Крещение Руси при Владимире явилось поворотным событием в истории нашего народа. Русь приняла христианство от Византии, стоявшей на рубеже тысячелетий на вершине христианской цивилизации. Тем самым Русь включилась в орбиту влияния центра мировой культуры, который в ту пору находился на Босфоре. Христианская православная Русь родилась не в одночасье: Крещение киевлян и последовавшее за ним обращение в христианство всей Русской земли, продолжавшееся, вероятно, в течение целого столетия, имело свою предысторию. И все-таки то, что произошло в Киеве в 988 г., было подлинно глубинным переворотом, тектоническим сдвигом в отечественной истории, когда, собственно, Русь и обрела свое духовное лицо.
«История русской культуры начинается с Крещения Руси. Языческое время остается за порогом истории»1, — писал протоиерей Георгий Флоровский. В этих словах есть, очевидно, полемическое преувеличение. Скажем более осторожно: предыстория христианства на Руси была одновременно и предысторией Русского государства, русской культуры. Св. Владимир, княжеская семья и дружина, киевляне крещены были священниками-греками, но славянская Русь, в отличие от германских народов, которые усваивали Евангелие на чужом, латинском, языке, воспринимала христианское просвещение в кирилло-мефодиевской редакции; она получила священные, богослужебные и святоотеческие книги на родном языке, который был тогда одинаково понятен на Дунае и на Влтаве, на Висле и на Днепре. Тем органичней и естественней совершалось воцерковление нашего народа, тем глубже заронялись в сердца людей семена христианского благовестия, тем скорее Русь языческая преображалась в Русь православную.
Из бесспорного болгарского посредничества в книжном просвещении Руси известный церковный историк А. В. Карташев сделал ошибочный вывод, что в первые полвека своего бытия Русская церковь находилась в юрисдикции Болгарской патриархии, низведенной после катастрофического поражения царя Самуила в 1014 г. до ранга архиепископии2. Никаких документальных данных, которые бы подтверждали эту гипотезу, ни в русских, ни в болгарских, ни в византийских, ни в западных источниках нет. У Карташева есть, однако, свое объяснение отсутствию документов, которые бы подтверждали его концепцию. «В 1037 г., — пишет он, — над Болгарской церковью уже поставлен был грек — Лев. И в связи с этим перед Киевским князем Ярославом Владимировичем встал уже неустранимый факт, так сказать, автоматической подчиненности Русской церкви Константинопольскому патриарху... Ярослав должен был принять каноническое грековластие. Вот почему именно в 1037 г. Киев получает своего первого митрополита Феопемпта-грека».
«Греческая отныне (с 1037 г.) митрополия стала центром переработки русской летописи и литературных преданий о начале Русской церкви... — пишет Карташев. — Оттого мы блуждаем в каком-то преднамеренном тумане бестолковых и противоречивых сказаний о Крещении Руси при князе Владимире и о первых днях жизни и устройства Русской церкви»3. Слов нет, Повесть временных лет, первоначальная русская летопись, — это сложный по своему составу свод; многие тексты в нем не раз редактировались, перерабатывались, переписывались4. В нем есть, конечно, и противоречия, и неточности, и фактические ошибки. Но подозревать летописца в сознательной фальсификации событий, которые совершались не в провинциальной глуши, не в тиши дворцовых покоев, а на виду у всей Руси и всего мира, происходили не в незапамятные времена, а на памяти свидетелей, живших во времена составления летописных записей, — это слишком сильная и оттого неправдоподобная гипотеза.
О юрисдикционном положении Русской церкви в первые десятилетия после ее рождения существовала еще одна оригинальная гипотеза. Е. Е. Голубинский, проводя параллель между началами международного права и теми нормами, которыми руководствуются поместные церкви в своих взаимоотношениях, писал: «Частная церковь Греческая имела совершенно такое же право подчинить себе частную церковь Русскую, какое право имело бы государство Греческое подчинить себе государство Русское, то есть не имела права ни малейшего и вовсе никакого»5. И противоправная, с точки зрения Голубинского, зависимость Русской церкви от Греческой — от Константинопольского престола — это явление позднейшее, а первоначально Русская церковь была независима, автокефальна. «Существуют основания думать, — пишет он, — что первоначально дело было не так, а именно, что Русская церковь первоначально получила было самостоятельность, или независимость». Впрочем, сам ученый замечает: «Наше предположение эпизода автокефалии не имеет особенной твердости, и мы не настаиваем на нем усиленным образом»6. Настаивать на первоначальной автокефалии значило бы настаивать на совершенно беспримерном явлении в церковной истории.
Ни в древности, ни в новое время не известно ни одного случая, когда бы новообразованная поместная церковь не находилась в течение более или менее рительного времени (часто на протяжении столетий) в канонической зависимости от церкви-матери. Церковное предание, письменные источники, логика церковноисторического процесса однозначно свидетельствуют о том, что и история Русской церкви не была в этом отношении исключением. До середины XV в. она находилась в юрисдикции Константинопольского патриархата как одна из его митрополий, несмотря на то, что Русь была независимым государством с огромной территорией, превосходившей в ту пору размеры Византийской империи, с более чем 5-миллионным населением. По тем временам это было много, это численность населения великой страны. В Англии в 1086 г. проживало всего 1,7 млн. человек7.
