Питирим Сорокин

Предмет социологии

 

 


Предмет социологии  и  ее отношение к другим  наукам
Социальная аналитика. Анализ элементов  взаимодействия
Явление  взаимодействия как коллективное  единство

 

 

Предмет социологии и ее отношение к другим наукам

 

 

Печатается по: Сорокин П. Система социологии. В 2 т. — М., Наука, 1993.

 

§ 1. Предмет социологии

Основные понятия социологии, ее строение и характер до сих пор понимаются различно социологами и «публикой»1. В силу этого первой задачей всякого теоретика социологии является задача оп­ределения предмета и границ этой дисциплины. Без решения ее теоретик социологии рискует заблудиться в сложном мире обще­ственных явлений и вполне заслуженно получит упрек в неясности и неопределенности своего построения.

С решения этой задачи я и начну изложение своего социологи­ческого курса.

Положение социологии как самостоятельной дисциплины будет очерчено, во-первых, если будет выделена область явлений, изучае­мых ею; во-вторых, если будет показано, что эта область достаточно важна для изучения и никакой другой наукой не изучается, и, в-тре­тьих, если будет определено отношение социологии к другим наукам, и в частности к так называемым социальным дисциплинам.

Следовательно, задача характеристики социологии сводится к трем вопросам: 1) какие явления социология изучает, 2) почему эти явления для своего исследования требуют создания специальной дисциплины, 3) каково взаимоотношение социологии с другими существующими научными дисциплинами, в частности, с науками социальными.

Постараемся кратко решить эти вопросы.

Определить объект социологии, как и любой науки, — это зна­чит выделить тот разряд фактов, который является предметом ее изучения, или, иными словами, установить особую точку зрения на изучаемый ряд явлений, отличную от точки зрения других наук2.

Предварительный и краткий ответ на вопрос об объекте социо­логии будет таков: социология изучает явления взаимодействия людей друг с другом, с одной стороны, и явления, возникающие из этого процесса взаимодействия, — с другой.

Этим определением очерчивается разряд явлений, изучаемых социологией. Из него следует, что все остальные формы и виды вза­имодействия исключаются из сферы социологического изучения. Ни факты взаимодействия неорганических тел и их элементов, ни фак­ты взаимодействия животных и растительных организмов в область социологии не входят*. Наша социология есть homo-социология. Она трактует только о человеческих взаимоотношениях.

* «Взаимодействия животных и растительных организмов» изучают соот­ветственно зоо-социология и фито-социология, как их и именует в дальнейшем П. А. Сорокин — Прим. комментатора.

 

Поскольку одного указания на явления взаимодействия было бы недостаточно для того, чтобы определить мир, изучаемый социо­логией, постольку добавочный признак, что это взаимодействие должно быть межчеловеческим взаимодействием, эту неопреде­ленность устраняет. Из бесконечного числа явлений, таким обра­зом, выделяется определенный класс, или разряд, имеющий впол­не ясные и точные внешние границы.

§ 2. Основания для существования социологии как автономной дисциплины

Не касаясь пока ряда добавочных условий, необходимых для того, чтобы приведенное определение объекта социологии приобрело пол­ную точность, спросим себя теперь: имеется ли основание выделять явления межчеловеческого взаимодействия в особый класс и созда­вать для их изучения не только особую теорию, но и салюстоятель-ную научную дисциплину? Не впадаем ли мы в этом случае в ту ошиб­ку, в которую впал бы тот, кто, по выражению Л. И. Петражицкого, стал бы создавать особую науку «о сигарах в десять лотов весом»3? Не будем ли мы здесь грешить против принципа адекватности тео­рии и против принципа наименьшей траты умственных сил? Ведь выделению особых классов нет логического предела: один может выделять класс «сигар в 10 лотов весом», другой — «деревья в 5 вершков толщины», третий — «людей, бреющих усы и бороду», четвертый — «женщин, носящих корсеты» и т. д. Что было бы, если бы для каждого из подобных разрядов явлений стали бы создавать особую дисциплину! «Так как разнообразию комбинаций предела нет, силы же памяти ограничены, то в конце концов избыток (та­ких) знаний (и добавим: таких «наук») оказался бы для нас тяжелее, нежели их недостаток; перед необозримостью накопляющихся све­дений опустились бы руки», — справедливо отмечает А. А. Чупров4.

В силу сказанного и встает вопрос: имеются ли достаточные основания для создания особой науки — социологии, ставящей сво­ей задачей изучение явлений взаимодействия между людьми?

Ответ на этот вопрос зависит от решения трех предварительных вопросов: 1) достаточно ли важен сам класс явлений, которые соци­ология изучает; 2) представляет ли он явление sui generis*, свойства которого не имеются в других классах явлений; 3) не изучается ли он другими науками, появившимися раньше социологии и потому делающими последнюю, как самостоятельную науку, излишней?

* В своем роде — Прим. ред.

Практическая и теоретическая важность социологии

Едва ли нужно доказывать положительное решение первого из поставленных вопросов. Важность явлений человеческого взаимодей­ствия следует хотя бы из того, что мы в изучении их кровно и эгоисти­чески заинтересованы. Знание этих явлений нам нужно прежде всего с точки зрения практической. Поскольку наука была и остается одним из орудий в борьбе за существование, постольку это значе­ние она сохраняет и в области изучения человеческих взаимоотно­шений. Короче — практическая важность изучения явлений чело­веческого взаимодействия несомненна.

Что же касается теоретической важности и ценности специ­ального изучения явлений данного разряда, то этот вопрос решает­ся в зависимости от решения остальных двух указанных выше воп­росов: если явления человеческого взаимодействия суть явления sui generis, обладающие свойствами, не имеющимися во всех осталь­ных видах взаимодействия, то этот факт является достаточным основанием для выделения их в особый класс и для построения специальной научной теории относительно этого класса. В этом случае правильно построенная теория будет адекватной и не будет противоречить принципу экономии сил. Если при этом окажется, что этот класс явл^ий не изучается никакой другой наукой, то это условие будет достаточным логическим «оправданием» существо­ванию особой науки, посвященной его изучению.

Социология и физико-химические науки

Можем ли мы сказать, что явления человеческого взаимодей­ствия представляют явления sui generis, отличные от всех других видов взаимодействия — неорганического и органического? Очень может быть, и это весьма вероятно, что в их основе лежат процес­сы физико-химические и органические. Весьма возможно также, что в далеком будущем наука сведет их к последним и объяснит весь сложный мир межчеловеческих явлений законами физики и химии. Во всяком случае, к этому нужно стремиться и сейчас. Но значит ли это, что в данный момент любой добросовестный исследователь может объяснить мир человеческого взаимодействия теоремами физико-химических и биологических наук?

Будем искренни и правдивы: такая претензия была бы мало обоснованной и тенденциозной хлестаковщиной. Пока, увы! такая попытка никому не удавалась и вряд ли скоро удастся. Правда, та­кие попытки были, и они продолжают появляться, но печальный исход их служит лишним аргументом в пользу того, что пока класс явлений взаимодействия между людьми несводим к простым физи­ко-химическим и биологическим процессам.

В качестве примера таких попыток в наше время укажу на по­пытки В. Оствальда, Solvay*, Воронова, Haret и Ant. Portuendo у Barcelo. В. Оствальд, Solvay и Воронов попытались выразить со­циальные явления в терминах энергетики и рассматривать их как явления физико-химические. Что же из этого получилось? Мы по­лучили ряд формул вроде того, что «сознание есть течение нервно-энергетического процесса», что «война, преступление и наказание» суть явления «утечки энергии», что «продажа-покупка — это реак­ция обмена» (Оствальд5), что «сотрудничество есть сложение сил», «социальная борьба — вычитание сил», «социальная организация— равновесие сил», «вырождение — распадение сил», «право-соотношение сил» и т. д., и т. д.6 Все это, пожалуй, и верно.

* Мы сочли целесообразным оставить перечень этих авторов в том виде, как он приводится Сорокиным, чтобы сохранить своеобразие его стиля. — Прим. ред.

 

Но, спрашивается, много ли мы приобретаем от таких аналогий в деле познания социальных явлений или явлений межчеловече­ского взаимодействия? Во всяком случае, не больше, чем от анало­гий печальной памяти «органической школы» в социологии*. Все эти формулы и аналогии представляют в лучшем случае трюизмы, в худшем — неточные сравнения.

Тот же вывод придется сделать и по адресу попыток создания «со­циальной механики», пытающейся все поведение людей и взаимоот­ношения между ними подвести под законы обычной механики физи­ческих явлений. В качестве примеров таких попыток могут служить попытки Haret и Antonio Barcelo. Тот и другой пытаются приложить законы механики к социальным явлениям. Тот и другой исходят из положения: «Если принципы и законы механики приложимы ко всем видам силы, то, очевидно, они должны быть приложимы и к силам психическим, называемым социальными силами»7.

Вслед за этим они приступают к транспортировке понятий меха­ники в область человеческих взаимоотношений. Индивид превраща­ется в «материальную точку», окружающая его среда — сочелове-ки — в «поле сил» (champ deforce) и т. д. Вслед за этой установкой понятий идут теоремы вроде следующих: «Увеличение кинетиче­ской энергии индивида равно уменьшению энергии потенциальной» (L'energie total de I'individu dans son champ se consei~ve constante a travers toutes ses modifications»)**; «совокупная энергия социальной группы в отношении ее работы (quant a une action) в некий момент tj равна совокупной энергии, которую она имела в первоначальный момент t0, увеличенной совокупностью работы, которую в этот про­межуток времени (t; - iq) произвели все посторонние группе силы, действовавшие на индивидов или элементы этой группы»9 и т. п.

* Направление в социологии конца XIX — начала XX в., рассматривавшее общество как аналог природного организма и объясняющее социальную жизнь посредством прямой проекции на нее биологических закономерностей. Из цитиру­емых Сорокиным авторов представителями «органической школы» были Г. Спен­сер и А. Эспинас, П. Ф. Лилиенфельд, Я. Новиков — Прим. комментатора.

** Совокупная энергия индивида внутри   его поля сохраняется постоянной при всех ее превращениях (фр.) — Прим. комментатора.

 

Все это верно; но, спрашивается, что приобретаем мы нового от таких «законов социальной механики»? В лучшем случае трю­измы, в худшем случае теории и теоремы, похожие на «науки» «о сигарах весом в 10 лотов». Несомненно, глубокая правда звучит в словах A. Barcelo, что «тело индивида со всеми его органами и материальными элементами составляет систему, подчиненную за­конам физической механики», что «при всем желании нельзя себя вырвать (se soustraire) из-под действия закона тяготения, как и вся­кого другого закона физической механики». Но из этого-то именно и следует, что нецелесообразно и научно бесполезно строить осо­бую дисциплину для приложения законов физической механики к людям, рассматриваемым в качестве простых комплексов мате­рии. Как таковые они стоят наравне со всеми физическими телами и несомненно подчиняются законам физики. Но отсюда же следует, что в этом случае они перестают существовать как люди, отличные от неодушевленных предметов, и становятся простой материаль­ной массой. Все специфически человеческое, все то, что мешает поставить знак равенства между человеком и неорганическим пред­метом, — в этом случае исчезает. Короче, такое познание ровно ничего не дает нам для познания социальных явлений как явлений sui generis. «Если право есть соотношение сил, то чем же оно отли­чается от соотношения сил между грузом А и грузом В, находящи­мися на концах рычага? Ведь и тут тоже соотношение сил; но следу­ет ли из этого, что соотношение грузов или сил А и В есть правовое отношение? И рассеяние теплоты благодаря лучеиспусканию, и пре­ступление, говорят нам энергетисты, есть утечка энергии. Но значит ли, что всякое рассеяние энергии есть в то же время и преступление?»

«Подобное изучение социальных явлений есть не изучение соци­ального общения людей, а изучение людей как обычных физических тел»10. Но люди не только физические тела, а еще и живые суще­ства; и не только живые существа, но еще существа, обладающие тем, что носит название мысли, психики, сознания. Если живой орга­низм отличается от неорганической материи, если процессы жизни до сих пор не удалось свести к физико-химическим процессам, — что и дает основание для существования биологии, — то тем паче отличны от неорганических тел организмы, наделенные высшими формами психики, каковыми являются люди; тем труднее свести явления взаимодействия таких организмов к процессам взаимодействия мертвой материи; следовательно, тем больше основании для существования особой науки, изучающей людей и их взаимодействие как человеческое взаимодействие со всем своеобразным богатством его содержания, а не как простое взаимодействие материальных масс. Попытка же рассмотрения их только как физических тел — вполне законная с точки зрения физика — ведет не к познанию явле­ний человеческого взаимодействия, а просто к исключению их из поля зрения и изучения. Для физика нет людей, а есть только «ма­териальные массы». Для него не существует ни актов подвига, ни преступления, ни добра, ни зла, ни любви, ни ненависти, ни слов проклятия, ни слов молитвы, для него даны только «массы» и «дви­жение». Как бы ни были прекрасны его микроскопы, телескопы и спектроскопы, — он не найдет в актах людей и в них самих ни «ис­тины», ни «добра», ни «красоты», ни «убийства», ни «спасения».

Поскольку же мы хотим познать все бесконечное разнообразие этих явлений, постольку категория межчеловеческих отношений уходит из поля зрения физико-химических наук и дает почву для существования особой науки, изучающей все эти явления во всем их своеобразии".

Больше того. Если бы даже явления человеческого взаимодей­ствия удалось свести к физико-химическим процессам, то и тогда мир человеческого взаимодействия продолжал бы оставаться яв­лением sui generis, отличным от обычных процессов неорганиче­ского взаимодействия. Здесь, mutatis mutandis*, мы можем повторить слова Отто Глезера, высказанные им по поводу автономности био­логии.

* С соответствующими изменениями (лот.) — Прим. комментатора.

 

«Не следует предполагать, — пишет он, — что доказатель­ство чисто физико-химической природы жизненных процессов по­кажет, будто бы живые существа в каком бы то ни было отношении отличаются от того, что они в действительности представляют со­бой. Вопрос о том, может ли анализ отнять у предметов некоторые их свойства, является, конечно, вопросом праздным; и, однако, нам постоянно заявляют, что сведение жизненных явлений к физико-химической основе докажет, что живые существа, в конце концов, не живы! Анатомическое и гистологическое исследование лошади не может показать, что животное это есть корова. Если бы мы свели его ткани к их составным химическим элементам и, не довольствуясь  этим, продолжали наш анализ до тех пор, пока не показали бы, что лошадь всецело состоит из электронов, то как могло бы это пока­зать, что лошадь не есть лошадь? Если поэтому разложение ничего не может отнять у анализируемых предметов, то ясно, что, раз пос­ледние в каком бы то ни было отношении единичны и своеобраз­ны, столь же единичными они будут и по окончании процесса раз­ложения, как и до него. Единственный вопрос в итоге состоит в том, единичны, особенны ли живые существа или нет. На этот воп­рос возможен лишь утвердительный ответ»12.

Перефразируя слова Глезера, мы можем сказать: «Если бы нам показали, что люди и их взаимоотношения всецело состоят из элек­тронов и их деятельности, то как могло бы это показать, что люди не есть люди... Единственный вопрос в итоге состоит в том, еди­ничны ли, особенны ли, отличны ли от неорганических тел люди или нет. На этот вопрос возможен лишь утвердительный ответ».

Все сказанное об отличии людей от неорганических тел с соответ­ствующими изменениями применимо и к отличию их от остальных организмов — животных и растений. Конечно, представители homo sapiens — организмы, и к ним как к организмам применимы законы биологии. Но люди — не только организмы; они сверх того еще суще­ства, одаренные психикой, сознанием, разумом, т. е. рядом свойств, которых у остальных организмов нет. В этом смысле они особенны и единичны13. В силу этого и явления их взаимодействия отличны от яв­лений взаимодействия остальных организмов. Первые до сих пор не удалось свести к последним. Но если бы даже социально-психологи­ческое общение людей и было сведено целиком к процессам биологи­ческим, то «анатомический и гистологический анализ людей и их об­щения не может показать, что люди суть амебы; он не может привести к выводу, что люди не есть люди». «Единственный вопрос состоит в том, единичны ли, особенны ли, отличны ли люди или нет. А на этот вопрос возможен лишь утвердительный ответ».

Перефразируя слова того же О. Глезера, мы можем сказать: «Удивительные процессы социально-психического взаимодействия и явлений сознания резко отделяют людей от мира явлений, изуча­емых биологией, и образуют специфическую основу для автоном­ности нашей науки. Автономность эта отнюдь не метафизическая или абсолютная, но чисто практическая, подобно автономности физики, химии, астрономии, геологии и биологии»14.

Социология и биология, в частности экология

Этого положения отнюдь не колеблют выросшие за последние годы отрасли биологических наук — зоологии и ботаники, изучаю­щие явления взаимодействия между животными и растениями и нося­щие название экологии или зоо- и фито-социологии*.

* См. выше примечание на с. 524. — Прим. комментатора.

 

Не колеблют, во-первых, потому, что они и не претендуют на сведение явлений человеческого взаимодействия к чисто биологическому взаимодей­ствию растений и животных организмов; во-вторых, потому, что про­цессы, с одной стороны, между животными организмами, с другой — между растениями оказываются столь различными, что заставляют строить отдельные дисциплины зоо-социологии и фито-социологии (тем больше оснований для самостоятельного существования homo-социологии); в-третьих, потому, что попытки «биологической школы» в социологии свести социальные явления к биологическим оказались безуспешными; в-четвертых, потому, что сами авторы, пытающиеся рассматривать homo-социологию как часть биологии, например Ваксвейлер, принуждены выделять явления человеческого взаимодействия в самостоятельный класс, отличный от других видов взаимодействия организмов, и создавать для его изучения особую науку — социоло­гию15. Это только и важно. А там отнесут ли социологию к комисса­риату биологии, как это делает Waxweiler, или будут называть ее авто­номным ведомством, — для сути дела безразлично... Вот почему зоо-и фито-социологи, с одной стороны, и homo-социолог — с другой, могут прекрасно кооперировать, не вступая в «ведомственные прере­кания» и не соперничая из-за вопросов компетенции и правомочий16.

Сказайного, полагаю, достаточно, чтобы признать, что явления взаимодействия людей суть явления sui generis, отличные от дру­гих видов взаимодействия.

Если люди и их взаимоотношения, рассматриваемые с точки зрения физика как простые «центры сил» или «комплексы мате­рии», подлежат изучению физико-химических наук, если они же, рассматриваемые как организмы, подлежат ведению биолога, то человеческие отношения как явления sui generis, несводимые пока к физико-химическим и биологическим взаимоотношениям и отличные от первых, дают основание для существования особой научной дис­циплины, называемой нами социологией или homo-социологией.

Если теперь мы покажем, что этот своеобразный мир челове­ческих взаимоотношений не изучается никакой другой наукой, то этим самым существование социологии будет оправдано. Оставим пока в стороне так называемые социальные науки.

После сказанного выше едва ли нужно подробно доказывать, что явления человеческого взаимодействия, —поскольку они резко отлич­ны от процессов взаимодействия неорганических тел, — не изучают­ся физико-химическими науками, в частности физической механикой.

Сложнее стоит вопрос в отношении биологии. Если само по себе очевидно, что мир человеческого взаимодействия не изуча­ется такими биологическими дисциплинами, как морфология, анатомия и физиология, имеющими дело не с межчеловечески­ми процессами, а с явлениями, данными в пределах (или внутри) человеческого организма, то иначе обстоит дело с экологией как ветвью биологии. «Под экологией, — по определению Гёккеля, — разумеется наука, изучающая отношения организма к окружающей его внешней среде в смысле совокупности условий существования. Эти условия частью органические, частью неорганические». Со­образно с этим экология изучает: 1) отношения организма к сре­де космической (неорганической), 2) отношения первого к среде органической, т. е. явления взаимодействия между организма­ми19. В настоящее время, как выше было указано, часть экологии, изучающая взаимоотношения организмов друг с другом, распалась на две ветви: на зоо-социологию, имеющую своим предметом взаи­моотношения животных друг с другом (животные сообщества), и на фито-социологию, исследующую взаимоотношения растений друг с другом (растительные сообщества)18.

Как видим, экология имеет объектом изучения класс явлений, аналогичный тому, какой является предметом социологии. И тут, и там изучаются факты взаимодействия. И тут, и там подвергаются исследованию процессы взаимодействия организмов (ибо и homo sapiens также есть организм).

Спрашивается поэтому, не поглощается ли социология экологи­ей! Не претендует ли социология на место, раньше занятое после­дней? Короче, не изучаются ли явления человеческого взаимодей­ствия, помимо социологии, экологией?

Ответ на эти вопросы должен быть таков. Если люди ничем не отличаются от амеб и других организмов, если они не обладают специфическими свойствами, главным образом, в виде ряда психи­ческих свойств, если поведение и психика их может быть сведена к тропизмам и таксисам*, к простой раздражимости протоплазмы и к рефлексам, если мир человеческого взаимодействия тождествен с миром взаимоотношений остальных организмов, короче — если можно поставить знак равенства между человеком и амебой или другим организмом, между человеком и растением, — тогда да, тогда никакой особой homo-социологии не нужно, тогда учение о взаимодействии людей целиком войдет в зоо- и фито-социологию...

Если же дело обстоит иначе, если нельзя поставить знак равен­ства между человеком, с одной стороны, парамецией**, муравьем, рыбой и орангутангом — с другой, если нельзя отождествить homo sapiens с растением, если, соответственно с этим, нельзя сказать, что колония полипов, муравьиная куча, рой пчел или лес по суще­ству тождественны с человеческим «обществом», — тогда ответ будет иным, тогда мир человеческих взаимоотношений придется выделить в особый класс, тогда рядом с зоо- и фито-социологией придется создать homo-социологию. Тогда существование homo-социологии наряду с фито- и зоо-социологией будет необходимо.

* Тропизмы — определенные движения организмов, происходящие под вли­янием различных раздражителей. Тропизмы называются положительными, если Движение направлено в сторону раздражителя, и отрицательными, если от раз­дражителя. В зависимости от раздражителя различают несколько родов тропизмов: хемотропизмы — под влиянием химических веществ, гелиотропизмы — под влиянием света, геотропизм — под влиянием силы тяжести, электротропизм и т. д. Таксисы — двигательные реакции свободно передвигающихся микроорга­низмов и простейших растений. Различают фототаксисы, термотаксисы, гальва-нотаксисы, хемотаксисы и т. п. — Прим. комментатора.

** Инфузория-туфелька — простейший организм. — Прим. комментатора.

 

Дилемма ясна, и в выборе едва ли можно колебаться. Сами био­логи, вплоть до Леба и других крайних механистов, уподобляющих человека машине, признают, что это машина sui generis; а отсюда следует, что явления человеческого взаимодействия образуют специ­альный разряд явлений, требующий для своего изучения особой дис­циплины. Ваксвейлер, конструирующий социологию как часть био­логии, целиком исходящий из принципов Леба и других крайних механистов в биологии, принужден выделить явления человеческого взаимодействия из других экологических явлений, конструировать их в особый класс (явления de I 'affinite social как вид явлений de 1 'affinite specifique)* и сообразно с этим строить социологию как особую ветвь экологии19.

* Явления «социального рода» как вид явлений «специфического рода» (фр.). -Прим, комментатора.

 

Для сути дела безразлично, назовут ли социологию особой вет­вью экологии или признают ее самостоятельным министерством; важно то, что явления, изучаемые ею, суть особые явления, не по­хожие на другие экологические процессы. А этот факт, как видим, в весьма определенной форме признают и те, кто социологию рас­сматривает как ветвь экологии.

Если различие явлений взаимодействия в мире растений и в мире животных заставило отмежеваться зоо-социологию от фито-социологии, то тем больше оснований для выделения /zomo-социо-логии, изучающей факты, несравненно резче отличающиеся от зоо­логических и ботанических форм взаимодействия.

Вот почему и с точки зрения механистов, и с точки зрения вита­листов со спокойной совестью можно сказать: зоо- и фито-социо-логия не только не делают излишней homo-социологию, но, напро­тив, они требуют ее существования.

