«Дело» митрополита Вениамина

 

 

(Петроград, 1922 г.)

По изданию: «Дело» митрополита Вениамина (Петроград, 1922 г.). М.: Студия «ТРИТЭ» - «Российский Архив», 1991.

 

Предисловие

 

Гонение на Церковь и расправы над священнослужителя­ми, закрытие храмов и «изъятие церковных ценностей» нача­лось с первых дней Советской власти. В кровавую багряницу оделась Православная Церковь России: первые новомученики предстали перед Престолом Божиим с молитвой за свой на­род.

Патриарх Тихон в своем послании от 19 января (2 февра­ля) 1918 года обращался к архипастырям, пастырям и всем верным чадам Православной Церкви Российской: «Гонение жесточайшее воздвигнуто и на Святую Церковь Христову: благодатные таинства, освящающие рождение на свет челове­ка или благословляющие супружеский союз семьи христиан­ской, открыто объявляются ненужными, излишними; святые храмы подвергаются или разрушению... или ограблению и ко­щунственному оскорблению...; чтимые верующим народом обители святые... захватываются безбожными властителями тьмы века сего и объявляются каким-то якобы народным достоянием... Имущества монастырей и церквей православ­ных отбираются под предлогом, что это — народное достоя­ние, но без всякого права и даже без желания считаться с законной волею самого народа...»

В другом послании от 13(26) октября 1918 г. Патриарх Тихон обращался к Совету Народных Комиссаров: «Вы раз­делили весь народ на враждующие между собой станы и ввергли его в небывалое по жестокости братоубийство... Никто не чувствует себя в безопасности; все живут под посто­янным страхом обыска, грабежа, выселения, ареста, расстре­ла... Казнят епископов, священников, монахов и монахинь, ни в чем не повинных, а просто по огульному обвинению в какой-то расплывчатой и неопределенной „контрреволюционно­сти"».

После  Декрета   об   отделении   Церкви   от   государства, узаконившего негласное гонение на верующих, был издан циркуляр Народного Комиссариата юстиции от 25 августа 1920 г. о «проведении полной ликвидации мощей». Этим актом святотатства Советская власть пыталась спровоцировать Церковь на открытое выступление протеста и разгромить ее силой.

В 1921 году Советской властью была предпринята новая попытка уничтожить Церковь в России.

Голод, распространившийся по стране с 1917 г., за годы военного коммунизма, когда зерно, даже посевное, насиль­ственно отнималось продотрядами, а крестьяне гибли в брато­убийственной гражданской войне, перерос в бедствие для десятков миллионов людей. Летом 1921 года в Поволжье случилась засуха. Начался мор. С Поволжья повальная смерть перекинулась на Сибирь, Крым, Южную Украину, Азербайджан, Киргизию...

 В августе 1921 года Патриарх Тихон обратился с послани­ем ко всем русским людям и благословил добровольное пожертвование церковных ценностей, не имеющих богослу­жебного употребления. Патриарх просил Советскую власть разрешить образовать Церковный всероссийский комитет и епархиальные комитеты на местах, чтобы Церковь могла оказывать помощь голодающим. Разрешения не последовало, но Церковь продолжала собирать добровольные пожертвова­ния, люди исполняли свой христианский долг. Спустя полгода, 23 февраля 1922 г.. Постановлением ВЦИК было узаконено изъятие всех драгоценных предметов, не исключая священных сосудов, что по церковным канонам рассматривается как святотатство (73-е апостольское правило), а послание Патри­арха было расценено как саботаж.

Петроградский Совет «кампанию по изъятию» начал с переговоров с Правлением Общества православных прихо­дов, председателем которого был профессор по кафедре уголовного права Петербургского Университета Юрий Петро­вич Новицкий, молодой ученый. И члены Помгола Петров градского Совета, и члены Правления Общества хотели избежать оскорбления религиозного чувства народа, стихий­ных, а может быть, и кровавых беспорядков. Митрополит Петроградский Вениамин принимал участие в переговорах.

5 марта 1922 г. митрополит Вениамин получил официаль­ное приглашение на переговоры и 6 марта в Смольном вместе с юрисконсультом Лавры Иваном Михайловичем Ковшаровым вел переговоры с членами Помгола. Владыка представил комиссии Помгола заявление, где указывал, что Церковь готова пожертвовать для спасения голодающих все свое достояние, включая и священные сосуды, но для успокоения верующих необходимо сознание народом добровольности этой жертвы и для достижения этой цели нужно включить в ко­миссию по изъятию представителей от церковных приходов. Заявление митрополита в Смольном было принято, и Влады­ка, почувствовав взаимопонимание, встал, благословил всех и со слезами на глазах сказал, что он своими руками снимет драгоценную ризу с образа Казанской Богоматери и отдаст ее на спасение голодающих братьев. 7 и 8 марта 1922 года в московской газете «Известия» появились сообщения об искреннем желании петроградского духовенства выполнить гражданский долг и Постановление ВЦИК от 23 февраля 1922 года.

19 марта 1922 года Ленин пишет секретную инструкцию, которая распространяется не только среди членов централь­ной власти, но срочно передается в местные советы. Инст­рукция предписывает провести «с максимальной быстро­той и беспощадностью подавление реакционного духовен­ства», ибо ситуация «представляет из себя не только исключи­тельно благоприятный, но и вообще единственный момент, когда мы можем 99-ю из 100 шансов на полный успех разбить неприятеля наголову и обеспечить за собой необходимые для нас позиции на много десятилетий... Чем большее число пред­ставителей реакционного духовенства и реакционной буржуа­зии удастся нам по этому поводу расстрелять, тем лучше»[1].

Митрополит Вениамин был потрясен, когда ему объявили, что ценности будут изъяты в формальном порядке как «при­надлежащее государству» имущество. По своему пастырско­му долгу он не мог благословить свою паству содействовать насильственному изъятию святынь.

В Петрограде, сначала по глухим маленьким приходам, начались описи имущества и конфискации. Народ возму­щался, но серьезных беспорядков не было.

Второй удар, уже от «лжебратий» (2Кор., 11,26), создал условия для раскола Церкви. 24 марта 1922 года в петроград­ской газете «Правда» появилось письмо - двенадцати свя­щенников: Красницкого, Введенского, Белкова, Боярского и др., в котором авторы обвиняли духовенство в контрреволю­ционности, в политической игре во время народного голода, требовали немедленной и безусловной отдачи советской Власти всех церковных ценностей. На собрании духовенства священник Введенский заявил о разрыве с «реакционным» духовенством и создании «живой церкви». Перед «живо­церковниками», поддержанными правительством, открыва­лась реальная возможность захвата церковной власти в стра­не. Введенский вернулся из Москвы в Петроград к митрополи­ту Вениамину и заявил ему о церковном перевороте, аресте Патриарха Тихона[2] как саботажника, образовании нового верховного церковного управления и о назначении его, Вве­денского, депутатом от этого управления по Петроградской епархии.

Митрополит Вениамин отказался благословить раскол. На следующий день появилось постановление Владыки, объяв­лявшее Введенского находящимся «вне православной цер­кви». Большевистские газеты выдали участие властей в раскольных действиях живоцерковников: они обрушились с угрозами на митрополита Вениамина, призывая карающий «меч пролетариата» на его голову.

Но авторитет Владыки у народа был столь велик, что угрозы пока были только в газетах. Вскоре Введенский как депутат «революционного епархиального управления» явился к митрополиту и предъявил ему ультиматум: отменить поста­новление об отлучении его, Введенского, от православной церкви, в противном случае митрополит и его духовные сподвижники будут преданы суду  как  противящиеся  изъятию церковных ценностей и погибнут.

Митрополит Вениамин понимал, что настал час выбирать: или смерть, или отменой остановления признать власть узурпаторов, «революционного управления» живоцерковни­ков. Владыка ответил Введенскому категорическим отказом. Затем он надел на руку красные четки, какие надевал на богослужения Пасхи и в праздники святых мучеников, отдал необходимые распоряжения по епархии, попрощался с близ­кими людьми.

Изъятие ценностей в церквах Петрограда сопровождалось волнениями народа. В церкви Путиловского завода рабочие не позволили произвести изъятие. В других приходах при появлении советской комиссии ударяли в набат, созывая верующих оказать сопротивление. Народ проклинал кощун­ников и предательство «лояльного» к Советской власти духо­венства.

Скоро митрополит Вениамин был арестован и помещен в дом предварительного заключения. Кроме него, к делу о сопротивлении изъятию церковных ценностей были привле­чены еще 86 человек.

Митрополит Вениамин был избран главой Петроградской епархии в 1917 году. Это был первый случай демократического избрания всем народом, особенно рабочими, митрополита на церковную кафедру. Петроградское население знало его доброту и сердечность: митрополит в простой монашеской ряске всегда спешил. на окраины города крестить ребенка, напутствовать умирающего. Приемная его всегда была полна народа, и евангельски простой и возвышенный пастырь ста­рался каждого выслушать, утешить, согреть.

В субботу 10 июня 1922 года, возле здания бывшего Дворянского Собрания на углу Михайловской и Итальянской улиц, где должны были проходить заседания петроградского революционного трибунала,- собралась огромная толпа. Не­сколько десятков тысяч людей в благоговейной тишине ждали появления конвоя с митрополитом. Едва показалась передняя конная стража, Люди встали на колени и запели: «Спаси, Господи, люди Твоя...» Митрополит со слезами на глазах благословил народ.

Трибунал заседал меньше месяца и 5 июля 1922 года присудил к расстрелу десять человек: митрополита Вениами­на, архимандрита Сергия, Ю. П. Новицкого, И. М. Ковшарова, епископа Венедикта, прот. Н. К. Чукова, прот. Л. К. Бого­явленского, прот. М. П. Чельцова, Н. Ф. Огнева и Н. А. Елачича. После ходатайств перед ВЦИК о помиловании, последним шести подсудимым расстрел был заменен на долгосрочные тюремные заключения.

Свидетель последних минут жизни казненных рассказы­вал: «Новицкого угнетала мысль, что остается круглой сиро­той его единственная 14-летняя дочь, и он плакал, просил передать ей на память прядь своих волос и серебряные часы; Ковшаров издевался над палачами; отец Сергий громко повторял молитву «Прости им. Боже, не ведают бо, что тво­рят»; митрополит Вениамин тихо молился, крестясь...»

* * *

Насильственное изъятие церковных ценностей и погромы церквей вызвали народную волну сопротивления. Советская власть ответила репрессиями: две тысячи судебных процессов собрали урожай — расстреляно более десяти тысяч верую­щих и сотни тысяч отправлено в лагеря. Русская Церковь украсилась сонмом мучеников и исповедников, возносящих молитвы о спасении России перед Престолом Небесного Царя.

И. Авдиев

От автора

 

Предлагаемое читателям «Дело петроградских цер­ковников» не является стенографическим отчетом известного процесса митрополита Петроградского и Гдовского Вениами­на и др., не является и обработкой стенографического мате­риала. Это просто — воспроизведение автором тех заметок и записей, которые велись им во время процесса, причем мысль об опубликовании их возникла впоследствии.

В этом смысле автор не претендует на стенографическую точность воспроизводимых записей, тем более что стеногра­фический материал потребовал бы издания не маленькой книжки, а целого тома. Даже из имеющихся в распоряжении автора записей пришлось брать самое существенное, причем, во избежание повторений, расположить этот материал так, чтобы сущность дела выяснялась в порядке постепенности, по мере развертывания процесса. Для этого пришлось отка­заться от мысли привести если не полностью, то хотя бы в под­робных извлечениях, обвинительный акт, пришлось отказать­ся от подробностей допроса обвиняемых и свидетелей.

Само собой разумеется, что поскольку интерес процесса был сосредоточен на главных его персонажах, постольку при­ходилось останавливаться на всем, что касалось их и самого существа дела с большей подробностью, ограничиваясь в от­ношении второстепенных персонажей лишь краткими замет­ками.

Этим объясняется и то, почему воспроизведены не все и не в одинаковом объеме речи защиты, а также показания свиде­телей.

Как уже сказано, мысль об опубликовании материала яви­лась после процесса, на котором автор присутствовал, не имея в виду издавать этот материал,— ввиду этого, возможно, что некоторые моменты процесса остались незафиксированными, возможно, что не все подробности его использованы, но об­щую картину и сущность процесса — автор надеется —ему удалось воспроизвести.

При изложении автор старался сохранить объективность, имея в виду, что этот материал, может быть, будет использо­ван будущим историком русской церкви на ее переломе.

Глава первая

Сущность обвинения.— Послание патриарха Тихона и письма митрополита Вениамина. — Павление Союза православных приходов. — Обвиняемые

 

Данные, положенные в основу обвинительного акта по так называемому делу петроградских церковников, в общих чертах сводятся к следующему.

В связи с изданием декрета об изъятии церковных ценностей патриархом Тихоном 15 февраля ст. ст. было издано известное послание «Ко всем верным чадам Российской православной церкви», направленное про­тив изъятия ценностей. Это послание было преподано митрополитом Вениамином духовенству как директива высшей церковной власти. Для выяснения условий практического проведения декрета в жизнь митрополит вступил в переговоры со Смольным, причем предъявил ряд требований, на исполнении которых настаивал, как путем личных переговоров и переговоров через особо уполномоченных лиц, так и путем посылки писем: 6-го марта было послано первое письмо в Помгол, в кото­ром, в виде условий, перечислялись эти требования, 13-го марта — второе письмо с шестью ультимативны­ми пунктами. Между прочим, в одном из писем насиль­ственное изъятие ценностей признавалось актом «ко­щунственно святотатственным».

Эти письма были использованы как орудие пропа­ганды, переписывались, распространялись, оглаша­лись в некоторых церквах. Одно из них было опублико­вано на лекции священником Забировским.

Кроме того, митрополит в конце февраля произнес в Лавре речь, которая была признана контрреволюци­онной, а 5 марта в алтаре Исаакиевского собора созвал особое совещание все по тому же вопросу.

Соглашение со Смольным было заключено, после чего было приступлено к изъятию ценностей, которое, однако, не везде прошло благополучно.

Так, 15-го марта у Казанского собора собралась большая толпа народа, которая, узнав о предстоящем изъятии, стала волноваться, грозить, были случаи антисоветской агитации.

14-го апреля у Иоанновской церкви 2-тысячная толпа ворвалась в кельи, начала бомбардировать ко­миссию по изъятию ценностей камнями, некоторые забрались на колокольню и стали бить в набат.

26-го марта у Рождественской церкви толпа была рассеяна лишь воинской силой.

21 апреля у Князе-Владимирской церкви совершено насилие над членами комиссии, то же самое 26 апреля у церкви Покрова и у Андреевского собора.

14-го марта толпа бушевала у церкви Скорбящей Божьей Матери.

16-го марта на Сенной площади, близ церкви Спаса многочисленная толпа произвела беспорядки, был из­бит представитель милиции.

30 марта у Знаменской церкви в толпе велась агитация против изъятия ценностей, сопровождавшая­ся избиением милиции.

4-го мая трехтысячная толпа бесчинствовала около Путиловской церкви, причем были избиты члены ко­миссии.

Следственная власть, остановившись на предполо­жении, что все беспорядки носят организованный ха­рактер, направила свои силы на установление⁵ той организации, которая играла в этом деле руководящую роль. В результате следствие пришло к заключению, что такой организацией является Правление Союза православных приходов, близко соприкасающееся с митрополитом Вениамином. По заключению следствен­ной власти, это Правление в лице его активной группы, совместно с митрополитом вырабатывало текст его писем в Помгол, созывало собрания, причем протоко­лов не вело. Эти письма распространяло в целях агитации и пропаганды. Помимо обычных собраний, предусмотренных уставом, было собрание на квартире Аксенова, где обсуждались вопросы, связанные с изъятием ценностей. Результатом этой деятельности яви­лись беспорядки и бесчинства у церквей и ряд случаев противодействия изъятию в различных формах.

На основании этого привлечены к ответственности по 62 и 119 статьям нового уголовного кодекса, предус­матривающим применение высшей меры наказания, следующие лица:

1)       митрополит Петроградский и Гдовский Вениа­мин[3]  в мире В. Казанский, 49 лет;

2)       бывший присяжный поверенный И. М. Ковшаров[4], 44 лет;

3)  профессор уголовного права Ю. П. Новицкий[5], 39 лет;

4)   секретарь Правления  православных приходов Н. А. Елачич[6],50 лет;

5)       профессор богословия В. Н. Бенешевич, 47 лет;

6)       настоятель Казанского собора  Н.  К.   Чуков[7], 52 лет;

7)       священник Исаакиевского собора С. И. Зинкевич, 37 лет;

8)    епископ   Кронштадтский   Венедикт[8],   в   мире Плотников, 50 лет;

9)   настоятель Троицкого собора М. П. Ч ельцов[9], 52 лет;

10)    профессор богословия П. Л. Карабинов, 44 лет;

11)    настоятель Исаакиевского собора Л. К. Богоявленский[10], 51 год;

12)      профессор     военно-юридической     академии М. Ф. Огнев[11], 59 лет;

13)    архимандрит Сергий, в мире  С.  П.  Шеин[12], 56 лет;

14)    Сапетов; 15) протоиерей Семеновской церкви Бычков; 16) настоятель церкви Спаса Петровский; 17) помощник секретаря канцелярии митрополита, асси­стент политехникума Парийский.

Заключительная часть предъявленного им обвине­ния говорит о том, что митрополит Вениамин, состоя главой православной церкви в Петрограде, а осталь­ные из перечисленных лиц — членами Православного Общества церковных приходов, добивались изменения декрета об изъятии церковных ценностей, для чего использовали свою организацию, действуя тем самым, заведомо для себя, в целях возбуждения религиозного населения к волнениям, в явный ущерб диктатуре рабочего класса и пролетарской революции, чем содей-. ствовали той части международной буржуазии, кото­рая стремится к свержению рабоче-крестьянского пра­вительства,— т. е. в преступлениях, предусмотренных ст. ст. 62 и 119 уголовного кодекса.