Несмотря на это, Русская митрополия в константинопольских диптихах занимала одно из последних мест: в древнейшем из них — 61-е, а в более позднем, составленном уже при императоре Андронике Палеологе (1306—1328), — 70-е. Рядовые митрополии Константинопольского патриарха, занимавшие более почетные места в росписях, по числу православных жителей часто многократно уступали не только всей Киевской митрополии, но и ее отдельным епархиям.
В Византии каноническое основание для зависимости Русской церкви находили в 28 правиле Халки-донского собора: «Посему токмо митрополиты областей Понтийския, Азийския и Фракийския, а также епископы у иноплеменников вышереченных областей да поставляются от вышереченного святейшего Престола Контантинопольския церкви». Считать русских иноплеменниками Фракии или Понта, то есть варварами, земля которых примыкает к этим диоцезам,—это, конечно, смелая географическая натяжка, но как церкви-матери Константинопольскому патриархату принадлежало законное право определять статус рожденной от нее Русской митрополии.
Исторический парадокс заключался в том, что наша церковь была зависима не только от Цареград-ского патриарха и Синода, но и от императора ромеев. В важнейших актах Константинопольской патриархии, касавшихся Киевской митрополии, упоминалось, что они изданы с согласия «высочайшего и святого самодержца» или по его прямому распоряжению. В византийском церковном и государственно-правовом сознании василевс мыслился как хранитель догматов и христианского благочестия, как верховный защитник Православия, а значит, и как самодержец (автократор) всех православных народов. Ныне это может показаться курьезом, но для средневекового правового сознания, чуждого племенного, национального сепаратизма, пронизанного унитарной, космической идеей, было вполне естественно, что все православные государи считались вассалами императора. «Правители прочих государств получали от него, в зависимости от их политического веса и родственных связей с правящей в Константинополе династией, титулы архонтов, князей, стольников. В своем труде «О церемониях» Константин Багрянородный писал, что к болгарским царям следует обращаться так: «К любезному и вдохновенному нашему сыну — архонту христианского народа болгар»8.
Киевскому великому князю в XII в. в Константинополе усвояли скромный придворный титул стольника. Имя императора поминалось за богослужением в русских храмах. Вассальная зависимость Руси от Византии была, конечно, этикетной фикцией, но фикцией, глубоко укорененной в правосознании христианского средневековья. Существует любопытный исторический документ, относящийся, правда, к более поздней эпохе, но превосходно иллюстрирующий притязательность византийского правосознания. В конце XIV в., когда Ромейская держава, приближаясь к своему концу, умалилась до столицы с ее ближайшими окрестностями, великий князь Московский Василий Дмитриевич не велел митрополиту возносить имя императора во время богослужения, мотивируя это тем, что «русские имеют Церковь, а царя не имеют и знать не хотят».
Слух об этом нововведении дошел до Константинополя, и патриарх Антоний направил великому князю Василию грамоту, в которой писал: «Святой царь занимает высокое место в церкви, он — не то, что другие местные князья и государи. Цари в начале упрочили и утвердили благочестие во всей вселенной, цари собирали вселенские соборы; они же подтвердили своими законами соблюдение того, что говорят божественные и священные каноны о правых догмах и о благоустройстве христианской жизни; много подвизались против ересей. За все это они имеют великую честь и занимают высокое место в церкви. И если, по Божию попущению, язычники окружили владения и земли царя, все же до настоящего дня царь получает то же самое постановление от церкви, по тому же чину и с теми же молитвами помазуется великим миром и поставляется царем и самодержцем ромеев, то есть всех христиан. На всяком месте, где только именуются христиане, имя царя поминается всеми патриархами, митрополитами и епископами, и этого преимущества не имеет никто из прочих князей или местных властителей. Невозможно христианам иметь церковь и не иметь царя... Но все, и сверху и снизу, гласит о царе природном, которого законоположения исполняются во всей вселенной, и его только имя повсюду поминают христиане, а не чье-либо другое»9. И Константинопольский патриарх добился того, чтобы на Руси возобновлено было возношение «божественного царского имени».
Константинопольские патриархи вместе с Синодом и в согласии с императором назначали и посвящали митрополитов для Русской церкви. Осуществляя высший надзор над митрополитами, патриархи требовали от них сведений о состоянии церковных дел на Руси. В Константинополе окончательно разрешались возникавшие на Руси церковнообрядовые недоумения и споры. Патриархам вместе с Синодом принадлежало право суда над Киевскими митрополитами по жалобам на них епископов или князей, право получения установленной дани от митрополита, право ставропигии. Из Царьграда присылали на Русь святое миро, что служило символом церковной зависимости.
На самой Руси главой церкви был митрополит Киевский. Свою власть он осуществлял вместе с собором епископов. Как правило, вопросы о замещении вдовствующих кафедр митрополиты согласовывали с великими князьями; а также теми удельными князьями, в чьих владениях находились вдовствующие кафедры. В Новгороде владыки избирались народом и клиром, и только после этого посвящались митрополитом и собором. Как высшие пастыри всей Русской земли митрополиты имели также право административного надзора над всеми епархиями Русской церкви; вместе с собором они вершили суд над епископами, обвиненными в канонических преступлениях. Все епархии платили дань на содержание митрополичьей кафедры.
Когда же была учреждена на Руси митрополия и кто был первым ее митрополитом? Церковная традиция на эти вопросы дает однозначные ответы: митрополичья кафедра учреждена на Руси в год ее Крещения, а первым главой Русской церкви был святитель Михаил. Иначе обстоит дело с исторической наукой, опирающейся на разногласящие летописные источники. Историки по-разному отвечают на эти вопросы.