Этого же требуют и методологические соображения: для науки важно не только сходство явлений, но и их различие. При наличности последнего — а оно здесь налицо, — было бы нецелесообразно клас­сы явлений, отличные друг от друга, объединять в одну группу20.

Что касается, наконец, общей части биологии, то и она не является той дисциплиной, которая изучает явления человеческого общения и делает существование социологии излишним. Это имело бы место лишь в том случае, если бы оказалось верным положение «органичес­кой школы» в социологии, что «общество есть организм» и потому процессы человеческого общения тождественны с процессами орга­низма. Но, как известно, «органическая школа» безвозвратно погибла: окончательным ее поражением был тот провал, который постиг ее на третьем Международном конгрессе социологии в 1897 г. Здесь высту­пали в ее защиту все крупные представители этой школы. И, однако, защита оказалась безуспешной: конгресс вынес абсолютно обвини­тельный приговор «органической школе» и всяким попыткам отожде­ствления явлений человеческого общения с организмом и его процессами. «Пусть нам процитируют хоть один пример прогресса социаль­ной науки, обязанный своим бытием аналогиям органической школы! Социология совершенствовалась и совершенствуется благодаря сравне­ниям различных человеческих обществ, а не благодаря бесплодному сравнению обществ вообще с живыми организмами», — говорил здесь Тард, подводя итоги критике «органической школы» 21.

Итог всего сказанного тот, что: 1) явления человеческого взаи­модействия пока что несводимы к чисто биологическим процес­сам; 2) если даже они будут сведены, то от этого анализа они не перестанут быть процессами sui generis, ибо никакой анализ не может показать, что люди не есть люди и что человек есть аме­ба; 3) в силу этого изучение этих явлений требует особой дисцип­лины; 4) биология искомой дисциплиной не является; 5) таковой должна быть социология или homo-социология.

Социолог может и должен строить свою дисциплину на дан­ных биологии, он обязан считаться с ними; больше того, там, где это возможно, он должен сводить изучаемые им процессы к их био­логическим основам, но было бы ошибкой думать, что это сведе­ние без остатка может быть выполнено теперь и что оно позволит поставить знак равенства homo-социальными явлениями, с одной стороны, фито- и зоо-социальными процессами — с другой.

Социология и индивидуальная психология

Теперь обратимся к социальным наукам и к наукам о духе и спросим себя: не изучают ли они процессы человеческого взаимо­действия? Здесь в первую очередь встает вопрос об отношении со­циологии к психологии — индивидуальной и коллективной.

Исходя из того факта, что взаимодействие людей по своей при­роде есть прежде всего взаимодействие психическое — обмен чув­ствами, идеями, волевыми импульсами, — многие социологи, при­надлежащие к так называемой «психологической школе»*, сделали два основных вывода: 1) социология должна опираться на психоло­гию, 2) социология есть не что иное, как коллективная психология.

* «Психологическая школа» в социологии возникла в конце XIX — начале XX в. представители этой школы (Л. Ф. Уорд, Ф. Гиддингс, У. Мак-Даугалл, ™». Лацарус и др.) стремились объяснить все общественные явления и процессы Психическими процессами и явлениями, происходящими в сознании индивида Или общества. — Прим. комментатора.

 

Верны ли эти положения? Обратимся сначала к индивидуальной психологии. Спросим себя: изучает ли она явления человеческого вза­имодействия? Ответ придется дать отрицательный. Объекты социо­логии и индивидуальной психологии различны. Последняя не изучает явления интерментальные, межчеловеческие, а представляет дисцип­лину, исследующую состав, строение и процессы индивидуальной психики или сознания. Я довольно точно выражу свою мысль, если скажу, что между психологией и социологией дано то же отношение, какое существует в биологии между анатомией, морфологией и физи­ологией организмов — с одной стороны, и экологией (фито- и зоо-социологией) — с другой. Как первые дисциплины изучают явления, данные в границах организма, а не межорганические отношения, так и психология имеет своим предметом явления, заключенные в преде­лах индивидуальной психики, а не межпсихические или интермен­тальные процессы. Подобно анатомии, психология «анатомирует» индивидуальную психику, разлагая ее на элементы — волю, интел­лект, чувства-эмоции, подобно физиологии, она изучает процессы, данные в пределах индивидуальной души, наконец, подобно морфо­логии и систематике, она дает классификацию «психологических ти­пов» (типы характеров, типы психологических темпераментов и т. д.), но ее компетенция не выходит за пределы индивидуальной души или сознания. Межпсихические процессы общения, взаимные акции и реакции людей ее не интересуют. Они стоят вне ее царства, как вне царства анатомии, физиологии, морфологии и систематики стоят эко­логические явления, изучаемые фито- и зоо-социологией.

Конкретный пример пояснит указанное различие. «Социальный факт, — говорит Dupreel, — нельзя свести к чисто психическому и нельзя объяснить его одной психологией. Покажем это на примерах: сумасшествие (lafolie) есть факт психологический и биологический; он интересует также и социальную жизнь. Психолог изучает состоя­ние сознания сумасшедшего, он сравнивает его с состояниями созна­ния более нормальными. Он занимается также действиями сумасшед­шего, но он интересуется ими лишь постольку, поскольку эти действия суть показатели психического состояния. Биолог также изучает состо­яние органов и интересуется актами сумасшедшего, но лишь постоль­ку, поскольку они являются симптоматическими показателями.

Все меняется, как только сумасшествие начинает изучаться с точ­ки зрения социологической. Что именно происходит в душе и в теле сумасшедшего, для социолога не важно: не в этом для него главный вопрос. То, что для него важно, это — с одной стороны, природа симптомов, согласно которым общество признаёт данного чело­века сумасшедшим, с другой — это следствия сумасшествия. Если сумасшедший в буйном помешательстве ломает мебель, психиатру не важны ни величина убытка, причиненного этими актами, ни чувства и действия, которые этот факт вызовет у собственника разбитой мебели. И обратно, умственное состояние сумасшедшего важно для общества, а следовательно, и для социолога лишь по причине следствий, кото­рые с ним связаны. Сумасшествие с точки зрения социологической представляется определенным видом умственных состояний, неизбеж­но или потенциально связанных с определенными актами, чаще всего убыточными для общества или лиц, близких к сумасшедшему»22.

Таково основное различие между точками зрения или объекта­ми психологии и социологии.

Это различие не могут не признать и виднейшие представители «психологической школы» в социологии. «Охотно соглашаюсь, — говорит Тард, — что обычная психология не способна распутать клубок социальных фактов»23.

Отсюда его стремление создать «интерментальную» или взаим­ную психологию, которая, по его мысли, и должна явиться основ­ной частью социологии. «Я разумею, — говорит он, — не „обыч­ную психологию", к которой можно относиться с заслуженным ею пренебрежением, но то, что я позволю себе назвать в дальнейшем изложении „взаимной психологией" (interpsychologie)... Между­психология или между-логика являются, в сущности, элементарной социологией, которая одна только и может объяснить социологию сложную или социологию в тесном смысле слова»24. Под объекта­ми последней — социологии в тесном смысле слова — он разумеет определенный вид межпсихических отношений. «Не все между­психические отношения суть общественные явления, — говорит он. — Для того чтобы быть общественными явлениями, эти отно­шения должны заключаться в воздействии одного „я" на другое или на другие или предполагать такое воздействие»25.

Как видно отсюда, интерпсихология, или социология, Тарда — наука совершенно отличная от «обычной» или индивидуальной психологии. Объекты, задания, содержание и характер их совер­шенно различны26.

Сказанного достаточно, чтобы признать, что области явлений, изучаемых психологией и социологией (или интерпсихологией Тар-да), совершенно различны и не дают ни малейшего основания для их смешения или отождествления. «При наложении друг на друга» они не совпадают и не покрываются взаимно27.

Социология и коллективная психология

Что касается отношения социологии к коллективной или социаль­ной психологии, или, как ее иначе называют, к «психологии народов» (Volkerpsychologie), то для решения вопроса надо условиться, что под ней понимается. Изучая то, что фактически дано под этими названия­ми, мы должны сказать что объекты их если не вполне, то частично совпадают. Так, с точки зрения Сигеле, коллективная психология изучает такие явления человеческого взаимодействия, единицами которого являются индивиды «неоднородные» и «имеющие слабую органическую связь» (толпа, театральная публика, съезды, случай­ные собрания и т. п.). В таких группах взаимодействие принимает иные формы, чем в агрегатах «однородных и органически соединен­ных». Это обстоятельство, по мнению Сигеле, служит основой для об­разования коллективной психологии, отличной от социологии, кото­рая, по Сигеле, якобы изучает только взаимодействие «однородных» и «органически связанных» между собой единиц28.

Такова же точка зрения и де ля Грассери, по мнению которого объектом коллективной психологии служат агрегаты случайные, неорганизованные, не обнаруживающие ни дифференциации, ни координации, ни постоянства отношений. Агрегаты организован­ные — объект социальной психологии29.

По мнению Г. Лебона, коллективная психология есть наука, изучающая «души рас»30. Большинство итальянцев, помимо кол­лективной психологии и социологии, различают еще социальную психологию. Так, по Росси, коллективная психология изучает взаи­модействие, данное в случайных агрегатах (в «толпе»), возникаю­щее на почве синестезии* (sinestesia collettiva); социальная психология изучает «душу народа или расы», т. е. душу устойчивых аг­регатов; социология же является венцом той и другой науки, имея своим объектом «социальное взаимодействие (in concorso sociale mutuamente consentito), сначала бессознательно-автоматическое, а потом все более и более сознательное»31.

* Синестезия — феномен восприятия, состоящий в том, что впечатление, соответствующее данному раздражителю и специфичное для данного органа чувств, сопровождается другим, дополнительным ощущением или образом. На­пример: «цветной слух».

 

Близко к этому смотрят на дело Ф. Сквиллаче, Кольмо, Гроппали и др. Тард, как мы видели, вместо коллективной психологии строит психологию интерментальную, отождествляя ее с социологией32.

Из этого краткого обзора понятий коллективной или социаль­ной психологии следует: 1) если она ставит своей задачей изучение всех основных форм взаимодействия между людьми и явлений, возникающих в процессе этого взаимодействия, т. е. то же, что, согласно данному выше определению, изучает и социология, то, очевидно, она сольется с последней, и одно из этих двух названий будет излишним. Которое — совершенно безразлично, ибо суть дела не в названии, а в самом характере науки. В этом случае я предпочитаю название «социология»; 2) если под коллективной или социальной психологией понимают то, что понимают под этими терминами Сигеле, Грассери, Тард, Росси, Сквиллаче и др., то, оче­видно, она будет просто-напросто главой социологии как науки, изучающей все основные формы взаимодействия между людьми.

Так разрешается вопрос о взаимоотношении социологии и кол­лективной, социальной или интерментальной психологии.

Социология и специальные дисциплины, изучающие взаи­моотношения людей

Теперь остается рассмотреть взаимоотношение социологии и отдельных социальных наук, изучающих тот же разряд явлений, ко­торый изучается и социологией.

 

В данном случае имеется в виду явление «социальной синестезии», примером которой может быть явление, подмеченное Ф. Верфелем: «Первое, чем воздалось Османской империи за причиненное армянам зло (имеется в виду геноцид армян в 1915г. — В. С.), было внезапное обесценение турецких бумажных денег. .. .Мудре-Чы-экономисты в стамбульских университетах давали сбивчивые объяснения по Поводу этого загадочного и столь внезапного обесценения бумажных денег. Да ведь и поныне ни один премудрый экономист не постиг, что денежное обращение может зависеть от того, как котируются обществом моральные ценности» (Верфель Ф. Сорок дней Муса-дага. Ереван, 1988. С.135). —Прим. комментатора.

 

Возьмем ли мы политическую экономию, или науку права, или науку о религии, или дисциплину, изучающую искусство, — все они, как и другие «социальные» науки, изучают явления человече­ского взаимодействия. Dupreel вполне правильно указывает на то, что «основные понятия права сводятся к понятию социального от­ношения» (или взаимодействия). Отношение вверителя к должни­ку, господина к рабу, супруга к супругу — все это частные виды межчеловеческих взаимоотношений или взаимодействий. «Явление собственности представляет не простое отношение хозяина к вещи, но отношение между собственником и другими членами обще­ства». То же приложимо и к явлениям, изучаемым административ­ным, государственным, уголовным правом и т. д. Короче — «всякое правовое отношение — это вид социального взаимоотношения, рассматриваемый со специальной точки зрения»33. Л. И. Петражиц-кий прекрасно показал, что сами объекты права суть человеческие акты (делания, неделания и терпения), взаимные акции и реакции людей между собою34. Короче, наука права изучает специальный вид явлений человеческого взаимодействия.

То же может быть сказано и о политической экономии. Объект последней — совместная хозяйственная деятельность людей35, т. е. определенный вид взаимодействия людей в сфере производства, обмена, распределения и потребления материальных благ. Такие явления, как взаимоотношения спроса и предложения, как отноше­ния, возникающие на почве ценности, как само явление ценности и т. д., по справедливому указанию Дюпрееля, суть частные виды социальных отношений или взаимодействия людей36.

То же может быть сказано и о других социальных науках: о науке нравов, морали или этике, науке о религии, об искусстве и т. д. Наука нравов изучает коллективные способы мышления и действования людей. Мораль — определенный вид человеческого поведения и дает рецептуру должного взаимоповедения; эстетика изучает явления взаимодействия, складывающиеся на почве обме­на эстетическими акциями и реакциями (между беллетристом и чи­тателем, актерами и зрителями, художником и толпой, пианистом и слушателями и т. д.). Наука о религиозных явлениях имеет своим объектом процессы взаимодействия верующих, объединенных об­щностью верований, идей и чувств, превращающей верующих в коллективное целое, называемое церковью, и т. п.37

Короче, так называемые «социальные науки» изучают тот или иной вид взаимодействия людей.

Раз дело обстоит так, раз объекты социологии и социальных наук если не вполне, то частично между собой тождественны, спра­шивается: в каком же отношении стоит к ним социология? Являет­ся ли она простым ярлыком, обозначающим совокупность всех социальных дисциплин, или же она имеет самостоятельное суще­ствование как независимая, не сливающаяся ни с одной из соци­альных наук отрасль знания?

Что касается основных взглядов, данных в социологической литературе по этому вопросу, то их можно разделить на две-три главные группы: 1) взгляд, считающий социологию лишь corpus всех социальных наук (социология представляет простой термин, означающий совокупность всех отдельных наук, изучающих мир социальных явлений); 2) взгляд, отводящий социологии в качестве ее объекта определенный вид социального бытия, не изучаемый другими науками, и 3) взгляд, признающий социологию самостоя­тельной наукой, которая изучает наиболее общие родовые свойства явлений человеческого взаимодействия.

Рассмотрим каждый из этих взглядов. Примером первой точки зрения могут служить первоначальные мнения Дюркгейма и его сотрудника Фоконне. «Социология, — говорят они, — есть и мо­жет быть лишь системой, corpus социальных наук»38.

Примерами второй точки зрения могут служить мнения Зиммеля, Бугле, Гумпловича и др.

Третья точка зрения, разделяемая едва ли не большинством со­циологов, представлена М. М. Ковалевским, де Роберти, де Грее-фом, Уордом, Морселли, Эллвудом, Кареевым, Дюркгеймом (в по­зднейшую стадию), Борисом и др.

Остановимся на этих взглядах. Мотивы первого мнения таковы. «Социальный мир, — пишут Дюркгейм и Фоконне, — есть мир бесконечный, о котором нельзя составить ясного, неискаженного представления, пытаясь охватить его разом и во всей полноте, ибо в таком случае надо заранее согласиться на ознакомление с ним лишь в главных, общих очертаниях, надо удовольствоваться самым смутным познанием его. А потому необходимо, чтобы каждая часть его изучалась отдельно; каждая из них достаточно обширна для того, чтобы быть предметом целой науки»39.

Эти мотивы правильны. Разделение труда между науками в целях более детального изучения явления — вещь необходимая и неизбежная. Но отсюда вовсе не следует то заключение, которое делают авторы ци­таты. Специализация и дифференциация наук, как увидим ниже, не только не исключают, а, напротив, требуют синтетическую науку, обоб­щающую основные результаты анализа; во-вторых, если бы социология была только простым corpus социальных наук, то она превратилась бы в пустое слово, в этикетку, напрасно вводящую в заблуждение наи­вных людей. В качестве такой этикетки, лишенной собственного содер­жания, она была бы совершенно излишней. «В результате явилось бы только новое имя, между тем как все обозначаемое им уже установлено по своему содержанию и своим отношениям или же вырабатывается в границах старых областей исследования»40.

Как видим, первый взгляд приходится отвергнуть.

Обратимся ко второму. Этот взгляд сходен с третьим в том, что оба они признают социологию как самостоятельную дисциплину, не сливающуюся с другими специальными науками о социальных яв­лениях. Различие их между собою состоит в том, что второе из ука­занных выше решений обосновывает эту самостоятельность социоло­гии на своеобразии ее объекта; этим объектом должны быть явления, не изучаемые другими социальными науками. Социология должна иметь «свой угол» для исследования. Это своеобразие объекта соци­ологии дает ей автономность и превращает ее в специальную же дисциплину, отличную от всех остальных социальных наук. Третий взгляд, в отличие от второго, обосновывает самостоятельность соци­ологии не на том, что она должна обрабатывать «свой клочок», не вспахиваемый и не разрабатываемый другими дисциплинами, но на том, что существование специальных наук, изучающих отдельные стороны мира человеческого взаимодействия, делает необходимой науку, которая изучала бы родовые свойства, общие всем явлениям или сторонам человеческого взаимодействия.

Ее объектом являются те же явления, части которых изучаются специальными науками, но под иной точкой зрения: социология берет их во всей их целокупности, глобально и фиксирует свое внимание лишь на том, что между ними есть общего, свойственно­го всем видам социальных явлений. Воспользуемся аналогией. На фабрике каждый рабочий имеет свое дело и выполняет ту или иную специальную функцию. Однако это разделение труда не только не делает ненужной работу директора или правления, которое ведает всем предприятием, устанавливает общий план работ и сметы, на­блюдает и координирует работы всех специалистов и рабочих, ко­роче, ведает фабрикой как целым единством, но, напротив, требует такой систематизирующей и синтезирующей деятельности. Без нее все дело пойдет вкривь и вкось и фабрика развалится. То же примени­мо и к области взаимоотношения социологии и частных социальных наук. Роль специалистов здесь играют последние, роль правления или директора — социология. Таково обоснование автономности соци­ологии согласно третьему из указанных взглядов.

Рассмотрим каждый из них. В качестве наиболее типичного при­мера второго решения возьмем теорию Зиммеля. По его мнению, объектом социологии являются формы общения. Вся «материя» со­циальных явлений, говорит он, уже захвачена и изучается другими социальными науками. Здесь социологии нечего делать. Если, одна­ко, она хочет жить самостоятельно, она должна иметь свой «клочок» для разработки. Единственным подобным «клочком», не разрабаты­ваемым другими дисциплинами, являются сами «формы общения», которые до известной степени независимы от «материи» или «содер­жания» явлений взаимодействия. Подобно тому как одни и те же гео­метрические формы, например шар, могут быть наполнены разным содержанием, и обратно — одно и то же содержание (материя) мо­жет заключаться в различных геометрически пространственных фор­мах, — так одни и те же формы общения или взаимодействия людей могут в одном случае выступать с одним содержанием, в других — с другим, и обратно. «В общественных группах, самых несходных по целям и по всему их значению, мы находим все же одинаковые фор­мы отношения личностей друг к другу. Главенство и подчинение, конкуренция, подражание, разделение труда, образование партий, представительство, одновременное развитие сомкнутости внутри и замкнутости вовне и бессчетное множество других явлений встреча­ются в государственном общежитии и в религиозной общине, в шайке заговорщиков и в экономическом товариществе, в художе­ственной школе и в семье. Как бы ни были многообразны интере­сы, которые вообще приводят к этим обобществлениям, — формы, в которых они совершаются, могут быть одинаковы. И с другой стороны: одинаковый по содержанию интерес может представиться в весьма разнообразно оформленных обобществления:, например, экономический интерес реализуется путем конкуренции и путем пла­номерной организации производителей; тождественные религиозные жизненные содержания требуют где свободной, где централистской формы общежития; интересы, заложенные в основе отношений по­лов, находят удовлетворение в необозримом многообразии семейных форм» и т. д.41

«Социология, — продолжает Зиммель, — как учение об обще­ственном бытии человечества, которое и в бесконечно многих дру­гих отношениях может быть объектом науки, относится таким же образом к остальным специальным наукам, как к физико-химиче­ским наукам о материи относится геометрия»42.

Такова сущность точки зрения Зиммеля. Сходна с ней позиция и Бугле43.

Другие социологи, в принципе стоя на той же позиции, в каче­стве особого объекта социологии выдвигают другие признаки. Так, Гумплович видит такой объект социологии «в движениях челове­ческих групп и в взаимном влиянии их друг на друга»44.

Приемлемо ли, спрашивается, такое решение вопроса о взаимо­отношении социологии с остальными социальными науками?

И да, и нет. Поскольку явления, называемые Зиммелем «фор­мой общения», охватывают совокупность свойств, принадлежащих всем различным «по содержанию» явлениям человеческого общения, постольку его позиция приемлема; но она в этом случае сво­дится к третьей точке зрения. Поскольку же под формами общения разумеется класс явлений sui generis, не изучаемый другими наука­ми и делающий социологию специальной наукой, подобной другим социальным наукам, поскольку социология в этом случае является не наукой «генерализирующей» (по выражению Риккерта) или на­укой «номотетической» (по терминологии Виндельбанда)*, а дис­циплиной частной, обрабатывающей «частичный уголок» явлений взаимодействия людей, постольку точку зрения Зиммеля придется отвергнуть.

* Понятие «номотетического» и «генерализующего» метода введено в науку В. Виндельбандом и развито Г. Риккертом.

«.. .опытные науки, — по мнению Виндельбанда, — ищут в познании реаль­ного мира либо общее, в форме закона природы, либо единичное, в его истори­чески обусловленной форме; они исследуют, с одной стороны, неизменную фор­му реальных событий, с другой — их однократное, в себе самом определенное содержание. Одни из них суть науки о законах, другие — науки о событиях; пер­вые учат тому, что всегда имеет место, последние — тому, что однажды было.

 

Допустим, что Зиммель прав, что «формы общения» действительно даны как нечто отличное от материи или содержа­ния явлений общения. Допустим, далее, что для изучения первых будет создана особая наука. Что из этого следует? Только то, что к числу существовавших специальных наук прибавится еще одна специальная. Но отсюда вовсе не следует, что не нужно «генера­лизирующей» науки об общих свойствах социальных явлений; не следует и то, что эта добавочная специальная дисциплина может вы­полнять функции «генерализирующей» науки или встать на ее мес­то. Появление такой добавочной ветви знания соответствовало бы увеличению рабочих специалистов фабрики добавочным рабочим специалистом, но оно отнюдь не покрывало бы собой потребности предприятия в директоре или в правлении. Без последних, выполня­ющих направляющие, «генерализирующие» функции, предприятие не может обойтись. Подобно этому (как сейчас я покажу) без «генерали­зирующей» дисциплины не может обойтись и совокупность частных наук о явлениях человеческого взаимодействия. Поэтому «социоло­гия» Зиммеля, поскольку она была бы специальной дисциплиной, не устраняла и не устраняет необходимость «генерализирующей» науки о родовых свойствах явлений человеческого общения.

Своей попыткой Зиммель в лучшем случае создал бы добавоч­ную частную науку, названную им социологией, и только.

 

Научное мышление — если позволительно воспользоваться новыми словообра­зованиями — в первом случае есть номотетическое мышление, во втором — Мышление идиографическое (Винделъбанд В. Прелюдии. Философские статьи и Речи. СПб., 1904. С. 320).