Кроме того, по ст. ст. 72, 73, 77, 86, 119, 150, 180, 185 привлечены следующие лица: протоиерей и благо­чинный 9-го округа М. Ф. Союзов, настоятель Влади­мирской церкви П. А. Кедринский, священник церкви при консерватории А. М, Толстопятое, ктитор той же церкви С. М. Ляпунов, священник Спасо-Колтовской церкви Флеров, настоятель церкви Скорбящей Божьей Матери С. С. Никиташин, свящ. В. П. Семенов, Н. А. Комарецкий, настоятель церкви Покрова В. А. Акимов, настоятель Спасской церкви М. В. Тихо­миров, П. П. Виноградов, А, М. Борисов, М, И. Пере-пелкин, Е. И. Закржевская, В. И. Изотов. А. Г. Анто­нов, М. В. Кравченко_; Бессалов, свящ. церкви Волкова кладбища Н. В. Никольский, Козеинов, Пешель, Фила­тов, Абдамов, Емельянов, Зальман, Янковский, Дубро-вицкий, свящ. Дымский, Янковская, свящ. Ливенцов, врач-хирург Соколов, настоятель Знаменской церкви Козьмодемьянский, свящ. церкви Знамения Соколов, Сенюшкин, Высокоостровский, Гурьянов, Миронов, Смирнов, зав. 29 убежищем престарелых Черняева, Кудрявцева А., Кудрявцева Е., Попов, Травин, Песто-вой, Киселев, П. Чельцов, Островский, Касаткин, свящ. церкви Скорбящей Божьей Матери Ивановский, Дмитриев, Жабров, Федоров, Корчагина, Низовцева, Маркин, Пилкина, Власова, Позднякова, настоятель церкви Покрова Дьяконов, Королев, Орнадский, на­стоятель церкви Марии Магдалины Бобровский, Пет­рова, Левитский, Гусаров, Шекленок, Соустов, Анань­ев, Герасимов, Беззаборкин, Смирнов и Савельева.

Из числа подсудимых группа лиц — директор ин-ститута глухонемых Янковский, его жена Янковская, преподаватель Дубровицкий, священник Дымский, ктитор церкви при институте Зальман — обвинялись в сокрытии и хищении церковных ценностей, для чего проникли в опечатанное помещение при церкви.

По делу вызывалось 43 свидетеля. Весь след­ственный материал составил огромное «дело» в не­скольких томах, и в процессе судебного разбиратель­ства это дело еще более распухло.

Из данных обвинительного акта видно, что в один судебный процесс, в сущности, соединен ряд дел со слабой взаимной связью,— настолько слабой, что вре­менами эта связь имела механический характер и стра­дала даже хронологическая последовательность. Так, события, вызвавшие дело «о сокрытии и хищении церковных ценностей» в институте глухонемых, прои­зошли в декабре 1920 г.,— до издания декрета об .изъятии,-— тогда как большинство дат обвинительного акта в отношении других дел относятся к апрелю—маю 1921 г. и связаны с проведением в жизнь декрета.

Слабую зависимость между собою отдельных групп подсудимых в свое время усиленно подчеркивала за­щита, указывавшая, между прочим, что в одном и том же процессе много лиц, обвиняемых в тягчайших пре­ступлениях, и лиц, которых можно было бы привлечь разве только за нарушение, общественной тишины и спокойствия, если бы соответствующая статья имелась в уголовном кодексе...

Эта разнородность преступлений очень ярко сказы­валась в той пестроте возрастов, социального положе­ния, уровня интеллектуального развития, которая рез­ко бросалась в глаза при первом взгляде на скамьи подсудимых...

Состав трибунала: председатель Н. И. Яковченко[13], члены — Семенов и Каузов, заместитель — Смирнов, секретарь Давыдова.

Общественное обвинение: Смирнов, Красиков, Кра-стин, Драницын.

К общественной защите допущены проф. Жижи-ленко, Гурович, Гиринский, Равич, Элькин, Павлов, Генкён, Бобрищев-Пушкин, Масин-Зон, Ольшанский, Гамбургер, Гартман, Энтин, Рауш.

Рассмотрение дела началось 10-го июня. Порядок заседаний: утреннее — с 12 ч. до 3—4, двухчасовой перерыв и вечернее — до 10—12 ч. ночи.

Вход — по билетам, выданным в Революционном Трибунале, хотя во вторую и третью недели в зал суда был разрешен доступ по партийным (РКП) билетам и по студенческим удостоверениям. Проверяли билеты при входе в здание филармонии и у дверей зала су­дебных заседаний. Требовалось предъявление билетов и по выходе из зала и из здания.

Глава вторая

Зал судебных заседаний.— Трибунал.— Обвинение. — Главные и второстепенные персонажи.— Публика.— Кулуары.— Толпа у дверей суда.— Столкновения и аресты

 

Заседания Революционного Трибунала происходи­ли в большом зале филармонии. На эстраде — стол с красным сукном, внизу, по бокам эстрады,— два стола для стенографисток и для печати. Рядом — двое часовых под ружьем. Против, посредине зала,— не­большой столик, тоже под красным сукном, к которому вызываются подсудимые и свидетели. Сзади него — двое часовых. Слева. — стол обвинения, справа — стол защиты, сзади которого, возвышаясь ярусами,— не­сколько рядов скамей для обвиняемых. Вся остальная часть зала, ложи, балкон отведены для публики.

Слева от стола трибунала, на эстраде же,—стол коменданта. Неизменно перед началом заседаний ко­мендант предлагает снять головные уборы. А затем возглашает обычное:

— Трибунал идет. Прошу встать!

Все встают.

Из средних дверей быстрым, твердым и спокойным шагом выходил председатель трибунала, молодой, лет 30—35, блондин в синем костюме, за ним — члены три­бунала, тоже не старше 35 лет, и женщина-секретарь.

Выждав несколько минут, в течение которых публи­ка усаживалась на своих местах, председатель тихим, ровным голосом объявлял открытие или продолжение заседания трибунала.

Невозмутимое спокойствие, граничащее с равноду­шием ко всему происходящему,— характерная внеш­няя черта председателя, определяющая атмосферу всего судебного заседания, носящего деловой харак­тер, с длительной кропотливой работой. Этот характер заседаний, конечно, разочаровал многих и весьма мно­гих из тех, кто желал видеть в процессе сенсационное зрелище, и весьма не гармонировал с шумной, крикли­вой, экспансивной толпой, часами стоящей у дверей филармонии.

Невозмутимое спокойствие не покидало председа­теля во все время процесса и даже приговор был произнесен им обычным тихим и спокойным голосом. И лишь роковое слово «расстрелять» было произнесено с нажимом, раздельно...

Начинает допрос обвиняемых сам председатель, допрашивает долго, упорно, не повышая и не понижая голоса. Даже когда подсудимый, в силу акустических условий, не слышит вопроса и просит его повторить, Яковченко, выждав мгновение, повторяет вопрос в той же форме и тем же тоном. В том случае, если ответ на заданный им вопрос, видимо, его не удовлетворяет, он ставит его вновь, лишь слегка изменяя редакцию. Если и на этот раз ответ его не удовлетворяет, он временно отставляет вопрос, задает ряд других с тем, чтобы через некоторое время вернуться к первому.

Это иногда создает впечатление, что председатель спрашивает о старом по забывчивости, и подсудимый с некоторым недоумением говорит:

—  Я уже отвечал Революционному Трибуналу...

Но Яковченко с такой же настойчивостью и упор­ством спрашивает снова и снова, без видимых призна­ков утомления, тогда как длительность допроса одного и того же лица, нередко в течение целого заседания, видимо, сильно утомляла подсудимых.

Окончив допрос, Яковченко передавал подсудимого своим членам, а затем сторонам и в дальнейшее су­дебное следствие не вмешивался и только иногда заявлял подсудимому:

—  Когда говорите, обращайтесь лицом к Револю­ционному Трибуналу.

Остальные члены трибунала вели допрос также в спокойном, ровном тоне. Их участие в допросе подсу­димых первой категории было довольно значительным, но затем они допрашивали мало или совсем не допра­шивали.

Общий тон спокойствия среди членов трибунала тем сильнее подчеркивался темпераментностью, не­сдерживаемой горячностью и нервностью представите­ля общественного обвинения Смирнова,- хотя и он иногда с утрированным спокойствием «ловил» обвиня­емых в противоречиях с показаниями на предваритель­ном следствии. Часто ведет допрос в тоне нескрывае­мой иронии, особенно когда допрашиваемый с «вы­сшим образованием»:

— Ведь вы, кажется, человек грамотный, к тому же с высшим образованием, должны были читать, что подписываете.

«Высшее образование» в устах этого представителя общественного обвинения звучит как обстоятельство, усугубляющее вину подсудимого, и он в своей обвини­тельной речи, в которой чувствовался страстный ми­тинговый оратор, дал этому обстоятельству соответ­ствующее объяснение.

Иногда иронизирует и другой общественный обви­нитель — Драницын. При допросах лиц духовного звания он часто вызывает их на вопросы канонического свойства. Вообще канонам на процессе уделялось большое внимание, а также вопросам морали и вопро­сам старого уголовного права, и подсудимые — профессор уголовного права Новицкий и бывший при­сяжный поверенный Ковшаров иногда ставились в по­ложение экспертов.

Остальные два общественных обвинителя — Кра­сиков и Крастин — вели допрос в спокойном тоне.

За несколько минут до выхода трибунала конвой выводил подсудимых. Этот «вывод» носил несколько торжественный характер и вызывал в публике молча­ливое, но сильное движение; все поднимались со своих мест. Некоторые указывали на это обстоятельство как на своего рода демонстрацию, но это едва ли было так: ведь билеты выдавались с большим выбором, и масса, способная на демонстрацию, толпилась у входных дверей суда. Скорей всего, это было движение любо­пытства,  желания  лучше  рассмотреть  подсудимых, и это движение невольно передавалось всем. Но в его молчаливости чувствовалась взаимно заражающая торжественность. Конечно, среди публики были и та­кие, которые считали своим долгом встать перед митро­политом, но вставали почти все.

Подсудимые, отделенные от публики конвоем, мед­ленно шли к своим скамьям, жадно отыскивая взгля­дом своих родственников, близких. Митрополит шел к своему месту тихо, спокойно, опираясь на свой посох. Он — в белом клобуке, на котором блестит маленький . крестик, и в темной мантии. Неизменно спокойный, скупой на движения, он занимал свое обычное место — на левом краю скамьи четвертого ряда. Рядом с ним — секретарь Правления православных приходов Н. А. Елачич, за ним — присяжный поверенный Ков-шаров, дальше профессор Новицкий... С первого дня, с первого «выхода» подсудимые, заняв места, уже не меняли их. За три недели они, видимо, привыкли к ним, считали их уже «своими» и садились на них, не созда­вая путаницы, толчеи, выжидая друг друга... Как уже было отмечено, скамьи подсудимых возвышались яру­сами с правой стороны зала; слева — такие же скамьи для части публики. И если бы не конвой, трудно было бы сказать, на какой стороне подсудимые, так как в обоих случаях — была группа людей, по первому впечатлению случайно оказавшихся соседями, с тою только разницей, что случайное соседство слева — на одно, два "заседания, справа же — на целых три неде­ли; даже двух-трехмесячное сидение в тюрьмах, види­мо, мало объединило подсудимых, наложив на лица всех только один общий отпечаток — тот землисто-бледный цвет лица, который всегда бывает в результа­те тюремного заключения.

По роду и характеру предъявляемых обвинений подсудимые распределяются на группы и категории, но места они занимают вне зависимости от этих группиро­вок. Обвинение сохранило один общий, объединяющий всех подсудимых признак — противодействие изъятию ценностей, и благодаря этому рядом со священнической рясой и монашеским клобуком, рядом с профессу­рой и студенчеством — женщины с базара, лица ярко уголовного типа, на которых зиждется успех каждого погрома, кем бы и где бы он ни производился, лица неопределенных профессий, лица без всяких профессий и лица самых разнообразных профессий — музыкант, артист, чистильщик сапог, рабочий и пр. и пр.

Так же разнообразна их заинтересованность в этом деле, что видно даже из того, что трибунал, пригово­ривший десять человек к высшей мере наказания, двадцать двух оправдал, признав вину их недоказан­ной; ряд лиц были приговорены к легким наказаниям, которые с избытком покрывались предварительным заключением... Среди обвиняемых несколько человек преклонного BO3pacfa, группа подростков 18—19 лет, ряд лиц с физическими недостатками: один глухой, другой заика, третий эпилептик; одного суд не оправ­дал, а «освободил от наказания в силу его физического недоразвития, отразившегося на душевных способно­стях»; защитник одного из подсудимых сделал заявле­ние, что его подзащитный тяжело болен, но про характер болезни, «щадя своего доверителя», умолчал. Из числа женщин некоторые производят впечатление кликуш. Про одну обвинитель сказал: «Ее дело по свадьбам бегать».

В то время как все первые персонажи с неослабным напряжением следили за процессом на всем его протя­жении, персонажи второстепенные относились к нему различно: одни сохранили внимание в течение всех трех недель; другие — быстро утратили к нему интерес и, видимо, скучали: когда объявлялся короткий пере­рыв и их не выводили из зала, они вступали в пререка­ния с начальником конвоя; когда же выводили — поспешно покидали свои места и торопились выйти из зала. «В тюрьме веселей» — донеслась однажды глум­ливая фраза из этой группы, утомившейся длинной судебной процедурой, однообразием допросов, той ти­шиной, которая царила в зале заседания.

Из среды публики многих также, видимо, утомила длительность процесса, интерес к нему слабел. Первые дни зал был переполнен, места на стульях брались с бою и занимались задолго до заседаний. А затем ряды публики редели. И только родственники и близ­кие подсудимых упорно, каждое заседание, были на своих местах. К моменту прения сторон наплыв публи­ки снова увеличился. Интересно отметить, что предста­вителей духовенства среди публики было всего не­сколько человек — не больше десятка. Было несколько лиц со знакомым по прежним процессам дореволюци­онного времени отпечатком — «судебных дам» и за­всегдатаев судебных разбирательств.

Многие чувствовали себя «как дома»: приходили с завтраками, просматривали во время «неинтересных моментов» газеты, а одна почтенного возраста дама[14], занимавшая в первом ряду место, вязала чулки и, вероятно, связала не одну пару...

Во время перерывов родственники подсудимых толпились около конвоя с «передачами» — мешочка­ми, кулечками, свертками, стаканами чая, со всем тем, что так радостно волнует, как весть «с воли», как тро­гательный знак внимания близких, что так мило, дорого и знакомо всем, побывавшим в тюрьмах...

Кулуары шумны и оживленны и опять-таки по характеру своему напоминают кулуары прежних, доре­волюционных процессов; не мелькают разве только фраки защитников, не видно чинов судебного ведом­ства с их своеобразным отпечатком на лицах, с особой «судейской выдержкой».

Публика обсуждает различные моменты судебного разбирательства, но как-то осторожно, опасливо, раз­биваясь на группы, нередко с видом заговорщиков. Интересно отметить, что приговор, был предсказан более или менее верно. К мотивам преступления — противодействию изъятию ценностей — большинство раздававшихся   голосов   относилось   с   осуждением. Пусть даже не было организованного противодей­ствия, пусть даже самое противодействие остается под сомнением, но высшая церковность виновата перед церковью, перед духом христианства в том, что не использовала те возможности, которые открывались перед ней в связи с оказанием помощи голодающим. Не проявив в этом деле своей достаточной инициативы; она не встретила должным образом ту инициативу, которая была ей дана со стороны.

Эти мысли высказывались вслух. Что думали мол­чаливые одиночки, о чем они говорили, тихо склонившись друг к другу,— история может только строить догадки.             .

Иначе вела себя толпа у дверей филармонии в пер­вые дни процесса. В ее глазах подсудимые — мучени­ки, герои идеи православия и христианства.

Ядро этой толпы — ревнители церковности, верую­щие, фанатики, большинство которых женщины..Они свободно делятся друг с другом мыслями, впечатления­ми; на совершающееся смотрят как на чудовищное преступление, как на открытое гонение и поругание церкви, как на неизбежный при всех подобных случаях признак приближения «последних времен». Лишенные доступа в зал заседаний, они чутко ловят обрывки сведений, которые приходят оттуда, жадно хватают и передают друг другу слухи, и эти слухи создают це­лые инциденты, на самом деле в здании суда никогда не бывшие. Слышатся, конечно, нападки на Советскую власть и даже не на Советскую власть, а просто «на них». Они — это, конечно, большевики, коммунисты.

К ядру «ревнителей» присоединяются толпы любо­пытных, просто прохожих. И в первые дни процесса эти толпы достигли внушительных размеров, особенно по­сле нападения на протоиерея Введенского[15], весть о котором быстро разнеслась по городу.

Еще до нападения имя протоиерея Введенского вызывало раздражение. Его почему-то считали чуть ли не главным виновником процесса, изменником, пере­бежчиком, предателем своих близких. Характерно, что нападки на Введенского особенно ожесточенными бы­ли со стороны тех, кто еще недавно, по их собственному признанию, числился в рядах его поклонников и по­клонниц. Их особенно раздражало то, что Введенский, в их представлении, обманул их доверие и веру в него как пастыря, следующего по заветам Христа...

Неудивительно, что появление Введенского среди этой толпы было встречено криками, упреками, угроза­ми, бранью. Какая-то женщина схватила с мостовой камень и с силой ударила им по голове протоиерея, причинив ему серьезные повреждения. Это лишило его возможности участвовать в процессе.

Женщину арестовали.

На другой день после этого настроение толпы было особенно возбужденное. Попытки курсантов к ее рассе­янию не дали результатов, и вскоре произошло нечто вроде религиозной демонстрации, которая окончилась оцеплением района караулом и массовыми арестами. Толпу арестованных под усиленным конвоем отвели в тюрьму, что на Шпалерной улице, и там была произ­ведена поверка документов. Среди арестованных ока­залось несколько лиц, предъявивших партийные биле­ты (РКП), и иностранных подданных. Их, как и боль­шинство из толпы, попавших в оцепление случайно и имеющих удостоверения личности, отпустили тотчас после поверки документов. Лица, у которых докумен­тов не оказалось, были временно задержаны.