Повесть временных лет впервые упоминает митрополита под 1039 г.: «В лето 6547. Священа бысть церкы святыя Богородица, ю же созда Володимер, отец Ярославль, митрополитом Феопентом»10. То, что на Руси были митрополиты и до Феопемпта, — это бесспорно. В «Сказании о Борисе и Глебе», там, где повествуется о чудесах, явленных от мощей этих святых страстотерпцев, а хронологически это относится к первым годам княжения Ярослава Мудрого, упоминается митрополит Иоанн11. Но о нашем первом митрополите в Повести временных лет ничего не сказано. Сведения о нем есть в позднейших летописных сводах. Они дают, однако, разноречивые известия. Софийский временник и Воскресенская летопись называют первым митрополитом Русским Леона, а Степенная книга и Никоновская летопись — Михаила, приведенного на Русь из Корсуни в 988 г. и имевшего преемником своим Леона12.
Разночтения обнаруживаются и в разных списках «Устава князя Владимира Святославича о десятинах, судах и людях церковных». Одни списки Устава первым митрополитом называют Михаила, другие — Леона, но те и другие содержат при этом странный анахронизм, связывая первого русского митрополита и св. Владимира (в крещении Василия) с именем Патриарха Фотия, как известно, жившего в IX столетии. В Оленинской редакции Устава говорится: «Се яз, князь великий Василей, нарицаемый Володимер, сын Святославль, внук Игорев и блаженыя Ольгы, усприал есмь крещение святое от греческих царей Констянтина и Василия и Фотея патриарха, взях перваго митрополита Михаила на Киев и на всю Русь, иже крести всю землю Рускую», а в синодальной редакции Устава вместо имени Михаила стоит имя Леона13.
Голубинский из этих противоречивых сведений делает вывод, что св. Михаил был митрополитом тех руссов, которые крещены при Патриархе Фотии, совсем не киевских, и, вообще, не славян, а германцев; а первым митрополитом Киевским был Леон. У составителя Степенной книги, пишет он, «оказались два свидетельства о первом нашем митрополите, полученном от патриарха Фотия, и ему предстояло решить, которое свидетельство правильнее: он и решил, что правильнейшее свидетельство есть то, которое называет его Михаилом. Ясны при этом и побуждения, которые могли заставить его склониться в пользу такого решения: в позднейших редакциях первоначальной летописи, называющих первым митрополитом Леона, говорится, что он был получен Владимиром в 991 г., а между тем по этим редакциям, как и по древнейшей, сам Владимир крестился в Корсуни в 988 г., следовательно, по этим редакциям от крещения Владимира до прибытия Леона оставался промежуток времени без митрополита. Находя в своих известиях другого митрополита, кроме Леона, то есть Михаила, составитель, естественно, и заподозрил, что в наших редакциях первоначальной летописи пропуск и что на пустой промежуток должен быть поставлен именно тот другой митрополит, которого он находил в сказаниях»14.
Попытку решить вопрос о первом митрополите Киевском, не входя в противоречие с церковным преданием, делает автор фундаментальной работы по русской церковной истории митрополит Макарий (Булгаков). Помимо летописных известий, он особое значение придает древним киевским синодикам первоиерархов. Во всех них имя святителя Михаила стоит на первом месте. «Справедливы и те, — пишет митрополит, — которые называют первым русским митрополитом Михаила, потому что он был первым в ряду главных иерархов, прибывших к нам из Греции еще при св. Владимире, и как епископ Киевский мог носить имя митрополита, но властью митрополита не пользовался, ибо подчиненных ему епископий в России еще не существовало. Справедливы и другие, называющие первым русским митрополитом Леона, потому что он первый разделил Русскую Церковь на епархии, и таким образом явился в ней первым митрополитом по власти»15. Нет оснований считать, что выводы Голубинского о нашем первом митрополите опровергают осторожную и взвешенную позицию митрополита Макария, согласованную с церковным преданием.
О большинстве митрополитов XI столетия — Иоанне I, Феопемпте, Ефреме, Георгии, Иоанне II, Иоанне III, Николае I — до нас дошли крайне скудные сведения, об одних — просто упоминания в Летописи, о других известно чуть больше. Так, о митрополите Георгии мы знаем из летописной записи под 1072 г. (6580) о прославлении Бориса и Глеба, что он, сомневаясь прежде в святости князей-страстотерпцев, был вразумлен чудесным явлением, которое совершилось при перенесении их мощей: «И принесше в новую церковь, отверзоша раку, исполнися благоуханья церкы, воне благы; видевше же се, прославиша Бога. И митрополита ужасть обиде, бе бо нетверд верою к нима; и пад ниц, просяще прощенья»16.
Несколько больше известно о митрополитах Иоанне II и Иоанне III. Под 1089 г. (6597) в Повести временных лет говорится: «В се же лето преставися Иоан митрополит; бысть же Иоан муж хытр книгам и ученью, милостив убогым и вдовицам, ласков же ко всякому, богату и убогу, смерен же и кроток, молчалив, речист же, книгами святыми утешая печальныя, и сякого не бысть преже в Руси, ни по нем не будет сяк». И дальше под тем же годом: «В се лето иде Янка в греки, дщи Всеволожа, нареченая преже: приведа Янка митрополита Иоана скопьчину, его же видевше людье все рекоша: «се навье (мертвец.—В. Ц.) пришел». От года бо до года прибыв, умре; бе же се муж не книжен, но умом прост и просторен»17.