«...Естествознание, — считает Г. Риккерт, — не сможет, во-первых, никогда изложить в своих понятиях все особенности исследуемых объектов, ибо количе­ство их в каждой разнородной непрерывности неисчерпаемо, и, во-вторых, оно "УДет, даже и при самом подробном знании, основанном на каком угодно количе­стве образованных понятий, всегда видеть несущественное в том, что присуще од­ному только объекту... По всем основанием мы можем назвать поэтому, естествен­нонаучный метод генерализующим...» (Риккерт Г. Науки о природе и науки о культуре. СПб, 1911. С. 80-81). — Прим. комментатора.

 

Но и этого фактически нельзя сказать о конструкции германско­го социолога. Мнимая убедительность зиммелевского построения всецело покоится на метафорических оборотах его терминологии, в частности на излюбленном немцами противопоставлении «формы» и «материи». Эти термины уместны в области художественных явле­ний, а не в области понятий, имеющих дело с явлениями общения. Стоит проанализировать эти «воззрительные» выражения, и вместо «подкрашенных незнакомок» под ними окажутся чрезвычайно ста­рые знакомые вещи; «форма» превратится в более широкое, обуслов­ливающее понятие (родовое), «материя» — в обусловленное первым видовое понятие. Так, понятие «человек» является формой для поня­тия «мужчина», а мужчина — материей по отношению к первому понятию. Отсюда вывод: едва ли правильно противопоставление «формы» и «материи» как чего-то совершенно разнородного. Штаммлер, весьма охотно кокетничающий с этими терминами, при попыт­ке отдать себе отчет в них вынужден прийти к этому же выводу и таким образом лишить свои построения прелести «новизны»45.

То же приходится сказать и о зиммелевском противопоставле­нии материи и формы. Его построения в этом смысле или принци­пиально негодны, или же сведутся к тому, что «формы» Зиммеля представят обусловливающие понятия, «материя» — обусловлен­ные. Принципиально негодны они в силу необоснованности анало­гии с геометрическими формами. Геометрия может и должна гово­рить о формах, ибо она имеет дело с пространством. Ее объект по существу «воззрительный». В явлениях же общения людей положе­ние вещей совершенно иное. Разве власть или подчинение, разделе­ние труда или конкуренция имеют какую-нибудь воззрительно-про-странственную форму? Треугольны они или круглы? Широки или узки? Плоски или выпуклы? Эти категории совершенно неприложи-мы к этим понятиям, как неприложимы они и к дифференциации, к солидарности и т. д. А ведь, раз проводится аналогия, должны же они иметь какое-либо сходство! Здесь его нет, поэтому все аналогии с шаром и т. д. приходится признать простыми метафорами, лишь затемняющими, а не уясняющими суть дела.

Совершенно ошибочным, далее, является положение, будто бы мо­гут быть одни и те же формы общения с совершенно различным содер­жанием, и обратно — одно и то же содержание общения в различных формах. Прекрасное подтверждение этой ошибочности дает не кто иной, как сам Зиммель на протяжении всего курса своей Социологии.

Перед нами «форма общения» в виде явлений властвования и подчинения. Спрашивается, тождественна ли она в деспотии и в современной республике при властвовании одного неограниченно­го монарха над группой и при властвовании двоих или народных представителей над гражданами? История нам ясно отвечает на этот вопрос, и отвечает отрицательно. Так же отвечает и сам Зим-мель. Властвование одного над группой имеет совершенно иную «форму», чем властвование двоих, взаимоотношение властителя к подчиненным, его природа, его функция — совершенно различны во всех этих случаях46.

От мнимой тождественности «форм общения» при различных содержаниях ничего не остается, кроме слова «властвование» да об­щих, родовых, признаков взаимоотношения власти к подвластным.

То же можно видеть и на анализе других «форм общения», ис­следуемых Зиммелем47.

Вот почему его тезис: одна и та же форма общения может на­полняться различным содержанием, и обратно — либо абсолютно ложен, либо в лучшем случае этот тезис должен быть понимаем так: родовое явление (например, властвование) может распадаться на виды. Родовое явление (или соответственное родовое понятие) условно называется формой, видовое — материей. При таком по­нимании понятие социологии Зиммеля, как выше было указано, сво­дится к третьему из указанных взглядов: социология как наука о формах общения, под которыми разумеется совокупность отноше­ний наиболее общих и родовых, свойственных каждому явлению взаимодействия людей, есть наука, изучающая эти родовые свой­ства процессов общения.

Так фактически дело и обстоит. Зиммель глубоко ошибается, ког­да думает, что «формы общения», изучаемые его социологией, не изу­чаются другими социальными науками и не являются «материей» последних. Разве то же явление властвования и подчинения не состав­ляет предмет изучения науки государственного права? «Власть и госу­дарство», понятия «власти», «межвластных отношений», «форм и ви­дов властвования» и т. п. — разве все это не главы этой науки, которые можно встретить в любом курсе государственного права?48

«Формы общения», называемые им Die Treue и Dankbarkeit*, точно так же изучаются в качестве «материи» в ряде социальных наук (например, явления обмена, спроса и предложения изучаются политической экономией); солидарность и разделение труда одина­ково изучаются и этикой, и наукой о государстве, и политической экономией; влияние числа на организацию группы составляет пред­мет демографии и т. д.49

* «Верность» и «благодарность» (нем.). — Прим. комментатора.

 

Короче, социология Зиммеля имеет своим объектом явления, изучаемые рядом частных социальных наук; поэтому его положение, что социология должна обрабатывать «свое поле», не обрабатываемое другими отраслями знания, им не доказано. Отсюда вывод: поскольку он обосновывал автономность социологии на только что указанной предпосылке, ему этой авто­номности доказать не удалось.

Вывод из всего сказанного о конструкции Зиммеля таков:

1. Если бы ему удалось выделить для социологии вид взаимо­действия, не изучаемый другими дисциплинами, то это означало бы лишь создание добавочной специальной отрасли знания, ни­сколько не делающей ненужной «генерализирующую» науку в смыс­ле третьего, указанного выше взгляда.

2. Собственная концепция Зиммеля, построенная на противопо­ставлении «формы» и «материи», ошибочна: неверно его утвержде­ние, что одна форма общения может иметь различное социальное содержание; неверно, что одна и та же «социальная материя» может проявляться в различных формах общения; неверно его положение, что явления, называемые им «формами общения», не изучаются дру­гими социальными науками; наконец, лишена всякой основы анало­гия «форм общения» с геометрически пространственными формами.

3. Какой-нибудь смысл и содержание операции Зиммеля с «фор­мой» и «материей» могут иметь только в том случае, если эти термины понимать в смысле явлений и понятий обусловливающих, родовых (форма), и обусловливаемых, видовых (материя). А в этом случае кон­цепция Зиммеля сводится к третьей из указанных выше точек зрения от­носительно взаимоотношения социологии и частных социальных наук.

Все сказанное о Зиммеле с соотвс!ствующими изменениями применимо и к другим авторам, примыкающим ко второму из ука­занных выше взглядов.

Обратимся к рассмотрению третьего решения. Оно гласит: соци­ология есть наука, изучающая наиболее общие свойства явлений вза­имодействия людей, отдельные виды или стороны которых изуча­ются специальными, так называемыми социальными науками.

Такой ответ сразу же вызывает ряд вопросов: нужна ли такая наука? Не будет ли она простым ярлыком для всего corpus соци­альных наук? Не обречена ли она, по сути дела, на дилетантство и поверхностность? Такие и подобные возражения раздавались и раз­даются. Остановимся на них.

Я не раз выше указывал, что дифференциация наук не только не исключает, но, напротив, требует существования «генерализи­рующей» науки.

1. Это положение основывается прежде всего на том, что там, где дан ряд явлений, распадающихся на несколько видов, там долж­на быть дана и наука, изучающая общеродовые свойства данного раз­ряда явлений. Здесь вполне применима теорема Л. И. Петражицкого, гласящая: «Если есть п видов сродных предметов, то теоретических наук, вообще теорий должно быть и+1; например, при наличности 2-х видов требуется 2+1=3 науки; при наличности 3-х видов — 4 науки и т. д.»50. Такое требование вытекает из принципа адекватнос­ти теории. Растения и животные — это два вида, принадлежащие к общему роду организмов; наряду с их специфическими свойствами они имеют и общие свойства. Поэтому наряду с ботаникой и зооло­гией дана третья наука — общая биология, имеющая своей задачей исследование этих общих, родовых свойств явлений жизни.

То же применимо и к социологии. В целях лучшего и детального изучения явлений социальной жизни здесь необходима специализа­ция наук; каждая из специальных дисциплин будет изучать и изучает частный вид явлений человеческого взаимодействия (см. выше). Но все эти виды как частные случаи родового факта — человеческого взаимодействия — должны иметь и ряд общих свойств. Изучение их требует «генерализирующей» науки об этих родовых свойствах; та­кой дисциплиной является социология. К числу п частных соци­альных наук, изучающих п видов социального явления, должна при­соединиться n+l-я наука — социология.

2. Бытия такой «генерализирующей» науки требует и принцип экономии сил*. Вместо того чтобы каждая частная наука говорила о законах и отношениях, имеющих место не только в пределах изучаемых ею явлений, но и в ряде других видов данного рода, научно экономнее и правильнее будет, если такие законы и отноше­ния будут сразу формулированы в применении ко всем видам явле­ний, где они имеют место. Ценность положения «сигары в 10 лотов весом притягиваются прямо пропорционально массе и обратно про­порционально квадрату расстояния» равна нулю, хотя это положе­ние и правильно. Совсем иначе обстоит дело с положением «все тела притягиваются прямо пропорционально массе», и т. д. Это по­ложение Ньютона поистине было великим открытием, и прежде всего с точки зрения экономии сил51.

* Имеется в виду «принцип экономии мышления», разработанный Р. Авена­риусом, Э. Махом, В. Вундтом. — Прим. комментатора.

 

Множество частных случаев оно свело к общему явлению; част­ное проявление отношений тяготения, замечавшееся в отдельных случаях, оно сделало родовым свойством материи вообще. И в этом его громадное значение. С точки зрения экономии сил, всякое пре­вращение частного случая в общий факт, видового явления или свойства в родовое — раз такое превращение соответствует дей­ствительности — будет научным выигрышем. В силу этого прин­ципа не только возможна, но и методологически необходима соци­ология, ставящая своей целью изучение родовых свойств явлений взаимодействия. Учение о таких свойствах было бы большим при­обретением с точки зрения экономии сил.

3. Существования социологии в этом смысле требуют и сами интересы специальных наук. Нет сомнения, что социология как наука индуктивная неразрывна с частными науками, анализирую­щими мельчайшие факты социального взаимодействия, и только от них и через них она получает данные для формулировки своих обобщений. В этом смысле частные дисциплины могут быть назва­ны видами специальной социологии. Поэтому ее прогресс зависит от прогресса первых.

Но если верно это, столь же верно и обратное положение, что про­гресс специальных наук зависит от прогресса социологии. Duprat прав, говоря: «Социология столь же необходима для прогресса специаль­ных наук, как эти последние для прогресса самой социологии»52. Раз­личные разряды явлений взаимодействия, изучаемые отдельными на­уками, например явления экономические, религиозные, правовые, эстетические и т. д., в действительной жизни не отделены друг от друга, а неразрывно связаны и влияют одни на другие. «Заработная плата рабочих, например, зависит не только от отношений между спросом и предложением, но и от известных моральных идей. Она падает и подымается в зависимости от наших представлений о минимуме бла­гополучия, которое может тревовать для себя человеческое существо, т. е. в конце концов от наших представлений о человеческой личнос­ти». (Связь идей и экономических фактов.) Формы политического устройства связаны и зависят от числа и плотности населения53. Раз­деление труда определенным образом связано с явлениями солидар­ности54. Экономическая организация общества зависит часто от форм религиозных верований55. Географические условия определенным об­разом влияют и на организацию производства, и на строй семьи, и на обычаи народа56, и т. д. Короче, в подлинной действительности все явления взаимодействия людей одни с другими связаны.

Поэтому если экономист ограничился бы только экономическими явлениями, игнорируя и не учитывая явления неэкономические и вли­яние последних, то вместо законов, формулирующих действительные отношения экономических явлений, он дал бы лишь воображаемые законы, не способные совершенно объяснить подлинные экономиче­ские процессы. А раз это так, то ему волей-неволей приходится быть уже не только специалистом-экономистом, но и социологом, коорди­нирующим отношения основных форм социальной жизни. То же mutatis mutandis применимо и ко всякой специальности. Так или иначе координирования и установления взаимоотношений между различны­ми классами социальных явлений не избежать любому специалисту. Волей-неволей он здесь вынужден выступать как социолог и как «не специалист».

Мало того, уже само выделение определенной стороны социаль­ного бытия, например религиозной, в качестве особого объекта из общего комплекса социальных явлений предполагает наличность об­щего понятия социальных явлений, их основную классификацию, чер­ты сходства и различия членов этой классификации с выделяемым членом и т. д., и т. д. Без этих предпосылок и без правильного разре­шения этих задач немыслимо ни правильное определение изучаемого вида социальных явлений (напр., права, религии, хозяйства и т. д.), ни верное определение взаимоотношений между ним и другими видами явлений общения, ни правильная формулировка основных закономер­ностей, данных в правовой, экономической, религиозной и других областях исследования. Значит, каждый специалист есть всегда и со­циолог и не может не быть им. И если социологии бросают упрек в дилетантизме ввиду того, что невозможно-де охватить все стороны общественной жизни, то тот же упрек и с тем же правом можно бро­сить любому специалисту, ибо и специалист явно или тайно неизбеж­но должен быть социологом. Различие здесь будет лишь в том, что «специалисту» приходится разрешать все эти общие вопросы «по слу­чаю»; ad hoc, «с кондачка»; социология же как наука, специально за­нимающаяся этими проблемами, будет разрешать и разрешает их планомерно, систематически. В первом случае при поспешном раз­решении больше шансов впасть в ошибку, во втором — меньше.

Не этим ли объясняются «неудачи» специальных дисциплин, боль­шинство которых до сих пор еще ищет определения своего объекта? Конечно, социолог не будет решать указанные вопросы одним при­емом, независимо от данных специальных наук. Но если успех его работы обусловлен прогрессом последних, то, с другой стороны, как видно из сказанного, и прогресс последних зависит от совершенства социологии. В этом убеждают нас и история социологии, и история специальных наук. Совершенствование последних влекло за собой улучшение социологии, и обратно — сам факт обоснования и разви­тия последней вызвал в итоге почти во всех частных науках настоя­щую революцию. Неоспоримым фактом развития их за последние десятилетия является тенденция «социологизирования» последних. И наука о праве, и наука о хозяйстве, и дисциплины, изучающие явле­ния религиозные, эстетические, психологические, язык, нравы, обы­чаи, движение народонаселения и т. д., — все они за эти десятилетия в большей или меньшей мере «социологизировались», прониклись обще-социологическими принципами и понятиями, соответственным обра­зом перекрасились, короче — не избегли влияния этой дисциплины. «Социологизм» специальных наук — знамение времени. Этот факт до­статочно убедительно говорит о неразрывной связи между первыми и последней, о взаимной обусловленности их совершенствования и вза­имной заинтересованности в существовании и развитии каждой.

Вот почему вполне правильно утверждение, что сами интересы специальных наук требуют существования генерализирующей науки в форме социологии. Вот почему Orgaz вполне прав, говоря, что если в наше время в самой социологии под влиянием школы Дюркгейма наблюдается тенденция разработки «специальных» социологии, то эта тенденция не только не исключает, а, напротив, требует развития генерализирующей или общей социологии, унифицирующей явле­ния «философски» (Вормс), «методологически» (школа Дюркгейма), «субстанциально» (органико-реалистическая школа)57.

Вот почему прав и Maupas, настаивающий на методологической ценности социологии. «Исключая специфические области социаль­ной реальности, социология может иметь лишь генеральный харак­тер. Отныне она имеет своим объектом проблемы методологические, общие всем социальным наукам; ее миссия — систематизировать результаты, добытые последними. Позже она может ставить и новые проблемы, которые, выходя из пределов специальных наук, позволи­ли бы ей, как физике, дать обобщения, дающие знания о субстанци­альной реальности основного социального факта»58.

4. Вообще говоря, положение социологии по отношению к част­ным дисциплинам то же самое, что и положение общей биологии по отношению к анатомии, физиологии, морфологии, систематике и к другим специальным биологическим отраслям знания59, поло­жение общей части физики — к акустике, электрологии, учению о свете и т. д.; положение химии — по отношению к химии органи­ческой, неорганической и т. п. Поэтому тот, кто вздумал бы говорить, что социологии как единой науки нет и не может быть, а есть только специальные науки, — тот должен был бы доказать, что нет физики как общей и единой науки, нет общей биологии, общей химии и т. д.60

Впрочем, такие голоса сейчас перестали звучать: социология уже вышла из того состояния, когда можно было оспаривать ее право на существование. Теперь это существование факт, и право на него у социологии несомненно.

Таково решение вопроса об отношении социологии к частным социальным наукам. Как я уже сказал, на этой позиции в данном вопросе стоит большинство социологов61.

На этом мы можем окончить предварительную характеристику социологии. Выше я кратко ответил на три основных вопроса: 1) ка­кие явления социология изучает, 2) почему эти явления требуют для своего изучения создания специальной дисциплины, 3) каково взаи­моотношение социологии и других научных дисциплин, как соци­альных, так и физико-химических, биологических и психологических.

Более детально и более определенно физиономия социологии выяснится в последующих главах данной работы.

 

 

Социальная аналитика.

Анализ элементов взаимодействия

 

 


Социальная аналитика. Анализ элементов  взаимодействия

 

Печатается по: Сорокин П. Система социологии. В 2 т. — М., Наука, 1993.

 

В главе «Архитектоника социологии» было указано, что первой частью теоретической социологии является социальная аналитика. Она изучает строение, или состав, социального явления и его ос­новные формы.

Было указано также, что она делится: а) на социальную аналити­ку простейшего социального явления и б) социальную аналитику сложных социальных явлений. Свой анализ строения социальных явлений начнем с изучения структуры простейшего социального яв­ления. Только изучив последнее, мы можем перейти к изучению строения сложных социальных явлений и процессов. Вся нижесле­дующая часть будет посвящена изучению строения простейших со­циальных фактов.

§ 1. Взаимодействие как простейшее социальное явление

То, что обычно называется общественной жизнью или обществен­ными явлениями, представляет собой комплекс фактов и процес­сов настолько сложный, что изучить его, не разложив на составные части, совершенно невозможно.

Как подойти к этой бесконечно пестрой и сложнейшей карти­не? Как ее описать? С какой точки зрения анализировать?

Если бы любой исследователь попытался охватить эту беско­нечно разнообразную массу событий, поступков, фактов, явлений и отношений в ее целом, он обречен был бы на полную неудачу. Такая задача без предварительного расчленения и упрощения усло­вий изучения неразрешима.

Вот почему и по существу, и по методологическим требовани­ям62 всякий исследователь того, что называют «явлениями обще­ственной жизни», должен взять эти явления в их простейшем виде. Он должен найти простейший случай их проявления, упрощенную и маленькую модель их, изучая которую, он получил бы возможность смотреть на все более сложные факты как на комбинацию этих простейших случаев или как на усложненный до бесконечности образец этой модели. Социолог в этом случае должен воспользоваться опы­том других наук: химии и биологии. Подобно химику, разложивше­му весь пестрый мир неорганической природы на атомы, подобно биологу, изучающему явления жизни на клетке, социолог должен найти своего рода «социальную клетку», исследуя которую, он тем самым получил бы знание основных свойств общественных явлений; мало того — подобно химику, объясняющему все сложные предме­ты и явления неорганического мира комбинацией атомов и их соеди­нений — молекул, подобно биологу, сумевшему разложить все орга­низмы на их составные части — клетки и рассматривающему первые как комбинацию вторых, подобно им, простейшее явление, выделя­емое социологом, должно быть таково, чтобы оно давало возмож­ность смотреть на все так называемые общественные явления как на ту или иную комбинацию этих простейших явлений.

Спрашивается, какое же явление в мире человеческих отноше­ний может быть таким простейшим фактом? Какое явление мо­жет служить упрощенной и маленькой моделью громадного и сложного механизма общественных явлений?

Сторонники органической школы когда-то считали «социальной клеткой» или простейшим социальным явлением человеческий инди­вид. Теперь едва ли есть надобность подробно критиковать их. Они слишком увлеклись аналогиями и не заметили, что индивид как инди­вид — никоим образом не может считаться микрокосмом социального макрокосма. Не может потому, что из индивида можно получить толь­ко индивида и нельзя получить ни того, что называется «обществом», ни того, что носит название «общественных явлений». Робинзон, жи­вущий на уединенном острове, ни сам по себе, ни своими действиями не составит ни того, ни другого. Далее — индивид как индивид не дает никакого основания для существования особой науки — социологии. Как физическая масса он изучается физико-химическими науками, как организм — биологией, как обладающее сознанием или психикой су­щество — психологией. Социологии с индивидом делать нечего, и потому она была бы излишней. Индивид не может быть искомой мо­делью того, что носит название общественных явлений63.

Для последних требуется не один, а много индивидов, по мень­шей мере, два. Если один Робинзон не может составить «общества», то Робинзон с Пятницей — такое «общество» составить могут. По крайней мере, соединение двух лиц в обиходе часто называется «об­ществом». Их взаимоотношения могут составить «общественные отношения», их акции и реакции — «общественные процессы».

Но понятие двух или множества индивидов еще недостаточно для того, чтобы быть «моделью» общественных явлений. Мы можем иметь множество индивидов, но если эти индивиды будут изолированы друг от друга, подобно сардинам, закупоренным в разные коробки, то этот случай сведется к первому: мы будем иметь ряд изолированных инди­видов, т. е. в каждом данном случае опять-таки одного индивида.

Чтобы два или большее число индивидов могли составить «об­щество», могли дать «общественные явления», необходимо, чтобы они взаимодействовали друг с другом, обменивались взаимно акци­ями и реакциями. Только в этом случае они составят общественное явление; только в этом случае их взаимоотношения дадут обществен­ные процессы, только в этом случае они создадут их взаимодействия, не изучаемые другими дисциплинами. «Social are all phenomena which we cannot explain without bringing in the action of one human being on another»*, — правильно говорит Ross64.

* Социальными следует считать все те явления, которые нельзя объяснить, не принимая во внимание воздействия, оказываемого одним человеческим суще­ством на другое (англ.) — Прим. комментатора.

 

Следовательно, моделью социальной группы может быть только два или больше число индивидов, находящихся между собой во взаи­модействии. Моделью социальных процессов могут быть только про­цессы взаимодействия между индивидами; моделью общественных явлений могут быть только явления взаимодействия людей65.

Вот почему более правильно по сравнению с органицистами по­ступает школа Ле-Плэ, признающая такой моделью семью, а не ин­дивида. «Семья, — говорит крупнейший представитель этой школы Демолен, — представляет наиболее простую, наиболее элементар­ную социальную группу, ниже которой социальная жизнь не суще­ствует, не может быть продолжаема и передаваема»66.

В семье, как в модели социальной группы, дано два или боль­шее число индивидов и взаимодействие между ними. В этом смыс­ле она удовлетворяет выставленным требованиям.

Такой подход к изучению социальных явлений, ценный во мно­гих отношениях, не может быть, однако, принят целиком. Семья может служить моделью ряда социальных отношений, но не всех: мы знаем, что ряд социальных групп, даже большинство последних, образуется не на семейных началах и к семье никакого отношения не имеет. Собрание друзей, собрание верующих, политическая партия, члены научного общества и множество других ассоциаций являются ассоциациями внесемейными.

Поэтому нельзя семью брать в качестве образца всех социальных групп, взаимодействие между членами семьи — в качестве модели всякого общественного взаимодействия. Семья представляет лишь частный вид родового явления — группы взаимодействующих ин­дивидов.