После этого организованно действующая охрана препятствовала скоплению, публики на Михайловской площади; а к моменту вывода подсудимых квартал до Невского оцеплялся конной стражей, и движение по нему прекращалось.

Отдельные группы тем не менее ждали этого мо­мента часами, разместившись в сквере и на прилегаю­щих к филармонии улицах.

Арестованных выводили из боковых дверей и уса­живали на грузовики-автомобили — человек по 20 сра­зу. Затем автомобиль в сопровождении конной стражи полным ходом мчался по направлению к тюрьме.

Глава третья

Допрос митрополита Вениамина.— Допрос подсудимых первой группы

 

Первый и часть второго дня процесса были уделены обычным формальностям.

Много времени заняло чтение обвинительного акта, напечатанного на 70 с лишним страницах.

Между прочим, было заслушано письменное за­явление протоиерея Введенского о том, что он по болезни лишен в течение нескольких дней возможности присутствовать на процессе.

На поочередном допросе о виновности все подсуди­мые заявляют:

—  Нет, не виновен.

Лишь благочинный девятого округа протоиерей М. Ф. Союзов признал себя виновным в частичном распространении воззвания митрополита, а бывший красноармеец Семенов — в сопротивлении при аресте.

Подсудимая Савельева покорно заявляет:

—  На ваше усмотрение.

Судебное следствие начинается с допроса бывшего митрополита Вениамина.

—  Подсудимый гражданин Казанский,— вызыва­ет его председатель.

В зале сильное движение.

Бывший митрополит Вениамин поднимается со своего места и размеренным шагом, не спеша, опира­ясь одной рукой на посох, а другую приложив к груди; выходит на средину зала. На лице его нет признаков ни волнения, ни смущения. Чувствуется привычка дви­гаться и говорить под устремленными на него глазами масс. Он скуп в движениях, скуп в словах, не говорит ничего лишнего, отвечает по существу. И только иног­да, в силу большой разницы во взглядах на содержа­ние определенных понятий, в силу разницы психологии, в силу той пропасти, которая отделяет представителя монашествующего духовенства от мирянина, к тому же антирелигиозного, в его ответах чувствуется как будто уклончивость, а они не удовлетворяют допрашиваю­щих, создается взаимное непонимание.      

Председательствующий одним из первых задает вопрос:

—  Как вы относитесь к Советской власти?

—  Мое отношение  к ней — отношение  к власти. Все ее распоряжения и все декреты по мере своего разумения исполняю и принимаю к руководству.

—  Ну да, это так. Но признаете ли вы её?

—  Признаю, как и всякую гражданскую власть.
Далее трибунал переходит к центральному пункту обвинения — к двум письмам митрополита в Помгол (помощь голодающим)  в Смольный.

Митрополит подробно рассказывает историю воз­никновения писем в связи с изданием декрета и жела­нием безболезненного проведения его в жизнь. Вопрос об изъятии для церкви и ее верующих — большой вопрос, к разрешению которого нужно было подходить особенно осторожно, особенно если принять во внима­ние психологию масс молящихся. Эти письма являлись результатом осторожного подхода к данному вопросу.

 —Вы их как писали,— посоветовавшись с кем-нибудь или самостоятельно?

—  Я писал их сам. Я сам  решил, что их нужно
послать.

—  А   в   Правлении   православных   приходов   эти
письма не подвергались обсуждению?

—  Нет. Составлял я их самостоятельно.

—  Ну, а затем, после того как они были посланы, вы сообщили их Правлению?

—  Да, я довел их до сведения Правления.

—  Правление их обсуждало?

—  Нет, просто приняло к сведению.

—  Зачем же вы сообщили о них, и вообще, зачем вы бывали в Правлении?

Я   находил   возможным   сообщать  Правлению о своих переговорах со Смольным, хотел знать мнение членов Правления, но мои шаги в этом случае не явля­лись предметом обсуждения.

— А ваши мнения являлись обязательными для всех членов церкви?

Подсудимый не понимает вопроса.

—  Рассматриваются   ли   ваши   мнения,   хотя   бы высказанные в этих письмах, как обязательные к руководству и исполнению, и вообще, все ли ваши предпи­сания должны были исполняться?

—  В области административной, как распоряже­ние   по   митрополии,   мои   предписания   обязатель­ны к исполнению. Письма же не являлись предписа­ниями.

— А ваши канонические взгляды?

—  Поскольку они  опираются  на  каноны,  обяза­тельные для всех верующих сынов православной цер­кви.

—  А в случаях разногласий?

—  Мои мнения как главы Петроградской церкви являлись авторитетными.  Но бесспорными являлись лишь административные предписания.

К этому вопросу неоднократно возвращались при допросе как представители общественного обвинения, так и защиты.

—  Каким образом распространялись ваши письма?

—  Я не могу сказать. Я их не рассылал по митропо­лии.

—  Тем не менее они получили широкое распростра­нение.

—  Не знаю. Знаю, что одно письмо было оглашено на лекции священником Забировским, и слыхал, что на оглашение этого письма он получил словесное разре­шение при переговорах в Смольном.

При дальнейшем допросе много времени уделяется вопросу об отношении к деятельности зарубежного духовенства.

В этой части допроса митрополит неоднократно заявляет о своей слабой осведомленности.

— Но ведь все это вас как главу церкви должно было интересовать? — удивляется обвинение.

—  О Карловацком соборе ведь слышали?

—  Да. Мне передавали о нем частным образом.

—  Почему же такая неосведомленность? Ведь вы так недавно были администратором заграничных цер­квей.

—  Формально был. Но затем связь с заграничными церквами была утрачена.

—  Кто теперь заступает ваше место?

—  Моим правопреемником является архиепископ Евлогий.

—  Каким образом состоялось замещение?

—  Я получил об этом извещение в порядке управ­ления церковью. Подробностей не знаю.

—  Политическая физиономия Евлогия вам известна?

— Лично меня вопросы политики не интересуют.

Упорному   анализу   подвергалась   криминальная фраза в письме о том, что насильственное изъятие является актом кощунственно-святотатственным. Об­винители Красиков и Драницын не раз сводили допрос на каноническую почву, и тогда допрос принимал характер богословского диспута; на эту плоскость митрополит Вениамин становился с видимой неохотой и воздерживался от пространных суждений, несмотря на то, что и защита иногда становилась на этот путь. Обвинение, видимо, осталось не удовлетворенным теми ответами, которые давал подсудимый, о примирении тех противоречий, которые иногда могут быть между велениями гражданской власти и власти церковкой, между требованиями закона и требованиями религии. На этой почве произошел инцидент. Обвинитель Смирнов по поводу занимаемой в этом вопросе позиции подсудимым выразился:

— Митрополит сидит между двух стульев.

Защита выразила протест против таких заявлений. Затем часть защиты протестовала против расширения рамок процесса введением богословских мотивов.

Со своей стороны, представитель обвинения Крастин выразил протест против метода допроса защиты, благодаря которому вместо вопросов и ответов ведется рассказ, и подсудимому, таким образом, подсказыва­ется благоприятный для него ответ.

В вопросе об отношении к прогрессивному духовен­ству, письму 12 священников и к организации высшего церковного управления митрополит становится на фор­мальную точку зрения. Письмо 12-ти являлось само­чинным выступлением части духовенства, и в Правле­нии православных приходов оно вызвало недоброже­лательное отношение потому, что этим письмом 12 священников отмежевывались от всего духовенства, выставляя тем самым остальных в неблагоприятном освещении; что же касается привлечения протоиерея Введенского к высшему церковному управлению, то оно состоялось без соблюдения целого ряда формаль­ностей, и действия протоиерея можно было рассматри­вать как самочинные. «Отлучения» Введенского от церкви так, как это понимает обвинение, не было. Было сделано лишь предупреждение с угрозой отлучения.

Интересовалось обвинение отношением митрополи­та к той части духовенства, которое покинуло Со­ветскую Россию в момент отступления Юденича.

Митрополит в этом вопросе также стал на формаль­ную сторону. Он получил известие, что часть духовен­ства оставила свои приходы, а потому было дано распоряжение о том, чтобы эти приходы считать ва­кантными и на пустующие места назначить заместите­лей.

Допрос митрополита длился в течение полутора дней — 11 и 12 июня.

После митрополита допрашивается профессор уго­ловного права Ю. П. Новицкий.

Он еще молодой человек 39 лет, в простой из темной материи куртке. Отвечает спокойно, говорит ровным голосом, говорит свободно.

— Что вы знаете по настоящему делу? — задает ему вопрос председатель трибунала.

Подсудимый дает показания о переговорах в Смольном, о письмах митрополита, о заседаниях Прав­ления Союза православных приходов, на которых митрополит делал свои сообщения о письмах, о своей поездке к патриарху Тихону. Этим обстоятельством председатель трибунала особенно интересуется: ездил ли профессор Новицкий специально к Тихону как доверенный митрополита или он был у патриарха частным образом. Подсудимый отвечает, что ездил он вообще по делам, но не как представитель митрополита и не со специальным поручением от него. Он просто хотел выяснить точку зрения патриарха на изъятие ценностей и узнать, как он относится к положению дела в данном вопросе в Петрограде.

—  Что же сказал вам патриарх?

—  Он заявил, что даст свое благословение на изъятие ценностей, если к нему за этим обратится митрополит.

—  А еще о чем вы разговаривали?

—  Патриарх интересовался организацией Союза православных приходов, и я сообщил ему о нем некото­рые данные.

Так как подсудимый являлся председателем Прав­ления православных приходов, той самой организации, которой обвинительный акт приписывает руководящую роль в противодействии изъятию ценностей, то боль­шая часть допроса отводится выяснению сущности и деятельности этого Правления.

Новицкий сообщает, что Союз православных при­ходов действовал по утвержденному уставу. В задачу его деятельности входило обсуждение вопросов, каса­ющихся богослужения и церковной деятельности. В Союз входила только часть приходов петроградских церквей.

—  Чем вы объясняете, что не все приходы входили в состав Союза?

— Некоторые не входили потому, что относились недоверчиво к новой организации, другие — просто по инерции.

—  Каковы были  взаимоотношения  с  митрополи­том?

—  Наши постановления по вопросам богослужебным   и   церковным   мы   представляли митрополиту, но в общем эти взаимоотношения были малоопределенны.

—   Обязаны ли вы были подчиняться митрополиту?

— В вопросах религиозных —да.

—   А в вопросе об изъятии ценностей?

— Это вопрос гражданской власти, и в этом отно­шении я мог и не подчиняться митрополиту.

—  Как Правление представляло себе возможность оказания помощи голодающим, помимо изъятия цен­ностей?

—  Сбором пожертвований среди прихожан.

—Вопрос  об   изъятии   ценностей   обсуждался   в Правлении?

—  Такого вопроса на обсуждение не ставилось.

—  А если бы Правление,— спрашивает обвинитель Драницын,— поставило этот вопрос в категорической форме и разрешило бы его утвердительно, были бы, по вашему мнению, столкновения при изъятии?

—  Были бы и тогда.

—  Вам дух нового уголовного кодекса знаком?

—  Думаю, что знаком.

—  Как вы думаете, по духу закона, кто больше
ответственен в проступках, аналогичных с данными,—
духовенство или миряне?

—  По-моему, обе стороны одинаково.

—  Ну, тогда вам дух закона не знаком. Духовен­ство менее ответственно, так как оно исполняет распоряжение своей власти.

Председатель спрашивает:

—  Был ли петроградским духовенством проявлен интерес к изъятию ценностей?

—  Нет. Особенного интереса не было заметно.

—  Чем вы это объясняете?

Можно объяснить инертностью духовенства, его неумением жить при новых условиях, неспособностью развить деятельность после издания декрета об отделе­нии церкви от государства.

В своих дальнейших показаниях профессор Но­вицкий заявляет, что письма митрополита в Правлении не обсуждались, о них он довел только до сведения после того, как их отправил.

— А   письмо   12   священников?   Как   Правление отнеслось к нему?

— Отрицательно. Но не к их содержанию, а к тому, что это сепаратное выступление могло быть истолкова­но в том смысле, что остальное духовенство к помощи голодающим относится отрицательно, не сочувствует ему.

— Существовали ли разногласия между митропо­литом и Введенским?

—  Да, в области церковного богослужения. Напри­мер, митрополит стоял за службу при закрытых цар­ских вратах, Введенский же — при открытых. То же самое в вопросе об общей исповеди.

—  Если вам как профессору, как юристу-эксперту дать на заключение письма митрополита, то нашли бы вы в них состав преступления?

—  Обращение митрополита, напечатанное в газетах, говорит о том, что нужно все жертвовать и вообще о необходимости подчиниться распоряжению власти. Первые два письма, по моему мнению, ультимативного значения не имеют.

—  Носили ли эти письма характер духовно-пастырский, или это административные распоряжения?

—  Первые два письма можно рассматривать как духовно-пастырские, последнее написано администра­тором.

—  Каким  образом  Казанский,  с  одной  стороны, рассматривает насильственное изъятие актом кощун­ственно-святотатственным,   а   с  другой — призывает как будто бы содействовать неправомерному распоря­жению. Как вы могли бы примирить эти противоречия?

—  Обращение предлагает относиться к изъятию по-христиански. Господь дал, Господь и взял.

На вопрос председателя Новицкий заявляет, что воспитан в религиозном духе с детства, со 2-го класса гимназии участвовал в богослужении, читал, подавал кадило и пр. Будучи профессором, интересовался церковно-благотворительной деятельностью. Во время профессорства в Киеве много работал над созданием патроната для арестованных и над организацией суда для малолетних преступников.

—  Как   же   вы,   с   одной   стороны,   исповедовали принцип христианской морали, а с другой – насаждали такое жестокое учреждение, как суд над детьми? — спрашивает председатель.

—  Очевидно, здесь неправильное представление об институте суда для малолетних. Он имеет скорее бла­готворительный характер, а не характер возмездия за преступление.

Дальше обвиняемый рассказывает, что в 1913— 1914 гг. состоял в религиозно-философском обществе, после Октябрьской революции читал лекции по исто­рии церкви, состоял профессором в университете и инс­титуте. Но до своего участия в Правлении православ­ных приходов ни в каких церковных организациях не состоял. Да это было и невозможно при царском режи­ме.

Защита спрашивает:        .  

—  Как   вы   относитесь   к   декрету   об   отделении церкви от государства?

—  Положительно. Я приветствовал его, в частности, потому, что он давал возможность развиваться церковной общественности. И организация Союза пра­вославных приходов являлась первой попыткой в этом направлении.

—  Что же, вы считаете эту попытку удачной?

—  Она   встретила   противодействие   со   стороны большинства духовенства, авторитетом Союз не поль­зовался, и духовенство относилось к нему недоверчиво.

—  А митрополит?

—  Митрополит тоже, видимо, не совсем доверял нам.

—  А были в вашем составе представители нового духовенства?

—  Да. Ядро так называемой живой церкви вышло из среды Союза.

Обвинитель Смирнов спрашивает:

— Сколько верующих объединял Союз?

—  Затрудняюсь сказать. Тысяч 15...

—  Вот в составе Правления был ряд лиц с высшим образованием, три профессора. Не находите ли вы для себя приятным и полезным заниматься какими-нибудь другими вопросами, а не лампадным маслом, торгов­лей и др.?

—  Мы  лампадным   маслом   не  занимались.   Нас интересовали вопросы церковно-богослужебные.

—  А что же, без вас святые отцы не могли обой­тись?

Подсудимый молчит.

Как к юристу обращается к нему и защита с про­сьбой определить, не носит ли в устах митрополита выражение «кощунственно-святотатственный акт» иного значения, чем это звучит в старом уголовном кодексе.

— В  устах  митрополита  это  выражение должно звучать как грех, как нарушение православно-христи­анской нравственности, а не как уголовное преступле­ние, не как нарушение гражданского закона.

Допрашивается подсудимый Н. А. Елачич, быв­ший действительный статский советник, а теперь пре­подаватель военно-броневой автомобильной школы.

На вопрос председателя он отвечает, что религиозными вопросами начал интересоваться только после отделения церкви от государства, так как до издания декрета об этом участие мирян, общественности в церковно-богослужебной жизни было невозможным. Под­судимый был секретарем Правления православных приходов и членом организационного отдела. Характе­ризуя деятельность Союза православных приходов, он в общем повторяет показания профессора Новицкого. Организация была малодеятельная, не пользовалась авторитетом; в сферу ее компетенции входило обсуж­дение церковно-богослужебных вопросов, по которым они высказывали свои мнения, выносили заключения и пожелания и представляли их митрополиту. Если они противоречили взглядам митрополита, то он мог поло­жить и клал в действительности их под сукно.

— Обсуждался ли в Правлении вопрос об изъятии ценностей?

— Нет, такого вопроса не поднималось.

—  Неужели не было даже никаких разговоров?

—  Мнениями частным порядком обменивались.

—  Например, о чем?

—  Например, большое недоумение вызывал вопрос о прикосновении мирянина к священным сосудам, которое церковными канонами не допускается. Каким же образом могла быть произведена передача ценностей?

—  Как же разрешилось это недоумение?

—  Митрополит дал разъяснение, что к священным сосудам могут прикасаться лишь священнослужители и те, кто будет послан гражданскою властью. Этим миряне освобождались от необходимости прикасаться к сосудам.

Допрос Елачича снова подтвердил ту неопреде­ленность во взаимоотношениях, которая существовала между Правлением и митрополитом.

—  Сколько было общих собраний в марте и апреле, когда вопрос об изъятии ценностей особенно волновал? — спрашивает обвинитель.

—  Ни   одного,— отвечает   подсудимый   и  дальше сообщает, что заседания Правления иногда происходи­ли, так сказать, частным порядком и протоколов о таких заседаниях часто не велось. Вообще, должность секретаря была номинальной.