Почти все митрополиты киевской эпохи были греками или, возможно, южными славянами, но и в этом случае (а положительного о такой возможности ничего сказать нельзя) — людьми греческой культуры. По мнению Голубинского, вполне основательному, «митрополиты, вступление которых на кафедру отмечено в летописях и о вступлении которых говорится как о приходе «приде митрополит»,., все были греки»18. Вероятно, многим из них славянский (русский) язык был либо вовсе неизвестен, либо они овладевали им уже на Руси. Незнание языка не могло не затруднять их отношений с духовенством и народом.
Но греческое происхождение первых митрополитов Киевских имело и благие последствия для Церкви и Русского государства. Независимость их, подданных царьградских василевсов, от местного великого князя в известной мере ограждала церковь от неправомерного вмешательства в ее внутренние дела со стороны княжеской власти. А в эпоху, когда после Ярослава Мудрого началось дробление Русской земли на уделы, независимые от князей митрополиты оставались средоточием и символом единства Руси. В княжеских междоусобицах они являли себя миротворцами, гарантами соблюдения княжеских договоров. Митрополит Михаил, по словам Карташева, «все силы напрягал, чтобы остановить бурные междоусобия и примирить враждующие стороны, чего ему и удавалось иногда достигать. Еще в 1134 г., будучи случайно в Новгороде, митрополит Михаил протестовал против войны Мстиславичей с своим дядей Юрием Долгоруким, но был посажен за это в заключение, из которого вышел после поражения непослушных ему князей»19. Когда же в 1136 г. под Киевом вышли на поле боя навстречу друг другу дружины черниговских Ольговичей и Мономаховичей, владевших Киевом, то митрополит Михаил, по словам летописца, «ходячю межи ими... со крестом»20 и примирил их крестным целованием.
Значительно больше, чем о митрополитах-греках, известно о первом Предстоятеле Русской церкви русского происхождения Иларионе. Его первосвятительское служение приходится на княжение Ярослава Мудрого, исключительно важный период в отечественной истории в целом и в истории распространения и утверждения христианства на Руси в частности. Летописец пишет о великом князе Ярославе: «И при сем нача вера хрестьянская плодитися и разщиряти, и черноризьци почаша множитися, и манастыреве починаху быта. И бе Ярослав любя церковныя уставы, попы любяше повелику, излиха же черноризьце, и книгам прилежа и почитая е часто в ноши и в дне; и собра писце многы, и прекладаше от Грек на Словеньское писмо, и списаша книги многы, и списка, ими же поучашеся вернии людье, наслаждаются ученья божественнаго. Якоже бо се некто землю разорет, другый же насеет, ини же пожинают и ядят пищю бескудну; тако и се, отец бо сего Володимер взора и умягчи, рекше крещеньем просвятив: се же насея книжными словесы сердца верньи людий, а мы пожинаем, ученье приемлюще книжное»21.
Митрополит Иларион упоминается в первоначальной летописи под 1051 (6559 г.): «Постави Ярослав Лариона митрополитом Русина в святей Софьи, собрав епископы». Летописец рассказывает и о его жизни до поставления митрополитом: «Боголюбивому князю Ярославу любящю Берестовое, и церковь ту сущюю святых Апостол, и попы многы набдящю, в них же бе презвутер, именем Ларион, муж благ, книжен и постник; хожаше с Берестоваю на Днепр, на холм, где ныне ветхый манастырь Печерьскый, ту молитву творяше. Бе бо ту лес велик. Ископа печерку малу, двусажену, и приходя с Берестового, отпеваше часы и молящеся ту Богу втайне»22.
Молитвенник, постник, аскет, митрополит Иларион был еще и человек большой учености, мыслитель, богослов, знал греческий язык. До нас дошло его «Слово о законе и благодати», древнейший и совершеннейший памятник оригинальной русской письменности, обнаруживающий глубину богословской и историософской мысли автора, его основательную начитанность в Священном Писании и святых отцах, знание всемирной истории и, наконец, редкий дар слова.
В исторической науке сложилось устойчивое мнение, что митрополит Иларион был поставлен против воли Константинопольской патриархии и в Константинополе его поставления не признали23. Возможно, и так, но твердых оснований утверждать это нет. Время митрополитства Илариона не отмечено каким-либо кризисом в отношениях между Русью и Византией. Поэтому антигреческая тенденция князя Ярослава Мудрого, проявившаяся будто бы в поставлении митрополитом русина — это мало обоснованный домысел. После 1054 г. имя митрополита Илариона исчезает из летописи. М. Д. Приселков предложил гипотезу для объяснения бесследного исчезновения этого имени из памятников письменности. Она заключается в отождествлении митрополита с преподобным Никоном Великим, житие которого хорошо известно по Киево-Печерскому патерику. Карташев находит это предположение вполне основательным: «Иларион, — пишет он, — сойдя с трона, посхимился с именем Никона в Печерском монастыре и был его выдающимся деятелем. Он был Никоном — составителем летописи, и дипломатом, и миссионером, строителем монастыря в Тмутараканской области (откуда он, по гаданью некоторых, и происходил) и преемником по игуменству преподобного Феодосия»24.
