов, и против Юсуфа '⁸.

Таким образом, вполне реально предположение, хотя на этот счет у нас нет прямых свидетельств, что в результате русско-византийских переговоров и соглашения 907 г. рус­ская сторона обязалась в обмен на ряд экономических и по­литических уступок со стороны Византии принять участие в борьбе против арабов на Западе и на Востоке и выполнила свои обязательства в 909—910 гг. Но и в данном случае руссы сдвинули свой поход в юго-восточном, а не в юго-за­падном направлении, что подкрепляет гипотезу о соблюде­нии ими в этом районе как союзнических обязательств по отношению к Византии, так и собственных торговых инте­ресов.

В 911 г. в русско-византийском договоре появляется статья о союзных действиях руссов по отношению к Визан­тии: “Егда же требуетъ на войну ити, и сии хотят почтити царя вашего, да аще въ кое время елико их приидеть, и хо-тять остатися у царя вашего своею волею, да будуть”. Б. А. Романов перевел эту статью так: “Если же будет набор в войско и эти [русские] захотят почтить вашего царя, и сколько бы ни пришло их в какое время, и захотят остаться у вашего царя по своей воле, то пусть будет исполнено их желание” ¹⁹.

Такой перевод в основном акцентирует желание русских воинов почтить “царя” и остаться по своей доброй воле слу­жить в императорской армии в св-язи с набором русских на греческую службу. Между тем, на наш взгляд, пафос статьи совсем в ином. Она отражает союзнические обязательства Руси по отношению к Византии и говорит не о наборе в войско, а о том случае, когда руссам придется выступить в поддержку империи, выполняя свои союзнические обязатель­ства, когда они должны будут идти на войну, — “егда же требуетъ на войну ити...”²⁰. Но это вовсе не значит, что именно этим “почтут” руссы императора,— они обязаны так действовать: “почтити” же “царя” они могут, если, “въ кое время елико их приидеть”, захотят остаться на службе в империи.

Причем в статье оговаривается, что в этом случае они могут действовать “своею волею” в отличие от случая, когда им предстоит выполнять союзные обязательства. Тем самым в договоре 911 г. отражен факт как военной помощи Византии со стороны Руси, так и разрешения русским вои­нам после выполнения ими своих обязательств служить в императорской армии. Византия, как видим, продолжает по­следовательно осуществлять курс на сближение с Русью. Со своей стороны Русь, также заинтересованная экономически и политически в этом сближении, постепенно поворачивается от традиционной “варварской” воинственности по отношению к  Византии  к  не  менее  традиционным  для  ряда  сопредельных с империей “варварских” государств отношениям “мира и любви”, одним из проявлений которых является установ­ление военного союза.

После 911 г. в отношениях между Византией и Русью наступает мирная полоса — 30-летний период реального дей­ствия условий общеполитического соглашения 907 г., вклю­чавшего пункт о выплате империей ежегодной дани Руси, и условий другого развернутого политического соглашения — “мира-ряда” 911 г., обнимавшего комплекс проблем в отно­шениях между двумя государствами. Именно в это время Византии, видимо, удается оторвать древнерусское государ­ство от союза с Болгарией. И в 913—914 гг., в период новой войны Симеона Болгарского с Византией, и в период их сле­дующего противоборства в 20-х годах X в., уже при импера­торе Романе I Лакапине, Русь сохраняет нейтралитет. И хотя патриарх Николай Мистик в конце 922 г. грозил Симеону нашествием руссов (равно как и венгров, печенегов, алан и других “скифских племен”), если болгары не прекратят военного давления на империю²¹, угроза эта не осуществи­лась: связанные с болгарами узами давнишней дружбы, общностью культуры, недавними совместными действиями против   империи,   руссы   не   выступили   против   Болгарии.

Однако на время после заключения договора 911 г. при­ходится новый поход руссов в Закавказье.

По сообщению ал-Мас'уди, это было крупное военное предприятие, в котором участвовало 500 судов. Плавание проходило по территории Хазарского каганата, с которым Русь договорилась о пропуске своего войска на условиях отдачи хазарам половины захваченной на Востоке добычи. М. И. Артамонов отмечает, что в то время Хазария сама отбивалась от наседавшей на нее коалиции печенегов, гузов и асиев, организованной Византией. Хазары при поддержке алан одолели своих врагов ²².

Таким образом, поход 912/13 г., во-первых, приходится на период, последовавший за заключением русско-византий­ского договора 911 г.; во-вторых, своим острием был направ­лен в Прикаспий и непосредственно против вассалов Багда­да; в-третьих, дипломатически был обеспечен договором с Хазарией, которая, как и Болгария в 907 г., пропустила русское войско по своей территории вверх по Дону и на Волгу. Возможно, что нейтралитет каганата в этом вопросе определялся и давлением Византии.

Нападению руссов вновь подверглись знакомые им ме­ста— Табаристан, Абесгун, Гилян.

Тем самым события 912/13 г. укладываются в общее рус­ло русско-византийско-хазарских отношений, когда Византия, осуществляя свою политику в Причерноморье, в Закавказье все чаще стала ориентироваться не на слабеющий Хазар­ский каганат, а на Русь, способную организовать дерзкие дальние походы в самое сердце мусульманского закавказского и прикаспийского мира.

Нам представляется, что правы те ученые, которые писали об определенном охлаждении отношений между Ха-зарией и Византией с начала X в. Хазария уже не могла выполнять прежние военные обязательства перед Византией против арабов и угрожала ее крымским владениям²³.

Отмечалась в литературе и роль, которую сыграли в ослаблении Хазарского каганата печенеги, установившие с конца IX в. контроль над причерноморскими степями. После первого нападения печенегов на русскую землю в 915 г. Игорь заключил с ними мир. С этого момента печенежский фактор стал играть заметную роль во внешней политике древней Руси. По словам Константина VII Багрянородного, его постоянно учитывала в своих внешнеполитических расче­тах и Византия. Греки использовали печенегов в борьбе с Симеоном Болгарским, настойчиво раскалывали русско-пече­нежскую коалицию, созданную Игорем против Византии в 944 г. ²⁴

В этой связи мы не можем пройти мимо не только анти­русских, но и антихазарских настроений Византии, которые, на наш взгляд, нашли отражение в сочинении Константи­на VII Багрянородного “Об управлении государством”, тем более что в нем по существу обобщена политика Византии по отношению к своим соседям за о