—  Как  отнеслось   Правление   к   письму   12   свя­щенников?

Члены Правления в общем отнеслись к нему отрицательно, так как смысл письма был таков, что мы, 12, такие, а остальные — иные, то есть можно было предположить,  что остальные  верующие  и  духовенство — против изъятия. Они выступили сепаратно, хотя могли бы действовать иначе, договориться в этом вопросе, так как по существу разногласий не было. К тому же письмо было опубликовано без благослове­ния митрополита.

—  А если бы 12 священников пришли к вам с целью установить соглашение, как бы вы к этому отнеслись?

—  Это было бы радостное событие, и я, например, был бы счастлив.

—  Каково ваше отношение к новому церковному течению?

Подсудимый затрудняется ответить.

— Я,  конечно,  знаю  формулу Достоевского,  что церковь находится в параличе со времен Петра...

—  Нет,   не   об   этом.   О  так   называемой   живой церкви.

—  О нем мне ничего не известно. Я считаю, что церковь должна быть аполитичной.

Говоря о себе, подсудимый, между прочим, упоми­нает, что он был в комиссии по расследованию ленских событий и вообще интересовался рабочим вопросом.

Защита в свое время ходатайствовала перед трибу­налом о приобщении к делу тех писем от рабочих, которое были получены Елачичем и которые характе­ризуют подсудимого с положительной стороны.

Допрашивается член Правления, бывший присяж­ный поверенный И. М. Ковшаров.

Он сопровождал митрополита в Смольный. Было это, по его словам, так: в соборе он услышал, что мит­рополит вызывается в Смольный, и предложил ему свои услуги на получение пропуска, так как сам он жи­вет в районе близ Смольного. Однако в Смольном ему сказали, что для митрополита пропуска не требуется и что в определенный час его будут ждать. Подсудимый, по просьбе митрополита, опасавшегося, что он не сумеет ориентироваться в здании Смольного, взялся его сопровождать. В Смольном он довел его до при­емной, в которой он оставался, дожидаясь конца переговоров митрополита. Затем сюда вышел митрополит и т. Канатчиков. Общий тон их беседы показывал, что они в существенных вопросах договорились.

—Что же митрополит считал существенным?

—Мнение  митрополита,  что  в  порядке  изъятия ценностей должна быть соблюдена постепенность.

В дальнейшем обвиняемый еще раз подтвердил, что вопрос об изъятии в Правлении не поднимался. Обсуж­дался он в комиссии помощи голодающим при Правле­нии. Лично он стоит за изъятие, хотя раньше находил, что кресты и священные сосуды не должны подлежать изъятию, но затем удостоверился, что изъятие может коснуться и этих предметов. На частном совещании, бывшем у Аксенова, митрополит лишь вынес на обсуж­дение те недоумения, которые встали перед ним в связи с вопросом об изъятии. Сам Аксенов в это время был болен.

—Не было ли 2-е письмо результатом заседания у Аксенова?

—Нет. Текст письма не обсуждался.

О себе подсудимый говорит, что по своим научным убеждениям он марксист. Во время своей адвокатской деятельности не раз выступал в качестве защитника в политических процессах, в военных судах.

Допрос первых подсудимых тянулся по нескольку часов и, видимо, сильно утомлял их.

Во время допроса Елачича защита попросила:

— Или сделайте перерыв, или разрешите дать подсудимому стул: он совсем обессилел.

Ковшаров, видимо, страдает сердечною болезнью, и к концу допроса лицо его часто искажается судоро­гой и он хватается за сердце.

Дальнейший допрос подсудимых этой группы зани­мал меньше времени, и, в сущности, ничего нового по сравнению с тем, что было сказано первыми допраши­ваемыми, он не дал.

Они теми же чертами характеризовали деятельность Правления, причем ему было дано новое опреде­ление: «церковный клуб», «говорильня»; заявляли, что письма митрополита в Правлении не обсуждались, никаких постановлений в связи с декретом не делалось и пр. и пр.

Во избежание повторений из допроса остальных подсудимых этой группы следует отметить лишь факты и детали, ставящиеся им в качестве индивидуального обвинения.

. Так,   настоятель  Казанского   собора   протоиерей Чуков, он же товарищ председателя Правления, выве­сил в соборе первое письмо митрополита.

— Для какой цели вы это сделали?

— С целью подготовки масс верующих, которые,— я это знал,— не могли быстро освоиться  с  мыслью о необходимости отдать церковные ценности и драго­ценности.

Далее подсудимый подробно останавливается на том тяжелом положении, в котором находилось духо­венство. С одной стороны, оно было обязано исполнить . распоряжение власти об изъятии, находило эту меру целесообразной, с другой — ему приходилось столк­нуться с косной массой верующих, не могущих прими­риться с этой необходимостью. По адресу духовенства неоднократно раздавались упреки, что оно «прода­лось».

Характерно, что самого митрополита обвиняли в соглашательстве.

—Мы,—говорит подсудимый,—духовенство, на­ходились между молотом   (декретом)   и наковальней (массой верующих).

И несмотря на эти затруднения, Казанским собором дано в общем 125. пудов ценностей.

—  А второе письмо митрополита вы оглашали бы?

—  Нет, не оглашал бы и не огласил.

Священник Зенкевич (по суду оправданный) за­являет, что никакого участия в каком бы то ни было противодействии не принимал.

— Ваше образование?

— Университетское. Филолог.

—  Почему же вы попали в священники?

—  Меня на  этот путь толкнуло личное  горе — потеря близкого человека.

—  Как относитесь к новому движению в церкви?

—  Я им совершенно не интересуюсь и о нем ничего не знаю.

Епископ Кронштадтский Венедикт, в мире Плотни­ков, заявил, что к Правлению православных приходов прямого отношения не имел и с письмами митрополита познакомился случайно. Инструкцию митрополита по изъятию ценностей считает «благоприятной». Он нахо­дит, что прикосновение мирянина к священным сосу­дам есть кощунство, прикосновение же членов ко­миссии — нет, ибо они исполняют распоряжение граж­данской власти. К декрету об изъятии относится положительно.

Настоятель Троицкого собора М. П. Чельцов так­же стоит за изъятие. Противоречия между декретом и письмами митрополита не видит.

Архимандрит Сергий (в мире Шеин) огласил пись­мо митрополита в приходском совете.

—  Вы были членом Государственной Думы?

—  Да.

—  В какой фракции?

—   Во фракции националистов. Но я в политической борьбе не участвовал и работал только в комиссии по церковным делам. Этим вопросом я всегда интересо­вался  и поэтому принял сан.

Благочинный 3-го округа Бычков огласил письмо митрополита в приходском совете; по благочинному округу его не рассылал, но довел о нем до сведения духовенства округа.

Профессор Петровский заявляет, что никакой ак­тивной роли в Правлении православных приходов не нес.

Секретарь канцелярии митрополита, ассистент по­литехникума Парийский отрицает факт размножения им  писем  митрополита  и  заявляет,  что  канцелярия митрополита распоряжения о их распространении не имела. Настоятель Исаакиевского собора протоиерей Л. К. Богоявленский указывает на факт безболезнен­ного изъятия ценностей в богатейшем Исаакиевском соборе.

Защита фиксирует, что в бытность подсудимого тюремным священником в Крестах он проявлял живей­шее участие к заключенным политическим, оказывал им всевозможную помощь и содействие. Некоторые из знавших его с этой стороны политических — теперь видные партийные работники; у него от них имеются теплые отзывы в сохранившихся письмах.

Профессор Огнев также отрицает свое активное участие в Правлении.

—   Во время февральской революции вы чем занимались?

—   Был сенатором Временного Правительства.

Профессора П. А. Карабинов и В.  Н. Бенешевич, впоследствии трибуналом оправданные, отрицают ка­кое бы то ни было участие в противодействии изъятию. Бенешевич, между прочим, назвал Правление «церков­ным клубом и говорильней».

Допросом последних лиц исчерпывается список подсудимых, привлеченных по 62 и 119 статьям уго­ловного уложения, грозящим применением высшей меры наказания. Всем им как активным членам Прав­ления Союза православных приходов вменяется в вину использование этой легальной организации в смысле оказания противодействия изъятию ценностей, с целью вызвать народное волнение в явный ущерб диктатуре пролетариата.

Виновным себя по общей формулировке обвинения никто из подсудимых этой группы не признал. Все они заявляли, что к декрету об изъятии ценностей и к самой Советской власти относятся лояльно, что в деятельно­сти Правления не было ничего такого, что могло бы послужить к его обвинению. Переговоры со Смольным велись в порядке добровольного соглашения в целях наиболее безболезненного проведения декрета.

Глава четвертая

Допрос остальных подсудимых.— Хищение ценностей в институте глухонемых.—Изъятие в церквах: при консерватории, при больнице и др.— Обвиняемые в беспорядках

 

Трибунал переходит к опросу отдельных групп подсудимых, обвиняемых по 72, 73, 77, 86, 150, 180 и 185 статьям уголовного уложения. Из них много време­ни уделяется группе, обвиняемой в хищении и сокры­тии ценностей в церкви института глухонемых. Сущ­ность дела по их показаниям вкратце сводится к следу­ющему:

В декабре 1921 г., до опубликования декрета об изъятии ценностей, директор института Янковский, ввиду тяжелых материальных условий, в которых был институт, предложил ценности находящейся при инсти­туте церкви обратить в пользу института. Церковный совет, а затем хозяйственный комитет решили произве­сти изъятие. Из церкви была взята часть ценных предметов и перенесена в клубное помещение и в класс. Затем, когда церковь была опечатана, из смежного с церковью помещения были взяты ризы с икон, для чего внутренняя задвижка двери была открыта но­жичком. Всего, таким образом, было взято около 9 пудов серебра (обвинительный акт говорит о сокры­тии и хищении 15 пудов). О нем комиссии по изъятию ценностей не было заявлено, и его обнаружили только по обыску. Сокрытие было произведено «в семейном порядке»; никаких актов или описей не было составле­но. Когда явилась комиссия по изъятию, ею в церкви было обнаружено лишь 3 фунта серебра.

Подсудимый Дымский, старый священник, говорит, что совет настоял на изъятии. Он священствует в ин­ституте 34 года; ему каждая вещь особенно дорога. Но необходимость заставила обратить эти вещи в деньги, потому что 198 детей буквально голодали, выбирали из помоек и выгребных ям картофель и другие отбросы и ели.

Церковь была опечатана 27 февраля, но все ценности были вынесены еще до опечатания, а уж затем, чтобы взять их, пришлось открыть дверь ножичком. Подсудимый сам был только свидетелем того, как открыли задвижку ножичком, этому не препятствовал, потому что это делалось по распоряжению директора. Когда брались ценности, он светил свечкой.

— Это было произведено ночью?

.  — Нет, вечером. Об этом все знали и действовали открыто.

Председатель и стороны много времени потратили на то, чтобы выяснить, принадлежало ли помещение, которое открыли, церкви и было ли оно опечатано.

Священник Дымский и другие привлеченные к это­му делу заявляли, что это помещение, которое называ­лось «зальцем», было только смежное с церковью, опечатанию оно не подвергалось, дверь, которую они открыли, была известна лицам, производившим опечатание, и они не находили нужным ее опечатать. В от­крытом ножом зальце был сложен всякий хлам, в него священник Дымский, нуждаясь в помещении, поставил свой рояль и др. вещи.

—  Инвентарная   книга   имущества   церкви   име­лась?

—  Да. Имелась.

—  Вы списали изъятые ценности?

—  Я просто карандашом их отметил, сделал крыжики[16]. Вообще, сделано было все запросто, без формальностей.

—  Вы знали, что это незаконно?

—  Да. Можно предполагать. Но тогда и в голову не приходило.

Допрашивается директор института Янковский. Он работал в институте 24 года, ввел ряд новых методов обучения глухонемых и вообще отдал этой работе все свои силы и способности.

— Когда в институте создалось материальное за­труднение, дети голодали, а помещения пришлось отапливать классной мебелью, были созваны родители и им было заявлено о возможности закрытия институ­та. Учащиеся — дети рабочей и крестьянской бедноты. Родители умоляли не закрывать института; обещали помощь, чтобы только им не возвращали детей. Было сделано обращение к родителям, большинство которых жили в других городах и деревнях, о материальной поддержке института, но это не дало результата. Тогда возникла мысль о реализации ценностей и я внес это предложение, которое и было принято.

Подсудимый заявляет, что никакого хищения не было и не могло быть, потому что действовали совер­шенно открыто. Об изъятии знали все служащие и преподавательский персонал.

Подсудимый Дубровицкий заявляет, что задвижку ножичком отодвинул он, снял с икон ризы, которые потом и были перенесены в клубное помещение и в класс. Он не считал, что, открывая задвижку, соверша­ет преступление, так как зальце не было опечатано. Состоя в должности заведующего хозяйственной частью, он считал, что имеет право проникнуть в заль­це, больше того, при исполнении распоряжения Янков­ского он обязан был это сделать.

О том, что расхищения быть не могло, что изъятие совершалось открыто, свидетельствуют и ктитор цер­кви Зальман, и преподаватель Емельянов.

По делу об изъятии ценностей из церкви консерва­тории допрашиваются подсудимые: священник Толстопятов, бывший морской офицер, и ктитор церкви профессор по классу фортепиано Ляпунов. Они про­тестовали против опечатания церкви, причем Ляпунов призывал на голову комиссии «кару Божию». На суде они показали, что ключи от церкви не были отданы комиссии, потому что она не представила соответству­ющего мандата на это, и их протест вызван был лишь недостаточной выясненностью формальной стороны де­ла. По формальным же соображениям Ляпунов отка­зался подписать акт об изъятии.

На формальной почве произошел инцидент при больничной церкви. Так, по крайней мере, заявляют привлеченные по этому делу священник Ливенцов и врач Соколов. Их спор с комиссией привлек толпу больных, и произошла сумятица, шум, крики.

Соколова сверх того обвиняют в том, что толпа больных явилась по его зову, что он не успокаивал толпу, а, наоборот, возбуждал ее и еще раньше им бы­ла подписана бумажка об оставлении ценностей при церкви.

Оба подсудимые вину свою отрицают. Пререкания с комиссией были, но не на почве нежелания отдать ценности, а именно из-за формальных недоразумений. Соколов бумажку подписал за отсутствием председа­теля церковного совета.

Священник Скорбященской церкви Никиташин, обвиняемый в распространении писем митрополита, заявил, что письма эти он нашел в алтаре. Как туда они попали, он не знает.

Аналогичное заявление сделал священник Акимов. Он также не знает, каким образом попали письма к нему в алтарь.

Священник Флеров заявил, что письма митрополи­та огласил в церкви с целью подготовить верующих к изъятию и успокоить их на тот счет, что изъятие будет производиться с соблюдением требований, выставляе­мых митрополитом.

Священнику Ивановскому вменяется в вину председательствование в приходском совете, на котором были оглашены письма митрополита и было решено, что если не будет дозволено существование, по оказанию помо­щи голодающим, самостоятельной церковной органи­зации, то ценностей не отдавать.

Подсудимый заявляет, что в этом вопросе миряне оказались правее духовенства, а самый протокол, им подписанный, был составлен в неудачной редакции.

Священник Соколов, которого обвиняют в агитации в толпе и ставят в вину его фразу о том, что «большеви­кам скоро будет конец», заявляет, что все обвинения его — плод недоразумения, а инкриминируемая фра­за — злая ирония. Он, напротив, убежден и говорил, что большевики теперь сильнее, чем когда-либо, и с каждым днем крепнут. Про него говорят, что он — социалист-революционер. Но он не только не принадлежал ни к каким партиям, но говорил всегда, что духовенство не должно заниматься политикой. На этом основании при выборах в Государственную Думу он сам ни за кого не голосовал и другим лицам в сане священника этого делать не рекомендовал.-

Заведующая 29 убежищем престарелых Черняева заявляет, что она вступила в пререкания с членами комиссии по изъятию потому, что среди них не было того лица, которое опечатало церковь убежища, а, по ее представлению, открыть церковь и снять печати мог только тот, кто ее запечатал. Она боялась ответствен­ности.

—И подняли шум, на который сбежались призре­ваемые?

—Я не шумела, но волновалась.

—А истерику закатили?

—Нет. Просто была нервно расстроена.

—Быть может, истерика все-таки была? — допытывается защита.    .

—Если вы нервное расстройство считаете истерикой, то я и сейчас могу в нее впасть.

—Садитесь,— прекращает допрос председатель

Начинается допрос лиц, задержанных в толпе во время беспорядков.

Студент Антонов, задержанный 24 апреля на Нев­ском, близ Казанского собора, заявляет, что он зашел в собор помолиться.

—    Приложившись к особо чтимой иконе Казанской Божьей Матери, я, по выходе, увидел несколько стару­шек.   Я   люблю   разговаривать   со   старыми   людьми и вмешался в их разговор. Потом был арестован.

—  О чем же вы разговаривали?

—  Разговор шел об изъятии. Я сказал, что ценно­сти жаль отдавать: сколько лет их скапливали отцы и деды.

—  А о сопротивлении вы говорили?

—  Нет. Следователю я заявил, что если бы Богу было угодно, я бы отдал безропотно свою жизнь, и что если я не буду жить по воле Бога, то вообще моя жизнь не дорога. До меня доходили слухи о том, что являю­щиеся для изъятия ценностей даже не снимают шапок, и следователю я сказал, что, если бы это случилось при мне, я встал бы перед иконой, с которой хотят снять ризу, и загородил бы ее своим телом. Меня оттолкнули бы,   но  я,  не  оказывая  сопротивления  силой,  снова встал бы.

—  Вы против изъятия?

—  В принципе — за. Но мне казалось, что еще не все меры помощи голодающим исчерпаны, а изъятие должно быть крайней мерой.  

—  Вы верующий?

—  Да. Я так воспитан с детства.

Зато целый ряд последующих подсудимых заявля­ют, что они или нерелигиозны, или совершенно равно­душны к церкви и изъятию и задержаны в толпе случайно. В толпу попали из любопытства.

Козеинов говорит, что он нерелигиозный.