Один из доводов, приводимых историком в пользу этой гипотезы, — то обстоятельство, что митрополит Иларион не был причислен к лику святых. «Митрополит Иларион, — пишет он, — по всем данным должен был бы быть канонизованным русским святителем. А между тем, его имени среди русских святых мы не находим. Понятно, что в раннее киевское время этого не допустили бы митрополиты-греки. Но что мешало этому в московский период?»25 Аргумент не совсем серьезный. Основанием для канонизации служат не соображения о достоинствах прославляемого лица, а очевидные проявления благодати Божией чрез его мощи, по молитвам к нему, и почитание подвижника народом. Поэтому умозрительно рассчитывать вероятность канонизации того или иного церковного деятеля и из отсутствия ее делать вывод, что он был прославлен под другим именем, — это слишком зыбкое построение, которое едва ли может быть чем-то большим, чем крайне смелой гипотезой.
Ничего не известно о реакции Константинопольской патриархии на поставление митрополитом русина Илариона. Но хорошо известно из летописи, что когда через сто лет после Илариона на Киевскую кафедру был возведен другой русин, Климент Смолятич, это, действительно, вызвало серьезные осложнения в церковных и политических отношениях Руси с Византией, а также опасное разделение в епископате самой Русской церкви. До поставления на митрополичий престол Климент был монахом Зарубского монастыря. Монастыри с таким названием были в Киеве и Смоленске. Прозвище «Смолятич» дает основание предполагать, что до возведения на митрополию он подвизался в смоленском монастыре; не исключается, однако, и то, что Смолятичем он назван по месту своего рождения. В летописи дается высокая оценка его учености: «Бысть книжник и философ, так якоже в Руской земли не бяшеть»26. До нас дошло его «Послание к пресвитеру Фоме Смоленскому»27.
В 1146 г., после очередной междоусобицы, в Киев вступил князь Изяслав Мстиславич. Митрополит Михаил, прежде упорно противодействовавший политическому насилию, в это время,,вероятно, находился в Константинополе; и князь решил в его отсутствие поставить на первосвятительский престол русского по происхождению монаха. 6 епископов (Черниговский Онуфрий, Переяславский Евфимий, Юрьевский Даниил, Белгородский Феодор, Владимиро-Волынский Феодор и Туровский Иоаким) изъявили готовность покориться княжеской воле. Но епископы Смоленский Мануил, грек по происхождению, Полоцкий Косма, вероятно, тоже грек, и Новгородский Нифонт, родом из Киева, но долго живший в Византии, выступили против княжеского намерения. Изяслав, однако, пренебрег их протестом и созвал собор, в котором участвовали епископы, послушные князю. Как пишет Карташев, «на избирательном соборе Онуфрий Черниговский придумал казуистический аргумент ря оправдания самочинного поставления русского митрополита. Греки, говорил он, ставят патриархов рукою Иоанна Предтечи. А у нас в Киеве есть глава святого Климента папы римского. По-видимому, и Климент Смолятич как раз носил имя этого святого папы. Климент был поставлен именно в Софийском соборе 27 июля 1147 г. в день великомученика Пантелеймона — день именин великого князя Изяслава по его церковному имени»28.
Но епископы Нифонт, возглавивший оппозицию новому митрополиту, Мануил и Косма не поминали имени Климента за богослужением. Святителя Нифонта, по повелению князя, схватили, доставили в Киев, где митрополит Климент запретил его в священнослужении. За неповиновение он был заключен в Киево-Печерский монастырь, но, как пишет летописец, «Патриарх же присла к нему грамоты, блажа и и причитая к святым его; он же более крепляшеться, послушивая грамот патриаршь»29. В1149 г. Юрий Долгорукий изгнал своего племянника Изяслава из Киева. Св. Нифонт был освобожден, а Климент вместе с Изяславом бежал во Владимир-Волынский. Вскоре, однако, Изяслав сумел отвоевать Киев. Вместе с ним в столицу вернулся и митрополит Климент. В 1155 г. Изяслав передал Киев своему брату князю Смоленскому Ростиславу Мстиславичу. Но в том же году Юрий Долгорукий изгнал Ростислава из Киева. И опять Климент бежал на Волынь.
Между тем Константинопольский патриарх назначил на Русскую митрополию нового митрополита Константина. Св. Нифонт не дождался его, преставившись до его прибытия на Русь. Митрополита встречали в Киеве великий князь Юрий Долгорукий, епископы Мануил и Косма. Заняв митрополичью кафедру, Константин, по словам летописца, «испровергши Климову службу и ставления... и благославиша князя Гюргя Володимирича»30. Покойный князь Изяслав был посмертно анафематствован новым митрополитом. В1158 г., после смерти Юрия Долгорукого, великокняжеский престол снова перешел к его племяннику Ростиславу Мстиславичу, который на этот раз уже не захотел иметь рядом с собой митрополита, не признанного в Константинополе. «Не хочю Клима у митропольи видити, не взял благословения от святыя Софья и от патриарха», — заявил он. Но сын Изяслава Мстислав, который помог дяде взойти на великокняжеский стол, запротестовал против оставления на митрополичьей кафедре Константина: «Не будет Константин в митропольи, зане клял ми отца»31. Князья договорились просить у патриарха нового митрополита.
Новый Предстоятель Русской церкви митрополит Феодор прибыл на Русь в 1161 году. Тем временем митрополит Константин скончался в удалении от митрополичьей кафедры в Чернигове в 1159 году. Поразительно составленное им завещание. «По смерти моей, — обращается он в нем к епископу Черниговскому Антонию, — не погребай моего тела, а привязав к ногам веревку, вытащите меня из города и повергните псам на съедение»32. Завещание это не было выполнено из-за вмешательства князя Черниговского Святослава.