Вся общественная жизнь и все социальные процессы могут быть разложены на явления и процессы взаимодействия двух или большего числа индивидов; и наоборот, комбинируя различные про­цессы взаимодействия, мы можем получить любой, сложнейший из сложнейших общественный процесс, любое социальное событие, на­чиная от увлечения танго и футуризмом и кончая мировой войной и революциями. К чему, как не к явлениям взаимодействия, в конеч­ном счете, сводится вся общественная жизнь? Процессы взаимодей­ствия — индивидуальные и массовые, длительные и мгновенные, односторонние и двусторонние, солидарные и антагонистические и т. д. являются теми нитями, из совокупности которых создается ткань человеческой истории. Из совокупности взаимодействующих инди­видов можно составить любую социальную группу, любое «обще­ство», начиная с трамвайной публики и кончая такими коллектива­ми, как государство, «Интернационал», католическая церковь и «Лига народов»*.

* Правильно: «Лига наций» — международная организация, выполнявшая в 1919-1939 гг. приблизительно ту же роль, что и современная ООН. СССР стал членом Лиги Наций в 1934 г., в 1939 г. — исключен в связи с началом советско-Финляндской войны — Прим. комментатора.

 

Из комбинации процессов взаимодействия можно соткать любое общественное явление, начиная с галдежа толпы, со­бранной на улице скандалом, и кончая систематической планомер­ной борьбой мирового пролетариата с мировым «капиталом». На отношения взаимодействия распадаются все социальные отношения, начиная с отношений производственных и экономических и кончая отношениями эстетическими, религиозными, правовыми и научными.

Короче говоря — взаимодействие двух или большего числа ин­дивидов есть родовое понятие социальных явлений; оно может служить моделью последних. Изучая строение этой модели, мы можем познать и строение всех общественных явлений. Разложив взаимодействие на составные части, мы разложим тем самым на части самые сложные социальные явления.

Ограничимся этими замечаниями и перейдем к анализу явлений вза­имодействия. Изучив эту «модель» социальных явлений, мы получим достаточный материал для подтверждения высказанных положений.

§ 2. Элементы явления взаимодействия

Для того чтобы явление взаимодействия людей в указанном выше значении было возможно, необходимы три основных условия: 1) наличность двух или большего числа индивидов, обусловливаю­щих переживания и поведение друг друга; 2) наличность актов, по­средством которых они обусловливают взаимные переживания и поступки; 3) наличность проводников, передающих действие или раздражение актов от одного индивида к другому.

Вне этих условий явление взаимодействия не может существо­вать: 1) без индивидов некому взаимодействовать; 2) если бы эти индивиды не совершали актов, то непонятно было бы, как и чем они могут «раздражать», обусловливать поведение и переживания других лиц; не было бы раздражителей; 3) если бы не было про­водников, то, как увидим ниже, акты-раздражители одного индиви­да не могли бы передаваться и раздражать других индивидов.

Эти необходимые условия или составные части явления взаи­модействия назовем его элементами.

Соединение их, составляющее явление взаимодействия, образует в своей совокупности своеобразное единство, или особую систему (см. ниже) как реальность sui generis.

Остановимся на каждом из этих элементов.

§ 3. Индивиды как элемент явлений взаимодействия

1. Основные биологические и психические свойства индивидов

Что касается индивидов, то их анатомическое строение и физи­ологические свойства дают нам анатомия и физиология. Их психи­ческую жизнь пытается раскрыть нам психология. Повторять здесь данные этих наук нет надобности.

Для нас здесь важно отметить лишь следующие свойства: а) как всякое живое существо человек обладает способностью реагиро­вать на раздражения, испытываемые его организмом; б) как выс­ший организм он владеет совершеннейшей нервной системой.

Элементарные функции этой системы состоят: 1) в восприятии раздражении, идущих извне (соответствующие органы нервной сис­темы называются рецепторами или воспринимателями); 2) в прове­дении их до центрального нервного органа (соответствующие части нервной системы называются проводниками или кондукторами); 3) в выполнении эффекта — двигательной реакции, вызываемой раз­дражением, идущим от центрального органа к рабочим органам (со­ответствующие части нервной системы называются эффекторами).

Что касается функций высшей нервной системы, то эти функции состоят в анализаторской деятельности — в анализе и разложении раз­дражений, воздействующих на организм, и в замыкательной (в контак-торской) деятельности, устанавливающей связь организма с разложен­ными или проанализированными раздражителями внешнего мира61.

Обладание таким чудесным рецептивно-кондукторски-эффектив­ным аппаратом дает возможность человеку весьма совершенным образом приспособляться к среде. Рецептивные и анализаторские органы нервной системы служат идеальнейшими органами для того чтобы: 1) отмечать всякое раздражение, действующее на организм; 2) разлагать комплексы раздражений на элементы и устанавливать различия последних, иначе — точно познавать, какие раздражители действуют на нас. Эффекторы и замыкательные органы, получив проанализированное раздражение через кондукторские органы, дают возможность организму определенным образом реагировать на эти раздражения и в той или иной форме устанавливать связь между ними и организмом. То удаляя весь организм от вредных раздражи­телей, то приближая его к полезным, то вызывая ряд движений от­дельных частей организма, они позволяют последнему сохранять необходимое для жизни равновесие и «непрерывно поддерживать приспособление внутренних отношений к внешним», в чем, по мне­нию Спенсера, и состоит сущность жизни68.

В этом отношении нервная система является прекрасным аппа­ратом для приспособления организма к среде.

Эта роль нервной системы станет еще более ясной, если принять во внимание наличность в ней особых органов для восприятия раздражении на расстоянии, так называемых Distance-Receptors, ре­агирующих на раздражение объектов, находящихся на расстоянии.

К числу таких Distance-Receptors принадлежат органы зрения, слуха и обоняния. Они являются органами для восприятия раздра­жений от объектов отдаленных, входящих в соприкосновение с ре­цепторами не непосредственно, а лишь путем эманации особых сил (колебания эфира, действующие на зрительные органы, колебания воздушных волн, влияющие на органы слуха, и т. д.). Distance-Receptors дают таким образом возможность организму приспосаб­ливаться путем надлежащих реакций к объектам отдаленным69.

Из других свойств нервной системы отметим следующие: 1) слу­чаи, «где раздражение, действуя на нервную систему извне, дает не­посредственно за этим сознательное ощущение и уже затем ведет окончательно к какому-либо движению»; 2) зависимость ощущений от природы раздражителей. В одних случаях одни «ощущения не зависят от природы произведшего их раздражителя, а другие про­исходят, наоборот, только при известной форме раздражения». Например, выведение мочи и кала можно вызвать любым раздражи­телем: электричеством, механическим насилием и т. д.; напротив, сладострастные ощущения вызываются только легким механиче­ским раздражением половых органов. К последнему типу близка де­ятельность органов чувств — зрительного, осязательного, вкусово­го, слухового и обонятельного аппаратов.

В этих случаях раздражители действуют на определенные мес­та чувствующих поверхностей тела. «Органы чувств возбуждаются нормально не теми деятелями, которые носят название общих не­рвных раздражителей, а совершенно особыми влияниями, вовсе неспособными возбуждать общие нервные стволы; зрительный ап­парат возбуждается светом, слуховой — звуком, осязательный — легким механическим потрясением»70.

Весь организм человека, каждый кусочек его кожи благодаря нервной системе представляет, таким образом, чувствительный ап­парат, бесконечно более чувствительный, чем любая фотографиче­ская пластинка.

Организм отмечает всякое мельчайшее раздражение, идущее от окружающей его среды, и обладает способностью путем надлежа­щих реакций и движений отвечать на эти раздражения, приспосаб­ливать себя к этой среде согласно требованиям сохранения жизни.

Как вполне правильно отмечает академик И. П. Павлов, «деятель­ности (высших отделов центральной нервной системы) устанавли­вают более подробные и более утонченные соотношения животного организма с окружающим миром, иначе говоря, более совершенное уравновешивание системы веществ и сил, составляющих животный организм, с веществом и силами окружающей природы»71.

Из сказанного следует, что человек обладает прекраснейшими аппаратами для восприятия раздражений, для их анализа и для ре­агирования на них в форме тех или иных движений (рефлексов безусловных и условных, инстинктивных действий, «разумных или сознательных» актов и т. д.) как отдельных органов, так и всего организма. В последнем случае организм человека может быть сравнен с машиной, которая носит в себе прекрасный двигатель­ный аппарат; с этой точки зрения, организм человека может быть назван автомотором (самодвигателем).

Таковы те характерные физиологические свойства человека, которые важно было напомнить читателю.

Что касается его психических свойств, то здесь ограничимся на­поминанием самых общих черт человеческой психики: 1) налично­сти у человека психических переживаний; 2) в их подразделении современной психологией на три основных элемента: а) познава­тельные элементы: ощущения, восприятия, представления и поня­тия; б) чувственно-эмоциональные элементы, данные в пережива­ниях боли и удовольствия; в) волевые элементы. Ряд психологов отступает от этого тройного деления и дает иную классификацию, но для нас в конце концов этот вопрос не имеет большого значе­ния. Точно так же в данном случае неважными для нас являются споры о том, какой из этих элементов имеет первенствующее, или главное, значение: идеи ли, чувства ли или волевые элементы; 3) заслуживает упоминания тот факт, что ряд раздражении, воспри­нимаемых рецептивными органами нервной системы, сопровожда­ется психическими переживаниями, входит в «поле сознания» и влечет за собой «сознательную реакцию»72

2. Полиморфизм индивидов

Человеческие индивиды, обладая рядом общих свойств, в то же время не тождественны друг с другом по видовым качествам. Они различаются один от другого и физически, и психически, и социально.

Такими различиями являются рост, цвет кожи и волос, внешний вид индивида, походка, мимика и т. д. Дальнейшие различия их обусловлены делением индивидов по полу, возрасту, ряду других биологических свойств. Отличаются индивиды друг от друга и по психическим свойствам: манере чувствовать, мыслить, верить — и по характеру верований, знаний, вкусов, симпатий, т. е. по сово­купности признаков, обозначаемых словами «характер», «темпера­мент», «психический уклад» и т. д.

Не сходны они и по социальному положению, например по при­надлежности к той или иной группе, касте, сословию, государству и т. д. Такие различия относительны.

В одних случаях ряд индивидов отличается друг от друга в меньшей степени, в других — в большей. Причем, отличаясь друг от друга физически (например, по росту или полу), они могут быть сходными по социально-психическому багажу: по манере мыслить, чувствовать, по социальному положению, мировоззрению и т. д. В других случаях может быть наоборот. Отличаясь «по психиче­скому укладу» (например, холерик и флегматик), они могут быть сходными по вкусам, верованиям, убеждениям и т. д. И наоборот. В третьих случаях различие может быть более полное (например, готтентот и европейская культурная дама).

Отсюда следует, что по степени сходства и по характеру этого сход­ства можно соединять индивиды в различные группы: однородные и разнородные; однородные, например по полу, возрасту, религии, язы­ку, одежде, социальному положению и т. д., или разнородные — по целому ряду признаков физических, психических и социальных.

Самые разнородные индивиды могут быть сходными в том или ином отношении: «Индивиды, принадлежащие к низшим классам юга Италии, могут быть сходными с неграми и краснокожими в отношении предрассудков, морального поведения» и т. д.73 И об­ратно, самые сходные индивиды могут различаться по ряду при­знаков. Отсюда легко видеть всю сложность возможной группировки индивидов: она не покрывается ни политической, ни географической, ни классовой группировкой. Она бесконечно сложнее.

Этот полиморфизм, или физическое, психическое и социальное несходство индивидов, важно отметить: он обусловливает собою ряд свойств взаимодействия и играет громадную роль в явлениях социальной группировки.

3. Потребности человека

Из других свойств индивидов отметим наличность потребнос­тей, данных вместе с организмом. Эти потребности неодинаковы у отдельных лиц и исторически изменчивы, но вместе с тем есть ряд потребностей, которые в той или иной мере присущи всем челове­ческим индивидам.

Классификацией человеческих потребностей занимались мно­гие социологи и представители отдельных социальных наук. Мы не будем здесь приводить историю этого вопроса. Ограничимся двумя-тремя примерами. Так, професор Fairbanks делит все потреб­ности человека на семь основных классов, дающих основание для семи главных видов социальной деятельности. Таковы: 1) потреб­ность в пище и в защите против холода и воды, дающая основание для экономической деятельности; 2) потребности, вызываемые удов­летворением ряда эмоций — эгоистических и альтруистических (зависть, ревность, соперничество, симпатии и т. д.), дающие осно­вание для социальной деятельности; 3) потребность в защите себя от сотоварищей-людей, дающая основание для политической дея­тельности; таковы основные виды потребностей. Далее идут «про­изводные желания»: 4) эстетическая потребность, 5) интеллекту­альная, 6) моральная, 7) религиозная74.

Близкую классификацию потребностей дает де Грееф, делящий потребности, а соответственно, и социальные явления, на семь ос­новных видов:"!) экономические, 2) воспроизводительно-семейные, 3) артистические, 4) религиозные, 5) моральные, 6) юридические, 7) политические75.

Л. Уорд, признавая потребности и желания социальными сила­ми, главными из потребностей считает голод и любовь76. В другом месте он дает несколько иную классификацию социальных сил, основанных на потребностях. Главными «потребностями-силами» он считает: 1) стремление к удовольствию, 2) избегание страдания, 3) половые и любовные желания, 4) родительские и родственные привязанности. Далее идут «несущественные» «силы-потребнос­ти»: 5) эстетическая, 6) эмоционально-моральная и 7) интеллекту­альная77. П. Л. Лавров различает потребности питания, полового совокупления, ухода за детьми, безопасности, потребность обще­ния и наслаждения возбуждением нервов78.

Немало потребностями в форме инстинктов занимались психо­логи и биологи.

Одни из них, следуя Дарвину, признают у человека небольшое число инстинктов, а сообразно с этим и небольшое число основ­ных биологических потребностей, к которым присоединяются по­требности социально-психического порядка. Так, В. Вагнер все ос­новные инстинкты (а следовательно, и биологические потребности человека) сводит к трем главным инстинктам: 1) питания, 2) размно­жения, 3) самосохранения79.

Другие, подобно Джемсу, дают чрезвычайно дробную характе­ристику инстинктов, а сообразно с этим и основных биологических потребностей. К этому же направлению принадлежат и такие соци­ологи, как Эллвуд и Макдауголл. Первый различает следующие ин­стинкты (и потребности): питания, воспроизведения, самозащиты, стадности или социабельности, подражания, приобретения, господ­ства и подчинения, строительства (жилищ) и игры (эстетика)80.

До известной степени сходную (но более дробную) классифи­кацию инстинктов и соответствующих потребностей дает Макдау­голл. Он выделяет инстинкты (и потребности) бегства, отталкива­ния, любопытства, драчливости, покорности и самовыставления, родительский, размножения, стадный, приобретения, строитель­ства; плюс — врожденные склонности: симпатия, внушение и под­ражание, потребность игры и соревнования; на этой почве, по его мнению, развиваются потребности высшего порядка (эстетические, нравственные, религиозные и интеллектуальные)81.

Отметим далее ряд социологов, из которых одни дают чрезвы­чайно краткую и простую классификацию потребностей, другие — весьма сложную. В русской социологической литературе примером первой может служить классификация К. М. Тахтарева. Человечес­кие потребности, говорит он, «могут быть легко сгруппированы в несколько основных видов потребностей: экономических, брачных и психических (нравственных, умственных и эстетических)»82.

Примером весьма сложной классификации потребностей (и то не всех), данных под техническим именем residui (часто заменяемым терминами sentimenti — чувства, bisogno — потребность, иногда тер­мином istinti), может служить классификация Парето.

Разделяя residui на шесть основных классов: 1) инстинкт или по­требность комбинации (Istinto delle combinazioni), 2) потребность сохранения скомбинированных агрегатов (Persistenza degli aggregati), 3) потребность проявления внешними актами чувств (Bisogno di manifestare con atti esterni i aentimenti), 4) потребности, связанные с жизнью в обществе (Residui in relazione colla socialitd), 5) потреб­ность сохранения целостности индивида и его взаимоотношений (Integrita dell' individuo e delle sue dipendenze), 6) половая потреб­ность (Residue sessuale), Парето каждый класс делит на ряд подраз­делений, дающих в итоге 52 группы, распадающиеся, в свою оче­редь, на ряд подгрупп83. Среднюю позицию между ними занимают Штукенберг и Росс. Росс различает желания: 1) голода и жажды, 2) удовольствия, 3) эготические (требования «я»), 4) аффективные (любовь, симпатия и т. д.), 5) воспроизводительные, 6) религиоз­ные, 7) этические, 8) эстетические, 9) интеллектуальные84.

Не приводя других примеров из этого беглого обзора, видно, какая разноголосица царит в вопросах классификации человече­ских потребностей. Но из него же видно и другое: разноречия каса­ются не столько самого существа дела (почти все в конце концов то более, то менее подробно дают под разными именами одни и те же потребности), сколько способа классификации и внешнего распо­ложения основных потребностей.

Не вдаваясь в критику изложенных классификаций, не претен­дуя на исключительность своей классификации, равным образом не ставя сейчас задачей детальный анализ природы каждой из по­требностей, я позволю себе дать нижеследующий список основных потребностей человека. Всякое существо, следовательно, и чело­век, пока оно живет и пока живет его род, должно удовлетворять потребности, необходимые для продолжения жизни. Отсюда вывод: человеку как организму прежде всего свойственны все основные биологические потребности, без удовлетворения коих организм жить не может. К таковым относятся: 1) потребность удовлетво­рения голода и жажды; 2) потребность половая (размножения), необходимая для сохранения рода; 3) потребность самозащиты от сил и влияний, угрожающих жизни, — каковы бы последние ни были (самозащита от космических влияний — температуры, смер­тельного воздуха, ветра, дождя, испарений, механических опаснос­тей, например, падения в пропасть, утопления, ожога и т. д.; самозащита от биологических опасностей — нападения зверей, болезней, гнилой пищи и т. д.; самозащита от социальных опасностей — от сочеловеков, от вредных для жизни и здоровья социальных усло­вий); 4) потребность групповой самозащиты (защита и покрови­тельство «своих», «близких» — членов семьи, детей, друзей, чле­нов племени, рода, тотема и т. д.; объем и характер этих «близких» колеблется и изменчив у различных индивидов); 5) потреностъ движения. Едва ли есть надобность доказывать свойственность этой потребности человеку. Она в виде «способности реагировать на раздражения составляет основное свойство всякой живой прото­плазмы»85. Движение — характерная черта животных организмов. Тем более важной и существенной является эта потребность у че­ловека86. Не встречая обычно препятствий к ее удовлетворению, мы не замечаем ее важности. Между тем хотя бы кратковременное не­удовлетворение этой потребности влечет за собой ряд мучитель­нейших состояний и действует на организм вредно, почти убийст­венно. Состояние человека, связанного по рукам и ногам, было одним из приемов пытки и такое название заслуживает по справед­ливости. Мы чувствительны не только к лишению нас способности движений, но к малейшему ограничению свободы передвижения; мучительность заключения человека в камеру тюрьмы с ограничен­ным пространством, протесты и борьба против застав, шлагбаумов, против запретов въезда и выезда, паспортной системы и т. п. как нельзя лучше доказывают правильность сказанного; 6) остальные физиологические потребности: дыхания, обмена веществ, сна, от­дыха, разряжения избыточной энергии (игра) и т. д.87

Человек, однако, не только организм, но еще организм, облада­ющий сознанием, психикой. Мало того, он существо, живущее в среде подобных себе существ. Эти обстоятельства на почве основ­ных биологических потребностей породили ряд добавочных по­требностей социально-психического порядка. В конкретной форме последние бесчисленны.

Основными из них мы можем считать следующие.

7) Потребность общения с себе подобными. В той или иной форме эта потребность есть у всех людей. Правда, она не одинако­ва у различных индивидов.

Одних мы называем «медведями-нелюдимами», другие прямо говорят: «одиночество для меня невыносимо». Есть и такие, кото­рые утверждают, что «люди им надоели». Однако можно смело го­ворить, что за исключением, может быть, чрезвычайно редких единиц (да и то вопрос — существуют ли они), потребность общения с другими людьми или прямо, или косвенно (путем писем, чтения книг, газет и т. д.) присуща всем людям. Одни одинаково общитель­ны и болтливы со всеми, другие — ведут светскую жизнь, третьи — ограничиваются обществом избранных друзей и семьи, четвер­тые — обществом любимых авторов — живых и мертвых, с кото­рыми они общаются путем книг, пятые — обществом собутыльни­ков и т. д.; одних она гонит на улицу, в кабачок, других — в театр, в кино, третьих — на лекцию, четвертых — «побеседовать с друзь­ями», пятых — в толпу, шестых — на бал, седьмых — в церковь; короче — формы удовлетворения ее могут быть различными, но в том или ином виде она присуща всем людям.

Что это так, доказывается множеством фактов. Во-первых, тем, что люди жили и живут в обществе себе подобных и что изолиро­ванный человек несамодостаточен, а потому без общения с други­ми существовать не может. Людей, живущих изолированно от по­добных себе, мы, за весьма редкими исключениями, не знаем88. Если эти редкие исключения и есть, то изолированность здесь была не добровольная, а принудительная.

Во-вторых, тем, что на самых первых ступенях жизни челове­чества люди, помимо обычного общества, периодически собирают­ся в более обширные соединения и устраивают празднества («ко-роборри» австралийцев)89.

В-третьих, тем, что изоляция (даже относительная) мучительна и гибельно действует на человека. Доказательством этому служит обще­признанная мучительность одиночного заключения. Хотя здесь изоля­ция относительна (ибо обычно человек путем свиданий, писем, про­гулок, перестукиваний, чтения книг и т. д. общается с другими), но, несмотря на это, одиночное заключение является одним из самых тя­желых наказаний, вызывает застой и деградацию психической жизни, подтачивает здоровье, ведет к преждевременной старости и смерти90.

В-четвертых, потребность в общении подтверждается и иссле­дованием причин самоубийства. Дюркгейм показал, что основной причиной самоубийств является ослабление социальной связи, т. е. рост одиночества и изолированности человека от сочеловеков91.

Помимо этих фактов данность этой потребности свидетельству­ется известной всем по опыту «тягой к людям», желанием поде­литься своими переживаниями с другими и т. д.92

Сказанного достаточно, чтобы признать наличность данной по­требности. Она столь же реальна, как и все перечисленные. Под общей формой потребности общения с сочеловеками может быть чрезвычайно пестрое конкретное содержание: обмен идеями, чув­ствами-эмоциями, волнениями всякого рода, как сходными, так и несходными, как благожелательными, так и враждебными.

Рядом с этой потребностью следует отметить другие потребнос­ти социально-психического порядка, вытекающие из наличности вы­сокоразвитого сознания у человека. Если остановиться на обычном делении элементов психики на: 1) познавательные, 2) чувственно-эмоциональные, 3) волевые, — то социально-психические потреб­ности можно свести к: 1) интеллектуальным, 2) чувственно-эмоци­ональным и 3) волевым.