— Для меня все равно, будут ли в церкви ценности
или нет. Мною они. не создавались, отцы и деды мои
также их не создавали — какой мне в них интерес?

Арестовали его, как он говорит, «какие-то дети».

—  Что вам известно по этому делу? — спрашивает председатель Филатова.

—  Ничего  не  известно.  Меня лично  изъятие  не касается, поэтому оно меня и не интересует.

Подсудимый Гурьянов к церкви равнодушен и в нее не ходит.

Абдамов (армянин) заявляет, что в эту церковь, близ которой он задержан, попал первый раз.

— В какую же вы ходите?

—  В разные. Когда в русскую, когда в армянскую, когда в греческую.

—  Вы кого-нибудь били?

—  Даже не видал.

—  Как относитесь к изъятию?

—  Раз   наше  правительство  сказало,  что  нужно изъять — пожалуйста бери.

—  Вы какой национальности?

—  Чистильщик. Сапоги на углу чистим.

—  Откуда приехали?

—  Из Персии.  Нас там  немного резали.  Совсем зарезали...

О своей нерелигиозности говорит и подсудимый Кравченко, музыкант по профессии: перед арестом у Казанского собора он только выразил сожаление, что ценности будут изъяты, так как они представляют из себя ценность историческую.

Бывший красноармеец Семенов заявляет, что за 5 лет ни разу не ходил в церковь. Он попал в толпу случайно, никаких мнений не высказывал, только раз­гонял ребят, которые безобразничали у церкви. Тем не менее был арестован и при аресте оказал сопротивле­ние, оторвав у милицейского полу шинели.

—  Зачем же вы это сделали?

—  Он стал ломать мне руки.  А я — больной, со мной бывают припадки. К тому же он выстрелил.

— Призывали на помощь?

—  Нет,— отвечает   подсудимый.   Он   производит действительно впечатление больного и на вопрос защи­ты отвечает, что его отец в припадке умопомешатель­ства утопился.

18-летний Сенюшкин заявляет, что у Знаменской церкви говорили много нелепого о том, что ценности пойдут на золотые зубы комиссарам. Поэтому он там сказал, что лучше бы было, если бы правительство и духовенство пришли к какому-нибудь соглашению, тогда не было бы этого безобразия.

Студент Высокоостровский заявляет, что он верую­щий, религиозный. Попал в толпу из-за любопытства и там высказал соображение, что хорошо бы было, если бы верующих допустили в комиссию по изъятию ценно­стей.

—  Вы с духовенством хорошо знакомы?

—  Я теперь знаком  хорошо.  В тюрьме познакомился...

Артист Миронов, тоже верующий. В толпе сказал, что все было бы лучше, если бы само духовенство произвело изъятие.

Допрос остальных подсудимых этой группы пред­ставляет из себя такую же пеструю смену лиц, воз­растов, социального положения и полов. Все они или высказывали в толпе различные взгляды на ценности, или, по их заявлениям, были арестованы по ошибке. Почти все они заявляют, что попали в толпу движимые обычным в таких случаях любопытством.

И из этой серии подсудимых не было никого, кто заявил бы себя противником изъятия ценностей.

Допрос подсудимых окончился.

Трибунал приступает к допросу свидетелей, кото­рые вызваны по этому делу в числе 42-х. Часть их не явилась. Ни защита, ни обвинение не настаивают на их разыскании или приводе.

Глава пятая

Допрос свидетелей

 

Допрос свидетелей начался на 13-й день судебных заседаний — 26 июня.

Первым допрашивался профессор Егоров, имею­щий близкое отношение к Правлению православных приходов. Он дает, в своих показаниях о Правлении и его деятельности приблизительно то же самое, что показывали обвиняемые. Равным образом подтвер­ждает показания митрополита Вениамина, причем выясняется или близкое его знакомство с делом во всех его деталях, или непосредственное участие в нем. В части вопросов он оказался более компетентным, чем некоторые из подсудимых.

На это обстоятельство указывало обвинение и в конце концов поставило вопрос:

— Какой же это свидетель? Его место на скамье подсудимых.

В конце допроса обвинитель Смирнов возбудил перед трибуналом ходатайство о перечислении профес­сора Егорова из свидетелей в подсудимые, с примене­нием статей для первой группы и той же мерой пресече­ния.

Защита горячо возражала.

После совещания трибунал постановил возбудить против Егорова судебное следствие для привлечения его к судебной ответственности.

Вызывается представитель прогрессивного духо­венства священник Забировский. Он заявил, что принимал косвенное участие в посещении митрополитом Вениамином Смольного и был свидетелем разговора митрополита с Канатчиковым и Комаровым и под­тверждает слова Канатчикова о его желании безбо­лезненно провести в жизнь декрет об изъятии ценностей.

Между прочим, во время этих переговоров митропо­лит просил Канатчикова и Комарова не вывозить ценностей из Петрограда и не отправлять их в Москву. Кроме того, митрополит высказал пожелание иметь своего представителя в комиссии по распределению ценностей.

Комаров на это выразил согласие.

У свидетеля явилась полная уверенность, что согла­шение если пока не достигнуто, то будет достигнуто. Эта уверенность вызвала бодрое настроение.

Здесь же, в Смольном, он попросил разрешения огласить на предстоящей лекции письмо митрополита и, получив его, действительно огласил на лекции в кон­серватории и вообще старался успокоить слушателей на тот счет, что вопрос об изъятии будет разрешен благоприятно.

—  Все ли целиком вы огласили письмо?

—  Нет, конец письма не оглашал.

—  Почему?

Свидетель дает уклончивый ответ, объясняя не­оглашение тем, что во время лекции он, естественно, волновался и не сказал всего, что хотел бы.

На другой день при встрече с митрополитом по­следний сказал ему, что напрасно он поторопился с успокоением, так как вопрос опять осложнился.

—  Как вы смотрите на старую церковь?

Свидетель характеризует церковь с точки зрения идей новой церковности.

—  Нет, вы скажите, считаете ли вы старую церковь контрреволюционной или нет?

—  Да. В старой церкви чувствовалась и существо­вала большая приверженность к прежнему режиму.

Показания другого представителя прогрессивного духовенства священника Боярского не внесли ничего нового.

В некотором роде исключительными были показа­ния заместителя председателя высшего церковного управления священника Красницкого.

Он дает определенно неблагоприятные показания для подсудимых. Больше того, не ограничиваясь фак­тической стороной дела, он сообщает свои выводы и обобщения, неблагоприятные как для старой церкви вообще, так и для представителей ее в лице обвиняе­мых, в частности.

По его мнению, письма митрополита написаны в духе воззвания бывшего патриарха Тихона и ко­нечной своей целью имеют противодействие доброволь­ной сдаче ценностей. В этом отношении позиция, занятая митрополитом, ни в каком отношении не может быть названа правильной. Если встать не только на точку зрения христианской морали и вообще духа христианского вероучения, но и на точку зрения буквы церковных канонов, то и тогда никакого основания для противодействия найти нельзя.

—  В чем заключается новое течение в церкви?

—  Оно явилось в противовес тому направлению церковности, которое характеризует старую церковь.

Свидетель дает резкую характеристику старой цер­кви, перечисляет ее грехи в прошлом и настоящем. Много зла церкви принесла контрреволюционная на­правленность монашествующего духовенства, которое фактически возглавляло церковь, давало направление всей ее деятельности. На противоречиях между белым и черным духовенством свидетель останавливается довольно подробно и заявляет, что разрыв новой цер­ковности со старой фактически означает освобождение белого духовенства от монашествующих верхов и, следовательно, от контрреволюционного направления. Движение, зародившееся в Петрограде, теперь охвати­ло 21 губернию.

—  Каково положение дел  в  высшем   церковном управлении?

—  В основу «церковной революции» были положены  отречение патриарха  Тихона   и  передача  патри­аршего престола митрополиту Агафангелу. Но затем обстоятельства  изменились,  и  под давлением  обще­ственного   мнения   верующих   пришлось   образовать высшее   церковное   управление   с   введением   в   него представителей белого духовенства. В задачу управле­ния входит освобождение духовенства от власти капи­талистов, предоставление белому духовенству прав на епископство, право контроля и управления суммами церкви и пр.

Далее свидетель снова характеризует старую цер­ковь. Она сохранила свой классовый характер, верхи ее полны симпатий к буржуазии, в ней отсутствует демократизм.

Что касается Правления православных приходов, то свидетель склонен рассматривать его преобладаю­щее настроение как контрреволюционное. Оно состоя­ло «из монашествующих кадетов», в нем преобладали миряне, а не священники.

По заключению свидетеля, движение уличных фа­натиков носило организованный характер.

Защита спрашивает:

—  Скажите, свидетель, вы давно исповедуете такие демократические убеждения?

—  Давно. Диссертация моя по окончании духовной академии была посвящена христианству и социализ­му[17].

—  А не приходилось ли вам писать в «Епархиальных Ведомостях» статей, так сказать, обратных тепе­решним вашим убеждениям?

—  Да, я писал.

—  Скажите, вот вы называете членов Правления кадетами. Как это следует понимать: так ли, что они по убеждениям своим склонны к кадетизму или что они состоят членами кадетской партии? Вы ведь должны понимать разницу, так как сами состояли членом рус­ского собрания. Ведь вы во время процесса Бейлиса в этом собрании делали доклад об употреблении еврея­ми христианской крови.

— Делал, — признается свидетель и далее по существу вопроса дает уклончивый ответ.

Стороны признают существенно важными показа­ния протоиерея Введенского и возбуждают перед три­буналом ходатайство об откомандировании к нему на квартиру комиссии из 2-х врачей для освидетельство­вания состояния его здоровья.

Вызывается свидетель — начальник милиции Спасо-Сенного района. Там собралась большая толпа и, когда свидетель пробовал уговорить их разойтись, уговоры ни к чему не привели.

Увидев, что на стенах церкви висит какое-то объ­явление, свидетель хотел пробраться к нему, но толпа оттеснила его, потом смяла и начала наносить побои. В результате у него было выбито 18 зубов.

Свидетели — члены районной подкомиссии Смольнинского района Занько и Грибов рассказывают о столкновении с толпой у церкви больницы Свято-Троицкой общины и о препирательствах со священни­ком Ливенцовым и доктором Соколовым.

—  А что, доктор успокаивал толпу больных?

—  Нет, он ругал вместе с ней комиссию.

—  А как фамилия врача, который ругался?

—  Не знаю.

—  Подсудимый  Соколов,   встаньте!   Не  этот  ли врач?

—  Да, этот.

—  А ругал он «жидов»?

—  Нет, этого не слышал.

Свидетель Игнатьев, начальник милиции 16-го от­деления, рассказывает об аресте и сопротивлении при аресте подсудимого Семенова. Чтобы рассеять толпу, собравшуюся на крик Семенова, свидетель принужден был выстрелить в воздух.

Во время показания этого свидетеля с подсудимым Семеновым делается припадок.

Свидетель Садков рассказывает о беспорядках у церкви Введения и обстоятельствах ареста Королева.

Свидетель Фирсов дает показания о противодей­ствии изъятию ценностей Союзова, который «сидел на корзине с ценностями».

Целый ряд дальнейших свидетелей повторяют уже пройденную на судебном разбирательстве картину об­винения, и, не исчерпав всего списка, трибунал заявля­ет, что обстоятельства дела он считает достаточно выясненными, поэтому дальнейший допрос свидетелей постановляет прекратить.

Стороны возбуждают ряд ходатайств о приобщении к делу, различных документов, в том числе защита ходатайствует о приобщении документа, из которого явствует, что изъятие в Петрограде в общем прошло благополучно.

Большинство ходатайств защиты отклонено.

Глава шестая

Глава шестая Речи общественного обвинения

29 июня председатель, объявив судебное разбира­тельство дела оконченным, предоставляет слово обще­ственному обвинению.

Встает обвинитель Красиков.

Свою речь он начинает с оглашения статей 119 и 62, оговорившись, что эти статьи, конечно, хорошо изве­стны как трибуналу, так и всем участникам процесса. Но данное дело имеет громадное значение, и часть публики, заинтересованная им, вероятно, не успела еще ознакомиться с новым уголовным уложением, и это обстоятельство побуждает его огласить статьи.

Огласив статьи, обвинитель заявляет, что они при­менены к подсудимым первой группы вполне правиль­но.

Центр тяжести данного дела лежит в натиске международной буржуазии. Процесс ни в коем случае нельзя рассматривать как преследование религии. Он направлен против той церковной организации, которая использует религию и религиозные предрассудки в це­лях контрреволюции и ниспровержения советского строя. С религиозными предрассудками мы боремся образованием, книгой, техникой. Нельзя карать чело­века за его религиозные убеждения, но с использова­нием этих убеждений для вредных целей можно и должно. В особенности если это использование направ­лено в плоскость политическую.

Когда революция разрушила старую систему, она должна была разрушить часть той организации, которая всегда шла рука об руку с монархами. Обвинитель вскрывает сущность противоречия между господством рабочего класса и старой церковью и говорит: декре­том об отделении церкви от государства правительство разрушило связь между собой и церковью; оно экспроприировало у церкви собственность. С этого момент; начинается борьба старого церковного аппарата, юридически разрушенного, но фактически существующего с властью. В Октябрьскую революцию был создан патриархат. Патриархат по существу своему — монарх церковной организации. Он заступил место Николая II Аппарат строгой бюрократической иерархии, пронизывающей церковь сверху донизу и крепко спаивающей отдельные ее звенья железной дисциплиной, сохранился. Все интересы и симпатии этого аппарата остались прежними. И этим объясняется та ненависть, которою проникнута эта иерархическая организация к существующему советскому строю. Когда против этого строя ополчилась новая и старая буржуазия церковь оказывала ей всемерную поддержку. В истории российской контрреволюции церковь сыграла огромную роль. Достаточно вспомнить интервенцию и внутренние гражданские войны.

Если взять отзывы главы русской церкви на все важнейшие акты советского правительства, то будет ясно видно это постоянное желание вставлять палки в колеса Советской власти. Вспомните воззвания патриарха по поводу военного коммунизма, его отношение к Брестскому миру и т. д.

Но советское правительство с честью вышло и многочисленных испытаний, и когда церковь почувствовала, что оно окрепло, — ситуация изменилась Церковь изменила свою прямолинейную борьбу властью, стала прибегать к лозунгам, в которых будто бы нет ничего политического.

Но тем определеннее раздается голос зарубежного духовенства. Церковный собор, созванный в январе под председательством Антония, митрополита Киевского и Галицкого[18], говорит, что если на конференции или еще где-нибудь признают большевиков, то в других государствах то же будет, что и в России. Непризнание большевиков, холод, голод и эпидемии ослабят их власть.

Это — голос зарубежного духовенства. Но россий­ское духовенство здесь этого сказать не может, почему и прибегло к языку канонов. Прикрываясь канонами, оно, в сущности, творит то же самое, что и духовенство зарубежное. Здесь — полная согласованность дей­ствий с мировой контрреволюцией, белогвардейской кликой, единство действий всего церковного аппарата. Иначе и быть не могло. Ведь церковь сверху донизу построена на иерархическом принципе. Свободная цер­ковь только еще нарождается, а в старой церкви нарождается противоречие интересов белого и черного духовенства. Положение белого духовенства тяжело: оно согласно идти с массой верующих, а черное духо­венство грозит грехом, смертью, анафемой. Оно — между двух огней. С одной стороны — народ, с дру­гой — иерархия. Самая иерархическая система неиз­бежно должна была вызвать столкновение с трудовой массой.

Когда в Петрограде на почве изъятия ценностей произошел раскол между частью белого и черного духовенства, то по отношению к первым были примене­ны обычные средства их изоляции от массы: анафеманствование, отлучение от церкви. Это, конечно, уже политическая борьба. Теперь раскол усиливается. По заявлению священника Красницкого, за новой цер­ковью идет 21 губерния, которая готова ниспровер­гнуть гнет черного духовенства.

Обвинитель заканчивает свою речь выводом: хотя церковь теперь и открещивается от политики, но она никогда не оставляла политической борьбы, а эта борьба — борьба контрреволюции с революцией.

Подвергнув большому сомнению лояльность митро­полита Вениамина, о которой он заявлял на суде, обвинитель говорит: поскольку борьба велась в плоско­сти политической и поскольку в этой борьбе участвова­ла тесно сплоченная иерархическая организация, по­стольку на нее нужно смотреть как на организацию контрреволюционную, стремящуюся к ниспроверже­нию Советской власти.

Выступает второй обвинитель — Смирнов.

Его горячая речь полна резких выпадов по адресу духовенства. Часть речи направлена скорее против духовенства в целом, чем против его представителей на скамье подсудимых, и это дало повод защите упрекнуть обвинителя в огульных и голословных обвинениях.

Речь неоднократно прерывалась, в наиболее силь­ных и темпераментных местах, аплодисментами; пред­седатель заявлял:

—  Прошу соблюдать тишину.

—  Три недели тому назад, — начал свою речь обви­нитель, — мы приступили к анализу настоящего тяже­лого дела. Мы старались выявить физиономию каждого подсудимого, установить его психологию, его политические взгляды и убеждения. И несмотря  на  все усилия,   работа   оказалась малопродуктивной. Ибо слишком трудно проанализировать тот букет, который цветет на скамье подсудимых. Слишком умело и тонко они умеют завертывать в непроницаемую скорлупу то ядро, которое хотят скрыть. И это понятно. Ведь здесь так много лиц с высшим образованием. Тяжких трудов стоило вызвать на поверхность их историческую работу и общественную деятельность.  Наша обязанность — всесторонне осветить каждую индивидуальность в от­дельности, ибо мы, марксисты, привыкли отыскивать в каждых явлениях социальные причины.

Кто побудил совершить тягчайшие преступления этих, кажущихся такими тихими, скромными, безза­щитными?

Они говорят здесь, что все они за изъятие, все за Советскую власть. Ложь! Вспомните кровавые страни­цы 1919—1920 гг., когда также раздавался набатный звон и под звуки набата эти смиренные отцы призыва­ли к диким насилиям.