Климент в последний раз упоминается в летописи под 1163 годом. На митрополичий престол он уже не возвращался, хотя в этом году, после кончины митрополита Феодора, князья договорились восстановить его на митрополии, однако с тем условием, чтобы он был канонически правильно поставлен в Константинополе. Но из Византии на Русь уже послан был митрополит Иоанн IV.
Церковная смута середины XII в. явилась, с одной стороны, отражением и продолжением княжеской междоусобицы, а с другой — это было первое, еще болезненное, проявление возрастания русского национально-церковного самосознания; первое бесспорное обнаружение притязаний великих князей Киевских на церковную самостоятельность Руси.
Церковное устройство на Руси разительно отличалось от византийского прежде всего огромными размерами епархий. При императоре Юстиниане (VI в.) в Византии насчитывалось около тысячи епархий. Не менее половины этого числа оставалось на сохранившейся территории империи ко времени Крещения Руси. В Византии нормой было в каждом городе иметь епископскую кафедру, а в провинции — митрополию. На Руси же все пространство государства составило одну митрополию, а епископские кафедры открывались, как правило, в удельных столицах. Хотя по плотности населения в ту пору Русь многократно уступала Византии, все-таки местные епископии, превосходя греческие территориально едва ли не в сотню раз, десятикратно превосходили их по численности населения, в котором, правда, христиане стали составлять большинство, вероятно, лишь к концу XI в.
Слово «епархия» (греч. — «провинция»), по первоначальному значению обозначавшее в церковном делении митрополичий округ, а вовсе не епископию, у нас стало употребляться для обозначения епископии; уж слишком несопоставимы были огромные русские епископии с византийскими; территориально и по населению их можно было сравнивать разве с греческими митрополиями. Подобное явление наблюдалось и в Западной Европе. В средневековье в Италии, на древней христианской земле, епископских кафедр было значительно больше, чем к северу от Альп, где христианство утвердилось позже.
Вскоре после учреждения митрополии на Руси епископские кафедры были открыты в нескольких городах; по Никоновской летописи, в Новгороде, Чернигове, Ростове, Владимире-Волынском, Белгороде и, добавляет летописец, «по иным многим градам»33. Какие это были «иные грады»? Из летописи известно об основании всех остальных епископских кафедр Древней Руси уже после св. Владимира, за исключением Полоцкой, Туровской и Тьмутараканской.
Полоцк в древности был главным городом полоцких кривичей. Потом он стал удельной столицей, причем Полоцкий удел обособился первым в результате того, что владевший им Брячислав, князь-изгой, утратил право на наследование великокняжеского престола после смерти своего отца Изяслава еще при жизни деда, св. Владимира. Учреждение в этом городе епископии при Крестителе Руси представляется вполне вероятным. Туров был главным городом дреговичей. Св. Владимир отдал его в удел своему старшему сыну или племяннику Святополку; по словам летописца, «Володимер же залеже жену братьню Гре-киню, и бе непраздна, от нея же родися Святополк... Бе бо от двою отцю от Ярополка и от Володимера»34. Открытие епископской кафедры в Турове при св. Владимире тем вероятней, что после него этот город постепенно стал терять значение и приходить в упадок; учреждение в нем епископской кафедры при Ярославе Мудром и тем более во времена удельной раздробленности представляется едва ли возможным. Наконец, что касается Тьмутараканской кафедры, находившейся в земле, отделенной от Киевской Руси кочевьями степняков, то она была лишь возобновлена, а может быть, хотя это менее вероятно, существовала и непрерывно со времен значительно более ранних, чем Крещение Руси, ибо Тьмутаракань — это древняя византийская Таматарха, кафедра которой уже при Льве Мудром имела ранг архиепископии.
Таким образом, первые кафедры на Руси были открыты в стране словен (Новгород), кривичей (Полоцк), дреговичей (Туров), волынян (Владимир), северян (Чернигов), на земле со смешанным славяно-мерянским населением (Ростов Великий), ставшей ядром Великороссии, и, наконец, в далекой Тьмутаракани. Белгородскую кафедру, находившуюся в ближайших окрестностях Киева, занимал епископ, который не имел самостоятельной епархии, а помогал митрополиту в управлении Киевской епархией.
Есть основания полагать, что первой резиденцией митрополитов Киевских до завершения строительства св. Софии был не Киев, а Переяславль, хотя честь кафедрального города и тогда принадлежала столице. При Ярославе Мудром, когда митрополиты переселились в свой кафедральный город — стольный Киев, — в Переяславль был поставлен отдельный епископ. Во всяком случае, в дальнейшем Переяславль был городом епархиальным.
В княжение Ярослава была учреждена кафедра и в Юрьеве (ныне Белая Церковь), на южной степной границе Руси, где бок о бок со славянами жили переходившие на службу к русским князьям и часто принимавшие православие кочевники-тюрки, известные по летописям как торки, ковуи, берендеи, черные клобуки. Время учреждения епископских кафедр, открытых после Ярослава: Смоленская — в 1137 г., Галичская — до 1165, Рязанская — между 1198 и 1207 гг., во Владимире-на-Клязьме — в 1214 г., на крайнем западе Руси — в Перемышле—до 1220 г. и в Угровске — незадолго до нашествия монголов. А Тьмутара-канская епархия прекратила свое существование на рубеже XI—XII вв., разоренная половцами.