8) Потребности интеллектуальной деятельности. Нет ни одного человека, которому эта потребность не была бы свойственна в той или иной форме. Вместе с организмом человека даны ощущения, воспри­ятия, представления и их комбинации, т. е. различные формы интел­лектуальной деятельности. Эти явления имманентно присущи челове­ку. Как человек, пока живет, не может не есть, не пить, не двигаться, так он не может не ощущать, не воспринимать, не иметь представле­ний. Познавательная деятельность в простейших формах — различе­ния и элементарного синтеза — появляется уже в мире животных. Тем более она присуща человеку. Она от него неотъемлема. Конеч­но, степень и формы интеллектуальных потребностей различны у разных индивидов. Но в той или иной форме они имманентно при­сущи всем представителям homo sapiens. Раз у него имеется разви­тая нервная система — тем самым дана и интеллектуально-позна­вательная деятельность; ибо мы видели, что основной функцией нервной системы является анализаторская функция, т. е. различение и дифференциация раздражений среды. А психология указывает, что различение (discernement) представляет простейшую форму позна­вательной деятельности. Точно так же вместе с развитой нервной системой дана и синтетическая или комбинирующая деятельность. «Ученый в своей лаборатории синтезирует и комбинирует воспри­нимаемые явления согласно определенным нормам, правилам, ги­потезам. Невежда также синтезирует и комбинирует, хотя бы и фан­тастическим, детским, абсурдным образом... Имеется инстинкт (неточное выражение. — 77. С), который толкает людей к такой комбинационно-синтетическои деятельности, — правильно утверждает Парето. — Часто соединяют (и устанавливают связи, хотя бы и фанта­стические. — П. С.) вещи сходные, иногда противоположные, времена­ми комбинируют исключительные явления с редкими вещами» и т. д.93

«Люди имеют определеннейшую склонность давать логическое обоснование их актам... У них имеется синтетическая тенденция, не­заменимая для практических потребностей. Прежде всего люди хотят мыслить, а плохо или хорошо они мыслят, это уже другой вопрос», — не менее справедливо говорит тот же автор94. На почве удовлетворе­ния этой потребности выросла не только наука, но и все абсурдные обобщения, абстракции, олицетворения, персонификации и понятия вроде добра, справедливости, солидарности и т. д. «Такие или сход­ные комплексы, родившиеся из потребности мыслить и комбини­ровать, потом могут приобрести независимое существование и в из­вестных случаях быть персонифицированными»95. Не только факт существования науки, но еще в большей степени факт существования ошибочных абсурдных теорий, представлений, понятий, суеверных и наивных объяснений, нелепых умственных комбинаций, фантастич­ных интеллектуальных образований, короче — все те анимистические, фетишистские, тотемические и нелепейшие теории, которые созда­вало и создает человечество начиная с самых первобытных людей и кончая «дикарями современной культуры», теории, которыми люди объясняли и объясняют окружающие их явления, все эти «суевер­ные обломки старых истин», которыми полна история человечества и которые мы находим всюду, где находим человека, все это служит непререкаемым и красноречивейшим доказательством наличности у человека интеллектуальной потребности. Если бы ее не было, то не могли бы возникнуть и эти уродливые детища мысли. Иными слова­ми, человеку свойственен в такой же степени интеллектуальный го­лод, в какой ему присущ голод физиологический. Один удовлетворяет его фантастическими теориями анимизма, другой — теориями Нью­тона и Дарвина, один для его удовлетворения создает теорию «семи Дней творения», другой — теорию, подобную канто-лапласовской те­ории или доктрине «Основных начал» Спенсера.

Еще бесспорнее станет эта потребность, если мы учтем роль знания как лучшего орудия в борьбе за существование. Уоллес и Бергсон правы, говоря, что в силу этой потребности для человека стала излишней необходимость изменения тела для приспособления к среде: его место заняли изменения мозга и тех орудий и инстру­ментов, которые созданы человеческим знанием^6.

Этой потребностью вызвано к жизни бесчисленное множество представлений и теорий, истинных и ложных, — относящихся к явле­ниям и неорганического, и органического, и социально-психического мира. И научные дисциплины, и религиозные представления и кон­цепции, и теории о душе, праве, справедливости, жизни и смерти, кра­соте и добре — короче, все суждения «А есть В» и «А не есть В», из комплекса которых составляются системы, мировоззрения, дисципли­ны; суждения, начиная с «паук имеет четыре ноги» или «дьявол поку­пает человеческую душу» и кончая комплексом их, составляющим науки физику, химию, биологию, психологию, социологию, гносеоло­гию и т. д., или таким сочетанием их, как мировоззрение Вед, буддиз­ма, анимизма и т. д., — всё это плоды, родившиеся на почве удовлет­ворения данной потребности, все это детища последней...

Короче, потребность в интеллектуальной или умственной дея­тельности столь же реальна, как и потребность в питании. Другое дело, столь ли важна она, как последняя. Но этим вопросом мы сейчас не занимаемся.

9) Потребность в чувственно-эмоциональных переживаниях. Под ней я понимаю потребность человека, опять-таки имманентно присущую его организму, данную вместе с последним, переживать ряд чисто аффективных состояний — чувств, эмоций, носящих название радости, страха, горя, нежности, любви, симпатии, обо­жания, отвращения, удивления и т. д., сопровождающихся или удо­вольствием, или страданием (положительные и отрицательные чув­ственные тоны), потребность, отличную от интеллектуальной и не совпадающую с последней97.

Так же, как человек не может не мыслить, так же он не может не чувствовать. Больше того, человек хочет мыслить и хочет чувство­вать, часто он ищет чувственных переживаний... Реальна ли эта по­требность? Вместо ответа процитирую Ланге: «Эмоции, — говорит он, — не только играют роль важнейших факторов в жизни отдель­ной личности, но они вообще самые могущественные из извест­ных нам прирожденных сил. Каждая страница в истории — как це­лых народов, так и отдельных лиц — доказывает их непреодолимую власть. Бури страстей погубили больше человеческих жизней, опус­тошили больше стран, чем ураганы, их поток разрушил больше городов, чем наводнения»98. В той или иной форме эта потребность есть у всех людей. Не идеи, не голод и не остальные перечисленные потребности влекли и влекут людей на зрелища: первобытные пляс­ки, игрища («короборри»), в цирк гладиаторов, на мистерию, на бой быков, в современный цирк, в театр, в оперу, на концерт, в кинема­тограф, на поэтические вечера, на скандал, к месту казни и т. д. Что как не потребность «в сильных ощущениях» (неточное выражение) заставляла и заставляет людей плясать (танцы, балет, игрища, ре­лигиозные пляски, балы и т. д.), возбуждать себя употреблением гашиша, опиума, вина, водки, табака и других опьяняющих и оду­ряющих веществ", столь же древних, как и само человечество? «Хлеба и зрелищ» — таков вечный красноречивый свидетель дан­ности этой потребности у человека. Если лозунг «хлеба» относится к биологической потребности питания, то лозунг «зрелищ» говорит о потребности в аффективных переживаниях100. Отнимите эту потреб­ность у человека, и вы сделаете непонятным существование множе­ства явлений, начиная с игры и кончая всем искусством: поэзией, жи­вописью, музыкой, балетом и т. д. «Дориан Грей» Уайльда — только сконцентрированный художественный образ человека, сделавшего «целью жизни» служение и удовлетворение потребности в чувствен­но-эмоциональных переживаниях. Все люди в большей или меньшей степени Дорианы, различны только формы и степени «прожигания жизни». Эта потребность дает себя знать всюду: обычай употребле­ния музыки на парадах, в наступлении, на похоронах и свадьбах, та­кие явления, как сервировка стола (цветы, художественность серви­ровки), явления комфорта, роскоши («пышные» платья, «красивая обстановка» комнаты, все, «что ласкает взор», и т. д.), — все это выз­вано и появилось на почве удовлетворения этой потребности. Она, как воздух, всюду проявляет себя, но как воздух, мы ее не замечаем... Если бы ее не было, то насколько упростилась бы наша жизнь. Удовлетво­рение голода не требует ни цветов, ни белоснежных салфеток, ни красиво убранного стола; все эти «аксессуары» вызваны к жизни «эс­тетикой», т. е. чувственно-эмоциональными потребностями. Ими же вызваны к жизни и почти все явления искусства, начиная с примитив­ных рисунков, фантастических сказок и первобытной песни и кончая Шекспиром, Диккенсом, Бетховеном и Рембрандтом. Она гонит одних в кабак, других — на митинг, третьих — на бал, четвертых — в цирк, пятых — в театр, шестых — в толпу, седьмых — в церковь, восьмых заставляет подзадоривать людей подраться, девятых — к опасным приключениям, десятых — на выставку и т. д. Всюду, где люди «любу­ются» чем-нибудь, всюду, где они говорят «о красивых переживани­ях», всюду, где действуют «страсти и аффекты», там вы найдете эту потребность. Она неизбывна для человека и соприсуща его природе. Борьба за «жизненные блага» в значительной степени является борь­бой за возможность чувственно-эмоциональных переживаний, за воз­можность их удовлетворения.

Такова беглая характеристика этой потребности.

10) Потребность в волевой деятельности. Наряду с указанны­ми потребностями человека имеется потребность в волевой дея­тельности; она состоит в постановке и в достижении осознанной, намеренно поставленной цели101.

Ставить цели, ближайшим образом связанные с нашим «я», и стре­миться к их осуществлению — свойство, имманентно присущее чело­веку. Если прав был Декарт, говоря: «Cogito, ergo sum» (я мыслю, сле­довательно, существую), — то не менее правильным будет сказать: «Volo, ergo sum» (хочу, следовательно, существую). Сознательное «хочу» дано вместе с человеком и от него неотъемлемо! Опять-таки характер целей и волевых стремлений различен у разных людей. Но в той или иной форме они присущи всякому человеку (кроме разве иди­отов и психически дефективных людей). Если история человечества есть в значительной степени результат эмоций и чувств, то известная доля исторических событий может и должна быть объясняема как результат воления и волевых действий. Если в прошлом роль после­дних была сравнительно незначительна, то по мере поступательного хода истории значение и роль волевой деятельности растут. Спраши­вается, что же служит доказательством наличности такой потребности у человека? Ответ гласит: постановка людьми осознанных целей, воспринимаемых ими в качестве целей, тесно связанных с интимней­шими сторонами их «я» и потому важных и ценных для того, кто их ставит, — с одной стороны. С другой — борьба людей с теми, кто препятствует достижению таких целей, или, когда они достигнуты, борьба с теми, кто мешает их дальнейшему выполнению, кто угрожа­ет или препятствует осуществлению соответствующих волевых актов.

В той или иной форме такие осознанные воления, несводимые к желаниям, вызываемым другими потребностями, были и остаются свойственными человеку. Таково воление, связанное с целью поддержания достоинства собственного «я», «чести», «доброго имени»102, таково воление «власти» над другими, воление «славы», воление «пре­восходства над другими», «популярности, авторитета», «одобрения, уважения»; к этой же категории фактов относятся, далее, воление «справедливости», «добра», «нравственности», «подвига», «жертвы», «долга» и т. д. Все эти воления отличны прежде всего от стремлений, вызываемых чисто биологическими потребностями: воление «славы» или «поддержания доброго имени» не есть ни потребность удовлетво­рения голода, ни инстинкта размножения, ни самозащиты (в биологи­ческом смысле), ни движения, ни других биологических импульсов. Отличается оно и от потребности удовлетворения интеллектуальных запросов и чувственно-эмоциональных (пассивных) переживаний... Возникнув на почве биологических потребностей, эти воления вырос­ли в своеобразный вид потребностей, отличающихся от всех их. По­этому приходится их выделять в самостоятельную группу103.

В той или иной форме эти потребности свойственны большин­ству людей... Например, защита «чести», «доброго имени» или во­левая потребность «одобрения» другими проявляется в течение всей истории... Месть за оскорбление чести в первобытных груп­пах, поединки и турниры рыцарей средневековья, борьба из-за «ме­стничества» в нашей истории, современные дуэли и суды чести — все это ряд фактов, вызванных к жизни этой потребностью... Жела­ние побороть в схватке противника, победить в турнире соперника, «прославить свое имя» физической силой, ловкостью, хитростью, художественным даром, научным трактатом, артистической игрой, красотой движений или лица, пышным костюмом, выделиться пе­ред другими своей роскошной обстановкой, чистокровными ло­шадьми, какой-либо эксцентричностью (Герострат, из-за увекове­чения имени сжигающий храм) и т. д., и т. д. — все это разные виды деятельности, вызванной на почве воления «славы»104.

Защита «святая святых» своей души в виде норм нравственнос­ти и права; жертвование собой во имя исполнения долга, борьба с теми, кто нарушает правовые и нравственные заветы (преследова­ния и наказание преступников), — опять-таки категория фактов, подпадающих под факты, вызванные этой потребностью. Почти все акты, связанные с «долгом» и «моральным долженствованием», Целиком вызваны ею же. Борьба за власть, за утверждение своего «я», принимавшая и принимающая на протяжении истории самые различные формы — начиная от примитивного «моему нраву не препятствуй», от элементарных «не смей мне перечить», «не возра­жать» и кончая борьбой за политическую и духовную власть, за гегемонию «я» над сотнями тысяч людей — опять-таки явления, выросшие на почве удовлетворения этой потребности105.

К этому же разряду фактов относится большинство случаев, где один человек обращается к другому с категорическими, ультиматив­ными приказами и запретами... «Приказываю делать то-то», «Запре­щаю поступать так-то» — эти факты, в тысяче форм встречаемые на каждом шагу, весьма часто представляют акты, вызванные по­требностью волевой деятельности...

Ограничиваюсь данным сжатым наброском основных потреб­ностей человека. Различаясь по содержанию в каждом данном слу­чае, все десять классов перечисленных потребностей в той или иной форме свойственны большинству людей.

Резюмирую.

Потребности человека: 1) удовлетворения голода и жажды, 2) половая (размножения), 3) индивидуальной самозащиты, 4) груп­повой самозащиты, 5) движения, 6) дыхания, обмена веществ, сна, разряжения избыточной энергии (игры) и другие физиологические потребности, 7) потребность общения с себе подобными, 8) интел­лектуальной деятельности, 9) чувственно-эмоциональных переива-ний и 10) волевой деятельности.

Напоминанием этих общих свойств и ограничимся в характе­ристике индивида как элемента системы взаимодействия.

 

 

Явление взаимодействия как коллективное единство

 

 


Явление  взаимодействия как коллективное  единство

 

Печатается по: Сорокин П. Система социологии. В 2 т. — М., Наука, 1993.

 

§ 1. Явление взаимодействия как коллективное единство или реальная совокупность

Явление взаимодействия людей дано тогда, когда психическое со­стояние или внешнее поведение либо, наконец, то и другое одного или одних из них могут быть рассматриваемы как функция суще­ствования и состояния другого или других индивидов, — таково данное выше определение явления взаимодействия.

Из этого определения следует, что один или одни индивиды могут влиять на поведение и состояние психики другого или других, могут вызывать — намеренно или ненамеренно — изменения в области пси­хических переживаний и в области внешних движений других инди­видов. Взятое в целом, явление взаимодействия представляет, таким образом, определенную систему, где в течение процесса взаимодей­ствия существует тесная функциональная связь между центрами взаимодействия: поведение или состояние одного из них тотчас же отражается на поведении и состоянии другого, изменения одного (обусловливающего) индивида влекут за собой те или иные измене­ния в поведении и состоянии его контрагента. Такая зависимость мо­жет быть и взаимной... Образно говоря, взаимодействующие инди­виды представляются как бы связанными друг с другом веревкой. Движения одного, в силу этой связи, «дергают» другого, и наоборот.

Такая тесная функциональная или причинная взаимозависи­мость между центрами взаимодействия дает основание для того, чтобы рассматривать явление взаимодействия в качестве особого коллективного единства или коллективной индивидуальности.

Основанием для этого, как только что было сказано, являются причинные или функциональные отношения, данные между взаимо­действующими индивидами, выделяющие их из множества других индивидов в особое явление, отграниченное от всех остальных... Спрашивается, достаточно ли такой основы для того, чтобы образо­вать из ряда взаимодействующих индивидов коллективное единство?

Ответ может быть только положительный. Для объективного исследователя такое основание является достаточным и необходи­мым основанием. Больше того, оно единственное основание для образования всякого реального коллективного единства. Там, где нет этой тесной функциональной или причинной связи, там нет и коллективного единства, а есть простая пространственная близость и сосуществование ряда отдельных единиц или единство не реаль­ное, а мнимое. Так, не являются коллективным единством куча пес­ка, штабель дров, груда кирпичей или ряд холмов. Не составляет коллективного единства и ряд индивидов, не оказывающих друг на Друга никакого влияния106.

Правильно говорит по этому поводу Зигварт, рассматривающий эти последние явления в качестве «внешнего и случайного един­ства»: «Когда мы говорим о куче песка, дров, о группе деревьев, о ряде холмов и т. п., то пространственное сосуществование отдель­ных штук или индивидуумов в этом числе и группировке не опре­делено никакой в них самих лежащей необходимостью, и между ними существует лишь такое отношение, какое могло бы быть так­же между какими угодно другими вещами»107.

Совсем иначе обстоит дело в том случае, когда в основе коллек­тивного единства лежит принцип функционального, или причин­ного, отношения. Здесь единство не внешнее, а внутреннее, связь не случайная, а функциональная (причинная). Пространственная близость является основой единства внешнего и случайного: дос­таточно песчинки или поленья отделить друг от друга, например раскидать по земле, т. е. пространственно разделить их, и от кол­лективного единства не останется ничего. Иначе обстоит дело в явлениях взаимодействия. Выше мы видели, что здесь простран­ственная близость не является условием единства: взаимодейству­ющие индивиды могут взаимодействовать и при пространственной разделенности. Пространственная разделенность в единствах, ос­нованных на причинных отношениях, не препятствует их бытию. Совершенно правильно говорит Зигварт и по этому поводу:

«Другие коллективные понятия имеют основой своего единства причинное отношение (безразлично, будет ли это зависимость от одной причины или взаимодействие), которое связывает отдельные разделенные единства, безразлично, полагается ли при этом вместе с тем пространственная отграниченность целого или нет. Так, кол­лективное понятие солнечной системы постепенно прогрессиро­вало от простого единства суммы к причинному единству. Так, про­стое генеалогическое понятие семьи покоится лишь на причинном отношении единого происхождения от общего родоначальника. Так, в коллективное понятие леса может быть включен причинный элемент зависимости произрастания его составных частей друг от друга»108.

Правда, тот же Зигварт далее указывает на возможность теле­ологического единства. Но из его же анализа следует, что это не необходимое и не достаточное условие для образования коллектив­ного единства. «Телеологическое рассмотрение общества и государства, — говорит он, — не исключает каузального рассмотре­ния, а, напротив, требует его»109.

Итак, наличность тесной функциональной связи между взаимо­действующими индивидами является вполне достаточным основа­нием для рассмотрения явлений взаимодействия как коллективно­го единства, как особой «реальной совокупности».

Раз совокупность взаимодействующих индивидов составляет коллективное единство, то сообразно выделенным формам взаимо­действия можно различать следующие виды коллективных единств:

I. В зависимости от количества индивидов: 1) коллективное един­ство двух; 2) коллективное единство многих с определенным одним центром, связывающим всех взаимодействующих индивидов; 3) кол­лективное единство сложное, составленное из взаимодействия двух групп, из которых каждая является коллективным единством 1-й степе­ни. В зависимости от качества индивидов могут быть коллективные единства самые разнородные, в частности составленные из сходных (односемейных, одногосударственных, однорасовых, однополых, од-новозрастных и т. д.) и несходных индивидов (разносемейных, разно-государственных, разнорасовых и т. д.).

П. В зависимости от характера актов коллективные единства:

1) активные, активно-пассивные, пассивно-активные и пассивные;

2) односторонние и двусторонние; 3) длительные и временные; 4) антагонистические и солидаристические; 5) шаблонные (органи­зованные) и нешаблонные (неорганизованные); 6) сознательные (в частности, целевые) и бессознательные; 7) интеллектуальные, эмоциональные и волевые.

III. В зависимости от проводников коллективные единства: 1) связанные звуковыми проводниками; 2) свето-цветовыми; 3) двигательно-мимическими; 4) химическими; 5) механическими; 6) теп­ловыми; 7) предметными; 8) электрическими, а также 9) коллек­тивные единства посредственные и непосредственные.

Отсюда следует определенный методологический вывод. Он гласит: первым шагом к анализу строения всякого народонаселе­ния (любой страны, любой эпохи) является анализ его с точки зре­ния количества и качества составляющих его индивидов, характе­ра их взаимоотношений и проводниковых связей. Не отдав себе отчета в этих вопросах, невозможно понять ни истории, ни судеб Данного населения110.

Такой анализ — не всё. Он лишь первый шаг. Но без такого шага обойтись нельзя.

Ограничимся полученным результатом. Он подытоживает наш анализ. Взяв явление взаимодействия, мы разложили его на части, рассмотрели эти части и теперь снова замкнули разорванный круг, придя к выводу, что эти части составляют особое целое — коллек­тивное единство.

Полученный результат дает возможность перейти «на второй этаж» анализа социальной структуры. Начав с индивида и его взаи­моотношений, мы пришли к понятию коллективного единства. Те­перь мы могли бы оставить в стороне взаимоотношения индивидов и перейти к изучению взаимоотношений коллективных единств; их градации, их скрещивания, их кумуляции, их расслоения. Мы мог­ли бы приступить к исследованию взаимодействия не лиц, а групп или реальных совокупностей. Эти последние, в свою очередь, мы могли бы разделить на ряд категорий по степени сложности, начи­ная от коллективных единств простых и кончая сложными соци­альными телами, составленными из ряда простых групп. Таким путем мы последовательно перешли бы от аналитики простых со­циальных структур к аналитике сложных социальных образований. Из сказанного становится ясной та логическая последовательность, которая лежит в основе нашей работы; рассеивается возможное недоумение многих, кому, быть может, показалось странным, поче­му мы свою социологию начали с анализа столь «несоциальных» (с шаблонно дилетантской точки зрения) явлений, как индивиды, их акты и проводники. Теперь, вероятно, каждый поймет, что без анализа и изучения «первого этажа» нельзя приступать к анализу «второго».

Но прежде чем перейти к решению указанных вопросов, мы должны рассмотреть еще несколько проблем, связанных с бытием простых социальных явлений, проблем, необходимых для того, что­бы расчистить путь для анализа сложных социальных структур.

§ 2. Социологический реализм и номинализм

Раз мы пришли к выводу, что явление взаимодействия представля­ет коллективное единство, то встает вопрос о реальности этого кол­лективного единства. Этот вопрос гласит: являются ли коллективнов единство или общество111 реально существующими, или же они реально не существуют, а реально даны только индивиды, их составляющие?

Как известно, этот вопрос встал давно и вызвал большие спо­ры. Эти споры не утихли и в наше время.

Основные ответы на этот вопрос вылились в два течения. Пер­вое из них можно охарактеризовать как течение социологического реализма, второе — как течение социологического номинализма.

Сущность ответа первого течения состоит в утверждении, что общество есть реальность sui generis, отличная и даже независи­мая от реальности составляющих его индивидов; общество имеет свое существование, свои функции, свои органы, короче — оно живет как всякое подлинно существующее явление, говорят нам «реалисты».

Такова суммарная характеристика социологического реализма.

При более детальном рассмотрении его мы видим в нем опре­деленные оттенки и градации.

Крайнюю позицию в социологическом реализме занимали орга-ницисты, т. е. сторонники органической школы в социологии.

Они утверждали, что общество — это не только реально суще­ствующее явление, но что реальность его такова же, как и реальность всякого организма, ибо общество само представляет организм. Как всякий организм, общество имеет свое физическое тело, свою энер­гию и свое коллективное сознание. Как всякий организм, оно рожда­ется, растет, существует и умирает. Как всякий организм, оно имеет свои органы и клетки. Такими клетками являются индивиды. Как в организме каждый орган выполняет свои функции, так и в обществе надлежащие органы выполняют свои. Словом — общество есть под­линно реальное существо, независимое от составляющих его иниви-Дов, имеющее и физическое, и психическое бытие112.

В менее отчетливой и резкой форме тезисы социологического реализма поддерживаются и рядом других социологов. Таковы, на­пример, Гумплович, Дюркгейм, Позада, Де-Роберти, Изуле, Эспинас, Фулье, Гирке и др. Приведем несколько примеров. «В человеке мыс­лит совсем не он, но его социальная группа, — пишет Гумплович. — Разве мыслит, чувствует, имеет вкус индивид? Нет! Не индивид, а социальная группа»113. «Мы считаем отдельными реальными эле­ментами в социальном процессе не отдельных лиц, а социальные группы»114. Общество или разряд социальных фактов «составляют образы мыслей, действий и чувствований, находящихся вне индиви­да и одаренных принудительной силой, вследствие которой он вы­нуждается к ним», — пишет Дюркгейм. Социальным является «вся­кий образ действий... имеющий свое собственное существование, независимое от его индивидуальных проявлений»115. «Над индиви­дом есть общество. Оно есть не воображаемое и номинальное суще­ство, а система действительных сил». «En resume, la societe n'est nullement 1'etre illogique ou alogique, incoherent et fantasque qu'on se plait trop souvent a voir en elle. Tout au contraire, la conscience collective est la forme la plus haute de la vie psychique, puisque c'est une conscience de consciences»*116. Отсюда постоянное употребление Дюркгеймом и его школой терминов вроде «коллективное сознание», «коллектив­ные представления» и т. д.