Мы не обвиняем церковь, не идем против религии и веры, но постоянно будем изобличать тех предателей и изменников, которые используют все это в своих гнусных целях.

Обвинитель    остановился    на    непосредственной контрреволюционной деятельности главы духовенства патриарха Тихона, на его отношении к изъятию и вос­становил в памяти события, разыгравшиеся на терри­тории советской республики — в Смоленске, Звениго­роде, Москве.

Святые отцы говорят, что каноны против изъятия. А для церкви глухонемых каноны ничего не говорили, когда там для изъятия проникли в запечатанное поме­щение, ночной порой, а старый священник светил свечкой, в то время как остальные тащили ценности.

Что же, в конечном счете Христос сказал разве, чтобы церковь давала голодным умирать с голода? Лицемеры, лжецы! Каноны не препятствуют изъятию, а препятствовали вы. Только что вышел декрет об изъятии ценностей, как, по свидетельству протоиерея Введенского, профессор Новицкий отправляется к пат­риарху Тихону за инструкциями, и начинается плано­мерная работа по организации противодействия изъ­ятию. Дело было поставлено очень тонко, очень осто­рожно, и по внешности как будто бы нет здесь никакой организации, которая бы действовала с преступными целями. Но когда посмотришь повнимательнее на вашу подпольную работу, то увидишь здесь настоящую белогвардейскую организацию, возглавляемую этими изменниками и предателями.

Мы знаем, что вас будут здесь всячески обелять, стараться представить невинными агнцами. Но ведь это так понятно. Ваши защитники также лица с высши­ми юридическими образованиями. Большинство тех, кто будет вас защищать, мало знают жизнь кипящего котла рабочего.

Останавливаясь на деятельности подсудимых пер­вой группы, обвинитель называет их главным штабом церковно-политического фронта. Он говорит о страш­ном бедствии — голоде и о тех мерах, которые прини­мались с целью усилить это бедствие и подорвать Советскую власть. В числе этих мер было организо­ванное противодействие изъятию церковных ценно­стей,   под   руководством   так   называемых   активных членов Правления Союза православных приходов. Это они привели сюда, на скамью подсудимых, представи­телей темной массы населения, а сами безмужественно, трусливо прячутся за их спину.

Поддерживая против них обвинение, Смирнов в конце своей речи говорит:

— Товарищи судьи! Вспомните, чья воля и для какой цели послала вас на этот революционный пост. Вспомните, что революционное правосудие требует от всех неуклонного исполнения долга перед рабочим классом. Вы, конечно, найдете в себе достаточно силы для прощения тех обманутых и несознательных, кото­рых обманом заставили делать злое дело. Но вы должны и найдете в себе силу для сурового возмез­дия над настоящими виновниками этих преступ­лений.

Речь покрывается аплодисментами.

Свою речь обвинитель Драницын начинает со ссыл­ки на английского писателя Уэллса, сказавшего, что голод в Поволжье есть продукт политики Антанты. Эта политика проводится планомерно везде и всюду теми, кто стоит за буржуазию, кто готов исполнять все ее планы, кто предал для нее интересы трудящихся. И не­мудрено, что эта политика проводилась князьями отживающей церкви, для которой интересы буржуазии всегда были дороже всего. Воззвание патриарха Тихо­на есть продукт политики лжи и обмана.

Когда я ознакомился с посланием митрополита Вениамина в Помгол, то ощутил в себе гнев Савонаролы, обличавшего духовенство в эксплуатации темноты и невежества своей паствы.

Противодействие изъятию ценностей основывают на церковных канонах. Но это шаткое основание, уничтожить которое не составляет больших затрудне­ний. Обвинитель приводит ряд доводов, из которых, как следствие, вытекает, что изъятие не только не противоречит канонам, наоборот, опирается на них. Канонических оснований и не было, а противодействие имело свою политическую подкладку — интересы контрреволюции. Этому способствовало также отмирание социальных инстинктов, сделавшее духовенство сле­пым и глухим к стонам и мукам голодающих. Духовен­ство не использовало тех возможностей, которые от­крывались перед ним, и вместо проповеди любви и ми­лосердия вступило на путь открытой борьбы и контрре­волюции.

В данном деле, быть может, юридических фактов мало. Но это и понятно. Мы являемся свидетелями величайшей борьбы и усилий, и, быть может, в этой борьбе не все бывает отмечено. Обвинитель также подчеркивает, что власть не является гонительницей религии. Обычно, для того, чтобы показать, что власть проводит гонения на церковь, ссылаются на закрытие домовых церквей. Но это не есть антирелигиозный акт. Мы знаем, что еще в 1718 г. было издано распоряжение о закрытии домовых церквей. Мы знаем, что то же самое было сделано монастырским приказом. Домовые церкви нашего времени являлись по существу салона­ми, в которых говорилось на французском языке, были местом свидания знати, и Советская власть должна была их закрыть, предоставив всем желающим молить­ся в приходских храмах.

Остановившись подробно на данных обвинительно­го акта и судебного следствия в отношении ряда обвиняемых в отдельности, Драницын заканчивает свою речь:

—  Я   исполнил   свой   общественный   долг   перед трибуналом; трибунал должен исполнить свой долг, применив к подсудимым те статьи, которые им предъ­явлены обвинительным актом.

Последний обвинитель — Крастин. Он говорит:

—    На мою долю выпала, быть может, самая тяже­лая, самая ответственная задача — обвинить то «ду­ховное воинство», которое, повинуясь распоряжению своих духовных водителей, производило буйство, изби­вало милицию, граждан, членов комиссии по изъятию церковных ценностей. Из кого состояла эта толпа? Из подростков, женщин всех видов и типов, торговцев, людей без определенных занятий и частично из интел­лигенции.

Здесь говорили и будут говорить, что арестовывали без разбора. Но это неверно. Фильтрация была, и до­вольно тщательная. На одном Сенном базаре из огром­ной толпы участников беспорядков было арестовано лишь 90 человек. А из них — лишь несколько попали на скамью подсудимых. Арестовывали действительно ви­новных, агитаторов, участников избиений, и после арестов среди них все-таки производили фильтрацию. Когда я ознакомился с представителями этого воин­ства, я успокоился: им не грозит суровое наказание, среди них нет инициаторов беспорядков. Меня поразил лишь тот факт, что из 50 человек подсудимых около половины — молодежь. Как она сюда попала? Неуже­ли это та молодежь, которая беззаветно сражалась на фронте, стремилась к знанию, просвещению, наполня­ла аудитории и горячо аплодировала строкам «Сакья Муни», когда великий Бог склонял свою венчанную голову во прах, чтобы голодные нищие могли снять с нее драгоценности? Как такая молодежь могла пожа­леть камни, которые украшали иконы? Неужели она согласилась поддерживать того богача, который сидит в Лондоне, Париже, Нью-Йорке и боится, что с его стола попадут крохи в руки голодного Лазаря — рус­ского голодающего? Объяснение этому нужно искать в том, что представители такой молодежи вышли из обиженных слоев русской революции, веками воспи­танных в религиозных предрассудках, ищущих и те­перь в ней счастья и успокоения. Но эта религия, или вернее церковность, имеет свою дисциплину, худшую, чем в старой царской армии. Она делает их глухими и слепыми. Это она заставила их не видеть, что на Волге люди умирают в страшных муках голода. Для них был бы лишь идол во всем его неприкосновенном великолепии. Ярким примером служит Киселев, по­павший в монастырскую обстановку, весь пропитав­шийся ладаном, который теперь с улыбкой озирается и спрашивает: «Какой я герой?» Жалко человека, не понимающего своей жалкой роли. Это великолепный экземпляр для всех вербовщиков в ряды духовного воинства.

Умирает старая феодальная церковь, нарождается новая буржуазная, в которой я тоже ничего хорошего не вижу. С ней, быть может, придется больше бороться, потому что во главе ее становятся люди, искушенные в борьбе.

Старая же Церковь — отвратительна. В нее стекало все, что есть темного; она всегда готова была вступить в бой со всем, что идет вперед, что движется, и изъяти­ем она воспользовалась только как предлогом. Как только дан был предлог закопошиться — церковь зако­пошилась. Она, конечно, была твердо убеждена, что канонических препятствий нет. И тем не менее в осно­вание своих подвохов выставляет каноны, и группа представителей старой церковности вызвала на борьбу те скрытые силы, которые у нее имелись в запасе, и не­известно, чем бы это все кончилось, если бы не слу­чился прорыв фронта внутри самой церкви, не произо­шел в ее среде раскол. «Духовное воинство» — это жалкая толпа, которая при малейшем нажиме по­стыдно ретировалась, среди нее нет ни одного яркого, мужественного представителя. В ней нет выдающихся лиц. Это — рядовые, их начальство — не крупнее ко­мандира взвода.

Переходя к обвинению отдельных лиц, задержан­ных в толпе, обвинитель иронизирует над теми «слу­чайностями», которые привели их на скамью подсуди­мых. Каждый из подсудимых случайно шел, случайно попал в толпу, случайно был арестован. В частности, останавливается на арестованных у Путиловской цер­кви. Это — рабочий район, и можно было бы подумать, что на защиту ценностей встали рабочие. Но стоит только приглядеться повнимательнее к подсудимым, то станет ясным, что они ничего общего с рабочими не имеют.

Обвинитель поддерживает обвинение против всех подсудимых, кроме четверых: свящ. Бобровский,   в сущности, попал в священники по недоразумению; Закржевская — говорит глупости, это просто сплетни­ца; Савельева — тип женщины, которая по свадьбам бегает; Соустов — тоже едва ли на что-нибудь спосо­бен.

Отказаться от обвинения этих лиц обвинителя за­ставляет не сознание полной их невиновности, а их безвредность.

— Я не прошу ни твердого, ни мягкого приговора. Совесть вам, товарищи судьи, подскажет вынести приговор справедливый.

Глава седьмая

Речи общественной защиты. — Реплики сторон

 

Слово предоставляется представителю обще­ственной защиты, — заявил председатель трибунала.

Встает профессор Жижиленко.

— По религиозным убеждениям я — атеист. Если мне приходится выступать в данном процессе, где в качестве обвиняемых фигурируют священники, и представители высшего духовенства, то только потому, что я как специалист в области уголовного права не могу равнодушно относиться к тем основаниям, на которых зиждется обвинение.

1 июня в области суда и закона произошел знамена­тельный факт. Вместо царившего до сих пор хаоса и неопределенности введены определенные нормы, дан­ные опыта и идеи революционного правосудия заклю­чены в строгие рамки закона. Это — весьма важное завоевание революции. Новый уголовный кодекс мне хорошо знаком. Первоначальный его проект был при­слан мне на просмотр, и мои замечания по нему были приняты во внимание. Я был затем приглашен в число членов комиссии по его разработке, и только по бо­лезни я был лишен счастья быть одним из его авторов. Все это я говорю для того, чтобы вы с доверием отнес­лись к моему утверждению, что дух нового закона, его черты отличия от старого мне хорошо знакомы.

В основу нового закона положен принцип: задача правосудия не есть возмездие, а предупреждение пре­ступлений, приспособление нарушающих закон к общежитию, изоляция их от общежития.

Второй принцип — идея законности. Мы пережили эпоху, в которой основной лозунг был «долой закон­ность». И это было понятно, вытекало логически из смысла революции; затем мы вступили в эпоху так называемого революционного правосознания, заме­нявшего нормы закона, и теперь вступаем на путь революционной законности. На этом пути суд — не административная расправа; он судит по закону, а это значит, что суд должен исходить из определенно фор­мулированных понятий о преступлении и каждый кон­кретный случай подводить под эти формулы. Если деяние совпадает с признаками нарушения данной формулы, преступление — нарушение закона, преступ­ление налицо, если не подходит — состава преступле­ния нет.

Далее под видом общих предпосылок профессор и правозаступник, в сущности, прочел судьям блестя­щую лекцию для элементарного ознакомления с осно­ваниями уголовного права и закончил ее положением: на суде никто не предполагается виновным, а предпо­лагаются все невиновными и виновность нужно дока­зать.

Первой группе подсудимых предъявлены статьи 62 и 119, грозящие высшей мерой наказания. Поэтому нужно быть особенно осторожным и не только не пред­полагать априори о виновности подсудимых, но толко­вать всякое сомнение в их пользу.

Признаки преступности по 62 статье предполагают участие в организации, действующей путем возбужде­ния населения к массовым волнениям в явный ущерб диктатуре пролетариата. Для состава преступления требуется: 1) наличие такой преступной организации, 2) участие в ней, 3) преступный образ действий и 4) преступные цели. Если нет хоть одного из перечис­ленных элементов — вся статья отпадает.

Была ли преступная организация и какова она? Один из обвинителей считает преступной организацией всю церковную иерархию. Но тогда — это безбрежное море, которое заключить в определенные рамки нельзя. А для наличия организации требуются какие-то преде­лы. Обвинитель в данном случае выразил только общую мысль, поэтому другой обвинитель, Смирнов, был более прав, когда конкретно указал на преступную организацию. Это — Правление православных прихо­дов. Во время судебного следствия достаточно вы­яснился его характер. Это — частная организация, действующая по определенному уставу, но без опреде­ленного плана, организация, лишенная какого бы то ни было авторитета и веса. Из нескольких сотен церквей в нее входили лишь 50—60 приходов. Это было скорее бюро справок, чем, как ее здесь удачно назвали, «гово­рильня». В это Правление входили 30 членов. Но почему же к судебному преследованию привлечены не все члены «преступной организации», а только 12? Правда, из среды Правления была выделена так назы­ваемая активная группа, но каковы признаки их актив­ности — не указано. Нельзя же считать активным членом номинального секретаря, который даже на собраниях не участвовал, — только за то, что он имеет звание секретаря. Я считаю, что сами обвинители не могли точно указать ту организацию, участие в кото­рой карается 62 статьей.

Допустим, что организацию составляли некоторые лица, но в чем выразилось их участие? Этого обвинение также не указало. Говорят — собрание у Аксенова. Но это, так сказать, однократное действие, бывшее только однажды, тогда как участие предполагает действие многократное, систематическое. К тому же, если бы собрание у Аксенова было признаком участия в преступной организации, то почему не привлечен к ответ­ственности сам Аксенов? Наконец, если бы на этом собрании было учинено преступное действие, — а этого обвинение не доказало,— то можно было бы говорить лишь о соучастии, о соглашении.

Затем ст. 62 предполагает действие преступным путем. Но где этот преступный путь? Говорят, что члены организации вступили в переговоры с властью в целях изменения декрета об изъятии церковных ценностей. Если бы это было так, то речь могла идти лишь о покушении на преступление, причем о покуше­нии с негодными средствами. Указывают еще на кол­лективную выработку писем  митрополита.  Но  ведь установлено, что митрополит письма писал сам и толь­ко сообщал о них Правлению постфактум. Писем этих Правление, как таковое, не распространяло. Останав­ливаясь на характере этих писем, профессор Жижиленко отметил прежде всего их, так сказать, неперио­дичность. Юрист таких писем не написал бы. Рассмат­ривать их как ультиматумы нельзя. Это просто взгляд на те условия, при которых, по мнению митрополита, изъятие ценностей могло бы произойти безболезненно. Одно из таких условий — это постепенность в изъ­ятии — изъятие в первую очередь тех ценностей, кото­рые с точки зрения верующего не имеют характера священных предметов, а затем переход к изъятию священных предметов, предметов, находящихся на престоле. Эта постепенность была необходима потому, что она приучала верующих к новой для них мысли об изъятии. Письма говорят о пожертвованиях. Это по­нятно. Для верующего в факте отдачи ценностей заключено понятие о жертвенности, о жертве, а жертва может быть только добровольной, и с этой точки зрения «насильственное изъятие ценностей» признава­лось актом кощунственно-святотатственным. Эта часть письма считается особо криминальной. Но выхваты­вать один абзац из письма нельзя. Нужно рассматри­вать все письмо в целом. Письмам митрополита проти­вополагается письмо двенадцати священников об изъ­ятии ценностей как образец правильной и законной точки зрения на это дело. Профессор Жижиленко, подробно анализируя письма митрополита и 12 свя­щенников, находит тождество заключенных в них мыслей. Разница лишь в редакции. 12 священников в иной редакции, более осторожно приводят те же мысли митрополита о постепенности, о жертве, о само­стоятельности работы церкви в пользу голодающих. Не находя в деяниях подсудимых и преступной цели, профессор Жижиленко такому же подробному анализу подверг 119 статью и заявил, что применение обеих статей за одно преступление является юридиче­ским   нонсенсом,   промахом,   ибо  ст.   62   покрывает ст. 119 целиком. «По своей юридической совести, я счи­таю единственно возможным применение к 1-й группе подсудимых 3-й части 69 ст.»

Переходя к виновности отдельных лиц, защитник указывает, что на суде раз навсегда нужно отказаться. от огульных обвинений. Между тем общественное об­винение систематически к ним прибегало. В частности, здесь коснулись Карловацкого собора, на котором присутствовала группа фанатиков, ничего не знающая о России, оторванная от нее. Эти шуты выносили изве­стные постановления, но при чем здесь отдельные подсудимые? Указывали на Иисусовы полки у Колчака. Но при чем здесь данная группа обвиняемых, в чем они провинились? Нельзя же приписывать им все пре­ступления, которые когда-то кто-то совершил. Нужно указать на их преступления и за это судить.

В частности, на чем зиждется обвинение архи­мандрита Сергия Шеина? На том, что он был товари­щем председателя общества православных приходов. Но мы знаем, что у должностных лиц правления ника­ких определенных функций не было. Указывают, что Шеин в Государственной Думе был монархистом, и от­сюда делают определенные выводы о его контрреволю­ционности. Но Шеин в Государственной Думе интере­совался не вопросами политики, а исключительно церковными вопросами и работал в соответствующих комиссиях.