В Византии митрополичьи кафедры были расписаны в диптихах по старшинству. Неизвестно, существовал ли там такой же порядок и для определения ранга епископии внутри одной митрополии или ранг епископа зависел от его старшинства по хиротонии, как это было в древности в Африканской церкви. В летописях в разных местах епископские кафедры перечисляются в разном порядке. Следовательно, они, скорее всего, не были расписаны по старшинству, но с 1165 г., когда Новгородский владыка был удостоен сана архиепископа, Новгородская кафедра стала на Руси первенствующей после Киевской. При св. Владимире епископы были греческого или южнославянского происхождения. Первый епископ Новгородский в летописи назван Иоакимом Корсунянином. Но уже к середине XI в. большинство архиереев стали составлять русины.
Рассадниками отечественного епископата были монастыри, прежде всего, конечно, Киево-Печерский, из которого к началу XIII в. вышло более 50 архиереев. Епископ Владимирский Симон пишет в послании черноризцу печерскому Поликарпу, включенному в Киево-Печерский патерик: «От того, брате, Печерьскаго монастыря Пречистыа Богоматере мнози епископы поставлени быша... И аше хощеши вся уведати, почти летописца старого Ростовьскаго, есть бо всех боле 30, а иже потом и до нас грешных; мню, близь 50»35.
Что касается прав и обязанностей епархиального епископа Древней Руси, то он, как этого требуют каноны, был верховным учителем паствы, первосвященником и главным начальником над клириками своей епархии. Кроме того, епископ был обыкновенно советником удельного князя в государственных делах. В княжеских распрях и междоусобицах епископы выступали гарантами незыблемости договоров. Своими свидетельствами они скрепляли договоры, при этом обыкновенно давали мирящимся князьям крест для целования.
Епископы участвовали и в поставлении князей на великокняжеский и удельные столы. О восшествии на смоленский престол князя Давида Ростиславича в Ипатьевской летописи под 1180 (6688 г.) сказано: «И устрете и епископ Костянтин со кресты и со игумены и с попы, вси смольняни и вшед Давыд в церковь святыя Богородица, и седе на столе деда своего и отца своего»36. Таким образом, церковь через епископа благословляла князя на княжение. В князьях епископы видели защитников и слуг церкви, и когда те совершали клятвопреступления, беззакония и насилия, церковь, прежде всего устами епископов, их обличала. В свою очередь, от князя зависело избрание епископа, поставляемого в его удел. Часто на вдовствующую кафедру князь предлагал своего духовника-монаха, но решающее слово в поставлении принадлежало митрополиту с собором других епископов, при этом митрополит советовался с Киевским великим князем.
Коллегиальным помощником древнерусского епархиального архиерея был своеобразный пресвитериум — епархиальное духовенство собиралось в так называемое соборное воскресенье на «соборики», которые обсуждали важнейшие церковно-административные и пастырские дела. Постоянными помощниками епископа были клирики соборной церкви — крылошане. Для ведения церковно-судебных, хозяйственных и финансовых дел привлекались и светские чиновники из бояр.
В княжение св. Владимира и Ярослава Мудрого приходского духовенства на Руси, естественно, не хватало. Были, конечно, священники в Киеве и, вероятно, в некоторых других городах и до Крещения Руси в 988 г.; Владимир взял с собой из Корсуни не одного «попа Настаса»37, приглашены были священники из Болгарии и Византии. Но все это не могло удовлетворить нужду в пастырях нескольких миллионов новообращенных христиан. Всерьез полагаться можно было лишь на подготовку своего, отечественного духовенства. Из Повести временных лет известно, что Владимир «послав нача поимати у нарочитое чади дети и даяти нача на ученье книжное»38. Одной из задач школьного обучения детей «нарочитой чади» была подготовка к священству. Более определенные сведения о школах относятся ко времени Ярослава Мудрого. Под 1030 г. летопись сообщает: «Приде Ярослав к Новугороду и собра от старост и поповых детей 300 учити книгам»39.
Во второй половине XI в. не было уже, вероятно, серьезных трудностей в подборе кандидатов на священство. Дети первого поколения русских клириков, с младых лет живя при храмах, без особого труда могли усваивать отцовское дело. Из грамоты князя Новгородского Всеволода Мстиславича видно, что неграмотные взрослые дети священников причислялись к изгоям40, значит, к тому времени это было уже редкостью. Суждения Голубинского о малограмотности древнерусского духовенства41 не имеют серьезных оснований.
Приходское духовенство на Руси через несколько десятилетий после ее Крещения стало весьма многочисленным. Об этом можно судить по количеству существовавших тогда церквей. Из Лаврентьевской летописи известно, что киевский пожар 1124 г. истребил 600 церквей42. Возможно, большую часть этих храмов составляли не приходские, а домовые церкви. Тем не менее это известие говорит о том, что Киев в исторически малое время после Крещения Руси по числу церквей сравнялся с древними центрами христианства. Но число церквей, размах храмостроительства — это только внешние проявления успехов христианизации. Настоящее поприще христианского просвещения — это человеческие души.
Историками Русской церкви, отечественной культуры сказано было много верного о двоеверии русского народа, о том, что, говоря словами протоиерея Георгия Флоровского, «язычество не умерло и не было обессилено сразу. В смутных глубинах народного подсознания, как в каком-то историческом подполье, продолжалась уже потаенная жизнь, теперь двусмысленная и двоеверная»43. Но если синхронный срез духовной жизни русского народа обнаруживает в ней двоеверие, то наблюдение за динамикой духовных процессов ясно показывает неуклонное вытеснение языческих элементов из национального сознания и культуры, христианизацию народа, который великую беду, обрушившуюся на него в XIII в., встретил как народ православный, для которого церковь стала величайшей национальной святыней.