* Итак, общество ни в коем случае не является чем-то сверхлогичным или алогичным, бессвязным и фантастическим, как его очень многие любят изобра­жать. Напротив того, коллективное сознание является самой высшей формой пси­хической деятельности, так как в нем сливаются воедино все индивидуальные сознания (фр.). — Прим, комментатора.

 

«Достойным нашего времени, действительно обоснованным на­шим миросозерцанием, действительно прогрессивным является только воззрение, которое выработал германский дух в многовеко­вой борьбе, — читаем мы у Гирке, — над человеческими индивида­ми продолжают существовать человеческие союзы разного порядка и ранга — реальные существа исторической действительности, со­циальные организмы с головой и прочими органами, из коих каж­дый на своем месте участвует в общей жизни целого»117.

«Общества человеческие нам представляются как нечто целое, имеющее собственные цели, как сущности, как живые существа», — пишет Posada118.

«Без всякого сомнения, общества суть живые существа. Общество есть живое сознание или организм идей», — говорит Эспинас119.

В таком же стиле характеризуют надындивидуальную реаль­ность общества Драгическо, де Грееф, Изуле, Фулье и другие социо­логи. Едва ли не самой последовательной попыткой систематическо­го построения общества как подлинной психической реальности является попытка Будэна, недавно сделанная им на страницах «Американского журнала социологии». В своей статье Будэн по­следовательно доказывает существование подлинной социальной души (social mind). Его основной тезис гласит: «What I wish to show is that there is a genuine social unity, distinct from what we call the unity of individual experience, and if not more real, at least more self-sufficient that this»*. «Вместо того чтобы отправляться от постулата изолированного духа, как делала психология в прошлом, стараясь затем объяснить возможность познания одной души другою путем аналогии, мы должны отправляться от постулата межсубъективной духовной непрерывности (the postulate of intersubjective continuity) как элементарного факта». Далее Будэн конструирует эту меж­субъективную психическую реальность как вид энергии, подоб­ный электричеству, указывает, как она диффундирует от индивида к индивиду, — словом, дает реставрацию гегелевского всемирного Духа, приспособленную к современному состоянию знания120.

В смягченном виде реставрацию органической теории и ее уче­ния о реальности общества дает в своем недавнем труде Феррьер, утверждающий, что зерно органической теории было здоровым зерном. Очистив его от шелухи, мы найдем, утверждает он, что общество действительно представляет реальность sui generis, сход­ную во многих отношениях с организмом.

1. Живой организм стремится сохраниться и увеличить свою мощь, ибо жизнь — сила, которая, по Бергсону, «toujours cherche a se depasser elle тете»**. Таково же и общество. 2. Организм в лице «я» стремится вечно прогрессировать. К тому же стремится и общество. 3. Прогресс организма состоит в одновременной дифференциации и интеграции. В этом же состоит и прогресс общества121.

 

* Я хочу показать, что существует подлинное социальное единство, весьма отличающееся от того, что мы называем единством индивидуального опыта (т. е. индивидом. —В. С.), которое если и не более реально, то, по крайней мере, более независимо, чем это последнее (англ.). — Прим. комментатора.

** Всегда стремится превзойти саму себя (фр.).

Ср.: «В разумном существе заложено то, чем оно может превзойти самого себя». «Жизнь это как бы усилие, направленное к тому, чтобы поднять тяжесть, которая падает». «Жизнь... кажется как бы усилием, направленным на то, чтобы накопить энергию и потом пустить ее по податливым, изменчивым каналам, на оконечности которых она должна выполнить бесконечно разнообразные работы» (Бергсон А. Твор­ческая эволюция. М.: СПб., 1914. С. 135, 220, 227). — Прим. комментатора.

Таковы вкратце различные оттенки социологического реализма.

Социологический номинализм, в противоположность социоло­гическому реализму, утверждает: 1) единственно реальны индиви­ды, составляющие общество; 2) вне индивидов как реальности нет никакой другой реальности; с удалением индивидов от общества не остается ничего; 3) нет общества как реальности ни в смысле физического тела, ни в смысле особого от сознания индивидов на­дындивидуального сознания или коллективной души.

Таковы основные тезисы социологического номинализма.

Наиболее ярким представителем его в последнее время был Г. Тард. Он отрицает прежде всего реальность общества как орга­низма или как реальность физического тела. «В итоге, — говорит он, — понятие социального оранизма принесло пользу только на­туралистам, которым оно внушило клеточную теорию, физическое разделение труда и другие ясные и проникновенные мысли. Но по­скольку полезно социологизировать биологию, постольку бесполез­но и вредно биологизировать социологию». «Органицизм не толь­ко неверен, — говорит он далее, — но он опасен. Если я не вижу его услуг, то я отлично вижу заблуждения, которые он усилил. Прежде всего к ним относится тенденция создания социологичес­кой онтологии, конструирования сущностей в качестве вещей, по­стоянного употребления слов вроде «социальный принцип», «душа толпы» или других смутных понятий вроде «социальной среды» в смысле биологической метафизики, быть может, наихудшей из всех метафизик»122.

Из этого отрывка уже ясна позиция Тарда. Еще более рельефно она выявляется из следующей цитаты, направленной против Дюркгейма: утверждение, что «социальный факт, поскольку он соци­альный, существует вне всех своих индивидуальных проявлений», — это заблуждение. «Но, к несчастью... Дюркгейм возвращает нас в самую глубину схоластики. Социология не то же самое, что онто­логия. Признаюсь, мне очень трудно понять, как может случиться, что, "отбросив индивидуумов, получим в остатке общество". Если отбросить профессоров, не представляю себе ясно, что останется от университета, кроме одного названия, которое не выражает ни­чего, если оно никому не известно, со всей совокупностью тради­ций, с ним связанных. Уж не возвращаемся ли мы к реализму сред­них веков?»123

«Чем может быть общество, если мы отвлечемся от составляю­щих его индивидов? — спрашивает Тард и отвечает: — Ничем. В основе дюркгеймовской точки зрения он видит предрассудок, со­стоящий в том, что комбинация элементов может быть отлична от суммы последних. Эта точка зрения, приложимая в химии и биоло­гии, по Тарду, неприложима к социологии: в последней при удале­нии индивидуального исчезает и социальное. В обществе нет ниче­го, что в частичном виде не существовало бы в индивидах в качестве достояния живущих и умерших поколений124.

Из других лиц, близких к позиции номинализма, отметим Duprat. В своей работе «Science sociale et democratic» он отказы­вается признать самостоятельную реальность общества в смыс­ле физического тела — организма — ив смысле психического единства — «социального сознания или коллективной души», от­личной от сознания индивидов. В этой работе он едко высмеивает органическую школу как представительницу социологического реа­лизма, приписывающую обществу реальность физического организ­ма. «"Mentalisez" d'abord un organisme; remplacez la cellule purement biologique, qui n'est qu'une abstraction, par une synthese d'atomes psychiques ou de monades; superposez a la vie la conscience, ici tout a fait obscure et la plus claire; puis "socialisez" ce que vous venez de "mentaliser" ainsi; donnez a chaque element psycho-physiologique une tendance a la vie en commun, a 1'association, dormez a 1'agregat un gouvernement, une sorte de monarque avec 1'ame, dont la sensibilite, 1'intelligence, la volonte seront les ministres <...> и т. д. Qu'y aura done gagne la science? Ne resultera-t-il pas une plus grande obscurite encore de ces analogies parfois forcees»* (P. 46-47).

* Сначала мысленно представьте организм; пусть это будет всего лишь био­логическая клетка, являющаяся не чем иным, как абстракцией, образованной от физических атомов или монад; соедините жизнь с сознанием, т. е. совсем непо­нятное с более понятным; затем «социализируйте» то, что вы мысленно уже по­лучили; сообщите каждому психофизиологическому элементу стремление жить в сообществе, ассоциации, образовавшийся агрегат снабдите правительством, чем-то вроде монарха, наделенного душой, чье чувство, интеллект, воля будут мини­страми... Будет ли это научным достижением? Не затемним ли мы еще больше картину такой вынужденной аналогией? (фр.). —Прим.комментатора.

 

Равным образом Duprat отказывается признать и «социаль­ное сознание» общества, отличное и независимое от сознаний индивидуальных. «La conscience sociale n 'a jamais pu vivre que dans des consciences individuelles»*. Если он и соглашается употреблять этот термин, то только постольку, поскольку он обозначает «синтезы социальных понятий, распространенных среди всех социальных су­ществ, в которых он и получает субъективное бытие, — в одних бо­лее ясное, в других более смутное». Ни о каком социальном созна­нии, помимо индивидуального сознания, не может быть и речи125.

* Общественное сознание не может существовать иначе, как через сознания индивидов (фр). — Прим. комментатора.

 

Весьма близкой к социологическому номинализму, но в значи­тельной мере свободной от его недостатков, является «русская субъективная школа» в лице П. Л. Лаврова, Н. К. Михайловского и Н. И. Кареева.

Их отрицательное отношение к социологическому реализму вы­разилось в резкой и, по существу, правильной критике органической школы; во-вторых, в страстной защите личности как верховной эти­ческой ценности (в субъективной школе); в-третьих, в тщательном анализе понятия индивидуальности (особенно Н. К. Михайловским) и в доказательстве, что из всех возможных индивидуальностей (от атома до вселенной) человеку надлежит остановиться на личнос­ти как подлинной социальной индивидуальности: только она — под­линная реальность, действующая, мыслящая, страдающая и наслаж­дающаяся; только она — не абстракция; только она и ее судьбы могут быть правильным критерием прогресса и т. д.

По времени, блеску и глубине аргументации русская субъектив­ная школа должна быть поставлена во главе критиков социального реализма. Если я типичным выразителем социального номинализ­ма ставлю Тарда, а не эту школу, то потому, что социологи этой школы не были последовательными номиналистами и свободны, как увидим сейчас, от ошибок последнего126.

Спрашивается, какое из этих двух направлений мы должны при­знать истинным? Прав ли социологический реализм или социоло­гический номинализм?

Для того чтобы и постановка вопроса, и ответ на него были вполне ясны, необходимо удалить из проблемы многозначные и неопределен­ные термины или условиться об их смысле. Таким термином служит «реальность». Человеку, немного знакомому с философией и гносеологией, известна многообразность содержания, вкладываемого в это слово различными философами и теоретиками познания. Не условив­шись относительно его значения, мы неизбежно впадем в двусмыс­ленность и неясность. Весь спор социологического реализма и номи­нализма в значительной степени основан именно на двусмысленности и неодинаковом понимании термина «реализм» и его производных.

Поэтому поставим вопрос о природе реальности коллективных единств или обществ несколько иначе.

Спросим себя, правы ли реалисты, утверждая, что общество как реальность sui generis существует независимо и вне составляющих его индивидов?

Ответ на этот вопрос может быть только отрицательный: ника­кая конкретная вещь не может существовать вне и независимо от ее элементов: отнимите у воды ее элементы — кислород и водород — и воды не будет; отнимите у организма его клетки — и организма не будет; отнимите у Солнечной системы ее членов — и Солнечная система исчезнет. Отнимите у общества его элементы — индиви­дов — и общество исчезнет. Без индивидов — общества людей не создашь, как без элементов любой вещи нельзя создать эту вещь.

Это так ясно и очевидно, что настаивать на этом трюизме нет надобности. Вот почему реалисты, утверждающие, подобно Дюркгейму и другим, что общественный факт может иметь свое собствен­ное существование, независимое от индивидов и вне их находящее­ся, если буквально понимать их выражения, проповедуют чистый абсурд. Они похожи на людей, которые «из-за леса не видят деревь­ев» и, кроме того, утверждают, что лес может существовать и без деревьев. Вот почему в этом пункте Тард вполне прав, когда гово­рит: «Признаюсь, мне очень трудно понять, как может случиться, что, "отбросив индивидуумов, получим в остатке общество"».

Спросим себя далее, правы ли реалисты, утверждая, что есть коллективная душа, или коллективное сознание, имеющее свое соб­ственное бытие, независимое от сознания и души составляющих общество индивидов?

Если буквально понять такие утверждения (а реалисты дают до­статочно поводов для такого буквального понимания), то ответ опять-таки может быть только отрицательным. Правда, выражения «душа общества», «душа народа», «народный дух» и т. д. фигурируют постоянно. Но значит ли это, что есть какое-то «сознание общества» или «душа общества», независимые от сознания составляющих об­щество индивидов или имеющие свое собственное существование вне существования индивидуальных душ?

Ответ дает метод вычитания. Отнимите от этой «коллективной души общества» «души» всех составляющих его индивидов, выч­тите из «социального сознания» сознание всех его членов, бывших и сущих, и вы получите пустое место. «Социальное сознание» ис­чезнет; оно исчезнет как психическое переживание, как субъектив­ный факт, ибо некому будет переживать его; оно исчезнет как объективный вид энергии, ибо вне индивидов психическая энергия проявляться не может; оно исчезнет как физиологический процесс, ибо не будет никакой нервной системы; оно не будет и не может существовать как физическое явление или как физический пред­мет. Неизвестно, где и как оно будет локализовано, — короче, в этих условиях оно теряет все эмпирические свойства бытия. Этого дос­таточно, чтобы признать его несуществующим. Те, кто с этим вы­водом не согласились бы, должны показать, как и в какой форме могло бы существовать это «сознание общества» вне и независимо от сознания всех составляющих общество индивидов. Думаю, что никакого modus vivendi его они в этих условиях не докажут.

Все сказанное относится и к неогегелевской концепции Boodin с его постулатом межсубъектной духовной непрерывности и к концеп­циям, подобным теории Фулье127. Слова можно выдумывать разные. Но нужно, чтобы эти слова что-нибудь значили. Перефразируя Дюпра, можно так охарактеризовать приемы Фулье, Boodin и др.: «Одухотво­рите или припишите сначала сознание всему межпланетному про­странству; замените простой атом духовной и сознательной монадой; заместите сознанием все элементы неорганического мира; затем «со­циализируйте» их по рецепту «психизирования»; придайте каждому «напсихизированному» элементу мира тенденцию к коллективной жизни, к ассоциации, присоедините к этому высшие управляющие центры сознания, подобные монарху, и т. д... и в таком случае вы полу­чите просто и без всякого труда не только межсубъектную душу и кол­лективное сознание, но все, что угодно: бога, черта, всемирный дух, логос, «сознание вообще», «мировой разум», «всемирное сознание», «атомную душу» и множество других «безличных личностей», «дере­вянных желез», «черных белизн» и прочие логически нелепые, эмпи­рически абсурдные понятия. Ценность их будет такова же, как ценность «деревянного железа». Место таким приемам в сфере телепа­тии, теософии и мистицизма, а не в системе науки».

«Нет никакого основания предполагать, что общество представ­ляет великое существо, которое обладает самосознанием в форме некого мистического процесса мышления, отличного и независи­мого от мышления, совершающегося в мозгу составляющих его индивидов», — правильно говорит Гиддингс128.

Но если основные тезисы социологического реализма, понятые в буквальном смысле, не могут быть приняты, то спрашивается: при­емлемы ли тезисы социологического номинализма, взятые опять-таки в буквальном смысле? Можем ли мы поддерживать положение, что общество или коллективное единство как совокупность взаи­модействующих индивидов равно простой сумме индивидов? Мо­жем ли мы, далее, согласиться с Тардом, что в обществе нет ни­чего, что не существовало бы в индивидах?

Достаточно небольшого размышления, чтобы сказать: поп possumus.

Равно ли общество как совокупность взаимодействующих инди­видов простой сумме последних, — это зависит от смысла, придава­емого «сумме индивидов»: если под суммой индивидов разумеются индивиды взаимодействующие, тогда сумма их равна обществу или коллективному единству, ибо сумма взаимодействующих индивидов сама составляет «общество». Если же под суммой индивидов разу­меются индивиды не взаимодействующие, изолированные, отделен­ные друг от друга, как лейбницевские монады или две сардины, за­купоренные в двух разных коробках, тогда сумма индивидов не равна обществу. Не равна по очень простой причине: по той, что в первом случае изолированные индивиды не взаимодействуют, а во втором взаимодействуют. В последнем случае присоединяется новое усло­вие — взаимодействие, которого нет в первом. В силу этого добавоч­ного условия создается ряд явлений, которого нет и быть не может при его отсутствии. Его наличность превращает простую сумму ин­дивидов в общество, в коллективное единство. Пример из химии рельефнее выразит суть дела. Равна ли сумма кислорода и водоро­да воде? Если они не взаимодействуют, то, очевидно, не равна: про­стая сумма изолированных кислорода и водорода не составит воду. Если же они взаимодействуют (при надлежащих условиях), то эта взаимодействующая сумма «индивидов», называемых кислородом и водородом, составит воду, т. е. явление, весьма существенно отлича­ющееся от простой суммы кислорода и водорода, отдельно взятых.

Сказанное дает ответ и на второй поставленный вопрос. Как вода — результат взаимодействующих кислорода и водорода — резко отлична от каждого из элементов, порознь взятых, или их простой суммы, так и коллективное единство как совокупность вза­имодействующих индивидов обладает рядом свойств, процессов и явлений, которых нет и быть не может в простой сумме изолиро­ванных индивидов. Тот, кто, подобно Тарду, утверждает обратное, похож на человека, «из-за деревьев не видящего леса», леса как общества взаимодействующих деревьев, отличного от простой сум­мы невзаимодействующих древесных единиц129.

Общий вывод из всего сказанного о социологическом реализме и номинализме таков: ни то, ни другое из этих двух течений не­приемлемо. Каждое из них, в пылу спора, выставляет такие поло­жения, которые либо логически абсурдны, либо эмпирически не­верны. Общество или коллективное единство как совокупность взаимодействующих людей, отличная от простой суммы невзаи­модействующих индивидов, существует. В качестве такой реаль­ности sui generis оно имеет ряд свойств, явлений и процессов, ко­торых нет и не может быть в сумме изолированных индивидов. Но, вопреки реализму, общество существует не «вне» и «независи­мо» от индивидов, а только как система взаимодействующих еди­ниц, без которых и вне которых оно немыслимо и невозможно, как невозможно всякое явление без всех составляющих его элементов. Термины, подобные «социальному сознанию», «душе народа», «на­циональному духу» и т. д., могут фигурировать только в качестве поэтических образов; взятые же в своем буквальном смысле они не соответствуют действительности130.

Научно допустимыми они являются лишь тогда, когда хотят выразить своеобразность психической жизни взаимодействующих индивидов, отличную от психических переживаний суммы изоли­рованных людей. С таким содержанием они приемлемы. Но во из­бежание недоразумений предпочтительнее не употреблять их.

Таков наш ответ на поставленный в начале параграфа вопрос. Следует ли его квалифицировать как социологический реализм, или же он представляет форму номинализма — предоставляем ре­шать любителям: важна не номенклатура, а содержание ответа131.

 

Примечания

1         До чего разнообразно понимаются «обычным мнением» такие терми­ны, как «общество», «общественный», «социальный», «социологичес­кий» и т. п., каждый может убедиться, читая газеты, слушая речи поли­тиков, изучая партийные программы и т. д., и т. д. Здесь что ни автор — то свое понимание этих слов, а чаще всего — отсутствие всякого по­нимания. Обычным явлением здесь служит (в особенности в полити­ческих программах партий и в речах наших партийных политиков) противопоставление «социального» «политическому» (например, «со­циальную революцию» противопоставляют «политической», соци­альные реформы — политическим), в программах партий встречают­ся те же противопоставления (например, аграрная и рабочая реформы называются почему-то «социальными реформами», а реформа государ­ственного строя почему-то не удостаивается этого названия), часто «социальное» отождествляется с «экономическим» (почему и говорят постоянно «социально-экономическая программа», реформа и т. д.), нередко термин «социальный» различается с термином «обществен­ный» и т. д., и т. д. Короче — в орудовании этими и подобными терми­нами царит полный произвол и хаос... См. ряд других иллюстраций этого рода в Waxweiler. Esquisse d'une sociologie. 1906. P. 67-72.

2         В данном пункте нельзя не присоединиться к Е. В. де Роберти, Вакс-вейлеру, Зиммелю, Гумпловичу, Франку и др., совершенно правильно указывающим на равнозначность «выделения объекта» и «установле­ния особой точки зрения». «Точка зрения — это все», — подчеркивает Ваксвейлер. См.: De Roberty. Sociologie et psychologie. Armales de 1'Inst. intern, de sociologie. T. X. P. 108; Waxweiler. Esquisse d'une sociologie. P. 39; Simmel. Soziologie, 1908. Гл. 1; Франк. Философия и жизнь. С. 284-285; Gumplowicz. Programme de sociologie. Armales. Vol. I. P. 104.

3         «Далеко не все безукоризненные с общелогической точки зрения клас­совые понятия и классы могут иметь значение и ценность в науке как таковой, — пишет Л. И. Петражицкий. — Например, относительно классов "сигары в десять лотов весом", "собаки с длинным хвостом и короткой шеей" и т. п. можно было бы высказать столь большие массы "истин", что их изложение заполнило бы многие толстые тома. Отно­сительно сигар, весящих 10 лотов, можно, например, утверждать, что они подвержены земному притяжению, падают по таким-то законам, что они подвержены расширению и проч. (ср. содержание механики и физики вообще); далее, можно высказать множество истинных поло­жений относительно их химического состава... Следующие тома нашей воображаемой "науки о сигарах весом в 10 лотов" можно было бы за­полнить истинами биологического характера, затем истинами специаль­но ботанического характера и т. д. Такого же рода обширные "науки" "могли бы быть образованы относительно "собак с длинным хвостом и короткой шеей", относительно "оловянных солдатиков" и т. п.».  Но такие «науки, — правильно заключает Петражицкий, — были бы пародией науки и наглядным образцом того, как не следует образо­вывать теории... Ненаучность подобных теорий состояла бы в неадекватности их, а именно в том, что высказываемое в них (логические сказуемые) было бы отнесено к неподходящим, слишком узко очерченным классам, между тем как оно правильно и должно было бы быть отнесено к более обширным классам; например, положения об инерции, о притяжении к земле и т. д. высказаны только относительно сигар, да еще почему-то относительно "сигар весом в 10 лотов", между тем как дело идет о том, что в действительности относится ко г   всем физическим телам, т. е. к гораздо более обширному классу предметов... Такие теории затемняют существо дела и способны вводить в заблуждение, создавая ошибочные предположения, будто то свойство, которое приписано объектам данного класса, представляет осо­бенность этих предметов, нечто им специально принадлежащее». Петражицкий Л. И. Введение в изучение права и нравственности." СПб., 1907. С. 72 и 75-77.

4         Чупров А. А. Очерки по теории статистики. СПб., 1909* См. о значе-л-у нии принципа наименьшей траты сил у него же, с. 1-20; Мах. Познание и заблуждение. Изд. Скирмунта. С. 459 и ел.; Риккерт. Границы естественнонаучного образования понятий. Перев. Водэна, passim. 
* При этом сам А. А. Чупров ссылается на Риккерта: «Познать мир, представ­ляя себе порознь все единичные формы, как они существуют, — задача, принци­пиально неразрешимая для конечного человеческого духа» (Риккерт Г. Границы естественно-научного образования понятий. Логическое введение в исторические науки. СПб, 1904. С.33). — Прим. комментатора

5         В. Оствальд. Философия природы. СПб., 1903; Он же. Die energetischen Gnmdlagen der Kulturwissenschaften. Leipzig, 1909; Solvay. Note sur les formules d'introduction a 1'energetique physio- et psychosociologique. Изд. Института Solvay, 1906.

6         Воронов. Основания социологии.

7         Barcelo A. Y. Mecanique sociale: Revue intern, de sociologie, 1915. P. 492. Haret. Mncanique sociale (1910), предисловие и passim. Несколько в ином положении находится R. de la Grasserie, пытавшийся создать «кос-мосоциологию», частной ветвью которой, по его мнению, является /годио-социология, изучающая мир человеческих взаимоотношений. См. его De la cosmosociologie. Изд. Интерн, библиотеки социологии.