Главный базис для обвинения Огнева — это его сенаторство при Временном Правительстве. «Сена­тор» — это слово в устах обвинения является своего рода жупелом. Но нужно помнить и знать, что сенатор при Временном Правительстве — это не сановник цар­ского режима, имеющий заслуги перед царизмом, в звании такого сенатора ничего страшного и одиозно­го нет. Мы ведь знаем, что в числе сенаторов Временно­го Правительства был социал-демократ Н. Д. Соколов. Елачич — действительный статский советник. Это тоже жупел. Но просмотрите формуляр этого действи­тельного статского советника, и вы ничего страшного там не найдете, а наоборот, найдете его участие в ко­миссии по расследованию ленских событий. В его действиях в Правлении нет ничего такого, что дало бы повод считать его за активного члена.

Ковшаров — бывший присяжный поверенный. Жу­пел? Но ведь он не только гражданский адвокат, но и участник ряда политических процессов.

Перебирая затем обвиняемых по 62 статье, за­щитник не находит убедительных данных для ее приме­нения.

— До сих пор,— продолжает Жижиленко,— я го­ворил как криминалист-теоретик или как практик-за­щитник. Теперь позвольте сказать несколько слов мне как политическому деятелю.

Данный процесс имеет большое историческое зна­чение и чем бы он ни кончился — все равно русская действительность произнесла приговор старой церкви. Она осуждена, умерла, история ее похоронила. Теперь началась новая эра, происходит крупный сдвиг в обла­сти религиозной психологии масс под воздействием ряда причин. Среди них огромное значение имеет акт об отделении церкви от государства, но его значение учитывается постепенно, и массы, воспитанные на иной, старой идеологии, с трудом его усваивают. Вели­кое значение революции не исчерпывается только тем, что стерт старый строй и возникает новый, но — что гораздо важнее — в самой психологии масс произошла крупная перемена, та переработка взглядов, понятий и навыков, которая совершенно не учитывается зару­бежниками. Они отошли от масс, от их теперешнего быта, и потому так ничтожно влияние тех мнений и по­становлений, которые фабрикуются и выносятся за рубежом. Лозунг нашей эпохи — раскрепощение лич­ности от старых уз. Это раскрепощение распространя­ется и на церковь. Но нужно, чтобы ее обновление протекало безболезненно.

Когда я вижу на скамье подсудимых лиц высокой интеллигентской марки и квалификации, мне делается грустно, что они здесь, а не среди тех, кто работает на поприще обновления жизни. Я уверен, что настоящий процесс их многому научит и заставит на многое погля­деть иными глазами.

Обращаясь в конце своей трехчасовой речи к Рево­люционному Трибуналу, защитник говорит:

— Вы посланы сюда волею пролетариата. А его воля выражена в новом уголовном кодексе. И вы, судьи, должны руководствоваться этой волей. Пред­ставитель обвинения все время говорил о возмездии. Но новое уголовное уложение говорит, что месть и воз­мездие не должны лежать в основании судебных законов. Это именно и есть то новое, что отличает недавно изданный закон от старого уголовного уложе­ния.

Месть не есть цель правосудия. Так не мстите же подсудимым за то, что они не сумели изжить старой идеологии, не приспособились к условиям новой жизни.

Следующая речь — общественного защитника Гуровича[19].

— Позвольте мне, — начал он свою речь, — в этом громком деле обойтись без торжественных вступлений. Я хочу и искренне стремлюсь, чтобы спокойно сказать о том, что я думаю по этому делу. Я являюсь защитни­ком митрополита Вениамина. Он — центр настоящего процесса, к нему сходятся все нити обвинения. Я уве­рен, что меня выслушают спокойно, и прошу никого не забывать, что я говорю здесь, быть может, от имени умирающих... Я тот голос, которым они говорят, и этот голос должен быть выслушан.

Я должен был бы сразу подойти к сущности дела. Но предо мной стоит ряд глухих стен, и я должен их расчистить. И самое большое препятствие на моем пути — голод. Кошмар, который мы все чувствуем. Есть ли в этом зале хоть один человек, у которого бы сердце не сжималось от боли при сознании тех мук, от которых умирают ближние. Но я боюсь, чтобы этот голод в данном процессе не сыграл роль микроскопа, благодаря которому 26 бриллиантов в три карата, деревянный портсигар с серебряной монограммой, найденные у одного подсудимого, превращаются в ко­лоссальную ценность. Что сделал каждый из нас, чтобы накормить голодающего? Очень немногое. Есть ли кто в этом зале, кто для этой цели сам по-настояще­му поголодал хоть несколько дней, продал бы свой сюртук, галстук? Если есть хоть один, кто поистине исполнил свой долг, — он только один имеет право бросить камень в подсудимых.

Духовенство в прошлом — жалкие рабы, но не хозяева; они, как справедливо указал обвинитель Крастин, были, как рабы, прикованы к колеснице царизма. И рабски принуждены были следовать за ней. Много представителей старого духовенства осталось и при советском строе. Но и старое духовенство, несмотря ни на что, все-таки боролось с царизмом. Вспомните дело Бейлиса. Несмотря на свое рабское положение, на­шлось ли среди белого духовенства два-три лица, которые бы в эту тяжелую минуту встали на сторону, держащую нож над головой невиновного. Я не говорю, конечно, о выступавшем здесь в качестве свидетеля священнике Красницком, который в эти дни читал доклад об употреблении евреями христианской крови. Но, например, Петроградская духовная академия по­слала на процесс троих лучших своих представите­лей — профессоров Коковцева, Тихомирова и Троиц­кого, которые явились в Киев, чтобы отвести нож убийц...

Тем не менее духовенство во многом грешно, не­безгрешно и теперешнее духовенство. Но ведь нельзя его винить за все грехи отцов, нельзя винить в грехах, в которых оно неповинно. А между тем здесь это дела­ется. Здесь в вину даже местному духовенству вменя­ются постановления Карловацкого собора. Но уста­новлена ли здесь связь местного духовенства с зару­бежным? Нет. Никакой связи. Для нас неизмеримо важнее Карловацкого собора собор Казанский, собор Исаакиевский. Приходится протестовать против огуль­ного обвинения духовенства хотя бы потому, что советская власть ответила епископу Кентерберийскому, что огромное большинство представителей высшего и низшего духовенства объединяется вокруг советской власти. Петроградское духовенство реакционно? Но революция в церкви откуда идет, как не из Петрограда. Председатель высшего церковного управления Введен­ский вышел из среды петроградского духовенства, он до сих пор относится к митрополиту с сыновней лю­бовью и почтительностью.

Нет, на путь обвинения или защиты в мировом масштабе меня не заведешь. Так свободно обращаться с общими положениями, зная, какое они производят впечатление, нельзя. Нельзя неосторожно обращаться с камнями, лежащими на краю пропасти, на дне кото­рой дремлет смерть. Разбудите...

Когда мы входим в здание, построенное обвинени­ем, нас поражает архитектурная ошибка. Отдельные дела связаны одной нитью, механической связью, а между тем связи нет. Даже нет хронологической связи. А отсюда вытекает неправильность конструкции всего обвинения.

Защитник рисует все дело из группировки подсуди­мых в виде концентрических кругов. В центре — мит­рополит Вениамин. Что сказать о нем? Он избран на свой пост в 1917 г. Это — первый ставленник народа, который никогда не порывал с народом и тогда еще ходил в рабочие слободки. Здесь про него сказали: «простой, немудрящий сельский попик», и это верно. Он — не князь церкви. Про него, как и про всех подсу­димых, говорили: лицемеры, предатели, лжецы. Пусть так. Но одного в нем нет — трусости. Он здесь прямо заявляет: я писал, я делал, я за все отвечаю. Здесь ему задавали вопросы, и, если бы он захотел, он мог бы сказать, что писал письма под известным давлением. Но он не сделал этого спасительного для себя намека. Он взял всю вину на себя, всех покрыл своей мантией. Защитник далее отмечает, так сказать, отрицатель­ную роль живой церкви в этом деле. Это она заставила сплотиться всех представителей церкви старой. Но все-таки среди них, среди так называемой активной группы Правления виновных в приписываемых им преступле­ниях нет. В группе этого духовенства были различные элементы, в том числе представители новой церкви — Введенский, Красницкий, Боярский.

Остановившись на действиях толпы, защитник ука­зывает на ее фанатизм и просит не забывать, что эта толпа той страны, в которой фанатики еще в 1909 году замуровывали себя. Рассматривая 2 письма митропо­лита и письмо 12 священников, он также не видит между ними существенной разницы: и митрополит, и часть духовенства отнеслись к письму 12-ти отрица­тельно, но только потому, что этим письмом 12 свя­щенников изолировали себя от остального духовен­ства. Могут ли письма митрополита служить орудием пропаганды? Нет. Между ними и беспорядками нет никакой связи. Останавливаясь на беспорядках, за­щитник отмечает их незначительность. За два месяца изъятий, при многих сотнях посещений церквей комиссиями по изъятию, было не более 2¹/₂ процентов случаев, когда изъятия сопровождались инцидентами, и только при одном случае было выбито 18 зубов. Факт насилия сам по себе возмутителен, но нельзя требовать за каждый выбитый зуб человеческую жизнь... Что письма не могли иметь никакого значения, показывает тот факт, что местные газеты воспроизводили на своих столбцах выдержки из них, причем самые страшные с точки зрения криминала, в особенности если это только выдержки, без объясняющего истинного их смысла контекста. Если привлекать за распростране­ние писем, то нужно бы было привлечь газеты. Других случаев умышленного распространения экземпляров писем не было. Письма не могли служить орудием пропаганды еще потому, что массы отошли от митропо­лита, его называли соглашателем, говорили, что он «продался большевикам».

В конце своей речи защитник говорит:

— Что  скажет  история  об  этом  процессе?  Она найдет материал в 5 томе на 1-м листе, в докладе пред­ставителя   милиции,   который   говорит,   что   изъятие везде протекло благополучно. Будущий историк ска­жет: изъятие в Петрограде протекло блестяще. Тем не менее был суд, 87 человек судили и... Дальнейшие строки впишете вы.

Вы спокойно разберетесь во всех обстоятельствах дела. Спокоен и митрополит. О нем я никаких просьб не предъявляю.

Могут быть два пути для церкви — путь мучениче­ства и путь подчинения власти. Не ведите церковь по пути мученичества. Это будет большая политическая ошибка.

Раздаются аплодисменты. Председатель заявляет, что аплодисменты неуместны, и замеченные в них будут привлечены к ответственности.

Следующая речь — Гиринского, защитника Новиц­кого, Чукова, Карабинова и др. Начало его речи вызвало большое недоумение, ввиду отсутствия какого бы то ни было содержания и полной сумбурности. Председатель несколько раз останавливал его с прось­бой пояснить, кого же он наконец защищает, а затем объявил перерыв, после которого защита возбудила ходатайство: ввиду внезапной болезни представителя общественной защиты Гиринского, просим предоставить право защиты его подзащитных т. Равичу.

Трибунал ходатайство удовлетворяет и объявляет перерыв. После говорили, что Гиринский чрезвычайно болезненно относился ко всему процессу и к концу его не выдержал нервного напряжения. Последующие за­ключительные моменты процесса Гиринский был среди публики.

Свою речь Равич начал с просьбы принять во внимание, что защиту части подзащитных ему прихо­дится вести без подготовки. Он остановился на бес­правном положении Правления православных прихо­дов, которое соответствовало реальному соотношению сил. Оно не могло конкурировать со старой церковной организацией, с ее веками воспитанными навыками и приемами. Новицкому, председателю Правления, приходилось говорить в высшей степени почтительно и осторожно, потому что он знал: достаточно первого столкновения — и все 50 приходов от него отойдут. Они — т. е. Новицкий, Введенский и др.— шли в Прав­ление не ради лампадного масла. Они, по словам Бенешевича, шли туда потому, что видели разрушение ста­рой церкви, шли с целью ее обновления. Когда я теперь слышу о том, чтобы ввести в богослужение русский язык, чтобы приблизить к молящимся алтарь, я знаю, что это их идеи, их инициатива. Разница между Новиц­ким и Введенским лишь в форме, а не в существе. Вве­денский — революционер, Новицкий — эволюционист. Но оба они идут к одной и той же цели. У Новицкого также была идея живой церкви, но только он призна­вал путь медленного к ней подхода. Красницкий гово­рит, что члены Правления — кадеты. Я не знаю, к ка­кой они партии принадлежат, но знаю, что в Союзе русского народа они не состояли и лекции об употреб­лении евреями христианской крови не читали.

Когда будете решать вопрос о том, должен ли Новицкий жить или умереть, вспомните его обще­ственные заслуги. В его жизни и смерти есть трагиче­ская черта. Он всю жизнь боролся против смертной казни, над облегчением участи семей осужденных, а теперь ему самому грозит смертная казнь и после себя он оставляет 14-летнего ребенка.

Переходя к защите остальных своих подзащитных, Равич просит обратить внимание на два обстоятель­ства: на тяжелое положение духовенства при изъятии церковных ценностей, которое, по словам Чукова, ока­залось между молотом и наковальней, и на то, что в приходах всех членов Правления при изъятии ценно­стей никаких беспорядков не было.

Остановившись на данных обвинения в отношении каждого из подзащитных, Равич кончает речь уве­ренностью, что по отношению к ним приговор не будет жестоким. Если говорить честно, до конца, этого здесь и не нужно. И без такого приговора советское прави­тельство обладает всей полнотой мощи. Не нужно создавать новых православных мучеников. Моральная победа и без того одержана, моральный приговор уже вынесен.

Следующий защитник, Элькин, заявляет, что его речь будет носить лишь деловой характер и из всего делового  материала  он  возьмет  лишь  самое  суще­ственное. Подсудимым инкриминируется предъявление требований властям в смысле изменения декрета об изъятии, причем требований ультимативного характе­ра. Но требований никаких не предъявлялось; были лишь  переговоры   с  целью  добиться  определенного соглашения. Не было и распространения писем. Любо­пытные, падкие на всякие сенсации обыватели сами искали эти письма. Но, к их сожалению, в них и сенса­ционного ничего не было. Центральным местом обвине­ния, причем не фактическим, а психологическим, явля­ются показания заместителя  председателя  высшего церковного управления священника Красницкого, который утверждает, что подсудимые члены Правле­ния — кадеты.

— По профессии, — говорит защитник, — я журна­лист, и раньше, когда я работал, мне приходилось в день прочитывать десятки газет самого разнообраз­ного направления — справа налево. И когда я слушал показания этого свидетеля, я вспомнил, что правые газеты под именем кадетов объединяли все враждебное монархизму. Точно так же в устах свидетеля могло звучать это слово во время его показаний, поэтому оно меня смутить не может.

Переходя к персональной защите, Элькин просит не забывать, что Елачич был прикомандирован к сенатору Манухину и работал в комиссии по расследованию ленских событий. Говоря о работе этой комиссии, защитник в доказательство точности сообщенных им сведений ссылается на соответствующий том словаря Брокгауза и Эфрона, а также на письма рабочих, характеризующих с положительной стороны подсуди­мого. И теперь он не отошел от массы и занимал скромное место учителя в военной школе.

Здесь  обвинители   все   время   подчеркивали,  что судят не церковь, а за преступления. Но никаких пре­ступлений нет, а есть религия, за которую не судят.

Церковные ценности, создаваемые веками, в сущ­ности, являются кровью и потом народа. К этим ценно­стям духовенство относилось бережно. Даже тогда, когда не было декрета об отделении церкви от государ­ства и когда ценности рассматривались как принадле­жащие церкви, как ее собственность, а не собствен­ность государства, оно бережно хранило эти ценности и в тяжелую годину голода она возвратила народу то, что было и накоплено потом и кровью. Если подсуди­мым нечего зачесть, то зачтите хоть это. Упрекают духовенство в неоказании помощи голодающим. Но одно ли духовенство повинно в этом? — спрашивает защитник и ссылается на документ — обращение ЦК партии коммунистов о двухнедельной проверке помощи голодающим. Этим документом устанавливается об­щая виновность всех. Далее Элькин рисует картины общей одичалости на почве голода, общего озверения, боязни за себя, боязни за свою жизнь. Если духо­венство виновно в неоказании помощи, то винов­ны все.

Защитник Павлов сообщает о получении им вчера сведений, что один из его подсудимых, престарелый священник Семенов умер, заразившись в тюрьме сып­ным тифом.

— Он уже не нуждается в моей защите, он осво­божден. И если в этом процессе нужна искупительная жертва, то пусть будет зачтена эта смерть хотя бы взамен смертной казни, которую обвинение требует для подсудимого священника Богоявленского. Чем доказа­на виновность Богоявленского? Чем оправдывается предъявление к нему суровой статьи? Ничем. Здесь Правление приходов считают воинственной белогвар­дейской организацией, чем-то вроде военного штаба. Если это так, то Исаакиевский собор, настоятелем которого был Богоявленский, нужно считать главной крепостью этого штаба. Что же мы видим? Во время предполагаемой войны за изъятие ценностей эта крепость молчала. В одном из богатейших в мире соборов изъятие совершено было безболезненно.

Защитник напоминает, что Богоявленский с 1902 по 1912 г. был тюремным священником в Крестах и оказы­вал всяческую поддержку политическим заключенным. Он имеет ряд писем с теплой благодарностью от поли­тических борцов. Есть благодарность от матери заклю­ченного коммуниста, теперь уже умершего и не могу­щего отплатить своими показаниями за то добро, которое сделал для него Богоявленский.

Переходя к защите ряда лиц, арестованных в толпе, защитник говорит, что они уже достаточно наказаны тюремным заключением, что их вина незначительна, и если бы в новом уголовном уложении была статья, карающая за нарушение общественной тишины и спо­койствия, им достаточно было бы применения этой статьи. Единственно, о чём может ходатайствовать в этом случае защитник, это о том, чтобы трибунал взял под охрану революционного закона невинных. Возвращаясь к подзащитным, которым грозит смерт­ная казнь, защитник в конце своей речи говорит:

— Граждане судьи Революционного Трибунала! Данная вам власть — страшная, власть лишать жиз­ни. Этой властью в полной мере необходимо пользо­ваться в период страшных минут и потрясений, но не теперь, когда Советская власть доказала всему миру свою непреоборимую мощь.