О религиозно-нравственном облике древнерусского человека, может быть, вернее всего можно судить по хрестоматийному «Поучению» Владимира Монамаха. Это сочинение не епископа, не монаха, не духоносного избранника из мирян, а князя, церковью не прославленного, воззрения которого были, несомненно, типичны для всей княжеско-боярско-дружинной среды и близки к общенародным представлениям о жизни и ее высших ценностях. То обстоятельство, что Владимир Мономах был великий государственный деятель и выдающийся писатель, ничего не меняет, не выделяет его из среды, к которой он принадлежал, в которой складывался его нравственный облик.
Чему же учит своих детей этот умудренный опытом человек на склоне лет? Какую науку вынес он из своей бурной жизни? «Первое: Бога деля и душа своея, страх имейте Божий в сердци своем и милостыню творя неоскудну, то бо есть начаток всякому добру». И продолжает: «Поистине, дети моя, разумейте, како ти есть человеколюбець Бог милостив и премилостив. Мы человеци, грешни суще и смертни, то оже ны зло створит, то хощем и пожрети и кровь его прольяти вскоре, а Господь наш, владея и животом и смертью, согрешенья наша выше главы нашея терпит... Всего же паче убогих не забывайте, но елико могуще по силе кормите, и придайте сироте, и вдовицю оправдите сами, и не вдавайте силным погубити человека. Ни права, ни крива не убивайте, ни повелевайте убита его; аще будет повинен смерти, а душе не погубляйте никакояже хрестьяны... Болнаго присетите... И человека не минете; не привечавше, добро слово ему дадите. Жену свою любите, но не дайте им над собою власти»44.
И так думали, так чувствовали, так понимали жизнь, свое назначение и свой долг современники Владимира Мономаха, русские люди XI—XII веков. Если сравнить умонастроение автора «Поучения» с образом мыслей его доблестного прапрадеда Святослава Игоревича, каким донесла его до нас Повесть временных лет, станет очевидным, что нравственно, духовно Русь за одно столетие претерпела глубинный переворот, равного которому она с тех пор уже не знала. По образу мыслей Владимир Мономах ближе к нам, христианам, живущим через девять столетий после него, чем к своим предкам — первым киевским Рюриковичам, хронологически не так далеко от него отстоявшим.
1. ГЕОРГИЙ ФЛОРОВСКИЙ, протоиерей. Пути русского богословия. Париж. 2 См. КАРТАШЕВ А. В. Очерки по истории Русской церкви. Т.1. Париж. 1959,
3. Там же, с. 164, 165.
4. См., в частности: ТИХОМИРОВ М. Н. Русское летописание. М. 1979.
5. ГОЛУБИНСКИЙ Е. История Русской церкви. Т.1. 1 половина тома. М. 1901.
6. Там же, с. 264, 268.
7. См. УРЛАНИС Б. Ц. Рост населения в Европе. М. 1941, с. 52.
8. ИГОРЬ ЭКОНОМЦЕВ, диакон. Крещение Руси и внешняя политика Древн В кн.: Тысячелетие Крещения Руси. Международная церковно-научная 21—28 июля 1986 года. М. 1988, с. 108.
9. Цит. по: КАРТАШЕВ А. В. Ук. соч., с. 371. 10. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т.1. СПб. 1846, с.66. И. ГОЛУБИНСКИЙ Е. Ук. соч., с.285.
12. Там же, с. 277.
13. Российское законодательство X—XX веков. T.I. M. 1984, с. 139—140,148.
14. ГОЛУБИНСКИЙ Е. Ук. соч., с.279—281.
15. МАКАРИЙ (БУЛГАКОВ), митрополит. История Русской церкви. Т.1. СПб.
16. ПСРЛ. Т.1, с.78.
17. Там же, с.89.
18. ГОЛУБИНСКИЙ Е. Ук. соч., с.290.
19. КАРТАШЕВ А. В. Ук. соч., с.170.
20. ПСРЛ. Т.2. СПб. 1843, с.14.
21. ПСРЛ. Т.1, с.65.
22. Там же, с. 67.
23. См., в частности: КАРТАШЕВ А. В. Ук. соч., с.168—169.
24. Там же, с.170.
25. Там же, с.169—170.
26. ПСРЛ. Т.2, с.29.
27. См. НИКОЛЬСКИЙ Н. К. О литературных трудах митрополита Климента (
28. КАРТАШЕВ А. В. Ук. соч., с. 172—173.
29. ПСРЛ. Т.2. с.79.
30. Там же, с.80.
31. Там же, с.85.
32. Цит. по: КАРТАШЕВ А. В. Ук. соч., с. 174.
33. Цит. по: ГОЛУБИНСКИЙ Е. Ук. соч., с. 334.
34. ПСРЛ. Т.1, с.ЗЗ.
35. Памятники литературы Древней Руси. XII век. М. 1980, с.482.
36. ПСРЛ. Т.2, с.123.
37. См. ПСРЛ. Т.1,с.50.
38. Там же, с.51.
39. Цит. по: КАРТАШЕВ А. В. Ук. соч., с.208.
40. Там же.
41. ГОЛУБИНСКИЙ Е. Ук. соч., с.476—481.
42. ПСРЛ. Т.1, с. 128—129.
43. ГЕОРГИЙ ФЛОРОВСКИЙ. Ук. соч., с.2—3.
44. Памятники литературы Древней Руси. XI — начало XII века. М.1978, с.392,