8         Barcelo Ibid. P. 567.

9         Ibid. P. 576.

10     Сорокин. П. А. Преступление и кара, подвиг и награда. СПб., 1914. С. 43-44. Там же подробнее об этом вопросе см. с. 42^15.

11     Для иллюстрации возьмем поведение людей и спросим себя: объяс­нимо ли поведение индивидов А, В, С, D... законами механики? Сво­дятся ли бесчисленные акты, которые каждый из них совершает, к принципу инерции и закону тяготения? Можно ли посредством их, плюс законы рычага, плюс учение о равномерном и неравномерном движении, плюс остальные принципы механики, — можно ли этими принципами объяснить «движения» А, вступающего в брак? В, иду­щего в суд? С, умирающего на баррикаде? и т. д.? Способны ли эти принципы пролить свет на явления религиозные, политические, эко­номические, эстетические и т. д.? Стоит поставить такие вопросы, как сразу же станет понятным, что — увы! —наука еще бесконечно далека от возможности сведения указанных явлений к простым фи­зико-механическим процессам. Не только общественное поведение людей, но самые элементарые по­ступки индивида пока что не объяснимы законами физической меха­ники. Вот почему приходится быть в этом отношении скромным и не предъявлять смелых, но утопических претензий. Такая смелость вме­сто уважения делает их авторов смешными. И, думаю, заслуженно.

12     Отто Глезер. Размышления об автономности биологической науки: Новые идеи в биологии. Сб. № 1. СПб., 1913. С. 79-80. «Ничто не могло бы быть более физическим и химическим, чем разложение все­ленной на системы электронов, — продолжает тот же автор. — Когда подобное разложение было бы окончено, то органический (соответ­ственно — социальный. — П. С. ) мир и все, что его характеризует, могло бы быть выражено в терминах электронов, если бы такой спо­соб выражения показался удобным... Неужели, однако, не осталось бы совершенно справедливым, что водород есть водород, а кислород — кислород? Если бы даже было доказано, что эти газы представляют собой существенно сходные конфигурации электронов, они тем не менее остались бы индивидуально различными, так что желающие могли бы основать две отдельные науки — о водороде и кислороде, — причем науки эти были бы автономны... Разложение отнюдь не унич­тожает единичности, в особенности там, где она существует; и заявить, что это справедливо по отношению к организму, — значит сказать плоскость». Там же. С. 84—85.

13    См. об этом ниже.

14    Глезер. Там же. С. 80.

15    Waxweiler. Esquisse d'une sociologie. P. 1-87.

16    О фито- и зоо-социологии см.: Сукачев. Введение в изучение рас­тительных сообществ. Пп, 1915; Henslow. L'ecologie au point de vue de 1'evolution des vegetaux. Scientia, Vol. XIII. Приложение. Р. 87-107; Морозов. Лес как растительное сообщество. СПб., 1913; Он же. Био­логия наших лесных пород; Вагнер. Социология в ботанике // Приро­да, 1912, сентябрь; и др. Я очень просил бы читателя не понимать мою критику скороспелых попыток уравнения социальных явлений с физико-химическими за критику механически точных методов изуче­ния явлений, свойственных «точным наукам». Как видно будет из ни­жеследующего, в отличие от господ «нормативистов», неудачно пыта­ющихся изобрести для социологии и социальных наук какие-то особые ' методы, отличные от методов точных «наук о природе», я категориче­ски признаю, что методы естественных и социальных наук — едины, что, только идя путями естественных наук, социология может научно прогрессировать. Различны не методы изучения, а объекты тех и дру­гих дисциплин.

17    Haeckel. Generale Morphologic der Organismen. Vol. I. Berlin, 1866. S. 286.

18    «По аналогии с социологией, задачей которой является изучение взаи­модействий между членами общества... нашу отрасль знания, изучаю-,   щую также внутренние взаимодействия в растительных сообществах, ,   их виды, формы и их генезис, можно назвать фито-социологией». Су­качев. Введение в учение о растительных сообществах. Пп, 1915. V С. 119-120.

19    Waxweiler. Esquisse d'une sociologie. P. 51-87. В мире взаимодействия растений, говорит Ваксвейлер, нет ни малейшего следа affinite social (p. 72). Sociabilite*, далее пишет он, свойственна только человеку. В силу этого «сравнительная социология людей и животных не мо­жет осветить человеческую социологию как таковую». «Социальные отношения в виде sociabilitu не существуют у животных; вот почему сравнительное изучение социальных отношений животных и людей неизбежно бесплодно».
* Обязательность (фр.)', здесь: способность человека к социальному обще­нию, «социабильность» — Прим. комментатора.
 «II suit encore de la, — продолжает он, — que si Ton adopte en sociologie la methode logique qui consiste a aller du simple au compose, les faits sociaux primaires ne seront pas, dans 1'ensemble, fournis par la sociologie comparee anthropozoologique, mais plutot par la sociologie comparee purement humaine; un sentiment social aussi complexe que „la confiance", n'aura pas son homologue simple chez des animaux mais chez des hommes a sociabilite peu developpee: une combi-naison sociale aussi puissante qu'un trust, sera comparable a une autre forme d'association humaine, non pas a une fourmiliere. Si Ton veut chercher dans la sociologie animate le phenomene correspondant a une cooperative de consommation et que Г on apporte un cas de symbiose, on tombe dons dans 1'analogic methaphorique, pour ne pas dire dans le ridicule»* (p. 82-84).
* Это означает, что если в социологии применить логический прием, который заключается в переходе от простого к сложному, то примитивные «социальные» факты окажутся более полезными для сравнительной социологии, занимающейся исключительно человеческим обществом, чем для сравнительной антропо-зооло-гической социологии; такое сложное человеческое чувство, как «вера» не соот­ветствует чему-либо в животном мире, но обнаруживает себя у слаборазвитых в социальном отношении людей: такое мощное социальное образование, как трест, можно сравнивать с любым другим видом человеческой ассоциации, но не с му­равейником. Стремление найти соответствие между явлениями симбиоза и по­требительской кооперацией приводит к установлению лишь метафизической, если не сказать смехотворной, аналогии между ними (фр.) — Прим. комментатора.
Такие решительные утверждения, по существу вполне правильные, в устах сторонника Леба и других механистов — лучшее доказатель­ство того, что мир человеческих взаимоотношений пока что несво­дим к другим экологическим явлениям.

20    Не останавливаясь здесь подробнее на вопросе, чем отличаются фак­ты межчеловеческого взаимодействия от аналогичных явлений, дан­ных в мире животных и растений, — ибо с этим вопросом не раз при­дется иметь дело в дальнейшем, — сказанного, надеюсь, достаточно, чтобы признать это различие налицо. Тех же, кто в этом различии сомневается, прошу поверить мне в этом пункте «в кредит»; доста­точные доказательства будут приведены ниже. 

21    Tarde. La theorie organique des societes. Annales de 1'Inst. intern, de sociologie. Vol. IV. P. 237-238. К данному же тому «Анналов» я отсы­лаю всех желающих познакомиться с «органической школой» и кри­тикой ее положений. Он подводит итоги, с одной стороны, всем резуль­татам, достигнутым органицистами в области социологии (доклады Лилиенфельда, Новикова, Вормса), с другой — весьма четко указы­вает всю бесплодность метода и направления органицистов (доклады Тарда, Л. Штейна и других критиков этой школы).

22    Dupreel. Sociologie et psychologic. L'lnstitut Solvay. Bulletin mensuel. Январь 1911. P. 180-186. См. также: Зиммель. Проблема социологии: Новые идеи в социологии. Сб. № 1. С. 136-141.

23    Тард. Психология и социология: Новые идеи в социологии. Сб. № 2. СПб., 1914. С. 70.

24    Там же. С. 69-78.

25    Тард. Теория психических воздействий // Русская высшая школа об­щественных наук в Париже. СПб., 1905. С. 5.

26    Тард правильно понял и аналогию социологии или интерпсихологии с зоо- и фито-социологией. «Чтобы яснее выразить мою мысль, — говорит он, — нелишне будет сопоставить науку, о которой я говорю, с той, которую можно было бы создать под названием интерфизио­логии или интербиологии и которая симметрически соответствовала бы ей. Можно сказать, впрочем, что эта отрасль биологии уже суще­ствует... Происхождение видов, рассматриваемое согласно дарвинов­ским принципам борьбы и естественного подбора, есть не что иное, как обширный и непрерывный интерфизиологический процесс (а не интрафизиологический, как воображают иные глубокомысленные естествоиспытатели). Изучение микробов в их взаимных отношени­ях к крупным организмам есть также обширная и имеющая богатую будущность отрасль интерфизиологии» (Там же. С. 10).

27    В связи с борьбой «социологической» и «психологической» школ воп­рос о взаимных отношениях социологии и психологии, как это час­то бывает при спорах, совершенно неосновательно был осложнен. В споре были затронуты многие проблемы, прямого отношения к делу не имеющие и носящие преимущественно методологический ха­рактер, например, о месте психологии и социологии в классифика­ции наук Конта; о том, следует ли объяснять социальные процессы исходя из свойств индивидуальной психики или, наоборот, — после­днюю следует объяснять как функцию социальных процессов; инди­вид или общество являются реальностью и т. д. Эти споры, основанные главным образом на недоразумении и прямо­го отношения к данному вопросу не имеющие, будут затронуты ниже в различных отделах «социологии». Здесь же достаточно указанного различия между социологией и психологией. См. об этих спорах: Сорокин П. А. Границы и предмет социологии // Новые идеи в социологии. Сб. № 1. С. 102-108; Новые идеи в соци­ологии. Сб. № 2: «Социология и психология» — сборник, специаль­но посвященный этому вопросу (ст. де Роберти, Дюркгейма, Тар-да, Колле, Драгическо, Паланта). См. также Baldwin. Psychologic et sociologie (1'individu et la societe). Изд. Междунар. социол. библио­теки. Соответственные места в работах Уорда, Дюркгейма, Коста, Леви-Брюля, Бугле и др.

28    Сигеле. Преступная толпа. СПб., 1896. С. 3-17.

29    Де ля Грассери. De la psychosociologie // Revue de sociologie. 1912. №3. P. 163 исл.

30    Лебон. Психологические законы эволюции народов. СПб., 1906 («Душа рас»).

31    RossiP. Psicologia collettiva. Milano, 1900. P. 213; Sociologia e psicologia collettiva. 2-е изд. Р. 99-112, 145-149.

32    Тард. Теория психических воздействий. «Термин «социальная или коллективная психология» кажется мне неудовлетворительным. Он может повести к недоразумениям, потому что мистические умы стре­мятся прикрыть этим ярлыком понятие об обществе как о каком-то гигантском мозге, составленном из наших маленьких мозгов и обла­дающем особым социальным «я», отличным от наших индивидуаль­ных сознаний. Кроме того, этот термин остается темным и неясным и относится только к одной из разновидностей обширного класса и т. д. Вот почему я нахожу, что нужно говорить не об изучении кол­лективной или социальной психологии, а об изучении другой науки, более общей и более точной, которую я называю интерпсихологией (interpsychologie)». P. 3-5.

33    DupreelA. Le rapport social (Essai sur 1'objet et la methode de la sociologie). Paris, 1912. Гл. IV. P. 48-113.

34    Петражицкий Л. И. Теория права. Т. I и II. Passim.

35    Курсы политической экономии Туган-Барановского, Чупрова, Желез-нова, Мануйлова, Каблукова и др. См. в особенности: Орженцкий. Р. М. Понятие об экономическом явлении. 1903.

36    Dupreel. Le rapport social. P. 56-70

37    Ibid. P. 70-113.

38    Durkheim. Sociologie et sciences sociales. Revue philosoph, 1903. P. 465 и ел. Я пишу «первоначальные мнения Дюркгейма» потому, что по­зднее он, по-видимому, изменил свои взгляды по этому вопросу. В другой статье под тем же названием, напечатанной в сборнике «Ме­тод в науках», он уже допускает существование «"общей социоло­гии", изучающей то, что составляет единство этого (социального) рода, что характеризует социальный факт in abstractor (Метод в на­уках. Изд. Образование. С. 233) Позднее он еще более категорически высказывается на этот счет и обвиняет Ришара в искажении его взгля­дов. Дюркгейм пишет: «Утверждение Ришара о том, что, по Дюрк-гейму, общая социология невозможна, — радикально ошибочно». «Возможность общей социологии я не отрицал и не отрицаю». См.: L'annee sociologique. Vol. XII. 1913. P. 1.

39    Дюркгейм и Фоконне. Revue philos. P. 474.

40    Зиммелъ. Проблема социологии // Новые идеи в социологии. Сб. № 1. С. 111.

41    Simmel. Soziologie. 1908. S. 8-9.

42    Ibid. S. 12.

43    Bougie. Les sciences sociales en Allemagne. Pans, Alcan. P. 160.

44    Gumplowicz. Un programme de sociologie. Annales. Vol. I. P. 76, 104; Гумплович. Социология и политика. 1895. С. 50 и ел.; Основы социо­логии. СПб., 1899. С. 112 и тд.

45    «Чтобы иметь отчетливое представление о высших понятиях, — пи­шет Штаммлер, — необходимо критически выяснить следующие вопросы: какие составные части можно мысленно отбросить, сохра­няя в то же время само понятие, под которое подводится рассматри­ваемое представление, и при устранении каких элементов, наоборот, исчезает совершенно и данное понятие? Эти последние элементы дают форму понятия, первые же относятся к его материи». Иными словами, «элементы первого порядка суть элементы обусловливаю­щие, вторые же суть элементы подлежащие определению». Общее понятие права будет формой для различных частных правовых по­становлений; эти последние будут материей по отношению к перво­му. Штаммлер. Хозяйство и право. Т. I. СПб., 1907. С. 122. Еще яс­нее та же мысль, что форма суть родовое, обусловливающее понятие, а «содержание», или «материя», видовое или частное, выражена им в его «Theorie der Rechtswissenschaft». Halle, 1911, S. 7 и ел.

46    Simmel. Soziologie. Гл. 3; Uber- und Unterordnung. S. 141.

47    См., напр., главу «Die quantitative Bestimmtheit der Gruppe».

48    См., напр.: Дюги. Конституционное право. 1908. С. 24 и ел.; Котляревский С. Власть и право, 1915; Палиенко. Суверенитет, 1903; По­кровский П. О государственной власти. Юрид. Зап., 1914. Вып. XXI-XXII; Кистяковский Б. Сущность государственной власти. Юрид. Зап., 1913. Вып. III; Курсы Коркунова, Петражицкого, Тарановского по общей теории права, курсы Эсмена, Н. И. Лазаревского и других по государственному праву.

49    Simmel. Soziologie. S. 581-598, 403-453, 47-133 и др.

50    Петражицкий Л. Н. Введение в теорию права. С. 80. «В самом деле, — продолжает професор Петражицкий, — если класс а (напри­мер, правовые явления) и класс Ъ (например, нравственные явле­ния) — действительно классы сродных явлений, т. е. наряду со свои­ми специальными особенностями имеют и общие черты и свойства, относятся к тому же высшему роду, то для надлежащего познания объектов того и другого класса необходимо как знание родовых, об­щих, так и специфических свойств; но при наличности только двух дисциплин, теории а (например, права) и теории Ъ (например, нрав­ственности), такое знание невозможно в виде вполне правильных те­орий, а неизбежно или полное отсутствие знания родовых свойств, или же наличность в обоих дисциплинах хромых теорий; для избежа­ния того или другого необходима наряду с двумя видовыми дисцип­линами, изучающими специфические особенности класса а и класса Ь, еще одна высшая, родовая дисциплина с, изучающая и излагающая свойственное общему роду» (Ibid. С. 80-81).

51    «Открытие этого закона, — правильно говорит Чупров, — означает собою переворот в теории тяготения. Почему? И до Ньютона допус­кали, что солнце как целое притягивает планеты; приходила также в голову мысль о законе обратной пропорциональности квадрату рассто­яния. Ньютон совершил лишь переход от рассмотрения сил, действую­щих между телами конечных размеров, к изучению сил, с которыми притягиваются бесконечно малые частицы. Но этот переход сопря­жен с такой экономией умственной энергии, что по праву занимает отводимое ему место в истории вопроса. Если бы память должна была удерживать в отдельности каждый установленный в этой области единичный факт (например, что сигары в 10 лотов весом, что мед­ный куб и шар, что два камня и т. д. притягиваются согласно формуле тяготения. —П. С), то с ростом знаний сложность проблемы вышла бы за пределы ограниченных способностей человеческого разума». Благодаря открытию Ньютона «мы сразу выходим из затруднения: пестрая масса отдельных фактов становится тотчас легко обозримою. Весь богатый запас наблюдений резюмируется в краткой формуле». Чупров А. А. Очерки по теории статистики. 1909. С. 9-11.

52    Dupmt. Science sociale et democratic. Paris, 1900. P. 71.

53    См. для примера: Coste. Les principes d'une sociologie objective. 1899; Он же. L'experience des peuples. 1900; Simmel. Soziologie. Гл. 2.

54    Дюркгейм. Разделение общественного труда. 1900; Bougie. Revue generate des theorie sur la division du travail. L'annee sociologique, 6. P. 73-122.

55    Bougie. Le regime des castes. 1908.

56    Demolins. Comment la route cree le type social. Vol. I, II. Librairie de Paris.

57    Orgaz R. Sociologie generale et sociologie speciale // Revue intern, de sociol. 1914. № 3.

58    Maupas. Caracteres et critique de la sociologie. P. 209.

59    «Общая биология исследует законы, приложимые ко всем живым существам всех групп», — правильно говорит ле Дантек. См.: Le Dantec. И у a une biologic generate // Revue philos., 1912, июнь. Р. 561-562.

60    Де Роберти. Новая постановка основных вопросов социологии. С. 262; Ковалевский. Социология. 1910. Т. I. Гл. I-V. Здесь же чи­татель найдет и подробную трактовку вопроса об отличии социо­логии от философии, истории, этики, психологии, зоо-психологии, статистики, истории учреждений, права, этнографии и политичес­кой экономии.

61    См., кроме цитированных авторов: де Грееф. Precis de sociologie. P. 8; Морселли. Sociologie generale. 1898. P. 33; Уорд. Очерки социологии. 1901. С. 113; Гиддингс. Основы социологии. 1898. Гл. II; Coste. Les principes d'une sociologie objective. P. 33 и ел.; Duprat. Science sociale et democratic. P. 31-77; Small. Ст. в The American journal of sociology. 1912. сентябрь; Ellwood. Sociology in its psychological aspects. 1912. P. 15 и ел.; Richard. La sociologie generale et les lois sociologiques. Paris, 1912; Ваксвейлер. Esquisse; Dupruel. Le rapport social; Pareto. Trattato di sociologia generate. Firense, 1916. Vol. I, гл. I; Палант. Очерк социологии. 1910. Гл. II; Cornejo. Sociologie generale. 1911. Vol. I, гл. 1; Кареев. Введение в изучение социологии. 1907. С. 1-3; Хвостов. Социология. 1917. С. 1-3*; Squillace. I problem! costituzionali della sociologia. 1907. Гл. IV-VI.

62          См. Риккерт. Границы естественно-научного образования понятий. Пер. Водена. Passim.

63          Сказанное относится и к ряду других социологов, которые, как Гид-дингс, «социальной клеткой», «социальной единицей» считают инди­вида, socius'a. «The unit of investigation, then, in sociology is the socius that is to say the individual who is not only an animal and a concious mind, but also a companion, a learner, a teacher, and co-worken>**. Giddings.

Кареев определяет социологию как «науку, делающую своим предметом общество во всех сторонах его бытия». «На современную биологию, — пишет он, — мы имеем право смотреть как на философию всех отдельных наук, изуча­ющих отдельные стороны органической жизни на земле: значение такой же обоб­щающей и объединяющей философии принадлежит и социологии (Кареев Н. Введение в изучение социологии. СПб., 1897. С. 2-3).

Согласно В. М. Хвостову, «названием "социология" со времен Конта обозна­чается основная и наиболее общая наука об обществе. Существует очень обшир­ная группа наук, которые все в совокупности покрываются общим названием социальных или общественных наук. Все эти науки имеют своей задачей иссле­дование отдельных сторон общественной жизни.

...Но, как бы ни были абстрактны и общи выводы отдельных групп обществен­ных наук, есть такие общие вопросы, которые не входят в компетенцию ни одной из них. Такой характер имеет вопрос о том, что из себя представляет самое общество и процесс его жизни во всей его полноте. Ясно, что подобного вопроса не может делать предметом своего исследования ни история, ни философия, ни экономика, ни юриспруденция или политика, так как он выходит за пределы компетенции всех этих наук и в то же время является основополагающим для них, ибо от ответа на этот вопрос зависит и характер ответов на те частные и более узкие вопросы, которые разрешаются этими общественными науками. Разрешение этих основных вопросов об обществе и берет на себя социология или общая наука о явлениях общественнос­ти. Социология оказывается такой же основной наукой для группы общественных наук, какой биология... оказывается для наук, изучающих отдельные проявления жиз­ни и отдельные стороны жизненной организации, каковы анатомия, физиология, бо­таника, зоология» (Хвостов В. М. Социология. Введение. Ч. I. Исторический очерк учений об обществе. М., 1917. С. 1-2). — Прим. комментатора.

 

**  Единицей изучения в социологии является, таким образом, socius, иначе гово­ря, индивидуум, который берется не только как животное, обладающее разумом, но и как член сообщества, ученик, учитель, сотрудник (англ.). — Прим. комментатора.

Inductive Sociology. P. 10. Как правильно замечает Hayes, «конечный элемент, на который научное исследование разлагает социальную реальность, для своего открытия требует гораздо более сложного анализа, чем простое отделение индивида от толпы. Поведение ин­дивида представляет сложное и многообразное сочетание; каждая деятельность, в которой он участвует, является отдельным объектом исследования. Сказать, что Socius есть конечный и неразложимый элемент исследования, это равносильно тому, если бы ботаник при­нял букет цветов в качестве неразложимой единицы ботанического анализа. Как каждый цветок в букете служит представителем ботани­ческой разновидности, так каждое верование или практика, которую Socius разделяет вместе с другими индивидами, представляет вид социологического разнообразия. Каждая такая разновидность соци­альной деятельности — объект исследования, и каждое участие инди­вида в такой деятельности — простейший элемент изучения. Но Socius не только слишком сложное явление, он, кроме того, слишком индиви­дуален, единичен (unique), чтобы мог быть таким конечным элемен­том. Socius в развитом обществе может быть столь же единичным, как историческое событие, и может дать материал скорее для биографии, чем для социологии (как науки о законах и основных тенденциях)». Hayes. Classification of social phenomena // The American Journal of Sociology. Vol. XVII. P. 109-110.

64    Ross. Foundations of Sociology, 1905-1907.

65    Из сказанного следует и ошибочность тех социологических теорий, которые готовы социальное явление свести к одним взаимоотноше­ниям и исключить из них индивидов. В этом повинны многие сто­ронники социального реализма, в том числе и цитированный выше Hayes. См.: Hayes. Op. cit. P. 111-113. Одни отношения (взаимодей­ствие) не могут быть ни простейшим социальным явлением, ни про­сто социальным явлением потому, что без индивидов не могут суще­ствовать отношения между ними. Будет некому взаимодействовать и не на ком изучать взаимодействие. Вот почему «модель» социального явления должна содержать и индивидов, и взаимодействие между ними. Свойства индивидов и свойства взаимодействия функциональ­но связаны: нельзя одно отрывать от другого.

66    Demolins E. Comment on analyse et comment on classe les types sociaux. La science sociale 19 annee, 1-er Fasc. P. 75. To же говорит и R. Pino — второй представитель этой интересной и ценной школы. «Человеческие общества организуются и организуют распорядок их частной и публичной жизни согласно специальным способам, которыми семейный орга­низм получает средства существования» (Pino R La classification des espaces de la famille etablie par Le Play estelle exacte. Science sociale. Тот же выпуск. Р. 44).