Подростков, арестованных у Путиловской церкви, защищает по назначению трибунала Масин-Зон. Он отмечает, что сидящие на скамье подсудимых юнцы в защитных куртках могли бы при иных условиях совершить чудеса храбрости на революционных фрон­тах, если бы были политически воспитаны. Меч, зане­сенный над их головой, теперь — защитник в этом уверен — отведет твердая рука пролетарского право­судия. Тем более что своим предварительным заключе­нием они достаточно искупили свою вину.

Ольшанский, также защищавший группу молодых людей, рассматривал их как жертву религиозного обмана, того обмана и гипноза, в котором держала верующих старая церковь. На старую церковь защит­ник смотрит весьма отрицательно. Она прогнила в сво­их основаниях, и теперь от нее осталось лишь пустое место.

Бобрищев-Пушкин дал блестящий анализ психоло­гии толпы. Для нее не нужно искать агитаторов; настроения ее создаются внезапно, под воздействием различных случайных причин, и эти настроения вза­имно заражают, превращаются в своего рода эпиде­мию. Для толпы фанатиков церковные сосуды — не просто материальная ценность, а святыня. И к их вере нужно все-таки относиться с уважением. Они создали свой храм, как магометане и язычники, как атеисты создали свой, основанный на этическом кодексе. Под­судимые — верующие. За это в Советской России не судят, а контрреволюционных целей в  их действиях нет.

В порядке реплик обвинитель Красиков отмечает, что церковь нельзя рассматривать, как нечто отжив­шее, и к ней нельзя относиться почтительно, как к старине. Ни у нас, ни на Западе церковь не является областью археологии, а борется в союзе со старым миром против всего нового. Церковная иерархия не безбрежное море, как говорит Жижиленко, а правиль­ная организация, спаянная единством подчинения и дисциплины.

Защитник Гурович повторяет доводы защиты и на­стаивает на лояльности подсудимых перед Советской властью.

Глава восьмая

Последнее слово подсудимых. — Приговор

 

4  июля   подсудимым   предоставляется   последнее слово, выслушанное в глубоком молчании. Первым встает митрополит Вениамин:

—  Народ судит меня во второй раз. Первый раз я предстал перед народным судом пять лет тому назад, когда в Петрограде происходили выборы митрополита.

Тогда собралось несколько тысяч рабочих и кресть­ян — тех, которые послали вас сюда судить меня.

Несмотря на то, что я не был официальным канди­датом и не был угоден ни правительственным, ни высшим церковным кругам, они избрали меня.

После этого я все время работал при Советской власти, причем всюду, куда я ни являлся, куда ни приезжал, вначале власть меня встречала подозри­тельно, но когда узнавала, отношения резко менялись. Представители власти убеждались, что я не враг наро­да, не враг народной власти.

Митрополит приводит несколько примеров, под­тверждающих эту мысль, и продолжает:

—  Теперь меня судят во второй раз представители народа. Я ни в чем не виноват перед теми рабочими, которые вас, судьи, послали судить меня. Я аполити­чен, живу только интересами церкви и народа и во всем исполняю веления  Господа.  Не виноваты и другие. Здесь старались выяснить вопрос, был ли подсудимый Бычков  на  собрании  у  Аксенова.  Перед  раскрытой могилой призываю имя Божие и заявляю: не был.

Каков бы ни был ваш приговор, я буду знать, что он вынесен не вами, а идет от Господа Бога, и что бы со мной ни случилось, я скажу: Слава Богу.

Митрополит осеняет себя крестным знамением и са­дится.

Подсудимый Новицкий свое последнее слово, в ко­тором он заявляет о своей невиновности, о том, что он никогда не был врагом народа, предателем его и измен­ником, чему доказательством служит вся его жизнь и деятельность, кончает просьбой, обращенной к Рево­люционному Трибуналу:

— Если все-таки нужна жертва в этом процессе, возьмите мою жизнь, но пощадите остальных. Хотя после меня и останется 14-летняя девочка...

Ковшаров вспоминает, как во время своей адвокат­ской практики ему приходилось выступать в военных судах, когда он как защитник, отстаивая жизнь подсу­димых перед суровыми, непреклонными судьями, ис­полнителями воли власти, требовал строгого соответ­ствия между преступлением и наказанием. Здесь также приходится говорить о том, что грозящее наказание никак не может находиться в соответствии с теми данными, которыми располагает обвинение. Обще­ственный обвинитель Смирнов неоднократно называл нас здесь лжецами, лицемерами, обманщиками. Но он нас должен бы был назвать сумасшедшими, если бы мы вздумали начать войну с Советской властью с целью ее свержения с армией баб и подростков. И это после того, как эту власть не могли свергнуть вооруженные организованные армии Колчака, Деникина, Юденича, поляков.

Разбирая доводы обвинения, Ковшаров свое по­следнее слово кончает заявлением:

— Для братской могилы в 16 человек материала для обвинения мало.

Подсудимый Елачич заявляет, что он также не может принять на свой счет обвинений в измене и предательстве народа. Во всей своей жизни он не знает моментов, когда он выступил бы против народа, против рабочих, интересы которых для него были особенно дороги. Суд уже знает о его работах по расследованию ленских событий. Он спокоен за свою участь, знает и сознает свою правоту.

Профессор Бенешевич заявляет, что он с большим интересом и с большим сочувствием выслушал речь обвинителя Смирнова. Он слушал ее и в то же время думал о тех погибших дарованиях и талантах, которые в прежнее время при прежних условиях царского режима не могли пробить себе дороги, встать на свой путь. Он не сомневается, что, будь эти условия иными, Смирнов добился бы не только образования, но и «выс­шего образования», о котором он здесь так много говорил, быть может, он сделался бы талантливым ученым, профессором и, быть может, также вместе с нами, профессорами, выслушивал бы упреки в измене и предательстве.

Подсудимый говорит о своей ученой деятельности, которой он отдал всю свою жизнь, и отмечает странную иронию судьбы: 25-летие этой деятельности ему при­шлось встретить на скамье подсудимых и иметь среди своих обвинителей своих учеников.

Ни по каким предъявленным ему статьям он ви­новным себя не признает.

Священник Чуков говорит:

— Последнее слово — последняя  правда.   И  вы, судьи, должны верить этой правде и этому слову. Ведь перед смертью лгать нельзя,  нельзя осквернять уст своих ложью.

В приписываемых ему преступлениях он виновным себя не признает. Он не делал ничего преступного, а делал, что мог, для общей пользы. В вопросах об изъятии он спокоен, ибо Казанский собор, настоятелем которого он был, дал в пользу голодающих 125 пудов ценностей.

— Единственно, что меня заботило, это оставить своим детям честное, незапятнанное имя, и я его таким оставлю. Жаль, конечно, детей, но если нужно, я встре­чу смерть спокойно.

Священник Зенкевич. Личное горе — потеря люби­мого человека, бросившего в меня семена религии, светлая память о нем заставили меня надеть рясу. И неужели только эта ряса сделала меня врагом наро­да? Нет, я никогда не был его врагом, ни в чем себя не чувствую  виновным  ни  перед ним,  ни  перед  вами.

Епископ Венедикт (Плотников) также заявляет о своей невиновности. Но если придется умереть, он встретит смерть как верующий.

Священник Чельцов отмечает, что он один из первых 32-х, поставивших себе целью обновление цер­кви. В преступных деяниях он не участвовал и не мог участвовать.

— Мне уже 52 года, мне смерть не может быть страшной. Жаль семерых детей, тяжело сознание, что умру невинным, но обвиненным.

Священник Богоявленский вспоминает время свое­го служения в Крестах и свои отношения с политиче­скими заключенными:

— Я им как священник, конечно, был не нужен, но я им был нужен как человек, и я знал, что мое сочув­ственное отношение, моя забота о них и небольшая посильная помощь им дорога, и они ее ценили.

Он также заявляет о своей невиновности.

Подсудимый Огнев опровергает утверждение Красницкого, что члены Правления принадлежали к кадет­ской партии.

Архимандрит Сергий (Шеин) говорит, что ему будет поставлена и ставится в вину его принадлеж­ность к фракции националистов в Государственной Думе. Но он в Думе не занимался политической борь­бой, а работал исключительно в церковной комиссии. Монашество он принял не для того, чтобы скрыть под клобуком свое политическое прошлое, а по своим рели­гиозным убеждениям; никакой борьбы с Советской властью не вел, вел только борьбу с самим собой. Смерть он встретит спокойно, зная, что она, как и все, — от Бога.

Правом последнего слова воспользовались все под­судимые, в котором они заявляли о своей невиновно­сти.

Революционный Трибунал объявляет прекращение судебных заседаний и удаляется на совещание для постановления приговора.

Совещание продолжалось около суток.

5 июля здание филармонии было закрыто до 3 ча­сов; публика впускалась к вечеру, только после тща­тельной проверки входных билетов, вместе с доку­ментами, удостоверяющими личность. Образовался огромный хвост.

К моменту вывода подсудимых большой зал фи­лармонии был наполнен публикой. В 8 ч. 55 м. выходит Революционный Трибунал.

Председатель Яковченко оглашает приговор, чте­ние которого занимает 45 минут.

Постановление Трибунала сводится к следующему:

В течение 20 дней Революционный Трибунал рас­сматривал дело по использованию легальной церков­ной организации (Правление Общества православных приходов) в контрреволюционных целях, агитации против изъятия церковных ценностей, противодействия и сопротивления изъятию таковых ценностей и похище­нию их. Исходя из материалов предварительного след­ствия, доводов представителей обвинения, защиты, показаний свидетелей и самих обвиняемых, Трибунал установил:

Казанский (он же митрополит Петроградский Ве­ниамин) совместно с Правлением приходов православ­ной русской церкви, в лице его активной группы — председателя Правления Новицкого, членов: Ковша-рова, Елачича, Чукова, Богоявленского, Огнева, Шеина, Плотникова, Чельцова, Бычкова и Петровского — в контакте директив, исходящих от патриарха Тихона, явно контрреволюционного содержания, направлен­ных против существования рабоче-крестьянской власти, поставили себе целью как проведение этих директив, так и распространение идей, направленных против выполнения Советской властью декрета от 23 февраля с(его) г(ода) об изъятии церковных ценно­стей, с целью вызвать народные волнения в осуще­ствлении единого фронта с международной буржуа­зией против Советской власти.

Рабоче-крестьянская власть, исчерпав все имеющиеся у нее ресурсы помощи голодающим, издала 23 фев­раля 1922 г. декрет об изъятии церковных ценностей, не затрагивая при этом религиозных чувств верующих.

Но отдельные представители высшего духовенства: патриарх Тихон, митрополит Вениамин, при участии представителей буржуазного класса, чаяния коих ле­жали в борьбе всего капиталистического мира против Советской власти, проникнувших в церковные органи­зации и принимавших сан священнослужителей или монашества, вели контрреволюционную деятельность на территории Российской Республики.

После издания постановления ВЦИК от 16 февраля 1922 г. об изъятии ценностей патриарх Тихон, митропо­лит Вениамин и др. князья церкви, следуя зарубежным директивам, вступили на путь борьбы с Советской властью.

Фальсифицируя канонические правила церкви, ис­пользовали религиозные предрассудки масс и пропа­гандировали идею сопротивления Советской власти в проведении постановления ВЦИК.

Издавая свои воззвания, посланные в ультима­тивной форме к властям и рассчитанные на возбужде­ние масс, распространяли их среди широких слоев верующих, для этой цели пользуясь, с одной стороны, иерархическим построением церковной власти, а с дру­гой — организациями верующих.

Таким образом создали условия, трудные для вы­полнения решения рабоче-крестьянской власти в ее стремлении помочь голодающим Поволжья, и парал­лельно привели к явному сопротивлению, закончивше­муся пролитием крови и смертью рабочих, крестьян и красноармейцев, как это имело место в Шуе, Иваново-Вознесенске, Смоленске, Москве и др. местах рес­публики, а также в Петрограде.

Воззвание Тихона от 15 февраля с. г., обращенное «Ко всем верующим чадам российской православной церкви», по своему содержанию призывало массы к возмущению против изъятия церковных ценностей. Это обращение патриарха не только получило одобрение со стороны митрополита Вениамина, но было последним преподано как директива высшей церковной власти.

При поддержке Тихона Вениамин совместно с Правлением приходов православной русской церкви вырабатывал способы противодействия рабоче-кресть­янской власти в проведении декрета, с каковой целью созывались специальные собрания Правления, прини­мались решения и вырабатывались послания в ко­миссию Помгола и исполком, причем таковые распро­странялись среди приходов, а последними и духовен­ством приходов — среди прихожан.

Вся эта деятельность привела к беспорядкам, про­исшедшим в Петрограде с конца февраля с. г. В период этого времени в целом ряде церквей имели место пуб­личные скопища, собиравшиеся с погромными целями, причем скопища таковые сопровождались учинением насилия, избиением и нанесением тяжких поранений отдельным представителям Советской власти.

В частности, виновность Казанского (Вениамина), Новицкого, Ковшарова, Богоявленского, Чельцова, Елачича, Чукова, Огнева, Шеина, Плотникова, Бычко­ва и Петровского установлена в том, что они совместно с митрополитом Правлению приходов православной церкви придали характер деятельности, поставившей себе целью борьбу с Советской властью, обратив таким образом Правление указанной активной группы в бое­вой штаб, действующий на основе директив, вырабо­танных в духе послания Тихона, для чего и действовали всяческими способами.

На основании вышеизложенного упомянутую ак­тивную группу в лице Казанского, Новицкого, Ковша­рова, Елачича, Чукова, Плотникова, Богоявленского, Огнева, Шеина, Чельцова М.— подвергнуть высшей мере наказания — расстрелять[20].

Бычкова и Петровского лишить свободы с примене­нием строгой изоляции сроком на три года, Парийского — на пять лет, Кедринского, Союзова, Акимова и Ивановского — на 3 года, Никольского, Флерова, Никиташина, Дьяконова, Виноградова, Орнадского и Левитского — к принудительным работам без содер­жания под стражей сроком на 2 месяца, Борисова, Пешель, Соколова С, И. Королева — на 2 года стро­гой изоляции; Сенюшкина, Изотова, Антонова, Козеинова, Высокоостровского, Киселева, Касаткина, Жаброва, Федорова, Гусарова, Ананьева, Беззаборкина, Смирнова Ф. и Смирнова Я. лишить свободы на 6 месяцев; Гурьянова, Пестову, Перепелкина, Кудряв­цеву А. и Кудрявцеву Е., Черняеву — тоже на 6 меся­цев, но условно; Дмитриева от наказания освободить, Петрову и Корчагину — на 7 дней принудительных работ без содержания под стражей; Толстопятова, Ливенцова — строгой изоляции на три года; Ляпунова лишить свободы на 6 месяцев, но условно; Янковского и Зальман — на 3 года строгой изоляции; Дубровицко-го и Емельянова — к принудительным работам на 3 месяца.

Бенешевича, Зинкевича, Карабинова, Комарецко-го, Тихомирова, Закржевскую, Кравченко, Филатова, Абдамова, Козьмодемьянского, Соколова А., Мироно­ва, Попова, Чельцова П., Островского, Низовцеву, Пилкину, Власову, Позднякову, Бобровского, Соустова, Савельеву, Дымского, Герасимова и Травина счи­тать по суду оправданными.

Срок наказания осужденным к лишению свободы и принудительным работам считать со дня их ареста.

Судебные издержки возложить на осужденных за круговой их ответственностью.

В отношении бывшего патриарха Тихона возбудить уголовное преследование.

Дело священника В. Семенова за смертью прекра­тить.

Приговор был встречен аплодисментами.

При слове «расстрелять» с кем-то в зале случилась истерика...

Подсудимые выслушали приговор спокойно. На их скамьях была тишина.

Председатель тотчас же вызывает на средину зала оправданных,  осужденных условно  и  тех,  чей  срок тюремного наказания по приговору покрывается пред­варительным заключением, и объявляет их освобож­денными из-под стражи.

Затем Трибунал удаляется.

Охрана просит очистить зал.

После приговора

Приведение в исполнение приговора было приоста­новлено по распоряжению ВЦИК, который затребовал весь материал в Москву.

Защитой в отношении всех обвиненных была прине­сена кассационная жалоба. Кроме того, кассационная жалоба была подана от всех защитников первой груп­пы; от приговоренных к высшей мере наказания и от к двух-трехлетнему заключению были поданы инди­видуальные кассационные жалобы.

Одновременно родственниками осужденных к рас­стрелу были возбуждены ходатайства о помиловании.

Защита поддержку кассационных жалоб поручила профессору Жижиленко.

14 июля на собрании петроградского духовенства, на котором присутствовало 84 человека, был заслушан доклад заместителя председателя Высшего церковного управления протоиерея Красницкого о поступившем от преосвященного Николая архиепископа Петроград­ского и Гдовского ходатайстве за осужденных Револю­ционным Трибуналом.

Собрание постановило:

1) Не входя в рассмотрение по существу, но доверяя приговору Революционного Трибунала о быв­шем митрополите Вениамине и вместе с ним об осуж­денных священниках и мирянах, изобличенных в том, что во исполнение требований бывшей высшей церков­ной власти, авторитетом своего церковного сана, они участвовали в контрреволюционных деяниях врагов русского трудящегося, умирающего от голода народа — присоединяется к мнению архиепископа Петро­градского о необходимости наложения самого строгого наказания по церковному суду на всех обличенных в контрреволюционной агитации, в сокрытии церков­ных ценностей и прочих политических преступлениях.

2)     Находит необходимым, чтобы во всех случаях, когда священнослужители будут изобличены в контр­революционных  преступлениях,  до  приведения  при­говора в исполнение, они должны быть судимы судом церковным и подвергнуты церковному наказанию.

3)  Просить Высшее церковное управление ходатай­ствовать перед гражданской властью о смягчении приговора над теми лицами, которые будут осуждены церковным судом и подвергнуты церковному наказа­нию.