67    Павлов И. П. «Настоящая физиология» головного мозга // Природа. Январь 1917. С. 29-31; Parker. The origin of the Nervous System and its Appropriation of Effectors // Popular Science monthly. Vol. LXXV (1909). P. 56-57; Parmelee. The science of human behavior. 1913. P. 140-145.

68    Спенсер. Основы биологии. Т. I, § 1 и ел., § 30.

69    См. о роля Distance-receptors: Parmelee. The science. P. 164—166; Sher-rington. The Integrative Action of the Nervous System. N.Y., 1906. P. 324.

70    Сеченов И. Физиология органов чувств. 1867. С. 5-7.

71    Павлов. И. П. Указ. соч. С. 29. См. общую характеристику анатомических и физиологических свойств человека, имеющих важное значение в изучении его поведения у Parmelee. The science of human behavior. Passim, особенно главы V-Х.

72    Для ознакомления с психологией человека см. курсы психологии Геффдинга, Цигена, Вундта, Джемса и др.

73    Waxweiler. Esquisse. P. 157.

74    Fairbanks. Introduction to sociology. 3-е изд. Р. 108-141.

75    De Greef. Introduction a la sociologie. 1896. T. I. P. 214. Passim.

76    Ward. Reine Soziologie. Т I. S. 136. Sie (Hunger und Liebe) sind Hauptquellen aller Handlungen und man kann beinahe sagen, dass alle andem Begierden im direkter oder indirekter Linie von ihnen abgeleitet sind*.
* Они (голод и любовь) являются основными причинами всех поступков, и можно сказать, что практически все человеческие страсти так или иначе обуслов­лены ими (нем.) — Прим. комментатора 

77    Ward. Op. cit. S. 326. Психические факторы цивилизации. М., 1897. С. 134. Другие авторы, подобно Делевскому и ряду моралистов, делят потребности на эгоистические, симпатические и смешанные. См.: Делевский. Социальные антагонизмы. С. 19 итд. 

78    Лавров. Опыт истории мысли. Заграничное изд. Т. 1. С. 581 и ел.

79    Вагнер. Биологические основы сравнительной психологии. Т. П. С. 204 и ел. Близкую классификацию дает Marshall в своем: Instinct and Reason, 1898. 

80    Ellwood. Role de Г instinct dans la vie sociale. Revue intern, de sociologie. 1914. P. 313-343.

81    Дауголл М. Основные проблемы сравнительной психологии. Гл. Ill и passim. Среднюю позицию между классификацией Вагнера и по­следних лиц занимают такие авторы, как Parmelee. См.: Parmelee. The science of human behavior. Гл. XIII.

82    Тахтарев. Социология. Пг., 1918. С. 25-26, 47^8.

83    Pareto. Trattato. Vol. I. P. 446-449 и ел. Дробную же характеристику дает и Hayes; см.: Hayes. Classification of social phenomena. P. 394-399.

84    Ross. Foundations. Vol. V. P. 69. См. также: Small. The American journal of sociology. Vol. VI. P. 177-199; Ratzenhofer. Sociol. Erkenntniss. 1898. S. 54-66; Stuckenberg. Sociology. 1903. T. I. P. 207.

85    Шимкевич. Биологические основы зоологии. 1901. С. 49.

86    Парето прав, говоря, что у человека, как и у животных, есть потреб­ность действовать, делать что-либо (bisogno di operare, fare pualche cosd). Op. cit. P. 556 и ел.

87    Я не вношу в качестве особой потребности стремление к удовольст­вию и избегание страдания, как это делают многие, в том числе Паттэн и Уорд; эти потребности проявляются во всех указанных потребнос­тях: удовлетворение их в общем и целом сопровождается положитель­ным чувственным тоном, неудовлетворение — отрицательным. Вво­дить их рядом с указанными потребностями равносильно было бы их дублированию.

88    Под этими исключениями я разумею случай, происшедший во Фран­ции в конце XVIII в., когда нашли в лесу дикого мальчика 12 лет, выросшего без общения с другими людьми. См. Waxweiler. Esquisse. P. 78; Погодин. Язык как творчество // Вопросы теории и психологии :    творчества. Т. IV. С. 178-179.

89    Spenser В. and Gillen. The Northern tribes of Central Australia. L., 1904. Главы, посвященные церемониям.

90    Современная тюрьма и ее влияние / Под ред. П. И. Люблинского. СПб., 1913. Поучительные цифры дает Познышев в «Тюрьмоведе-нии». Психология такого узника хорошо изображена Байроном в «Шильонском узнике».

91    Дюркгейм. Самоубийство. Изд. Карбасникова, 1912. Passim.

92    Недаром же множество исследователей (Джемс, Эллвуд, Макдауголл и др.) возвели ее на степень прирожденного стадного, грегарного инстинкта. В свое время я укажу, почему стадность нельзя считать ин­стинктом.

93    Pareto. P. 449.

94    Ibid. Р. 66, 505-507.

95    Ibid. P. 507.

96    Бергсон. Творческая эволюция. СПб.: Изд. Семенова. С. 121 и ел. «Отличительной чертой сознания является его способность изготов­лять искусственные предметы, в частности орудия для приготовле­ния других орудий, и бесконечно варьировать производство... Мы должны были бы говорить не homo sapiens, a homo faber...»*
* То есть не «человек разумный», а «человек, изготавливающий орудия» (toolmaking animal — определение Б. Франклина)

97          Это отличие указанной потребности от интеллектуальной не проти­воречит и теории «интеллектуалистов», ибо и последние не отрицают отличие чувственно-эмоциональных переживаний от познавательно-интеллектуальных, но настаивают только на связи и обусловленности первых вторыми. Однако лично я склонен идти дальше и думать, подобно Рибо и Ланге, что «существует чисто аффективная жизнь, самостоятельная и независимая от жизни интеллектуальной; причи­на ее лежит ниже, в изменениях синестезии, которая, в свою очередь, есть результат сочетания жизненных процессов. Роль внешних ощу­щений очень ничтожна в психологии чувствований сравнительно с ролью внутренних ощущений, и, только не заглядывая дальше пер­вых, можно возводить в правило, что «нет эмоциональных состоя­ний, не связанных с состояниями интеллектуальными» (Рибо. Психо­логия чувств. СПб, 1898. С. 15).

98    Ланге. Душевные движения. 1896. С. 14. Не менее правильно говорит на ту же тему и Рибо: «Слепая вера в „силу идей" представляет на прак­тике неистощимый источник иллюзий и заблуждений. Идея, если она не более как идея, бессильна: она действует только тогда, когда она прочувствована, когда сопровождается известным аффективным состо­янием... Можно основательно и глубоко изучить "Практический разум" Канта, испещрить его блистательными заметками и комментариями, не прибавив ровно ничего к своей практической нравственности, имею­щей совершенно другое происхождение. Непонимание этой очевидной истины — один из наиболее досадных результатов влияния интеллек­туалистов на психологию чувствований...» (Рибо. Указ. соч. С. 25).  То же говорит и Парето: «I ragionamenti per agire sugli uomini, hanno bisogno di transformarsi in sentiment!»* (Pareto. P. 78). Вся социология Парето есть сплошное доказательство этого положения. Идеи для него — только рефлекс, тень или отражение sentimenti. «Одно и то же чувство, которое толкает людей воздержаться от какого-либо поступ­ка, оно же толкает их создавать соответственную теорию (для оправдания этого воздержания). Так, ужас перед убийством заставляет с отвращением отказываться от него. Он же в виде рефлекса ведет к созданию теорий: „убийство неугодно богу, боги наказывают убийц", убийство противоречит нравственности, прогрессу, социализму и т. д. (Pareto. Ibid. P. 74—75. См.passim, и главы, посвященные residui и  derivazione .
*   Хотя этими авторами, как увидим в «Социальной механике», роль интеллекта и знания недооценена, однако они правы, настаивая на важности эмоций-чувств в поведении людей и в истории человечества. Чувственно-эмоциональными являются и теории Уорда, Паттэна и др., признающие динамическим фактором социальных явлений чувства удовольствия и страдания. См.: «Reine Soziologie», «Психические факторы цивилизации» и «Dynamic sociology» Уорда и «The theory of  social forces» Паттэна, напечатанную в «Supplement to the Annals of the American Academy of Political and Social Science» за январь 1896 г.

99    Рибо цитирует Моро де Тур, говорящего, что после употребления гашиша «человек испытывает чувство счастья». «Я разумею, — гово­рит он, — состояние, не имеющее ничего общего с чисто чувствен­ным удовольствием. Это не есть удовольствие обжоры; его скорее можно сравнить с удовлетворением скупого или с радостью, которую нам доставляет приятное известие» (Ibid. P. 13). И сейчас мы видим, что голод не депрессировал лозунг: circenses\***.

* Помышление к действию у человека всегда чувственно окрашено (итал.). — Прим. ред.

**  Остатки и деривации (итал.). — Прим. ред.

*** Зрелищ! (лат.) — Прим. комментатора 

 

100 Театры, кино и пр. — полны. Заборы заполнены афишами о зрели­щах. Снова и снова повторяется «вечная история». Так было в перво­бытное время, так было в Древнем Риме, так обстоит и в «коммуни­стическом государстве». Не уменьшилась и потребность в опьянении: люди, не имеющие хлеба для питания, тратят его на «ханжу», «само-кур» и т. д.

101 Я здесь не хочу пускаться в анализ психологической природы воли. Под ней я понимаю совокупность специфических переживаний, «име­ющих характер „активности" в смысле особого качества самого пере­живания решимости (что-нибудь сделать или воздержаться от чего-либо)... Некоторые переживания, например ощущение тепла, холода, зубной боли, восприятие выстрела, кажутся нашему самонаблюдению чисто пассивным переживанием чего-то наличного; другие пережива­ния представляются нам как активные стремления нашего „я", направ­ленные на вызов, создание чего-либо в ближайшем или в дальнейшем будущем. Только эти (последние) своеобразные (могущие быть познан­ными и отчетливо различаемыми лишь путем внимательного самонаб­людения и внутреннего сравнения) переживания с чисто активным ха­рактером и следует относить к классу „воли", исключая все прочее из этого класса» (рефлексы, инстинкты, чувственно-эмоциональные состо­яния и познавательные элементы). (Петражицкий. Введение. С. 169). Теперь спрашивается, каковы же черты волевого акта, отличающие его от других стремлений? На этот счет, как известно, существует ряд тео­рий. Правильным мне представляется такой ответ. Волевой акт отли­чается от других стремлений тем, что: 1) сопровождается представле­нием определенной, сознанной цели (в силу этого все бессознательные импульсы и влечения не относятся к волению); 2) представляется бли­жайшим образом связанным с идеей нашего «я», с интимнейшими и ценнейшими свойствами этого «я», воспринимаемыми как его сущ­ность, как его ядро (в силу этого отпадают от воления все стремления, где этой теснейшей связи нет, где она не переживается нами). Эти две основные черты, плюс своеобразное переживание активнос­ти, усилия отличают воление от других стремлений и влечений, ос­ложненной комбинацией коих оно является. Акты, сопровождающи­еся таким переживанием воления, я называю волевыми актами. См. близкую к очерченной теорию М. Дауголла. Основные проблемы социальной психологии, гл. IX; Hobhouse. Mind in Evolution. L., 1901. P. 313; Parmelee. Op. cit. P. 311-312. Самой собой разумеется, что во­ление, как и всякое воление, детерминировано. 

102 См. анализ понятия чести в: Разин. Н. Н. Оскорбление чести. 1910. С. 113-128 и Passim. 

103    Ross и Stuckenberg выделяют «эготическое» желание, близкое к этой потребности. «Эти желания, — пишет Ross, — суть требования „я", а не требования организма. Они заключают стыд, тщеславие, гордость, зависть, любовь к свободе, к власти, к славе. Типом желаний этого рода является честолюбие». (Ross. Foundations of Sociology. 1905. P. 169).

104 Более слабой формой этого воления служит желание «одобрения» другими и «известности». // bisogno che I 'individuo prova di essere  ben accetto alia collettivita, di conseguirne I'approvazione, и sentimento  (неточное выражение. — П. С.) potentissimo*, — правильно говорит Paretto. : Op. cit., P. 594. «Знаменательной формой социального воления является та, которая толкает известных индивидов желать "известности" (notoriete), т. е. желать, чтобы другие знали или "замечали" их, чтобы они "говорили, '" спорили, шумели" о последних» (Waxweiler. Op. cit. P. 159). В наше время это желание «известности» приняло гипертрофированные раз­меры: люди малюют себя, надевают странные костюмы (футуристы), выкидывают самые эксцентрические поступки для того, чтобы быть «замеченными», чтобы вызвать шум и т. д.
* Потребность быть ценимым в коллективе, получить одобрение, которую испытывает индивидуум, — является сильнейшим чувством (итал.) — Прим. ком­ментатора.

105    С этой точки зрения прав Н. К. Михайловский, подчеркнувший важ­ность «борьбы за индивидуальность», как прав и Ницше, указавший на волю к власти как волю, отличную от приспособления. См.: Ми-хайловский Н. К. «Борьба за индивидуальность» и «Патологическая магия»; Ницше. «По ту сторону добра и зла», № 252 и «Генеалогия морали», § 12.

106    Не составляют реального коллективного единства и «единства фор­мальные» или «телеологические». Общность цели ряда лиц, не вза­имодействующих друг с другом, ничуть не превращает их в коллек­тивное целое: каждый из них остается изолированным от других, а совокупность их представляет единство фиктивное, мнимое, подобное, например, фиктивной группе «прямоносых» или «детей в возрасте одного года» в данном населении. Только тогда, когда появляются причинные отношения между ними, только тогда телеологическое единство становится единством реальным. Но для бытия последнего телеологизм не необходим и не достаточен. Вот почему излюбленное немцами выделение телеологических и формальных единств пред­ставляет бесплодную операцию, ничего не дающую для познания явлений. См., напр.: Еллинек. Право современного государства. СПб., 1903. С. 110-112.  См. ниже § «О социальном реализме и номинализме» и во II т. § «О мнимых и реальных коллективных единствах».

107    Зигварт. Логика. СПб., 1908. Т. II, вып. I. С. 226.

108 Там же. С. 226.

109 Там же. С. 227. Как видно из указанного в этом пункте, я схожусь с Б. А. Кистяковс-ким, совершенно верно видящим в явлении взаимодействия доста­точные и необходимые условия для образования kollektivwesen*
* Коллективное существо (нем.) — Прим. комментатора.

«Поленицу дров, пирамиду из шаров или кучу песка нельзя рассматривать как коллективное существо, хотя они и обладают в пространстве ре­альным единством и наши пространственные восприятия позволяют нам представлять их как единые вещи. Между составными их частя­ми нет реальных взаимоотношений, они объединяются простым сло­жением, и в силу этого мы вынуждены видеть здесь только суммы». Совершенно иначе обстоит дело с лесом или с солнечной системой: здесь дано взаимодействие между членами; поэтому они являются подлинными коллективными существами. Kistiakowski. Gesellschaft und Einzelwesen. 1899. S. 131-133. Аналогично смотрит на дело Зим-мель: «Для меня несомненно, что существует только одно основание, которое придает соединению (отдельных единиц), по крайней мере, относительную объективность, это — взаимодействие частей» (Зиммель. Социальная дифференциация. М., 1909. С. 18). А. А. Чупров, соглашаясь с тем, что причинные взаимоотношения дол­жны лежать в основе коллективных единств или «реальных совокуп­ностей», считает, однако, этот признак не вполне достаточным: для образования последних мало простого взаимодействия, говорит он, нужно еще, чтобы это взаимодействие было длительным и прочным. Именно эта длительность и прочность отношений взаимодействия между членами солнечной системы заставляет не считать членом этой системы находящуюся в ее пределах комету, хотя в это время «между нею и остальными членами системы устанавливается такое же взаи­модействие, как между Землей, Юпитером, Солнцем» и т. п. Поэтому «я в основу понятия реальной совокупности принимаю наличность между отдельными единицами, в нее входящими, такого рода взаимо­действие, которое способно обеспечить длительное существование вещи» (Чупров А. А. Очерки по теории статистики. 1909. С. 77-80).  С Чупровым нельзя вполне согласиться: во-первых, само понятие длительности относительно и поэтому мало пригодно служить отличи­тельным признаком реальной совокупности; во-вторых, оно скорее пригодно для выделения видов реальных совокупностей (реальные со­вокупности временные и постоянные), а не для конституирования их рода; в-третьих, не является убедительным указание на комету и Сол­нечную систему: в тот момент когда комета находится в пределах этой системы и взаимодействует с ее членами, она, несомненно, является членом этой совокупности и продолжает быть ее членом все время, пока взаимодействует с Солнцем и планетами солнечного мира. Ког­да она уйдет из этого мира и перестанет взаимодействовать — она перестает быть и членом последнего. Это возражение подтверждает, а не отрицает правильность защищаемой здесь точки зрения.

110 Вполне правильно поступает Гиддингс, уделяя большое внимание анализу народонаселения с точек зрения, весьма близких к указан­ным. См.: Giddings. The element of soc и Inductive sociology (Основы социологии).

111    Пока я употребляю термин «общество» в смысле всякой группы вза­имодействующих индивидов.

112 Ограничиваюсь этой суммарной характеристикой органической шко­лы. Более подробное изложение ее истории — весьма древней, — ее тезисов и параллелей завело бы нас в сторону. «Что такое обще­ство? — вот вопрос, который должен быть поставлен и разрешен с самого же начала, — пишет Спенсер. — Пока мы не решили — смот­реть ли на общество как на некое особое бытие (entity) или нет?» Указав далее на спор реализма и номинализма, Спенсер отвечает: «Мы имеем полное право смотреть на общество как на особое бытие (entity)... Но, решившись смотреть на общество как на особый инди-г:с видуальный предмет, мы должны спросить себя теперь: что же это за предмет?». Название следующего параграфа дает ответ на этот вопрос. Он гласит: «Общество есть организм» (Спенсер. Основания со­циологии. СПб., 1898. Т. I. С. 277-278. Лилиенфельд настаивает прямо на «I'identite absolue»* общества и организма.
* Абсолютное тождество (фр.) — Прим. комментатора.
Согласно ему, общество— конкретный организм. 1-й том его «Pensees sur la science sociale de 1'avenir» прямо озаглавлен: «Общество как реальный орга­низм» (Митава, 1873). См. резюме его взглядов в статье Лилиенфельда: Annales de 1'Institut intern, de sociologie. Vol. IV. P. 196—236. Здесь, однако, Лилиенфельд вводит уже ряд оговорок в признание тожде­ства организма и общества (р. 227), тем не менее основное положе­ние об обществе-организме остается незатронутым (р. 212). См. ста­тью Новикова в тех же Annales. Vol. IV. P. 169-196. «Les Societes sont des etres vivants» — резюмирует он свои взгляды (р. 196). Краткую историю органической школы см. у Ferriere: L'organisme social. Revue intern, de sociologie, 1915, Vol. V и VI. Более краткие характеристики ее читатель найдет у Кареева: Введение в изучение социологии. 1907. Гл. IV; у Барта: Философия истории как социоло­гия. СПб., 1902. Гл. IV; у Хвостова: Социология. Гл. I.

113 Гумплович. Основы социологии. СПб., 1899. С. 264-266.

114 Gumplowicz. Der Rassenkampf. 1883. S. 39-40.

115 Дюркгейм. Метод социологии. Изд. Иогансена, с. 10—19.

116 Durkheim. Les formes element, de la vie religieuse. 1912. P. 633-635. Еще резче этот взгляд им подчеркивается в «Самоубийстве». См. С. 1-8 и passim. СПб., 1912.

117 Gierke. Deutsches Privatrecht. 1895. Vol. I. S. 568.

118 Posada. Les societes animales. Annales. Vol. III. P. 271.  

119 Espinas. Societes animales. 2 ed. P. 527-530.

120 Boodin. The existence of social minds // The American journal of sociology. Vol. XIX, № l.P. 9, 15 исл.

121Ferrierre. La Loi du Progres en biologic et en sociologie. 1915, III часть. Passim.

122 Tard. La theorie orgamque des societes. Annales. Vol. IV. P. 238-239.

123 Tapd. Социальная логика. СПб., 1901. С. 2.

124 Tard. Les deux elements de la sociologie // Etudes de psychologic sociale. Paris, 1898. P. 69-75.

125 Duprat. Science sociale et democratic. 1900. P. 59, 68-69.

126 Лавров. «Исторические письма», «Задачи понимания истории», «Важнейшие моменты в истории мысли» и «Собрание сочинений», вып. VIII; Михайловский. «Что такое прогресс», «Борьба за индиви­дуальность», «Патологическая магия», «Дарвинизм и общественная наука», «Статья о Дюркгейме» и др.; Кареев. «Теория личности Лавро­ва», «Введение в изучение социологии», «Экономический материализм и закономерность социальных явлений». С. 112; Общие основы социологии. 1919.

127 «Мир можно определить как организм, который стремится вырабо­тать в себе сознание и волю, как республику, которая стремится реа­лизовать себя путем собственной идеи» (Фулье. La science sociale contemporaine. Paris, 1880. P. 413). С таким же правом можно было бы мир назвать монархией, приписать ему стремление к хорошим нарядам, отождествить мир с кошкой, собакой и с чем угодно.

128 Giddings. The elements. P. 119.

129 «Массовый элемент для понятия леса — необходимый, но не доста­точный элемент, — справедливо говорит Морозов. — Лес есть не простая совокупность древесных растений, а есть ассоциация, сооб­щество древесных пород, т. е. такое множество, в котором растения проявляют не только индивидуальную жизнь, но общественную, об­наруживая друг на друга разнообразные влияния и порождая новые социальные явления, которые изолированно растущим деревьям не­знакомы и несвойственны. Лес есть только такое множество древес­ных пород, в котором обнаруживается взаимное влияние деревьев друг на друга» (Морозов. Лес как растительное сообщество. СПб., 1913. С. 1, 17, 22-23). Здесь же весьма отчетливо показаны те яв­ления (борьба за существование, дифференциация, господство и угнетение и т. д.), которые свойственны лесу и несвойственны изо­лированным деревьям. (См. также: Сукачев. Введение в изучение растительных сообществ. Passim; Варминг. Экологическая география растений. М., 1901. Введение и главы о лесе.) Поэтому глубоко оши­бочными приходится признать следующие слова Н. И. Кареева: «Лес деревьев не составляет общества, и нахождение дерева среди других деревьев ничего не прибавляет к его природе; оно остается тем же в лесу, чем было бы одиноко стоящим далеко от других деревьев» (Ка-реее. Общие основы социологии. Пг., 1919. С. 13). Дело обстоит как раз наоборот.  Прибавьте к этому неизбежные результаты взаимодействия людей: наличность проводников, их постепенную консолидацию и наслое­ние, в итоге образующие целый материально существующий мир, ма­териальную культуру, и ошибочность номинализма станет очевидной.

130 Правильно говорит П. Л. Лавров: «Процесс сознания всегда индиви­дуален и иным быть не может» (77. Л. Лавров. Опыт истории мысли. Женева, 1894. С. 1425).

131 Довольно близки (но не вполне) к этим положениям взгляды Вакс-вейлера по этому вопросу, резюмируемые им в положении: «L'espace est organisation sociale est... mais... on ne peut les observer que dans les individus»*. См. у него же критику персонифицирования абстрак­ций вроде «социальной группы», «общества» и т. д. (р. 260-270). Близки к ним и взгляды Е. В. де Роберти, в отличие от школы Дюрк-гейма, не субстанциализировавшего явления общественности: «Сущность абстрактного социального явления или общественнос­ти, — говорит он, — мы видим в особом процессе взаимодействия, зарождающемся и развивающемся между нервно-мозговыми энер­гиями!» (Де Роберти. Новая постановка основных вопросов социо­логии. С. 267).  Выше я указал, что в данном пункте изложенные положения в значи­тельной степени сходны с соответствующими положениями русской субъективной школы.
* Вид как таковой существует; социальная организация существует... но... на­блюдать их можно только через индивиды (фр.) — Прим. комментатора.

Комментарии В. В. Сапова